УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Нечитайлов М.В. Кавказский мундир Лермонтова

(предоставлено автором)

 

Кавказский мундир Лермонтова
«В мундирах выпушки, погончики, петлички…»
Драгунский прапорщик
Пехотный поручик
Опись 1841 г.
Заключение
 

Кавказский мундир Лермонтова
 

В последние годы лермонтоведение обогатилось массой новых работ. Издано полное собрание сочинений М. Ю. Лермонтова, где учтены новейшие находки и открытия исследователей, разыскано и введено в научный оборот значительное количество архивных документов, выяснены многие неизученные ранее обстоятельства жизненного пути и творчества поэта.

Однако, многие факты биографии Лермонтова еще до конца не ясны. Это касается, прежде всего, военной карьеры поэта[1], что и неудивительно – бесспорно, исследователи, занимавшиеся изучением и уточнением лермонтовских жизненных перипетий, были выдающимися искусствоведами, литературоведами, филологами, краеведами, но не военными историками. Биографии Лермонтова писали (и пишут) именно гуманитарии[2], слабо разбирающиеся как в военной терминологии и военной организации[3], так и (особенно!) в униформологии XIX столетия[4]. Между тем почти вся сознательная жизнь Лермонтова была связана с военным мундиром[5], и без учета этой особенности его карьеры нельзя не обойтись биографам.

Возможно, временами (с зимы 1841 г.) мундир и был Лермонтову в тягость и он мечтал об отставке, но именно военная служба была его настоящей и подлинной жизнью. И особенно это было заметно во время пребывания поэта на Кавказе, когда поручик Лермонтов оказался составляющей и неотъемлемой частью военно-административной структуры России. Не оправдывая войну, поэт в то же время осознавал себя солдатом, военным человеком, подчеркивал, что, несмотря на неприятие войны, существовала адаптация человека к ней[6].

Не идеализируя роль военной организации, военно-административных органов управления, стоит напомнить, что армия России всегда выступала здесь, на Кавказе, важнейшим инструментом и субъектом политики государства в обеспечении благоприятных внешних условий для развития кавказских народов, поддержании внутреннего порядка, реализации миротворческих задач, принимала самое деятельное участие в обустройстве края[7]. Но когда требовалось – русская армия жестко[8] подавляла всякие проявления недовольства и отражала набеги «хищных и воинственных» народов Кавказа[9]. И поручик Лермонтов со своей «охотничьей» (волонтерской) командой успешно вел партизанскую войну против горцев, активно участвовал в карательных экспедициях русских войск на территорию мятежной Чечни, честно и умело исполняя свой воинский долг во имя российских имперских интересов. С его гибелью армия лишилась «храброго своего офицера»[10]...

Военная служба Лермонтова была связана с четырьмя полками, но нас интересуют из них только два, в которых протекала кавказская карьера поэта. Это были Нижегородский драгунский (№ 9) и Тенгинский пехотный (№ 39)[11] полки. Первый числился при ОКК, второй входил в состав 20-й пехотной дивизии того же корпуса.


 

[1] Исследования Н. В. Маркелова следует считать лишь попыткой раскрыть тему – боевая судьба Лермонтова налицо, но военная карьера его не прослеживается (Маркелов Н. Все картины военной жизни, которых я был свидетелем… – М., 2001. – С. 3-32; Он же. «Умереть с пулею в груди…». Боевая судьба М. Ю. Лермонтова. – Пятигорск, 2003. – С. 3-29).

[2] Характерный пример некомпетентности в военной сфере жизни Лермонтова – работы С. А. Андреева-Кривича, где слово «фронт» истолковано в значении «театра военных действий», куда Государь отправил поэта «непосредственно участвовать в боевых операциях» (Андреев-Кривич С. А. Два распоряжения Николая I // Литературное наследство. – Т. 58. – М., 1952. – С. 414; Он же. М. Ю. Лермонтов и Кабардино-Балкария. – Нальчик, 1979. – С. 134). Но «фронт» – это воинский строй, строевая служба (Отечественная война 1812 года: Энциклопедия. – М., 2004. – С. 872; Чистова И. С. Английский автор о Лермонтове // Русская литература. – 1979. – № 3. – С. 233), и Николай Павлович всего лишь запретил прикомандировывать поручика к отрядам, назначаемым в экспедицию (Висковатый П. Ответ «штатского» писателя «военному» писателю // Исторический вестник. – 1885. – № 6. – С. 714; Захаров В. А. Загадка последней дуэли. Документальное исследование. – М., 2000. – С. 191).

[3] Так, в солидной работе последних лет встречаем такое истолкование строки из поэмы «Герзель-аул»: «“Карабинеры” – “солдаты, вооруженные карабинами…”» (Виноградов В. Б. Россия и Северный Кавказ: история в зеркале художественной литературы. – Армавир, 2003. – С. 91). Но автор, Н. С. Мартынов, мог иметь в виду только либо солдат Эриванского карабинерного полка Отдельного Кавказского корпуса (ОКК), либо в узком смысле – чинов карабинерных взводов (в каждом батальоне карабинерного или егерского полка). Учитывая, что эриванцы участвовали в экспедиции с сентября, а описываемые в «Герзель-ауле» события происходили летом 1840 г. (Уманская М. М. Из истории литературных отношений Лермонтова и Мартынова // Страницы истории русской литературы. – М., 1971. – С. 405), мы склоняемся ко второму наблюдению. Вооружение у карабинеров было то же, что и в пехоте. Другой пример – перечень частей, входивших в состав отряда генерал-лейтенанта Галафеева (Захаров В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. – М., 2003. – С. 386; Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 9. – М., 2001. – С. 216). Остается удивляться таким частям, как «Сводно-егерскому Батальон резервной бригады» и «Кавказский Линейный Батальон № 10-го Полка». Под первым, очевидно, имеется в виду сводная часть из 2 запасных полубатальонов егерской бригады в составе одной из дивизий ОКК. Под вторым подразумевается 10-й Кавказский линейный батальон, 4 роты которого составляли гарнизоны. Встречаем два Эриванских полка – дело в том, что Ширванский пехотный в те годы именовался Пехотным фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского полком. Недоумение вызывает появление в отряде всей 8-й дивизии (4 полка), которая никогда не входила в штат Кавказского корпуса; имеются в виду резервные полубатальоны этой дивизии (их присылали для укомплектования строевых батальонов). Линейные казачьи полки не участвовали в экспедиции в полном составе, выделяя только отдельные сотни в состав Сборного полка. Из артиллерии присутствовали 2-я резервная батарея 19-й бригады, 3-я и 8-я батарейные батареи 20-й бригады (13 орудий); казачья батарея принадлежала к Кавказскому линейному войску. Вообще, на 11 июля 1840 г. численность Чеченского отряда была гораздо скромнее. См.: Лебединец Г. С. Михаил Юрьевич Лермонтов в битвах с черкесами в 1840 году // Русская старина. – 1891. – № 8. – С. 356; Юров А. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // Кавказский сборник. – Т. X. – Тифлис, 1886. – С. 282-284, 294, 296, 298, 312.

[4] По сей день самые серьезные исследователи (Захаров В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. – С. 193) колеблются в атрибуции портрета Лермонтова в гусарском вицмундире со шляпой. Но еще И. И. Глазунов, М. Н. Лонгинов и П. А. Ефремов считали его плодом творчества П. З. Захарова, хотя иногда и с ошибочной датировкой (Ефремов П. А. Портреты Лермонтова // Русская старина. – 1875. – № 9. – С. 67). Их правота блестяще подтвердилась в 1970 г. с помощью униформологии, когда было неопровержимо доказано, что этот холст был написан в 1838-1839 гг. и, следовательно, должен принадлежать кисти Захарова. См.: Бочаров И. Н., Глушакова Ю. П. Карл Брюллов. Итальянские находки. – М., 1984. – С. 128-131; Захаров В. А. Портрет поэта // Ставрополье. – 1991. – № 3. – С. 32-39; Он же. К атрибуции портрета М. Ю. Лермонтова 1834 г., приписываемого Будкину // Лермонтовский текст: Ставропольские исследователи о жизни и творчестве М. Ю. Лермонтова: Антология. – Ставрополь, 2004. – С. 660-667; Шабанянц Н. Ш. М. Ю. Лермонтов и художник П. З. Захаров // М. Ю. Лермонтов. Материалы и сообщения VI всесоюзной лермонтовской конференции. – Ставрополь, 1965. – С. 153-159; Шинкаренко И. Об авторе и дате одного из портретов М. Ю. Лермонтова // Искусство. – 1970. – № 6. – С. 67-68. – То же самое можно сказать и о форме лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, который будто бы еще в 1838 г. носил голубые доломаны с серебряными шнурами (Пахомов Н. Живописное наследство Лермонтова // Литературное наследство. – Т. 45-46. – М., 1948. – С. 211) и синими выпушками (!), а также «сюртуки оливкового цвета» с малиновыми выпушками (о «вульфертовском» портрете Лермонтова) (Андроников     И. Л. Я хочу рассказать вам… – М., 1962. – С. 61-62). Но желаемое у сторонников «лермонтовской» версии доминировало над действительным: в Гродненском полку с 1833 г. доломаны и ментики полагались алые, как у лейб-гусар, но с серебряным прибором (и без выпушек!); сюртуки были темно-зелеными, а выпушки воротника и обшлагов в 1833 г. поменяли цвет с малинового на светло-синий (Звегинцов В. В. Русская армия. – Ч. 5. – Париж, 1979. – С. 502; Шинкаренко И. К атрибуции так называемого «вульфертовского» портрета М. Ю. Лермонтова // Искусство. – 1968. – № 12. – С. 65-67).

[5] Ср.: Грачева О. А. Литературный век, носящий военный мундир // ВИЖ. – 2005. – № 7. – С. 76-77.

[6] Солдатов С. В. Кавказская война 1817-1864 годов в оценке современников: Дис. … канд. ист. наук (рукопись). – Челябинск, 2004. – С. 129-130.

[7] Пляскин В. П. Военное содержание государственной национальной политики России на Кавказе // «Россия и Кавказ – сквозь два столетия»: Исторические чтения. – СПб., 2001. – С. 277-284.

[8] На лермонтовский период приходится нарастание взаимной ожесточенности боевых столкновений, не имеющей аналогов в прошлом. См.: Клычников Ю. Ю. Российская политика на Северном Кавказе (1827-1840 гг.): Автореф. дисс. … д-ра ист. наук. – Пятигорск, 2004. – С. 47.

[9] Лапин В. В. Кавказская война – война взаимного непонимания // Россия и Кавказ. – СПб., 2003. – С. 7.

[10] Каплан Л. А. Я. Булгаков о дуэли и смерти Лермонтова // Литературное наследство. – Т. 45-46. – С. 710.

[11] Номер не входил в состав названия полка и находился только на предметах обмундирования: на пуговицах и щитке герба овчинной шапки. В Тенгинском полку на солдатских погонах и на поле офицерских эполет стоял номер дивизии.

 

 

«В мундирах выпушки, погончики, петлички…»
 

Как любой военный человек, Лермонтов должен был носить форменную одежду[1]. Этот факт, несомненно, оставил глубокий след и в его жизни, и в его творчестве.

С военными мундирами неразрывно связана жизнь русского общества первой половины XIX века. Время Николая I – апофеоз развития военного костюма[2], эпоха жесточайшей стандартизации, «мундиромании»[3] и неукоснительного соблюдения мельчайших требований регламента – вплоть до ношения усов и длины баков на лице[4]. Не стоит, однако, называть эти мелочи гнетом, оскорбляющим личность: дисциплинарные условности у каждого века свои. Хотя в советской историографии николаевское время принято было считать царством мракобесия и стагнации общественной мысли, но в реальности тогда страна постепенно готовилась к последующим преобразованиям[5], а пресловутый «апогей самодержавия» представлял собой самый блистательный период истории российской культуры. В эти годы мундир становится как бы составной частью жизни русского общества. Феномен русского мундира[6] нельзя рассматривать только как явление материальной культуры, предмет материально-вещевого снабжения. Именно по внешнему виду войск в первую очередь судили о силе и мощи государства Российского. Мундир являлся не просто изделием портного, это был «вещественный знак невещественных отношений», многозначный символ, напоминавший о боевой доблести, чести и высоком чувстве воинского товарищества[7].

Безусловно, любая одежда, кроме чисто утилитарных функций, несла на себе функцию знакового механизма социальной среды или культуры. Вещь определяла место человека в обществе, диктовала его поведение, его поступки[8] (ср.: образ «солдатской шинели» разжалованного). «Когда я служил в гвардии, я … видел в себе и других только эполеты и мундир, – признавался бывший подпоручик С. И. Кривцов. – …Внезапно из человека, все достоинство которого заключалось в его блестящем мундире, я обратился в человека, ценного только как личность. …Мне казалось, что, отняв у меня мундир, у меня отняли все»[9].

Мундир военного напоминал об исключительной, ни с чем не сравнимой почетности статуса его носителя[10]. Более того, он и давал человеку право на подобный почет, тем самым во многом формируя характер человека, носящего мундир. Воспитательный для военнослужащих эффект, когда мундир представал уже не вещью, но символом высокой идеи, был очевиден. Форменный костюм играл большую роль для развития духа корпоративности, особого чувства единства тех, кто носил мундир той или иной воинской части[11]. Это был символ ее индивидуальности, который «считал каждый за счастье и особую честь носить»[12]. «Особенные обстоятельства войны, – отмечал историк и участник Кавказской войны Р. А. Фадеев, – развивали в кавказских полках, в самой сильной степени, дух военной семьи, гордость своего полкового мундира»[13]. Между частями ОКК шло непрекращающееся соревнование в доблести, принимавшее порой крайние формы. «Все кавказские полки, – вспоминал поручик Генштаба И. Бларамберг, – соревновались в смелости друг с другом, и каждый полк имел в облике нечто характерное, свой шик. Тогдашние офицеры, которые долго служили в Кавказской армии[14], сразу распознавали солдата Кабардинского, Куринского, Апшеронского, Ширванского, Ереванского (Эриванского – М. Н.) и др. полков, и не только по униформе, а скорее по походке, манерам и особому щегольству»[15].

«Настоящие» кавказские полки, «воспитанные на практической почве постоянной войны»[16], были проникнуты корпоративным духом, солдаты и офицеры быстрее овладевали навыками ведения военных действий в горах. Мундир же мог помочь сохранению и развитию данного «своеобразного характера» воинской части. А он, утверждал, основываясь на опыте войны, Р. А. Фадеев, доказывал «развитие нравственной силы, связывающей людей в одной целое». Без единого же «духа, проникающего какое ни есть отдельное общество, нельзя ожидать ничего особенного ни в войне, ни в мире»[17].

«М. Ю. Лермонтов, – признавал видный специалист в истории военного костюма, полковник И. П. Шинкаренко, – с честью носил скромный мундир Тенгинского полка, в нем запечатлен он в 1841 году и таким сохранится навсегда в нашей памяти»[18]. Однако, как и военная служба Лермонтова в целом, тема «Лермонтовский военный мундир» не нашла своих исследователей. Специальных работ, разрабатывающих эту проблематику, в том числе и на региональном уровне, нет. В качестве исключения можно назвать статью Г. Э. Введенского[19]. Однако автор построил свое повествование всего лишь на одной работе по истории русского военного мундира, дополнив ее своими отстраненными размышлениями. Для изучения нашей темы данная статья не имеет никакого значения.

Униформология, как вспомогательная историческая дисциплина, никогда не находила практического применения при исследованиях портретов Лермонтова. Хотя и признавалось официально, что историко-предметный метод (соответствие мундира и знаков отличия у изображенного и предполагаемого лица) «довольно убедителен»[20], идентифицировался в действительности «не мундир, а лицо»[21]. Так, до нас дошли две картины, где представлены мундиры кавказских полков поэта – его автопортрет (куртка Нижегородского полка) и акварель К. А. Горбунова (сюртук Тенгинского полка). Но поверхностный, проводимый с недостаточным уровнем компетентности и профессионализма искусствоведческий анализ этих изображений, игнорирование хорошо различимых униформологических признаков послужили причиной того, что и в наше время костюм Лермонтова на известном автопортрете характеризуется как черкеска (!)[22].

Свою задачу автор видит в том, чтобы на основе анализа всех имеющихся источников дать как можно более точное и полное описание кавказского походного и вседневного костюма прапорщика, а потом поручика Лермонтова как типичного офицера Кавказского корпуса. С этой целью текст разделен по хронологическому признаку на четыре части. Отдельно изучается костюм Лермонтова за каждый год его кавказской службы, а полученные выводы обобщаются и дополняются с помощью новых данных в ходе рассмотрения сохранившейся описи его гардероба (1841 г.), подводящей своеобразный итог кавказской эпопее лермонтовского мундира.


 

[1] В связи с этим на портрете работы П. Е. Заболотского (Лермонтовская энциклопедия. – М., 1981. – С. 430) Лермонтов не может быть в темном штатском сюртуке с красными обшлагами – скорее всего, это домашний халат. (Если только, конечно, данный портрет был исполнен в 1840 г., а не в 1830-1832 гг., как считал Н. П. Пахомов). Только выйдя в отставку, Лермонтов мог надеть штатский сюртук, к которому мечтал прикрепить «красную ленточку» (Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 7. – М., 2001. – С. 230) ордена Св. Станислава (Серков С. Р. Орден Святого Станислава // ВИЖ. – 1990. – № 6. – С. 90).

[2] Земцов В. Н., Ляпин В. А. Екатеринбург в мундире. – Екатеринбург, 1992. – С. 121. Ср.: Выскочков Л. В. Николай I. – М., 2003. – С. 497-508; Рахматуллин М. А. Император Николай I глазами современников // Отечественная история. – 2004. – № 6. – С. 86. «Не люблю войну; она портит солдат, пачкает одежду и разрушает дисциплину», – это точное (и справедливое) высказывание маркиз А. де Кюстин приписывал великому князю Константину Павловичу, брату Николая (Custine, le marquis, de. La Russie en 1839. – T. 2. – Paris, 1843. – P. 241; ср.: Россия первой половины XIX в. глазами иностранцев. – Л., 1991. – С. 518).

[3] Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). – СПб., 1999. – С. 33.

[4] За много лет. Воспоминания неизвестного. (1844-1894) // Русская старина. – 1894. – № 2. – С. 177; Милютин Д. А. Воспоминания 1843-1856. – М., 2000. – С. 164.

[5] Ср. дискуссию: Отечественная история. – 2006. – № 4. – С. 91, 103-111 (особенно странно звучат высказывания типа: «М.Ю. Лермонтова со злобным напутствием отправил на охваченный войной Кавказ» – М.А. Рахматуллин; впрочем, в работах данного автора образ Николая Павловича сохраняет привычный нам характер «душителя» и «угнетателя»).

[6] Смирнов А. «Солдат должен быть украшен»: Военный мундир как символ // Родина. – 1995. – № 1. – С. 84-85.

[7] Петренко П. «Нет выше чести – носить русский мундир» // Военно-экономический журнал. – 1994. – № 5. – С. 45-47; Шепелев Л. Е. Чиновный мир России: XVIII – начало XX в. – СПб., 1999. – С. 194.

[8] Серман И. З. Михаил Лермонтов: Жизнь в литературе: 1836-1841. – М., 2003. – С. 246.

[9] Цит. по: Захаров В. А. Лермонтов и декабристы // Лермонтовский текст. – С. 650.

[10] Таланов А. И. Кавалергарды. По страницам полковой летописи. – Ч. 2. – М., 1999. – С. 51.

[11] Ср.: Смирнов А. Имя полка // Родина. – 1996. – № 4. – С. 37.

[12] Дондуков-Корсаков А. М. Мои воспоминания. 1845-1846 // Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. – СПб., 2000. – С. 415.

[13] Фадеев Р. А. Кавказская война. – М., 2003. – С. 106. См.: Безотосный В. М. Век нынешний и века минувшие: параллели в истории Северного Кавказа // Северный Кавказ в истории России. XIX век. – М., 2004. – С. 140.

[14] Анахронизм – так с 1857 г. именовался Отдельный Кавказский корпус.

[15] Бларамберг И. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. – М., 2005. – Приложение. – С. 419. См.: Зиссерман А. Л. История 80-го пехотного Кабардинского генерал-фельдмаршала князя Барятинского полка. (1726-1880). – Т. 1. – СПб., 1881. – С. VIII-IX.

[16] Зиссерман А. Л. Фельдмаршал князь А. И. Барятинский. 1815-1879. – Т. 1. – М., 1888. – С. 55.

[17] Фадеев Р. А. Указ. соч. – С. 221.

[18] Шинкаренко И. П. «…носил мундир Тенгинского полка» // Кавказская здравница. – 1974. – № 11. – С. 4.

[19] Введенский Г. Мундиры М. Ю. Лермонтова // Памятники Отечества. – 1995. – № 3-4 (34). – С. 60-67. К сожалению, нам осталась недоступной следующая работа: Казакова Н. А., Файбисович В. М. Мундир и судьба: Военные реалии в «Княгине Лиговской» и «Герое нашего времени» М. Ю. Лермонтова // Персонаж и предметный мир в художественном произведении. – Сыктывкар, 1988. – С. 55-73.

[20] Муза Е. В. О некоторых задачах атрибуции предметов изобразительного искусства в литературных музеях // Научно-исследовательская работа в художественных музеях. – Ч. 2. – М., 1975. – С. 250.

[21] Порхомовский Я. Л., Пересункин А. Ю. Шинель не на том плече // Литературная газета. – 1970. – 11 марта. – С. 13.

[22] Попутно развенчаем еще одно заблуждение – акварель, приписываемая А. И. Клюндеру, изображает вовсе не Н. И. Лорера (Ковалевская Е. А., Мануйлов В. А. М. Ю. Лермонтов в портретах, иллюстрациях, документах. – Л., 1959. – С. 306; Кравченко В. Н. Кавказские были. – Ставрополь, 2005. – С. 70; Сто шедевров Лермонтовского музея. – Пятигорск, 2004. – С. 75; Хлудова Л. Н. История Кубани в произведениях живописи и графики: Дис. … канд. ист. наук (рукопись). – Армавир, 2005. – С. 75), а ротмистра Кавалергардского полка – сослуживца не Лермонтова, а Н. С. Мартынова (Нечитайлов М. В. К вопросу об ошибочной атрибуции «портрета Н. И. Лорера» // Северный Кавказ и кочевой мир степей Евразии: VII «Минаевские чтения» по археологии, этнографии и краеведению Северного Кавказа. – Ставрополь, 2005. – С. 176-179).

 

Драгунский прапорщик

 

Как известно, корнет Лермонтов был переведен тем же чином (с переименованием в прапорщики)[1] на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк, 27 февраля 1837 г.[2] В связи с этим он в письме С. А. Раевскому (первая половина марта 1837 г.) упоминал, что «заказал обмундировку и скоро еду»[3], подразумевая униформу своего нового полка.

С этим же заказом связана забавная история («шалость») в духе гвардейской молодежи[4]. А именно, когда приятель поэта, офицер лейб-гвардии Московского полка К. А. Булгаков, надев шинель «драгунской формы», шаровары, «куртку с кушаком, шашку на портупее через плечо и баранью шапку»[5], доставленные для Лермонтова из магазина офицерских вещей, разъезжал в таком виде по Петербургу (в самом начале марта 1837 г.). Мемуарист[6] сообщает об этом случае (а нарушение правил ношения мундира каралось строго)[7] как о совершенно выходящей из ряда вон проказе, на которую был способен только самый известный в то время в гвардии повеса и шалун[8].

В другом письме С. А. Раевскому (вторая половина ноября – начало декабря 1837 г.), описывая впечатления уже от кавказской службы, Лермонтов упоминал, что ездил по Линии и Закавказью «одетый по черкесски, с ружьем за плечами»[9]. В последнем издании сочинений Лермонтова научный комментарий (С. А. Бойко) к этому месту гласил: «Походная форма Нижегородского драгунского полка – черкеска с газырями на груди и бурка. Таким Лермонтов изобразил себя на автопортрете 1837 г.»[10]. Это неточное утверждение с завидным постоянством переходило из одного собрания сочинений в другое[11]. Источником его, по-видимому, послужили работы И. Л. Андроникова, который, в частности, писал: «Лермонтов путешествовал в черкесской одежде, с ружьем за плечами: такова была форма нижегородских драгун»[12]. Далее исследователь, признав, что на автопортрете Лермонтова (1837 г.) изображена не черкеска[13], а форменная куртка драгун[14], делал парадоксальный вывод, что именно в таком костюме Лермонтова «видели в Грузии»[15]. В связи с этим возникает вопрос – что же представлял собой форменный мундир Нижегородского полка во второй половине 1830-х гг.

Именным указом от 20 июня 1834 г.[16] нижегородским драгунам в ознаменование их отличной боевой службы на Кавказе была пожалована особая униформа. «Этот красивый и оригинальный костюм Кавказского типа, с газырями и черкесскими шашками, выделявший полк из ряда других кавалерийских полков, – писал В. А. Потто, – не мог не интересовать Нижегородцев, напоминая им о славных подвигах, совершенных в стране, где этот костюм служил народною одеждою. И Нижегородцы гордились ею, как взятою с боя»[17]. Кстати, что любопытно, в тексте указа[18] говорилось только о нижних чинах. Но и офицеры, конечно же, тоже пошили себе новую форму[19]. Однако, не сразу драгуны облачились в свой новый мундир – оказалось, что нет материалов, а когда их, наконец, выслали из Тифлиса, в полку не было свободных рук. В итоге, драгуны впервые смогли явиться в новой форме к Пасхальной заутрене 1836 года[20]. Впрочем, даже после этого употребление экзотичной униформы оставалось, как обычно на Кавказе, весьма и весьма ограниченным. В целом, ее можно назвать парадно-выходной, не более.

Офицерская униформа включала в себя овчинную шапку (как в пехоте ОКК, но с серебряным этишкетом)[21] и темно-зеленую куртку (без фалд) с такими же обшлагами (прямыми, с красной выпушкой по верху) и красным воротником (с темно-зеленой выпушкой на нем). Куртка застегивалась 18 парами проволочных крючков. На ней имелись газыри и чешуйчатые, вызолоченные эполеты[22]. Куртку дополняли шарф на поясе, темно-зеленые шаровары с красными однорядными лампасами[23] и шашка[24].

Эта форма не имела ничего общего с костюмом Лермонтова «по-черкесски». Именно куртка (не черкеска!) и показана на лермонтовском автопортрете. Несложно подсчитать, что ее поэт надевал всего несколько раз – в Петербурге, на Кавказе при первом представлении начальству (возможно) и, конечно, при написании акварели (несомненно, до исключения из полка)[25], не более. К этой куртке он, формально прослужив в драгунах всего несколько месяцев, в отличие от ветеранов-нижегородцев особой любви не питал и даже позволил себе позднее откровенную насмешку над полковым мундиром[26] (см. ниже). Вспомним и неблаговидную роль драгунского капитана в «Герое нашего времени», обрисованную весьма нелестными штрихами (возможно, несправедливо – по крайней мере, по отношению к его полку). Как несколько по иному поводу выразился Я. Л. Махлевич, «лейб-гусарская ирония автора приобретает здесь удивительную наглядность…»[27].

Тем не менее, на автопортрете Лермонтов стоит именно в драгунском мундире, задрапировав его буркой. Здесь можно согласиться с Г. Э. Введенским, считавшим, что поэту все же «импонировала некоторая экзотичность»[28] красивого и оригинального мундира Нижегородского полка, не имевшего аналогов в истории русской регулярной конницы. Вспомним слова А. В. Мещерского, писавшего о том, что «мундир этого полка славился тогда совершенно справедливо, как один из самых красивых в нашей кавалерии». «Я видел Мартынова в этой форме, – добавлял князь, – она шла ему превосходно»[29]. Лермонтов мог руководствоваться теми же стремлениями, надевая[30] куртку одной из самых элитных частей Кавказского корпуса[31].

Как и во всей кавказской армии, походным и вседневным костюмом драгунского офицера служил сюртук пехотного образца[32] (воротник и обшлага его по расцветке соответствовали имевшимся на куртке). Как будет сказано ниже, сюртук на Кавказе носился без эполет (а равно и без шарфа или лядунки), только с поперечными золотыми галунными контр-погончиками на плечах. Сами же эполеты пристегивались на плечи одежды лишь в штаб-квартире, да и то изредка. Поверх сюртука всегда надевалась шашка на плечевой портупее. К сюртуку полагались фуражка в белом чехле (подробнее см. ниже) и шаровары – форменные или неуставные, чаще всего желтые лезгинские[33].

В то же время многие офицеры Нижегородского полка (как было принято повсюду в войсках ОКК) сочетали форменные предметы обмундирования с элементами горского национального костюма и снаряжения. Недаром Лермонтов иронизировал в «Герое нашего времени» по поводу офицеров «в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским»[34].

Так, тогдашний командир драгун полковник С. Д. Безобразов, по замечанию В. А. Потто[35], был «всегда в высоком белом папахе, на белом коне». Популярны были, кроме шашек и кинжалов[36], черкесские папахи, башлыки, бешметы (под сюртук)[37]. Ну и, конечно, черные войлочные кавказские бурки, позднее воспетые Лермонтовым в «Кавказце» (см. ниже). Бурки того времени были очень короткими, имели колоколообразную, расширяющуюся книзу форму[38]. Их носили внакидку на левом плече, чтобы «правая рука и плечо были свободны»[39]. Именно эту бурку и накинул на плечо Лермонтов[40], готовясь к написанию автопортрета. Однако, вопреки мнению лермонтоведов[41], бурка (тем более не «полосатая»[42]) никоим образом не входила в состав драгунской униформы.

Единственным обстоятельством, которое могло выделять Лермонтова среди прочих офицеров Нижегородского полка в ходе действий в Закавказье[43], явилось ношение им в дороге полного черкесского костюма – папаха, черкеска, бешмет (см. выше). Но засвидетельствованы и другие случаи использования этого комплекта в полку[44]. Судя по тому, что капитан полка А. А. Столыпин в 1841 г. смог позировать Лермонтову в костюме курда (!), черкесская одежда тем более не являлась вещью из ряда вон выходящей в офицерском драгунском гардеробе.

Уже в первый период своей кавказской службы Лермонтов мог убедиться, что многие формальности, обязательные в российской армии, а тем более в гвардии, в условиях Кавказа не соблюдались[45]. Как писал в 1837 г. сам поэт, «здесь, кроме войны, службы нету»[46]. «Чего в других войсках до такой степени никогда не бывало»[47], – позднее добавил князь М. С. Воронцов, адресуясь А. П. Ермолову.

Несомненно, это было связано именно с воздействием войны на русские войска, а Кавказ, по выражению А. А. Вельяминова, был «хорошей военной школой»[48]. Война налагала свой отпечаток на психологию и солдата, и офицера. «В войне много зла, но есть и поэзия[49]; человек … смотрит … на жизнь другими глазами; много грусти, много и надежды, много забот, много и разливной беззаботности, мелочность, весь хлам приличий, вся однообразность форм исчезает…»[50]. Эти слова принадлежат известному российскому хирургу Н. И. Пирогову, о войне знавшему не понаслышке.

Современники оставили следующие впечатления о внешнем виде кавказских войск лермонтовского времени, 30-х гг. XIX в.: «Нас, гвардейских офицеров, с первого взгляда поражали в кавказских войсках видимая распущенность, неряшество в одежде, даже казавшееся отсутствие дисциплины и точного отправления службы, – писал будущий военный министр и старинный знакомец Лермонтова Д. А. Милютин. – Но вместе с тем не могли мы не подметить во взгляде каждого солдата какой-то отваги и самоуверенности, чего-то особого, отличавшего эти войска от всех других. Видимо, это были войска боевые, а не парадные»[51]. «Вообще тогда на Кавказе мало знали военную форму и нисколько ею не стеснялись, от младшего до старшего, – признавался капитан Генерального штаба Г. И. Филипсон. – О киверах и шляпах помину не было; ходили в фуражках или папахах, а вместо форменной шпаги или сабли носили черкесскую шашку[52] на ременной портупее через плечо. Глазу моему, привыкшему на Севере к стройной формальности, странно было видеть такое разнообразие и даже иногда фантастичность военных костюмов»[53].

Григорий Иванович засвидетельствовал и реакцию Николая Павловича на кавказский походный костюм во время смотра в Геленджике (20 сентября 1837 г.). «Государь…, – по словам Филипсона, – выражал свое довольство … даже наивными усилиями все делать и одеваться по форме; а между прочим своеобразные отступления беспрестанно бросались в глаза[54] ему, привыкшему к педантической точности в гвардии и при смотрах армейских войск. Говорят, что он сказал: “Я очень рад, что не взял с собою великого князя Михаила Павловича; он бы этого не вынес”»[55]. Действительно, кавказские войска при «очень строгой»[56] дисциплине имели «очень своеобразное и отчасти смутное понятие о форме» (Г. И. Филипсон) и не подражали «другим в смешных, странных и вредных обыкновениях, принятых в оных» (Н. Н. Муравьев)[57]. К Кавказскому корпусу было «нельзя применять мерку других войск»[58]. Здешние полки соблюдали форму одежды (именно «отчасти») только на смотрах, в мирное время, пока не выступали в поход. Начальство (вплоть до самого императора), как правило, не стесняло инициативу подчиненных в модернизации своего костюма применительно к походным условиям, т. к. само на опыте испытало, что значит экипировка, созданная в кабинете.

«Атмосфера Кавказской армии всегда была чужда … мертвящему шаблону и очковтирательству»[59], – отмечал эмигрантский историк русской армии. «Понятно, что этот порядок вещей и военная служба на Кавказе должны были прийтись по вкусу Лермонтову, ненавидевшему мелкие стеснения фронтовой (строевой – М. Н.) службы, испытанной им в Петербурге, – заключал биограф поэта. – Порядок и жизнь кавказская приходились по нутру этой свободолюбивой натуре»[60]. Не все побывавшие на Кавказе были рады вновь оказаться в «правильном» военном мире с его строгим соблюдением формы и уставов. Среди таких офицеров был и Лермонтов. Появившись уже второй раз на Кавказе, поэт оказался в совершенно знакомой и привычной ему неформальной обстановке.


 

[1] Драгуны сохраняли пехотную систему чинов, в отличие от остальной кавалерии (Волков С. В. Русский офицерский корпус. – М., 1993. – С. 42).

[2] Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества // Лермонтов М. Ю. Соч.: В 6 т. – Т. 6. – М.; Л., 1957. – С. 816.

[3] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 7. – С. 100.

[4] Гвардейские «шалости» 1820-1840-х гг. выражались также в явном, даже нарочитом нарушении формы одежды или в пародиях на нее, как своеобразный протест, антитеза: «мундир – нарушение». По определению Ю. М. Лотмана, это был «особый тип разгульного поведения, который уже воспринимался не в качестве нормы армейского досуга, а как вариант вольномыслия. Элемент вольности проявлялся здесь в своеобразном бытовом романтизме, заключавшемся в стремлении отменить всякие ограничения, в безудержности поступка. Типовая модель такого поведения строилась как победа над некоторым корифеем данного типа разгула. Смысл поступка был в том, чтобы совершить неслыханное, превзойти того, кого еще никто не мог победить». См.: Глинка В. М. Русский военный костюм XVIII – начала XX века. – Л., 1988. – С. 19; Горшман А. М., Рыбин В. А. В чужом мундире? // ВИЖ. – 1990. – № 5. – С. 72-73; Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория) // Литературное наследие декабристов. – Л., 1975. – С. 52-54; Чистова И. С. Дневник гвардейского офицера // Лермонтовский сборник. – Л., 1985. – С. 171. Ср.: Крутов В. В., Швецова-Крутова Л. В. Белые пятна красного цвета. Декабристы. – Кн. 2. – М., 2001. – С. 277-278.

[5] Следует отметить точность мемуариста (достоверность известий которого нередко подвергалась сомнениям исследователями) в передаче деталей формы одежды, в точности отвечающих периоду 1834-1842 гг., но не позднее (с той лишь поправкой, что под кушаком подразумевается офицерский шарф). Цвет воротника драгунской шинели соответствовал расцветке воротника мундира (куртки).

[6] Михаил Юрьевич Лермонтов в рассказах его гвардейских однокашников. (Из «Воспоминаний В. П. Бурнашева, по его ежедневнику, в период с 15 Сентября 1836 по 6-е Марта 1837 г.») // Русский архив. – 1872. – № 9. – Стлб. 1834-1837.

[7] Васильев А., Космолинский П. Сабля, ташка, конь гусарский // Наука и жизнь. – 1988. – № 9. – С. 152. В 1827 г. М. Романов, человек штатский, был определен рядовым в Серпуховский уланский полк только из-за того, что «не быв в военной службе, – надел мундир» лейб-гвардии Кирасирского полка (Долгорукий В. П. В рядах Нижегородского драгунского полка. 1826-1830 гг. // Русская старина. – 1882. – № 9. – С. 448-449).

[8] См. о его проделках: Марченко Н. Приметы милой старины. Нравы и быт пушкинской эпохи. – М., 2001. – С. 347-348; Ульянов И. Э. Регулярная пехота 1801-1855. – М., 1996. – С. 168.

[9] Цит. по первой публикации письма (автограф не сохранился): Шан-Гирей Ак. М. Ю. Лермонтов. Рассказ // Русское обозрение. – 1890. – Т. 4. – № 8. – С. 741.

[10] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 7. – С. 346, прим. 4.

[11] Лермонтов М. Ю. Соч.: В 6 т. – Т. 6. – С. 734; Он же. Собр. соч.: В 4 т. – Т. 4. – Л., 1981. – С. 503.

[12] См., например: Андроников И. Л. Лермонтов. Исследования и находки. – М., 1968. – С. 248; Живые страницы. А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, М. Ю. Лермонтов, В. Г. Белинский в воспоминаниях, письмах, дневниках, автобиографических произведениях и документах. – М., 1979. – С. 376.

[13] Классические по недостоверности описания мундира Нижегородского полка на автопортрете см.: Афанасьев В. В. Лермонтов. – М., 1991. – С. 372; Афанасьев В. В., Боголепов П. К. Тропа к Лермонтову. – М., 1982. – С. 193; Гротская З. В. Подарок Лермонтова // В мире книг. – 1983. – № 7. – С. 41; Селегей П. Е. Домик Лермонтова: Путеводитель по Государственному литературно-мемориальному музею. – Ставрополь, 1973. – С. 50, 56.

[14] Е. А. Ковалевская справедливо замечала, что на автопортрете поэт представлен «в форме Нижегородского драгунского полка – в мундире с газырями, с шашкой через плечо, в наброшенной бурке» на левом плече (Лермонтов. Картины. Акварели. Рисунки. – М., 1980. – С. 242). Эта характеристика почти дословно перешла в том, посвященный изобразительному наследию Лермонтова (Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 8. – М., 2001. – С. 293).

[15] Андроников И. Л. Лермонтов в Грузии в 1837 году. – Тбилиси, 1958. – С. 13. Нет оснований полагать, что Лермонтов участвовал в смотре Нижегородского полка под Тифлисом 10 октября (Яковкина Е. И. О маршруте путешествия М. Ю. Лермонтова по Кавказу в 1837 году // М. Ю. Лермонтов. Временник Государственного музея «Домик Лермонтова». – Вып. I. – Пятигорск, 1947. – С. 60-61), где только ему и мог представиться редчайший случай переодеться из сюртука или черкески в форменную куртку.

[16] Полное Собрание Законов Российской империи (ПСЗРИ). – Собр. 2-е. – Т. IX. – Отд. 1-е. – 1834. – СПб., 1835. – № 7200.

[17] Потто В. А. История 44-го драгунского Нижегородского Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича полка. – Т. 4. – СПб., 1894. – С. 31.

[18] Продублированного у А. В. Висковатова.

[19] Цены на обмундирование обер-офицера Нижегородского полка в 1849 г. (серебром): папаха 12-15 руб., лядунка 12-13 руб., портупея 8-10 руб., шашка с отделкой из серебра 50 руб., газыри 10-12 руб., эполеты 5-8 руб., шарф 3-7 руб., перчатки 1 руб. (Русский Инвалид. – 1849. – 1 апреля. – № 72).

[20] Потто В. А. Указ. соч. – С. 31, 68.

[21] ПСЗРИ. – Собр. 2-е. – Т. XI. – Отд. 1-е. – 1836. – СПб., 1837. – № 8830.

[22] Судя по рисункам у А. В. Висковатова и другим источникам (Потто В. А. Указ. соч. – С. 68; Указатель по Кавказскому историческому музею. – Тифлис, 1907. – С. 278) на каждой стороне груди находилось по шесть черных кожаных напатронников с вызолоченными (или высеребренными с чернью) «головками» (колпачками на верхнем конце патронов в газырях). Газыри обшиты горизонтально тремя рядами золотого галуна, а кругом нижней части и обоих боков напатронников нашивался более широкий галун. Напатронники прицеплены цепочками к круглой бляхе с каждой стороны груди, всё вызолоченное. Но даже на форменной куртке драгун, судя по иконографии эпохи, встречались отступления от регламента. Образца для обшивки газырей и кармашков установлено не было. На автопортрете Лермонтова показаны только 4 патрона в газырях, рядов галуна поперек патронов только два, а обшивки кругом напатронников нет вообще. Количество патронов, как и отсутствие выпушки на обшлагах, стоит отнести к невнимательности к деталям или особому приему художника – на рисунках Г. Г. Гагарина патронов по шесть (История конницы. – Кн. 2. Примечания Брикса к «Истории конницы» Денисона. – М., 2001. – С. 258, рис.). Если бы это был первый мундир, отменно сшитый петербургским портным в строгом соответствии уставу, то как тогда объяснить ряд неточностей в покрое, запечатленных на автопортрете? С другой стороны, если речь идет об новом мундире, изготовленном в Ставрополе после кражи сшитого в столице образца, то, конечно, сказались спешка и/или незнание всех подлинных деталей. Кстати, выпушка воротника наличествует на автопортрете (Лермонтовская энциклопедия. – С. 176-177, вклейка), но отсутствует у некоторых офицеров полка на портретах 1842 г. (Потто В. А. Указ. соч. – С. 128-129, вклейка).

[23] Лампасы эти хорошо помнили и противники драгун, и курортное общество. В романе Е. П. Лачиновой встречаем «дерзкие ухватки казако-лампасного драгуна». Цит. по: Польская Е. Б., Розенфельд Б. М. И звезда с звездою говорит… – Ставрополь, 1980. – С. 120. В публикации романа (Хамар-Дабанов Е. Проделки на Кавказе. – Ставрополь, 1986. – С. 212) допущена, видимо, опечатка: «казако-ландпасного».

[24] Офицерская лядунка кавалерийского образца, черная кожаная с серебряной крышкой (с золотым орлом), на золотой галунной перевязи (прибор серебряный, подбой черного сафьяна). Что до шашки, то ее носили на черном кожаном ремне (с серебряным набором, по кавказскому обычаю) через правое плечо (приказ по полку от 3 марта 1836 г.) (Потто В. А. Указ. соч. – С. 69). Офицерские шашки имели серебряную отделку, но образца и для них, и для ножен установлено не было (Кулинский А. Н. Русское холодное оружие военных, морских и гражданских чинов 1800-1917 годов. – СПб., 1994. – С. 73-74). Современники называли неуставные драгунские шашки «азиатскими» или «кавказскими» (Зиссерман А. Л. 25 лет на Кавказе (1842-1867). – Ч. 2. – СПб., 1879. – С. 187), и у Лермонтова, например, на акварели ножны шашки (не «клыча») обтянуты красной кожей с золотой галунной отделкой.

[25] Автопортрет был сделан «на Кавказе в 1837 году» (Висковатый П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество. – Т. 1. – М., 1989. – С. 453).

[26] Введенский Г. Э. Драгуны: Кавалерия российской армии. – СПб.; Калининград, 2004. – С. 46.

[27] Махлевич Я. Расшифровка некоторых сокращений в «Герое нашего времени» // Вопросы литературы. – 1976. – № 4. – С. 213.

[28] Введенский Г. Мундиры М. Ю. Лермонтова. – С. 65.

[29] Цит. по: Висковатый П. А. М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. – Т. 2. Приложение к факсимильному изданию. – М., 1989. – С. 159.

[30] Впрочем, В. П. Бурнашев приводил слова А. И. Синицына, отозвавшегося о новой форме Лермонтова, что «все это преуморительно сидеть будет на нем» (Михаил Юрьевич Лермонтов в рассказах его гвардейских однокашников. – Стлб. 1834).

[31] Захаров В. А. М. Ю. Лермонтов и Кубань в 1837 г.: «под пули горцев»? // Археология, этнография и краеведение Кубани. – Краснодар, 2003. – С. 37.

[32] Во Владикавказе (декабрь 1837 г.) В. В. Боборыкин видел Лермонтова «в военном сюртуке» (офицера драгун) (М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – М., 1972. – С. 140). Любопытно, что казенный денщик Лермонтова в 1837 г. был из Нижегородского полка, но его имени мы не знаем…

[33] Зиссерман А. Л. Указ. соч. – Ч. 2. – С. 187; Из записок князя Амилахвари // Кавказский сборник. – Т. XXVI. – Тифлис, 1907. – С. 29-30, 39, 85-86; К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // Кавказский сборник. – Т. X. – С. 411, 481-482; Он же. Указ. соч. // Кавказский сборник. – Т. XI. – Тифлис, 1887. – С. 325; Потто В. А. Воспоминания о Закавказском походе 1855 г. // Кавказский сборник. – Т. XXV. – Тифлис, 1906. – С. 8; Он же. История 44-го драгунского Нижегородского … полка. – Т. 6. – СПб., 1894. – С. 70.

[34] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – М., 2000. – С. 296. Речь идет о переделке вошедшего в поговорку выражения Чацкого («Господствует еще смешенье языков: французского с нижегородским»). Кроме того, Лермонтов позволил себе насмешку в адрес Нижегородского полка.

[35] Потто В. А. История 44-го драгунского Нижегородского … полка. – Т. 4. – С. 37.

[36] Не совсем понятно, на основании чего Г. Э. Введенский решил, что драгуны использовали именно «камы (прямые кавказские кинжалы)» (Введенский Г. Указ. соч. – С. 64). Такой знаток кавказского оружия, как     Г. Н. Прозрителев, указывал, что кинжал «кама» состоял из двух половин и «у горцев он не был в употреблении» (Сабли рая (горское оружие в Кавказской войне). – Гр., 1992. – С. 4). Кама назывался и большой обоюдоострый осетинский кинжал (Бларамберг И. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. – Нальчик, 1999. – С. 246), и «широкие длинные кинжалы» лазов (Богданович М. Дневник осады Карса в 1855 году, доктора Сандвита // Военный сборник. – 1878. – № 2. – С. 314). Впрочем, Д. А. Лонгуорт именовал и обычный «обоюдоострый кинжал» черкесов «кама» (Лонгворт Дж. А. Год среди черкесов. – Нальчик, 2002. – С. 46). О кинжалах горцев также см.: Ван-Гален Х. Два года в России // Кавказская война: истоки и начало. 1770-1820 годы. – СПб., 2002. – С. 354-355.

[37] К. Указ. соч. // Кавказский сборник. – Т. IX. – Тифлис, 1885. – С. 456, 460-461, 491; Он же. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне. (Воспоминания очевидца) // Кавказский сборник. – Т. XIII. – Тифлис, 1889. – С. 500; Потто В. А. Указ. соч. – С. 140, 160.

[38] Студенецкая Е. Н. Одежда народов Северного Кавказа. XVIII-XX вв. – М., 1989. – С. 16. См. изображения казачьих бурок: Заседателева Л. Б. Культура и быт северокавказского казачества // Северный Кавказ в истории России. XIX век. – М., 2004. – С. 37.

[39] Броневский С. М. Новейшия Известия о Кавказе, собранные и пополненныя Семеном Броневским. – Т. 1-2. – СПб., 2004. – С. 164.

[40] Попов А. В. Лермонтов на Кавказе. – Ставрополь, 1954. – С. 211.

[41] Пахомов Н. П. Лермонтов в изобразительном искусстве. – М.; Л., 1940. – С. 42.

[42] Он же. Живописное наследство Лермонтова. – С. 114.

[43] Любопытно, что сам Лермонтов тогда (ноябрь-декабрь 1837 г.) формально не имел права носить там мундир Нижегородского полка, поскольку был переведен в гродненские гусары 11 октября (Кравченко В. Н. Михаил Юрьевич Лермонтов в Ставрополе. – Ставрополь, 2004. – С. 42). Однако, приказ был опубликован 1 ноября (Алексеев Д. А. К вопросу о прикомандировании Лермонтова к экспедиции генерала А. А. Вельяминова на Кавказе в 1837 г. // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова. – 2006. – № 1. – С. 110-111), а до штаб-квартиры полка дошел в начале 20-х чисел ноября. Из списков Нижегородского полка Лермонтов был исключен 25 ноября 1837 г. (Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч. – Т. 5. – СПб., 1913. – С. 15). Судя по месячным отчетам полка, Лермонтов с 25 июля по октябрь 1837 г. числился в командировке (Мартьянов П. К. Дела и люди века. – Т. II. – СПб., 1893. – С. 156).

[44] Полковой историк упоминает поездку двух офицеров в Тифлис весной 1845 г., одетых «по туземному, в черкесках и бурках, при полном вооружении; не забыты были даже чехлы на ружья» и башлыки (Потто В. А. Указ. соч. – С. 147). На акварели Г. Г. Гагарина 1841 г. (Григорий Гагарин. – М., 2004. – С. 21, рис.) князь М. Б. Лобанов-Ростовский показан в полном черкесском костюме (коричневая черкеска с черной меховой оторочкой рукавов, выреза на груди и края пол, с серебряной тесьмой и черными напатронниками; коричневый верх папахи; красный бешмет; ноговицы из черной и коричневой половин), с ружьем и кинжалом. Однако, судя по всему, Лобанов тогда еще не был юнкером Нижегородского полка (contra: Алексеев Д. А. О сроках пребывания Лермонтова в экспедициях 1840 г. на Кавказе и времени его приезда в крепость Анапу // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова. – 2006. – № 1. – С. 141; Лермонтовская энциклопедия. – С. 264), а состоял на гражданской службе (Герштейн Э. Г. Судьба Лермонтова. – 2-е изд. – М., 1986. – С. 174-176). Драгунским юнкером он был определенно в 1843 году (Юров А. 1843-й год на Кавказе // Кавказский сборник. – Т. VI. – Тифлис, 1882. – С. 158).

[45] «Кавказские солдаты были только мастера на марши, но не маршировку…» (Андреев В. Ермолов и Паскевич // Кавказский сборник. – Т. I. – Тифлис, 1876. – С. 199-200). Современник оставил яркое свидетельство о неспособности Кавказского корпуса к тонкостям фронта и плац-парадной службы, когда и сам князь М. С. Воронцов «не знал, где и кому следовало идти или стоять, и мы тоже ничего не знали. Полковник [А. П.] Плац-Бек-Кокум, бывший конногренадер и фронтовик, только руками разводил от ужаса» (Из записок Н. В. Исакова. Кавказские воспоминания // Русская старина. – 1917. – № 3. – С. 335).

[46] Цит. по: Русские писатели в нашем крае: Сб. ст. – Гр., 1958. – С. 50.

[47] Письма князя Михаила Семеновича Воронцова к Алексею Петровичу Ермолову // Русский архив. – 1890. – № 2. – С. 363.

[48] Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф. Ф. Торнау. – Нальчик, 1999. – С. 434. – Сходным образом высказывались и другие современники: «…[Кавказ] – лучшая школа не только для офицеров, но и для генералов» (Notice sur la campagne des Russes au-dela du Kouban en novembre 1830, extraite des lettres dun officier dun regiment de chasseurs de larmee russe // Journal asiatique. – 1831. – T. 7. – P. 436; Сергеенко А. П. «Хаджи-Мурат» Льва Толстого. История создания повести. – М., 1983. – С. 211, 213; Терещенко О. Н. Восприятие А. А. Бестужевым-Марлинским некоторых черт боевого характера горцев Кубани // Археология, этнография и краеведение Кубани. – Армавир; Краснодар, 1998. – С. 48).

[49] «В бою была поэзия, риск, возможность отличия… Бой считался делом, а мирное затишье прозябанием» (Рукевич А. Ф. Из воспоминаний старого эриванца // Исторический вестник. – 1914. – № 12. – С. 766-767).

[50] Севастопольские письма Н. И. Пирогова 1854-1855. – СПб., 1899. – С. 69.

[51] Милютин Д. А. Год на Кавказе. 1839-1840 // Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. – СПб., 2000. – С. 202. См. характеристику кавказских войск: Герман Р. Э. Суворовские традиции и Кавказская армия в XIX веке // Суворов и Кавказ: значение наследия великого полководца и гражданина России для современных защитников южных рубежей страны. – Ставрополь, 2000. – С. 38-41.

[52] «По принятой здесь форме, – писал о кавказских офицерах М. Ф. Федоров, – все были без эполет, имея вместо сабель и шпаг на узеньком ремне, чрез правое плечо, черкесские сабли, называемые шашками» (Федоров М. Ф. Походные записки на Кавказе с 1835 по 1842 год // Кавказский сборник. – Т. III. – Тифлис, 1879. – С. 4).

[53] Воспоминания Г. И. Филипсона. – М., 1885. – С. 92.

[54] Что именно бросалось ему в глаза, прекрасно иллюстрируют мемуары гвардейского офицера Г. П. Самсонова, прикомандированного к отряду А. А. Вельяминова: «Чтобы дать понятие о красоте нашего обмундирования, я опишу свой офицерский туалет. Сюртук, прорванный и по швам, и по целым местам, потерял совершенно свой нормальный цвет; фуражка, с переломанным козырьком и каким-то фиолетовым околышком, не имела никакой формы, панталон вовсе не было; сапоги стоптанные и во многих местах прорванные – отказались служить. … Выбрать из подкладки сюртука более целые места – вот и кантики готовы. Сюртук покрыли заплатами, не стесняясь различием качества и цвета … материала. …Остриг меня ротный цирюльник…» (Самсонов Г. Из записок старослуживого // Русский вестник. – 1892. – № 10. – С. 127).

[55] Воспоминания Григория Ивановича Филипсона // Русский архив. – 1883. – № 6. – С. 254.

[56] Шомпулев В. А. Заметки старого кавказца // Русская старина. – 1908. – № 11. – С. 497.

[57] Цит. по: За стеной Кавказа. – М., 1989. – С. 274-275.

[58] Герман Р. Э. К вопросу о деятельности А. П. Ермолова и А. И. Барятинского на Кавказе // Проблемы археологии и истории Северного Кавказа: Материалы научной археолого-этнографической, историко-краеведческой конференции «II Минаевские чтения» (13 марта 1998 г.). – Ставрополь, 1999. – С. 48.

[59] Керсновский А. А. История русской армии. – Т. 2. – М., 1993. – С. 28. Ср.: Гаммер А. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. – М., 1998. – С. 48.

[60] Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество. – М., 1987. – С. 233. – Неслучайно поэт признавался в том, что «совсем отвык от фронта» (Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. – М.; Л., 1964. – С. 89). Отвыкать, судя по описаниям постоянных «шалостей», было особенно не от чего. Н. С. Мартынов утверждал, что «невыносимо тяжела была в то время служба в гвардии», отчего он и отправился волонтером на Кавказ (см. о командировке офицеров: Попов А. В. Лермонтов в первой ссылке // Труды Ставропольского государственного педагогического института. – Вып. III. – Ставрополь, 1949. – С. 41, прим. 1). Но в доказательство Мартынов глубокомысленно и невнятно ссылался только на некий «нравственный гнет», который «тяготел над нами» (Из бумаг Николая Соломоновича Мартынова // Русский архив. – 1893. – № 8. – С. 592). Обращает на себя внимание странное сходство с высказываниями маркиза де Кюстина: «…Они едут на войну в глубине Кавказа, чтобы отдохнуть от ига, тяготеющего на них на родине». См.: Герштейн Э. Г. Лермонтов и «кружок шестнадцати» // Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова: Исследования и материалы: Сборник первый. – М., 1941. – С. 105-106. Ср., однако, комментарии М. Яшина об обстоятельствах командировки Мартынова на Кавказ (отбрасывая ложные представления автора о поручике как неком шпионе при Лермонтове): Яшин М. Вокруг Лермонтова. (По материалам Кавалергардского полка) // Звезда. – 1964. – № 10. – С. 192-193.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU