УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Месснер Е.Э. Луцкий прорыв: К 50-летию Великой победы.
Нью-Йорк, 1968.

 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru
 

Стратегическая обстановка
План генерала Алексеева
План генерала Брусилова
Генерал Брусилов
Сражения у Луцка и Черновиц
Сраженье за сраженьем
Заключение
Примечания
 

Непростительна вина наша, офицеров – участников Великой войны 1914-1917 гг., и наших генералов, что мы в Зарубежье не написали истории военных событий 1914-1916 гг. Правда, архивы войсковых частей и соединений были нам недоступны, потому что находятся в СССР, а разрешение на пользование военными архивами наших бывших союзников и врагов было нелегко получить, но у нас в 20-х, в 30-х гг. был великолепный архив памяти – по свежим воспоминаниям сотен, тысяч капитанов, полковников, генералов (особенно их, как видевших события с высоких башен) можно было с достаточной точностью нарисовать бои, сражения, битвы, успехи наши, неуспехи, победы и поражения. Мы бы создали письменный памятник славы армии Императора Николая II. А славы она заслуживает, потому что была величественна в своих победах и была мужественна в перенесении тяжелых боевых испытаний, подчас весьма трагичных.
В университетских архивах и, вероятно, в личных чемоданах лежат воспоминания отдельных «письменных» офицеров, а сколько пожелали остаться неписьменными и ничего не записали для истории о пережитом ими, о виденном ими на войне. Опубликованы были десятки, может быть, сотни статей и несколько книг, но даже самые основательные из них, как труды генералов Головина и Данилова, дают лишь представление об исторических событиях, но (за недостатком данных) не могли стать историей этих событий.
Наиболее примечательным из них надо признать Луцк-Черновицкую битву, потому что в этой битве русское оружие добилось того, чего не могли достичь ни германское, ни франко-британское: они не могли ни пробиться, ни прогрызть вражескую фортификационную систему, а мы рванули нашей русской солдатской храбростью, нашей русской духовной силою и прорвали позиционные полосы и у Луцка и у Черновиц{1}.
К 50-летию Луцк-Черновицкой битвы пишется эта книга, пишется не как историческое исследование (где взять исторические материалы? где достать достоверные свидетельства?), а как мемуары на основе главным образом тех заметок, какие автор делал  – припоминая пережитое, и услышанное, и прочитанное, – когда память его была молода, а воспоминания свежи. Весьма возможно, что некоторые факты будут изображены не так, как они представляются иным еще живым участникам описываемых событий или тем, кто в иных мемуарах прочли описания тех же событий. Но всякий бывший на войне знает, что реляция командира полка о происшедшем бое кажется офицерам этого полка не точной, потому что каждый офицер видел бой в свое оконце и не видел того, что было видно в другие оконца. Из сопоставления свидетельств и мнений рождается истина, а автор книги может лишь надеяться, что его свидетельства и мнения не далеки от истины.
Мемуаристы нередко впадают в грех самопрославления. Но чем может себя прославить автор этой книги, во время описываемой им битвы маленький офицер, ничтожная песчинка в трехмиллионной массе русских воинов, в битве участвовавших? Их, этих воинов, хочет прославить книга, ибо велик их боевой подвиг, велика была их храбрость, велики были их жертвы, прославить три миллиона героев, смертью или кровью, храбростью, и упорством, и воинским искусством добывавших победу в победные дни и своими ударами потрясавших врага в дни, когда победа не давалась.
Надо ли их славить с пафосом? Державин с пафосом прославил Суворова:
 

Станет на горы, горы дрожат,
Ляжет на воды, воды кипят,
Града коснется, град упадает,
Скалы рукою за облак кидает.
 

А некий суворовский чудо-богатырь, когда катафалк с телом генералиссимуса Суворова застрял в воротах Александро-Невского кладбища и начальство совещалось, не надо ли надломать катафалк, крикнул: «Всюду проходил – и тут пройдет!» Катафалк тронулся и, треща, прошел в ворота. «Всюду проходил» — лучше, чем «ляжет на воды, воды кипят». Прославим же российское войско за Луцк-Черновицкую победу без пафоса, русскому военному обычаю не свойственного и с русской храбростью, с русской доблестью не сочетаемого. Русский воин – капитан Миронов у Пушкина, Максим Максимыч у Лермонтова – красив в своей простоте, – в простоте, а не в выспренности надо писать о нем.
Из крошечных, крошечных по сравнению с размерами исполинской битвы, – деяний сотен тысяч храбрецов-солдат, из доблести тысяч прапорщиков, подпоручиков, поручиков, шедших впереди своих солдат, из мужества и уменья сотен штабс-капитанов, капитанов, подполковников, полковников, командовавших батальонами и полками, из воли и разума генералов сотворена ВЕЛИЧАЙШАЯ ПОБЕДА ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ.
Боевой период 1914-1918 гг. мы называли Великой войной, теперь называют Первой Мировой. Старое название лучше – в нем есть душа, тогда как в новом – только регистрация: Первая, Вторая, Третья Мировая... Возвратимся к старому названию: Великая война.
Александр Македойский блистательно разбил персов при Гранике, при Иссе, при Арабелах, но ни одна из этих битв не названа Александровой; Ганнибал разгромил римлян у города Канны, и эта классическая операция называется в военном искусстве Каннами, а не Ганнибаловым маневром: знаменита победа Наполеона под Аустерлицем, однако называется она Аустерлицкой, а не Наполеоновой. Мы не говорим «Кутузовская битва», но — Бородинская, не называем Полтавскую баталию Петровой баталией, а победу на Неве над шведским орлом Биргером мы не наименовали именем великого князя Александра, а, наоборот, князя назвали Невским, потому что битва называется Невскою. Но вот, вопреки традиции исторической, и нашей военной, и нашей народной, боевые операции 1916 г. на Юго-Западном фронте получили наименование Брусиловского наступления. Почему Брусилову оказана такая нигде и никогда не виданная честь?
В России либеральные пресса и общественность бывали очень энергичны, когда находили нужным прославить какого-либо масона или же человека, возвеличение которого было сопряжено с уничижением царизма. Масоном генерал Брусилов, по-видимому, не был. Едва ли можно считать намеком на принадлежность его к масонству такой эпизод (о нем писал в «Перекличке» полковник Б.Н. Сергеевский): «...Через 2-3 дня после отречения Императора Николая 2-го от престола Его генерал-адъютант, гене-рал от кавалерии Брусилов, будучи главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта, пригласил к себе на чай политических деятелей левых группировок. На этом чае его супруга утверждала, что ее муж уже давно состоит в партии эсеров». Вероятно и даже почти несомненно, что это – ложь неумной женщины (ложь эту, впрочем, генерал не опроверг), и потому эти слова не могут быть доказательством ни левизны Брусилова, ни его принадлежности к масонству.
Но прославление Брусилова ради нанесения ущерба режиму – такое предположение правдоподобно. Когда, вскоре по принятии Императором на Себя Верховного главнокомандования, произошло удачное сражение у Тарнополя и Трембовели, то официальная пропаганда, почти не упоминая имени победительного генерала, внушала народу, что победа одержана по той причине, что во главе действующей армии стал Царь. Когда обнаружился успех Луцкого и Черновицкого прорывов и рождалась надежда, что битва примет вид победы решающей и войну завершающей, то в оппозиционных кругах не могло не возникнуть опасение, что победа эта тоже будет приписана Царю, а это укрепит монархию, режим. Чтобы этого не случилось, было только одно средство: всю славу возложить на главнокомандующего – тогда она не ляжет на Верховного главнокомандующего. И Брусилова стали возносить до небес, как не возносили Иванова за Галицийскую битву, ни Плеве за Томашев, ни Селиванова за Перемышль, ни Юденича (Суворову подобного, по мнению генерала Штейфона) за Сарыкамыш и за Эрзерум. В безмерном восхвалении Брусилова битву назвали Брусиловским наступлением. По тем же антимонархическим побуждениям такое наименование битвы понравилось союзникам России в ту войну, и в мировую литературу прочно вошло название «Брусиловское наступление».
Однако мы должны остаться при традиционном наименовании битв и сражений по географическим названиям. Можем сделать лишь одно исключение: сохраним за операциями 1917 г. установившееся название «Наступление Керенского» – так ему и надо: пусть позор Калуша лежит не на войске, а на Главноуговаривающем.
Итак, боевые операции 1916 г. на Юго-Западном фронте, начавшиеся победными прорывами у Луцка и Черновиц, будем называть Луцк-Черновицкой битвой.
В книге будет речь преимущественно о сражениях у Луцка и о Луцком прорыве, совершенном 8-й армией генерала Каледина. Это не означает пренебрежения к заслугам 9-й и 7-й армий генералов Лечицкого и Щербачева. Но они действовали – храбро, с великим порывом, с огромным успехом – на оперативном направлении не первостепенном, на направлении, которое выводило в оперативный тупик, в малопроходимую часть Карпатского хребта, в то время как направление Луцк – Ковель открывало огромные оперативные возможности. По этой причине, в равной мере учтенной и нашим и вражеским командованиями, в Луцкий район были брошены огромные силы и тут, подле Луцка, разыгрались сражения неимоверной напряженности. Не в ущерб славе Черновицкой группы наших победоносных армий, надо признать, что центр тяжести Луцк-Черновицкой битвы лежал у Луцка и что на группу армий у Луцка легла наиболее трудная роль в этой исполинской битве. Но в воинском подвиге не должно быть местничества в заслугах и почести. Истинный герой не кичится ни своим подвигом, ни своим орденом, потому что верит, что каждый из его боевых товарищей, очутись он на том же месте и в тех же обстоятельствах, совершил бы такой же подвиг. Всем – слава! Всем – благодарность Отечества.
Но... Луцк-Черновицкий подвиг совершен, а Отечества нет. Когда возродится Отечество, будет и благодарность, увы – посмертная, и слава, а сейчас да будет эта книга маленьким прославлением воинов величайшей битвы и величайшей победы в Великую войну.

 

Стратегическая обстановка
 

«Греми, слава, трубой!» – поется в солдатской песне времен завоевания Кавказа. «Греми, слава, трубой!» – поем и мы, завоевывая Царю Галицию. Нужды нет, что оплошностями генерала Жилинского{2} погублена 2-я армия несчастного генерала Самсонова – но зато спасен Париж от сокрушительного удара молотом, который сконструировал перед своей смертью генерал Шлиффен и которым мы помешали ударить до конца генералу Мольтке-Младщему, начальнику штаба кайзера. Нужды нет, что наша 4-я армия генерала барона Зальца была потрепана у Красника, зато 5-я армия несокрушимого генерала Плеве превратила почти поражение в блестящую победу у Томашева и тогда 3-я армия генерала Рузского взяла Львов, столицу Галиции, а 8-я армия генерала Брусилова овладела крепостью Миколаев на Днестре. «Греми, слава, трубой!» – армии генерала Иванова (Юго-Западный фронт) шагают, словно в семимильных сапогах, к реке Сан, запирают в крепости Перемышль 120-тысячную австрийскую армию, – к обложению Перемышля приступает Блокадная армия генерала Селиванова – и идут: 3-я армия{3} к Кракову, а 8-я к Карпатам. На Северо-Западном фронте происходит катастрофа у Августова, но зато блестяще проведены оборонительные бои на Раве и Бзуре, и немцы отброшены с огромными потерями от Варшавы. Мы же, 8-я армия, преодолевая горы, метровый снег, леденящую стужу (в России кричат: «Холодно в окопах!» – и женщины шлют нам теплые вещи и благословения), преодолевая оборону австро-венгров, лезем на Карпатские вершины. «Греми, слава...» Но умолкает песнь, хотя слава на нас остается, умолкает потому, что войско наше обезоружено: у пехоты нет патронов, у артиллерии нет снарядов... Чья вина? Военного министра генерала Сухомлинова? Начальника Главного артиллерийского управления генерала Маниковского? Генерального штаба, неверно предвидевшего, какова будет огневая напряженность войны? Но если в таком предвидении точно так же ошиблись во Франции, Германии и Австро-Венгрии, то надо сказать: раз везде ошиблись – значит, невозможно было предвидеть, как нельзя предвидеть, сколько домов и деревьев свалит ураган. Уже после войны появилось мнение, что великий князь Николай Николаевич, увидав, как огромен расход огнеприпасов в первых боях, должен был не форсировать оператику, не слать армии из сражения в сражения, но замедлить темп действий в ожидании, пока военная наша промышленность развернется для достаточного снабжения прожорливого фронта огневой войны.
Но Николай Николаевич был генералом от кавалерии и на посту Верховного остался генералом кавалерии – он не мог не мыслить по-конному, ставя задачи пешим армиям. В войске великий князь пользовался уважением, в солдатской массе о нем рассказывали легенды – и не винили его за чрезмерную активность в 1914 г., доведшую до снарядного голода.
Впрочем, не один, так сказать, кавалеризм побуждал Николая Николаевича форсировать оператику; принцип смелых нападательных действий был привит Императорской армии генералом Драгомировым Михаилом Ивановичем.
Как установлен столетний срок для причисления к лику святых, так – кажется – должно пройти столетие, чтобы у нас, в России, по-настоящему оценили полководца. Например, потребовалось 100 лет, чтобы наши военные историки обратили внимание на слова из донесения генерала Кутузова Императору Александру о Бородинской битве: «...Ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить». Это свидетельствовало о том, что к концу дня битвы отступил Наполеон, что Кутузов, следовательно, одержал победу и, простояв на позиции полночи, велел отходить. 100 лет мы верили французской версии о победе Наполеона у Бородина и лишь в начале XX в. сообразили, что победил там Кутузов. То же и с Суворовым: его «Наука побеждать» пролежала 100 лет в архиве и лишь в конце XIX в. генерал Драгомиров, в дополнение к Суворову – в битвах победителю, открыл Суворова – военного мыслителя и его идейное богатство раскрыл перед нашим генералитетом. Не все генералы им обогатились, но Николай Николаевич зачерпнул много – может быть, слишком много – из этого богатства и, богатый им, расточал военное имущество, снаряды, доведя войско до снарядного голода.
Мы снарядно голодали, но отпор врагу давали великолепный: в Карпатах австро-венгры предприняли отчаянное наступление, чтобы прорваться к Перемышлю и деблокировать его. На горе Козювка 4-я Стрелковая дивизия генерала Деникина, не ощущая страшного горного холода, в жарком бою отбила в сутки 24 атаки; 14-я и 15-я Пехотные дивизии отбили за три недели десятки атак; противник был отбит, Перемышль пал, и мы взобрались на Карпатский хребет, готовясь спуститься в Венгерскую низменность, идя к великой победе и громкой славе...
Но 1 мая (18 апреля по старому стилю) 1915 г. триумфальный период войны сменился катастрофичным: «фаланга» генерала Макензена, но не из тяжеловооруженных гоплитов, воинов древности, а из батарей тяжелой и тяжелейшей артиллерии, смела легкие позиции 3-й армии у Горлице (под Тарновом) и пошла громить наши корпуса и армии, по-прежнему бесснарядные, беспатронные. Всякое другое войско, не исключая и великолепного германского, побежало бы от такого артиллерийского чудовища, превращавшего окопы в могилы, пулеметы и пушки в стальной лом. Но мы не бежали, мы, цепляясь за каждый рубеж, оборонялись с мужеством отчаяния, с отчаянным мужеством. Перечисляю, глядя в мой послужной список, оборонительные бои 15-й Пехотной дивизии со дня, когда она, вследствие катастрофы у Горлице, скатилась, в составе 8-й армии, с Карпатских высей и стала на позицию у Перемышля (даты здесь, как и вообще в книге – по старому стилю): 4-20 мая бои у деревни Плещавице подле группы «Седлиска» Перемышлянских фортов; в ночь на 21 мая – отход, вследствие отступления 3-й армии после многодневных страшных боев у Родымно на реке Сан; стали на позицию у городка Мосциска; 22-24 мая против-ник атакует нас у Мосциски и, разбомбивши ключ позиции, фольварк Юзефовку, принуждает нас к ночному отступлению; 27 мая – 2 июня идет тяжелый бой у деревни Бонув; соседи наши отброшены, и поэтому дивизия, отбив все атаки врага и дождавшись ночи, отступает; наши потери уже достигли 30% состава дивизии; 5-6 мая крепко обороняемся у дер. Вишенька-Велька, но наш сосед слева опрокинут, немцы заходят нам в тыл, и мы отступаем, потеряв 7 орудий (в первый и последний раз за всю войну приходится нам донести о потере пушек); 8-9 июня обороняемся под г. Жолкиев; потери дивизии возросли до 60%; приказано отступить; 10-14 июня деремся у г. Желдец и по приказу уходим за реку Западный Буг; дивизия потеряла за полтора месяца 80% своего состава.
Подобным образом дрались и иные дивизии 8-й и 3-й армий, а затем и дивизии Северо-Западного фронта, где Гинденбург предпринял массивное наступление, сбивая наши войска с позиций, захватывая наши крепости, истребляя русское войско, нанося артиллерийские удары нашим бесснарядным армиям. За 116 дней битвы (начиная от удара Макензена 1 мая/18 апреля) мы потеряли 500 000 квадратных километров территории Прибалтики, Польши, Волыни, Галиции, Буковины, мы потеряли 2000000 воинов. Но воинского духа мы не потеряли. Поэтому мы можем, не стыдясь, сказать: техническим перевесом в битве враг разбил наше войско, но духа его не разбил.
Нас на боевых позициях беспокоило не наше тактическое или оперативное положение – беспокоила Россия. Она была потрясена грандиозным отступлением войска. В нее хлынули шесть миллионов беженцев (русские чиновники из Польши и Галиции и евреи, поголовно выселяемые из прифронтовой полосы, как считавшиеся неблагонадежными по шпионажу), которые сеяли уныние. Уныние давно уже сменило в городах воинственность августа 1914 г., и поэт Игорь Северянин осмелился в своих стихах советовать «не торопиться в шрапнельный дым», а в Государственной думе депутат Шингарев произнес речь о благодетельных последствиях проигранных войн (после них, мол, обновляется режим): пораженчество стало шириться. Образовался внутренний фронт, противоправительственный – Прогрессивный блок партий в Думе, – требовавший «министерства доверия»; в Военно-промышленный комитет представители рабочих вошли с лозунгом «защита отечества есть лишь прикрытие хищнических притязаний правящих классов» (это было в сентябре, а в декабре ими было заявлено, что их цель – «борьба с нашим страшным внутренним врагом – самодержавным строем»).
Конечно, не все это доходило до действующей армии, однако она чувствовала, что Россия устала воевать. Но 23 августа Государь взял на Себя Верховное командование, и это было войском понято так: Россия не побеждена, Россия будет воевать до победы.
Дошли до нас слухи, что Императора отговаривали от возглавления войска, мотивируя династическими, политическими, государственно-административными соображениями, а министр Кривошеев заявил, что «народ считает Государя несчастливым и незадачливым» и будет встревожен, что в Его руках окажется управление военными действиями. Офицеры знали, Царь прервал Свою военную «карьеру» на командовании батальоном, что хотя он и прослушал курс военных наук (преподавателями были знаменитые генералы Г. Леер и М. Драгомиров), но опыта в командовании войсковыми массами не имел. Все же переход Ставки в руки Его Величества (и генерала Алексеева) произвел на войска бодрящее действие: раз Царь, то значит: врагу не сдаемся, раз Алексеев, то значит: будем побеждать (он ведь помогал побеждать старенькому генералу Иванову, при котором был начальником штаба Юго-Западного фронта).
И тут стало рождаться великое чудо: разгромленное войско крепло духом не по дням, а по часам, приводилось в порядок, воспитывало себя и обучало, воспитывало прибывавшие пополнения (а пополнения всю войну прибывали из запасных батальонов в виде сырого материала – от этих запасных батальонов и Россия погибла: они превратили в Петрограде хлебный бунт в социальную революцию). Радовали этикетки с надписью «Патронов, снарядов не жалеть!» на ящиках с огнеприпасами{4}. К началу зимы чудо совершилось: Россия снова имела боеспособную действующую армию. И это чудо тем примечательнее, что осенние и зимние приготовления войска к победам 1916 г. производились на фоне роста пораженчества в стране. В тот самый день – 23 августа 1915 г., когда в Ставку прибыл Венценосный Верховный главнокомандующий, чтобы в армии и стране укрепить дух борьбы, в деревню Циммервальд в Швейцарии съехались 33 социалистических злодея, чтобы сговориться о разложении духа войны, особенно в России (на Россию нацелились Ленин и Зиновьев, социал-демократы большевики, Мартов и Аксельрод, меньшевики, Натансон и Чернов, социал-революционеры, а также Троцкий, Берзин, Радек и Раковский). Конференция объявила целью пролетариата – немедленный мир, а Ленин поставил своей целью – немедленную революцию в России. Циммервальдские тезисы всеми подпольными каналами потекли в России к фабричным рабочим, к железнодорожникам, к солдатам в запасных батальонах, к студентам, к «земгусарам». В декабре 1915 г. Горький стал издавать журнал «Летопись» для осторожной пропаганды циммервальдских тезисов. Циммервальдцы, немецкие агенты, думский Прогрессивный блок всюду распространяли слухи об измене, заражая Россию недоверием к власти. Войско они не заразили.
К осени 1915 г. в России уже было (с начала войны) мобилизовано 10 000 000 человек. Из них мы потеряли убитыми и ранеными в 1914 г. 1 500 000, а в 4 месяца отступления 1915 г. – 1 200 000; кроме того, в плен попало в 1914 г. 800 000 и в 1915 г. – 800 000. Общая сумма потерь достигла 4 300 000. Обращает на себя внимание огромное количество попавших в плен – 1 600 000. Но надо сказать, что и Австро-Венгрия в Великую войну потеряла пленными 1 737 000 человек, Германия 159 000. Сдача в плен стала массовым явлением со времени Русско-японской войны, первой войны на базе системы «Вооруженный народ». Эта система с ее короткими сроками военной службы, с призывом под знамена запасных солдат, у которых выветрилось воинское воспитание, давала в ряды воюющих армий много людей недостаточной воинственности. В австро-венгерском случае массовый характер сдачи надо приписать и политическим причинам – славяне не хотели умирать в борьбе против славянской России. В русском случае политических причин сдачи в плен не было (в 1914 и 1915 гг.), но были иные причины: 1) неимоверное форсирование темпа операций в 1914 г., когда солдаты, доведенные до предела человеческих сил, нередко теряли способность сопротивляться или даже отступить – впавшие в пассивность сдавались; 2) в 1915 г. апокалипсическая мощь германских бомбардировок: оглушенные, полузасыпанные в обвалившихся окопах люди не могли уйти; при огневом истреблении целых батальонов нельзя было вынести раненых, и они попадали в плен; 3) количество офицеров в действующей армии было недостаточным (больной вопрос нашего войска на протяжении всей войны!), вследствие чего более слабые духом солдаты, не чувствуя над собой офицерской командной воли, сдавались в трудных обстоятельствах. К чести их надо сказать, что сдавшиеся и потом опомнившиеся пытались бежать из лагерей для военнопленных. Так, из германских лагерей бежало 259 972 пленника – бегство удалось 60 316 воинам.
Возвращаясь к цифрам мобилизованных и убывших из строя, мы видим, что к началу 1916 г. у нас было в действующей
армии и в тылу (в запасных батальонах) 6 700 000 воинов. Этого было недостаточно; потребовались призывы новобранцев и ополченцев. Число офицеров было совершенно недостаточным. В полках оставалось не более 15-20 кадровых офицеров; выбывших заменила полная энтузиазма молодежь, вступавшая в военные училища в 1914 г.; а их поредевшие ряды пополняла молодежь последующих выпусков из военных училищ и школ прапорщиков, уже носившая в себе элемент усталости от войны, появившейся в России в 1915 г. Некомплект офицеров был велик: командир роты мог радоваться, если у него было 2 взводных командира – часто бывал только один; на прочих взводах стояли унтер-офицеры.
Некомплекта патронов в пехоте и снарядов в артиллерии уже не было. В полках постепенно увеличивалось количество пулеметов, минометов, бомбометов. Все армейские корпуса получили батареи гаубиц (полутяжелые орудия).
Армии получили дивизионы тяжелых мортир; в распоряжении Ставки появился мощный артиллерийский резерв ТАОН (тяжелая артиллерия особого назначения). Но наша артиллерия оставалась по преимуществу пушечной, легкопушечной, а между тем условия войны, по сравнению с 1914 г., коренным образом переменились: по примеру западного театра войны, где с осени 1914 г. германцы и франко-англичане ушли в землю, засели в позиционные линии и полосы, прикрылись бетоном и сталью, мы и наши противники стали осенью 1915 г. сооружать фортификационную систему такой прочности, что легкая пушка не могла ей причинить серьезного ущерба, как вследствие малой силы ее гранаты, так и вследствие настильности ее траектории. Для разрушения мощных укрепленных позиций требовались гаубицы и мортиры, чьи бомбы падают на цель отвесно и несут в себе большой заряд взрывчатого вещества. Но наша военная промышленность не могла удовлетворить потребности действующей армии в этих тяжелых и полутяжелых орудиях, а союзники не торопились с присылкой нам такой артиллерии.
Приходится признать, что на верхах нашей армии сохранились понятия, подобные пресловутому «шапками закидаем!». Существовала мысль, что недостаточное снабжение нашего войска огневыми машинами можно отчасти компенсировать превосходством над противником в численности пехотинцев. К наступлению 1916 г. роты в ударных дивизиях были доведены до 250 штыков (и это при наличии трех офицеров на роту, из коих два малоопытны, если не совсем неопытны, еще даже не обстреляны). Мы по-прежнему оставались при дивизиях в 16 батальонов, в то время как враги наши и союзники перешли к дивизиям в 9 батальонов. Мы по-прежнему имели в дивизии 6 легких батарей по 6 пушек и по 1 батарее из 6 гаубиц – это составляло 42 орудия на 16 батальонов. А германские 9 батальонов в дивизии имели 72 и более орудий, из коих значительная часть были полутяжелыми и тяжелыми. Наши батареи (кроме тяжелых) по-прежнему состояли из 6 орудий, хотя опыт союзников и врагов показал, что мощность огня артиллерийской массы не столько зависит от числа жерл, сколько – от числа стреляющих командиров: поэтому в армиях французской, германской и других увеличили число командиров батарей, раздробивши батареи на четырехорудийные.
Эти организационные дефекты, эти указания на недостаточную артиллерийскую мощь действующей армии, на большой некомплект офицеров и, наконец, на дувшие из тыла, из России ветры усталости духа, оппозиционности к правительству и пораженчества{5} приведены не ради критики и упреков, а для подчеркивания, что в кампанию 1916 г. войско вступало в условиях, не вполне благоприятных, не дававших, казалось, уверенности в возможности от тяжелых неудач 1915 г. перейти к победоносному наступлению в 1916 г.
Если войско все же перешло в наступление и добилось победы, тем большей славы заслуживает это войско.

 

План генерала Алексеева
 

Центральные державы вступили в 1916 г., имея весьма благоприятный баланс стратегии 1915 г.: русское войско разбито и отброшено далеко на восток, сербское войско разбито, Сербия завоевана, и таким образом создана прямая связь с союзной Турцией; правда, изменившая Тройственному союзу Италия выступила на стороне Тройственного соглашения, но беспомощному итальянскому войску Берлин и Вена придавали мало значения: зато на Салоникском фронте против англичан, французов, сербов и греков появился боеспособный союзник – болгарская армия.
Возглавитель австро-венгерской стратегии генерал Конрад-фон-Гетцендорф предлагал Берлину зимой 1915-1916 гг. разгромить итальянцев, весной сбросить в море Салоникский фронт, а летом докончить победу над Россией. Но начальник главной германской квартиры генерал фон-Фалькенгайн предоставлял Вене самой расправиться с Италией, не считал нужным заниматься Салоникским фронтом (где, под влиянием англичан, противник был совершенно пассивен), был убежден, что Россия не может восстановить свою военную силу, и задачей на 1916 г. наметил победу над Францией. Для этой победы была разработана новая система боя; бой на истощение. Надо избрать такой участок фронта, с которого противник, по тем или иным соображениям, не считает возможным отступить, уклоняясь от боя; упорствуя в обороне этого участка, он будет вынужден подводить туда новые резервы, а нападающий будет их истреблять сверхмощными артиллерийскими ударами и массивными пехотными атаками – враг будет взят на измор. Германские стратеги, в их числе и кронпринц, возражали против применения такой «мясорубки», но Фалькенгайн настоял на своем и для атаки избрал Верден на изломе французской фронтовой линии, где можно было, атакуя, занять охватывающее положение. Крепость Верден была построена во второй половине XVII в. знаменитым маршалом Вобаном, а в 1871 г. была перестроена по требованиям современной фортификации. Тут генерал Жоффр не мог уклониться от боя и должен был принять бой на измор.
8-21 февраля немцы-начали невиданной силы канонаду; на следующий день 3 армейских корпуса кинулись в атаку; через три дня в жестоком бою были взяты форты Дуомон, Во и высоты «Мертвый человек» и 304. Жоффр кинул резервы и обратился к Ставке с просьбой-требованием предпринять наступление на немцев ради спасения Вердена. Повторилась история 1914 г., когда мы кинулись спасать Париж. Наша Ставка импровизирует мощные удары, и 5-17 марта две армии Северного фронта атакуют вдоль железной дороги Поставы – Свенцяны и у озер Нарочь и Вишневское; атакует и одна армия Западного фронта. Мы потерпели, вследствие совершенной недостаточности артиллерийских средств, кровавую неудачу. Ходили слухи, что масса в 264 000 наших солдат не могла сломать сопротивление 62 000 германцев, прикрытых мощной фортификацией. Успехом было лишь то, что генерал Фалькенгайн, встревоженный активностью русских, на несколько дней ослабил напряженность Верденского сражения, пока не убедился, что русское наступление захлебнулось в крови. Во всяком случае, французы получили передышку, использованную ими для организации обороны Вердена.
Наступление у озер Нарочь и Вишневское было внеплановым, не предусмотренным планом, который разработал генерал Алексеев для операций 1916 г. План его был таков: усилить Юго-Западный фронт резервами Северного и Западного фронтов иот базы Ровно – Проскуров предпринять энергичное наступление на запад – на Галицию, на Карпаты; одновременно с этим англо-франко-сербо-греческие войска должны от Салоник повести наступление на север через Македонию и Сербию; пунктом встречи этих двух армейских масс будет Будапешт. Говорили, что одной из деталей этого широко задуманного плана было: собрать в тылу Юго-Западного фронта всю нашу кавалерию и, по прорыве пехотой укрепленных полос австро-венгров, кинуть эту конницу вперед, чтобы стотысячной массой коней растоптать вражеское сопротивление на пути к венгерской столице.
В Великую войну уже один раз было выполнено оперативное массирование конницы: в сентябре 1915 г., полагая, что русские армии уже настолько потрясены, что на них можно пустить конницу, генерал Гинденбург приказал собрать несколько кавалерийских дивизий и они прорвались у станции Ново-Свенцяны в тыл русских, дойдя до Молодечно; но оказалось, что русская пехота на колесах поездов передвигается быстрее, чем германская конница на ногах своих коней – подоспевшими пехотными отрядами (и кавалерийскими) немцы были остановлены, потеснены и принуждены к отступлению. Рассчитывал ли генерал Алексеев, что его конница не будет остановлена в Галиции, в Карпатах или в Венгрии потому, что огромна сила и натиск 25 кавалерийских дивизий?
План генерала Алексеева имел целью занятием столицы Венгрии побудить эту страну к отделению от Австрии и заключению сепаратного мира; это заставило бы и Австрию капитулировать; в результате Германия была бы изолирована и к дальнейшему сопротивлению не способна.
Если бы общестратегические проблемы Антанты решали англичане, они бы воодушевились этим планом, потому что их стратеги вообще склонны оперировать на второстепенных театрах, чтобы не делать больших боевых усилий на главном театре (Австро-Венгрия, конечно, считалась противником второстепенным, по сравнению с Германией). Но в Антанте дирижерская палочка была в руках французов, а они, наследники идей Наполеона, считали правилом ударять главными силами на главном участке главного театра войны. Они начисто отвергли план Алексеева, как на протяжении войны опротестовывали каждое намерение Ставки вести операции в направлении Вены – они требовали русского похода на Берлин.
Насчет Наполеонова наследства у французов дело обстояло плохо. На протяжении целого века никто не унаследовал его
гения (вообще, гений не наследуем ни в семье, ни в народе – примеры: Виктор Гюго, Гете, Пушкин, Мюрат, Фридрих Великий, Суворов), но и в наследование гениальными стратегическими и оперативными идеями Наполеона никто по-настоящему не вступил. Перед Великой войной только капитан Гранмэзон проповедовал в военной печати Наполеонову стремительность, а генерал Фош в Военной академии учил осмотрительности, которую тоже черпал из «Корреспонденции» Наполеона; в Генеральном же штабе генерал Жоффр, оставив Наполеона великолепно лежать во Дворце инвалидов, разрабатывал – противоположно принципам Великого Корсиканца – план войны на базе: посмотрим сперва, что предпримет германское командование. Во время войны Жоффр, Нивель, Петен, Фош, пренебрегая заветами Императора, оперировали в духе «посмотрим сперва...». И почитали они «главный театр войны» не потому, что это был принцип Наполеона, а потому, что, ссылаясь на авторитет Наполеона, могли требовать от своих союзников, чтобы все помогали им защищать территорию Франции.
Военная конвенция, которую в 1892 г. подписали от имени России и Франции генералы Обручев и Буадеффр, рассматривалась французами как страховой полис: они застраховали победу над немцами – Россия поможет, застраховались и от поражения – Россия выручит. Россия выручала. Россия выполняла требования Франции. Это послушание русской стратегии было – воспроизвожу мнение, услышанное в Пехрограде, но, может быть, и ошибочное, – следствием двух комплексов, которыми страдал Петроград: дипломатия болела комплексом виновности – когда в Европе, после вспышки воинственности в августе 1914 г., ощутили тяжесть войны, то стали винить Россию, что она своим заступничеством за Сербию втянула почти всю Европу в вооруженный конфликт; общество же наше и так называемые сферы, восторгаясь Францией, болели комплексом неполноценности, давним, наследственным; эти два комплекса якобы и побуждали нас слушаться Франции в вопросах стратегии.
На Всесоюзном военном совещании весной 1916 г. в Париже Россия была представлена Извольским, уволенным с поста министра иностранных дел за его постоянные «Извольте-с!» перед иностранными державами, и генералом Жилинским, уволенным с поста главнокомандующего Северо-Западным фронтом за его оперативное «Извольтесь!», за преждевременное наступление в Восточную Пруссию по мольбам Франции. Этим двум уступчивым людям пришлось на совещании состязаться с такими запряжными, как генерал Жоффр и динамичный Бриан, как английский премьер Асквит и знаменитый генерал лорд Китченер (представители Италии, Саландра и генералиссимус Кадорна, Бельгии, де-Броквиль и барон Баяан, Сербии, королевич Александр и премьер Пашич, Японии, посол Матсуи, были на этой международной стратегически-дипломатической сцене на малых ролях). На этом Парижском совещании подтвердили решение франко-русско-англо-бельгийского военного совета в Шантильи (в предшествовавшем декабре), которое отвергло план генерала Алексеева. Решено было, что союзники и Россия одновременно поведут наступление на Германию, но не на Австро-Венгрию, которая французами признавалась величиной незначительной.
Генералу Алексееву пришлось разработать новый план операций 1916 г., план наступления на Берлин, а не на Будапешт. Можно думать, что генерал Алексеев скрепя сердце согласился на это. Пробыв полгода начальником штаба Юго-Западного фронта, он убедился, что австрийцев мы можем бить при всех обстоятельствах. Сменивши в начале 1915 г. заболевшего генерала Рузского на посту главнокомандующего Северо-Западным фронтом, генерал Алексеев убедился, как велик огневой перевес германских дивизий над русскими и как трудно нам поэтому одолеть немцев. Генерал Алексеев, надо думать, был уверен, что решения в Шантильи и в Париже лишают нас возможности одержать победу, может быть даже решительную, над австрийцами. Луцк-Черновицкая битва подтвердила правильность такой мысли.
Против наших Северного и Западного фронтов стояли 2 армии генерала Гинденбурга – от Рижского района до Немана – и 2 армии Леопольда Баварского – от Немана до Пинска; к югу от Полесья тянулся фронт эрцгерцога Иосифа-Фердинанда из 6 австро-венгерских армий, в которые – на севере и на юге – были вкраплены германские пехотные и конные дивизии. В общей сложности противник имел против нас 127 пехотных и 21 кавалерийскую дивизии. Нельзя не указать, что французы, англичане и бельгийцы притянули на себя всего лишь 83 дивизии пехоты и 1 кавалерийскую. Такое – за малыми изменениями – соотношение тяжестей на российском и французском театрах существовало на протяжении всей войны. Считая каждую дивизию – пешую или конную – оперативной единицей, получим, что враг имел на востоке 161 оперативную единицу, а на западе всего лишь 84.
Союзники наши считали это совершенно естественным. И с арифметической точки зрения это казалось естественным: у Царя 170 000 000 подданных, они издержат 1200 километров
фронта от Балтики до границы Румынии (фронт на Кавказе не в счет), а 80 000 000 франко-англичан стоят на фронте в 600 километров от Ла-Манша до Швейцарии (350 000 000 внеевропейских подданных короля Великобритании и императора Индии не в счет). И тяжесть вражеского войска, с точки зрения союзников, тоже распределена справедливо – 84 оперативные единицы (дивизии) на западе против 80 000 000 франко-англичан и 161 оперативная единица на востоке против 170 000 000 русских. Но мы, офицеры, считали это несправедливым и нечестным: «союзнички» держали свой фронт огнедышащими машинами-гаубицами, пушками, пулеметами, а мы его держали солдатскими телами, потому что крайне различен был наш и их промышленный и, следовательно, военно-промышленный потенциал.
Впрочем, насчет солдатских тел у «союзничков» было мнение, что их у нас большой избыток. Уже в самом начале войны Лондон обратился к Петербургу с просьбой присылать ежемесячно 40 000 русских солдат для усиления английской армии во Франции. Эта возмутительная просьба была повторяема и каждый раз отклоняема. А в конце 1915 г. Париж прислал в Петроград весьма высокопоставленное лицо – это был будущий президент республики Поль Думер – просить об отправке во Францию 40-тысячного корпуса, который бы символизировал военное единство Антанты (не была предложена присылка французских и английских полков в Россию тоже для символики). Государь согласился послать несколько бригад. Не без труда были завербованы фронтовые офицеры для формирования этих бригад: ни выплата жалованья золотом, ни возможность украситься французскими орденами, ни длительный отдых от боевой страды (сперва формирование бригад, а потом во Франции переучивание владению французским оружием) не соблазняли – таково было раздражение в офицерстве против бессовестных союзников.
Итак, наши 137 пехотных дивизий противостояли 127 пехотным и наши 24 кавалерийские – 21 конной. Некоторый перевес в количестве оперативных единиц не имел большого значения. Значение имело то, что вражеские дивизии были в огневом отношении сильнее наших – больше пулеметов и артиллерийских орудий. Поэтому можно утверждать, что не мы, а противник был сильнее нас на театре нашем, восточном.
Качеством возрожденного нашего войска мы могли быть довольны. Кавалерия и артиллерия, понесшие в 1914-1915 гг. сравнительно небольшие потери, были отличны. К качеству столько раз обескровленной пехоты нельзя было предъявлять требований, как к артиллерии и к кавалерийским дивизиям. В пехоте
не все корпуса были разнокачественными. Были дивизии, которые удовлетворяли таким же высоким боевым требованиям, как и в начале похода 1914 г.; были дивизии, понесшие в боях такие потери, что невозможно было полностью восстановить их первоначальное качество; второочередные дивизии, вообще говоря, были несколько слабее качеством, нежели дивизии, существовавшие в мирное время; были, наконец, дивизии, густо наполненные ратниками ополчения, которые обычно не могли сравняться в воинских способностях с запасными солдатами или с новобранцами. Но – и это надо поставить в большую заслугу офицерам – за месяцы, когда война была в зимней спячке, они так подняли дух и дисциплину, что от тягостных психологических последствий катастрофы 1915 г. ничего не осталось. Войско возродилось организационно, возродилось и духовно и имело, по выражению Суворова, «на себя надежность». А «на себя надежность есть основание храбрости», – учил великий наш, стопобедный полководец.
На Северном фронте (генерал Куропаткин) стояли 12, 5 и 1-я армии из 13 армейских корпусов. На Западном фронте (генерал Эверт) – 2, 10, 4, 3-я армии в 23 армейских корпуса. На Юго-Западном фронте (генерал Брусилов) располагались 8, 11, 7 и 9-я армии из 19 армейских корпусов. Ставка резервов не имела.
Это были те фигуры, которые должен был расставить на шахматной доске стратегии генерал Алексеев, разрабатывая второй план кампании 1916 г., соответственно решению Общесоюзного военного совета. 1 марта в Ставке собрались главнокомандующие фронтами и их начальники штабов. Рассказы участников этого военного совета и офицеров Ставки, которые можно было прочесть или услышать после войны, рисуют такую картину совещания стратегов под председательством Императора.
Генерал Алексеев читает директиву, по которой 4-я армия генерала Рагозы наносит 28 или 29 мая мощный удар от Молодечно в направлении на Вильно; слева его поддержит 3-я армия (генерал Леш); одновременно с этим наступлением двух армий Западного фронта (генерала Эверта) произведет атаку и Северный фронт (генерала Куропаткина), действуя из района Двинска на Вильно. Это был новый вариант уже не раз намечавшегося «Южного похода на Берлин». Такая идея родилась (не знаю, где именно – в Ставке ли или во французской главной квартире) в начале осени 1914 г., когда гибель армии генерала Самсонова показала, как труден «Северный поход» через Восточную Пруссию. Под «Южным походом» понимали движение через Русскую Польшу на Торн, на Познань, на Берлин.
Генерал Куропаткин, только что (за две недели перед военным советом в Ставке) переживший кровавый неуспех атаки своими двумя армиями, был настроен весьма пессимистично и говорил, что прорыв германской фортификационной системы невозможен, пока нет мощной, многочисленной тяжелой и тяжелейшей артиллерии. Великий князь Сергей Михайлович, генерал-инспектор артиллерии, доложил, что все еще не известно, когда англичане намерены выполнить свое обещание о доставке бомб для тяжелой артиллерии.
Генерал Эверт не только согласен был с Куропаткиным в крайне пессимистической оценке наших возможностей в позиционном воевании (по причине нехватки батарей тяжелых мортир и гаубичных), но глянул глубже в дело и высказал мнение, что нам – пока мы не довооружимся артиллерией всех типов и пулеметами и вообще всеми видами военной техники, необходимой для позиционного воевания, не следует вообще наступать. Зачем проливать кровь сотен тысяч солдат ради спасения Вердена, раз эти защитники Вердена не кинулись в 1915 г. спасать Осовец и Новогеоргиевск, Ивангород и наш Перемышль? Главнокомандующий фронтом занимает столь высокий пост в действующей армии и в государстве, что имеет право «свое суждение иметь» не только по вопросам оператики и стратегии, но и по проблемам дипломатической стратегии, а отношение союзников к воюющей России представляло сложнейшую, деликатнейшую и роковую для нашего Отечества проблему. Мы, строевые офицеры, мало зная, мало видя (не далек был наш горизонт), чувствовали все же, что союзнички – иначе как союзничками мы их не называли — эксплуатируют Российскую армию. В конце 1916 г. мы прямо говорили, что они решили воевать до последней капли русской крови. А в начале 1916 г. мы были полны негодования на тех горе-воителей, которые только в сентябре 1915 г. раскачались немного ударить по немцам у Арраса и в Шампани, а мы к тому времени уже потеряли Тарное, Львов, Станиславов, Варшаву, Ковно, Гродно... всего не перечесть.
Вопрос о пролитии крови был больным вопросом стратегии Великой войны. Англичане за первых 8 месяцев войны потеряли 139 347 человек, т.е. 17 500 в месяц, а мы в каждый из тех 8 месяцев теряли по 140 000 убитыми и ранеными. Забегая несколько вперед, можно дать такие цифры: серия Верденских битв, начавшаяся в феврале 1916-го и закончившаяся в октябре 1917 г., обошлась германцам в 600 000 убитых, а французам в 400 000; это значит, что Франция теряла по 20 000 солдат в месяц убитыми на протяжении этих 20 месяцев. Россия же напротяжении 31 месяца войны -(до Февральской революции), теряла убитыми 50 000 воинов, потеряв в общей сложности 1 650 000 человек. А французский главнокомандующий генерал Жоффр имел дерзость сказать в декабре 1915 г. генералу Жилинскому: «Войну ведет только одна Франция, остальные лишь просят у нее содействия».
Слова генерала Жоффра – это Франция легкомысленная, самовлюбленная, эгоистичная.
Слова генерала Эверта – это русское офицерство, спрашивающее себя в негодовании на французов и англичан: в военном союзе надо ли быть честным в отношении бесчестных союзников?
Ответом русской воинской чести на эти слова было повеление Верховного главнокомандующего: наступать.
Тогда генерал Брусилов, жаждавший, конечно, проявить себя в новой для него должности главнокомандующего Юго-Западным фронтом, доложил, что вверенные ему войска будут считать себя оскорбленными, если им не дозволят участвовать в наступлении. Странно звучало это заявление: никогда армии не включают в сражение, чтобы не обидеть их неучастием – сражение не званый пир, банкет; включают же по оперативной потребности. По плану генерала Алексеева, такая потребность в отношении Юго-Западного фронта не возникала. Начальник штаба Верховного главнокомандующего дал это понять ответом, что генералу Брусилову не может быть дано в его подкрепление ни одного полка, ни одной батареи — все будет отдано ударным группам Западного и Северного фронтов. Генерал Брусилов отпарировал уверением, что он справится и без подкреплений, но при условии, чтобы наступления трех фронтов были одновременными. Так военный совет и порешил: Юго-Западный фронт произведет наступление демонстративного характера с целью не дать противостоящим вражеским армиям послать свои резервы для отражения атак Западного и Северного фронтов.
В тактике и оператике существуют такие термины: лобовой удар, охват и обход. Лобовой удар – это прямая атака на противника с целью прорвать или опрокинуть его боевую линию. Если одно из крыльев нашего боевого развертывания наносит удар во фланг врага, то – это охват. Если одна из наших наступающих колонн нацелится на вражеский тыл, то такой маневр называется обходом.
Первый план генерала Алексеева был основан на изумительном замысле: нашей лобовой атакой прорвать неприятельскую линию к югу от Полесья и, идя на Будапешт, тем самым совершать глубокий обход вражеских сил к северу от Полесья; союзные войска Салоникского фронта прорывают там лобовой атакой линию неприятеля и, по занятии Будапешта, идут в глубокий обход вражеского фронта во Франции. Этот план большого стратега был отвергнут мелочными стратегами Запада (предлогом их несогласия была выставлена нехватка якобы тоннажа для доставки подкреплений в Салоники).
Брусиловское предложение давало возможность совершить красивый и победный маневр охвата: по прорыве линии противника у Луцка идти на Ковель и, обходя болотистое Полесье, двигаться на Брест-Литовск, охватывая таким образом германские силы, противостоящие Эверту. Но прорыв у Луцка надо было произвести не двумя, а двенадцатью армейскими корпусами, усиливши Брусилова за счет Куропаткина и Эверта. А дать Брусилову десяток корпусов значило бы ослабить силу того удара (пресловутый «Южный поход»), которого так желало Всесоюзное совещание.
Обход через Будапешт отвергнут, охват через Ковель был бы опротестован Парижем – остается лишь лобовой удар, то есть второй план генерала Алексеева с незначительной поправкой генерала Брусилова.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU