УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Опись 1841 г.

 

В завершение приведем перечень вещей, значащихся в документе, озаглавленном: «Опись имения, оставшегося после убитого на Дуэли Тенгинского Пехотного полка поручика Лермонтова» (17 июля 1841 г.)[1]. Можно сравнить этот текст с некоторыми сходными по характеру источниками. Например, в фондах ГАСКа хранится опись вещей убитого под Ахульго корнета князя Д. Гуриела из Казачьего Атаманского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полка, откомандированного на Кавказ (январь 1840 г.)[2]. Известна и другая опись (июль 1852 г.) деталей костюма офицера, тоже убитого горцами – Тенгинского пехотного полка штабс-капитан А. Г. Худолей, однополчанин Лермонтова[3]. Однако, в отличие от приведенного ниже документа, перед нами не весь гардероб того или иного офицера, а лишь «имение», остававшееся, очевидно, на хранении в его квартире, описанное и проданное с аукциона в отсутствие претендентов на это имущество. Напротив, опись вещей Лермонтова представляет собой описание именно того гардероба поэта, который он в мае 1841 г. привез в Пятигорск. Эти «разные вещи» (условно обозначенные нами как гардероб № 1) после гибели владельца А. А. Столыпин обязался доставить «родственникам его Лермантова» (28 июля).

В то же время вещи Лермонтова, оставленные им в крепости Анапа (в декабре 1840 г. – январе 1841 г.) (гардероб № 2), были, как обычно, в отсутствие наследников и родственников, распроданы с торгов. Вырученные деньги (сумма составила примерно 76-103 руб.), скорее всего, поступили в казну Тенгинского полка[4]. Реестров этих вещей (по мнению В. А. Захарова, «это были предметы обмундирования»[5]), к сожалению, не обнаружено.

Тем большую ценность приобретает опись  гардероба № 1 (особенно учитывая то, что вещи, занесенные в нее, практически в полном составе не дошли до нас). Данное описание не представляет собой ничего необычного, но именно в этом и кроется его огромная ценность для изучения кавказского военного мундира. При крайней скудости опубликованных источников всякий новый материал представляет собой серьезное подспорье исследователю.

Во-первых, опираясь на документ, становится возможным установить с документальной точностью костюм Лермонтова в период нахождения его весной и  летом 1841 г. в Ставрополе, Пятигорске и Железноводске. Во-вторых, появляется уникальная возможность проверить, дополнить, подтвердить или уточнить свидетельства современников и участников тех кавказских событий 1841 г. относительно внешнего вида поэта. Также, сравнивая этот источник с мемуарной литературой, есть основания утверждать, что походный мундир Лермонтова в чеченской экспедиции 1840 г. составляли те же предметы, которые мы находим в описи от 17 июля, и которые он носил тем летом. Наконец, этот редчайший документ, благодаря его неоднократной публикации доступный всеобщему обозрению, лишний раз доказывает то, насколько максимально приспособлен был для ведения войны в условиях Кавказа (и, что крайне важно, с ведома и прямого дозволения высшего начальства) офицерский костюм. Итак:

I. Головные уборы

1. № 49, 76 (здесь и далее номера по описи). «Шапка Шерстяная вязаная синего цвету старая с красным окулошком (околышем – М. Н.)» и «Шапочек вязанных бомажных» две штуки. Очевидно, подразумевается домашний головной убор[6].

2. Фуражка: № 85. «Фуражка Суконная белая с красным околушком». Как любезно подсказал нам В. В. Стецов, речь, несомненно, идет о фуражке в белом чехле на тулье – походном головном уборе Лермонтова. (Будучи пехотным офицером[7], Лермонтов носил темно-зеленую фуражку с красным околышем[8]).

Однако, белый цвет чехла резко выделялся на темном фоне и в походе становился хорошей мишенью для противника – горцев, персов, турок. «Где только завидят белые шапки, туда и целят»[9], – писал о персах А. С. Грибоедов. Поэтому целые батальоны, случалось, летом воевали на Кавказе без чехлов.

Но офицеры, особенно молодые, нередко пренебрегали этим правилом[10]. Тем более, что их сюртук и без того представлял собою удобную мишень для вражеского стрелка на светлом фоне солдатских рубах или шинелей. Так, 8 апреля 1838 г. генерал-майор Н. Н. Раевский доносил командующему ОКК генерал-лейтенанту Е. А. Головину о польских дезертирах на Черноморском побережье: «Уже в стычках доходили до нашей цепи стрелков крики на Польском языке: “цельте в черных”, подразумевая под этим наших офицеров»[11].

3. Шапка: № 82. «Папах форменных с прибором из коих одна старая две». Имеется в виду черная овчинная шапка образца 1829-1842 гг. для ОКК, на которую с прежнего кивера был перенесен весь «прибор» (герб и подбородная чешуя) с заменою только султана серебряным помпоном. Современники оставили ряд описаний Лермонтова в этой шапке, но вне Кавказа. Дело в том, что, хотя шапка и представляла собой шаг вперед по сравнению с кивером, но вряд ли можно было назвать ее практичной – будучи скорее вариацией на старые темы, шапка оказалась столь же неудобной. Кавказские полки быстро вернулись к фуражкам, а обременительные шапки стали оставлять в штаб-квартирах. Ни один известный нам источник не сообщает о ношении их в походе. Поручик Н. В. Симановский, участник экспедиции 1837 г., записал 8 июня в дневнике: «Пришло от корпусного командира барона Розена приказание, чтобы все гг. прикомандированные офицеры на царском смотру были бы непременно в полной парадной форме, почему я и написал в Москву к Александрову-1, прося его выслать мне поскорее мою шапку»[12].

Думается, Лермонтов возил с собой эти шапки только на случай поездки в Петербург или Москву, где требовалось строгое соблюдение форменного мундира[13]. Именно там и запечатлели шапку мемуаристы 1841 года. «В своем армейском мундире и с кавказским кивером», – описывал В. И. Красов впечатления от встречи с Лермонтовым[14]. А К. А. Бороздин запомнил, что поэт «все время возился с своим неуклюжим кавказским барашковым кивером, коническим, увенчанным круглым помпоном»[15].

II. Форменная одежда

1. Сюртуки: № 29-31. «Сертуков суконных форменных поношенных с красною подкладкою» – два, «Сертук Летний шерстяного ластику» и «Сертук суконный форменный на калмыцком меху». Еще один сюртук был на Лермонтове в момент гибели. Позднее, «так как он был весь в крови и грязи и прострелен пулею»[16], сюртук был сожжен слугой поэта – «никому тогда не пришло в голову сохранить его»[17].

Темно-зеленый двубортный[18] сюртук служил наиболее распространенным элементом офицерской формы одежды. В данном случае он имел темно-зеленые с красной выпушкой по верху круглые обшлага и красный[19] стоячий воротник. На картине К. А. Горбунова[20] Лермонтов запечатлен именно в сюртуке Тенгинского полка[21], с вызолоченными пуговицами (на них № «39»), но без эполет, с одними золотыми галунными контр-погончиками. Сюртук на красной стамедной подкладке (заметной на отворотах) и с отогнутым воротником (см. ниже). Через правое плечо перекинута перевязь шашки.

Часто свой сюртук офицеры подбивали мехом, что мы видим в описи. Летний вариант, напротив, шили из более тонкой ткани[22]. «Он равно в жар и в холод носит под сюртуком ахалук на вате»[23], – писал сам Лермонтов о кавказской моде – архалуках или бешметах[24]. Большим шиком считалось ходить в расстегнутом сверху донизу сюртуке поверх цветного шелкового бешмета (или рубашки, как в случае Лермонтова) и с кинжалом на поясе[25]. Самого поэта в походе или вне строя всегда отличал отогнутый назад воротник расстегнутого сюртука[26], открывающий шейный платок. Ф. Боденштедт описывает облик Лермонтова в Москве зимой 1840-1841 гг.: «У него на шее был небрежно повязан черный платок; военный сюртук без эполет был не нов и не до верху застегнут, и из-под него виднелось ослепительной свежести тонкое белье»[27]. А. А. Краевский пояснял, что Лермонтов «имел короткую шею, и стоячий воротник был ему неприятен»[28].

«Было на Кавказе в обычае» не надевать эполет не только в походах, но и в повседневном обиходе. «Все Кавказские офицеры, – замечал А. Л. Зиссерман, – носили Черкесские шашки и сюртуки без эполет, но с контрпогонами»[29].

2. Мундир: № 32. «Мундир поношенный». Темно-зеленый фрачный мундир Тенгинского полка имел красные воротник, обшлага с клапанами и отвороты фалд, красную выпушку по борту, талии и карманным складкам, девять пуговиц спереди. Видимо, именно этот мундир Лермонтов надевал во время жизни в столице. Здесь необходимо заметить, что нам совершенно неясно, на чем основана гипотеза Г. Э. Введенского о том, что «мундира Тенгинского пехотного полка Лермонтов так и не надел»[30].

Во-первых, адъютант П. Х. Граббе прапорщик Я. И. Костенецкий запомнил, что в декабре 1840 г. Лермонтов явился к нему в канцелярию штаба «в полной форме»[31]. Т. е. при мундире: Печорин является к Максиму Максимычу «в полной форме», и при этом «на нем мундир был такой новенький» («Бэла»)[32]. В Пятигорске Лермонтов и Столыпин представлялись коменданту В. И. Ильяшенкову тоже «в парадной форме»[33] (май 1841 г.). Форма для явки к вышестоящим чинам на Кавказе претерпевала определенные изменения. К середине 1840-х гг.[34] начальству представлялись именно «в сюртуке, без эполет, без шпаги» и в фуражке. Но в 1830-е гг.[35] еще сохранялись старые порядки, когда к старшему офицеру должно было являться по служебным делам «в мундире, при шарфе», что соответствовало уставу. Конечно, бывали и исключения, многое зависело от самого начальника, но таков был порядок. Вспомним, что в 1837 г. Лермонтов «приехал в Ставрополь совсем без вещей, которые у него дорогой были украдены[36], и поэтому явился к начальству не тотчас по приезду в город, а когда мундир и другие вещи были приготовлены, за что он и получил выговор, так как в штабе нашли, что он должен был явиться, в чем приехал»[37].

Во-вторых, офицер не мог не располагать мундиром полка, в котором служил, пускай в поход он его не брал. Например, из дневника Н. В. Симановского[38] видим, что мундиры привезли только 9 или 10 июня 1837 г., лишь спустя месяц после начала похода, и, очевидно, одним только прикомандированным к отряду гвардейцам.

«В то время, – вспоминала Э. А. Шан-Гирей, – в торжественные дни, все военные должны были быть в мундирах; а так как молодежь, отпускаемая из экспедиции на самое короткое время отдохнуть на воды, мундиров не имела, то и участвовать в парадном балу не могла…»[39]. Однако, это означает не то, что у Лермонтова не было полкового мундира вообще, а лишь то, что на бал в Кисловодск (август 1840 г.) он приехал без него. Исходя из других источников, можно полагать, что на балы и в Пятигорске только все «желающие танцевать должны были явиться в мундирах; прочие, кому здоровье не позволяло наряжаться, могли быть в сюртуках»[40]. Причем, все это были строгости местного начальства: сам Государь в июне 1837 г. дозволил штаб- и обер-офицерам на минеральных водах ходить в сюртуках и фуражках[41]. А присутствовать на балу кавказский офицер мог в сюртуке и … ермолке[42].

В-третьих, в Москве во время отпуска Лермонтов «носил пехотную армейскую форму», и В. И. Красов запомнил его в «армейском мундире и с кавказским кивером»[43]. Сюртук Лермонтова очевидцы прямо называли принадлежащим к полковой форме[44]. Наконец, то, что мундиром своего полка Лермонтов все же располагал, следует из цитированного выше отрывка описи его вещей.

3. Верхняя одежда: № 43-44. «Шинель Светло серого Сукна с красным воротником Летняя на демикатоновой подкладке», «Таковаяже на вате светлосерого сукна с бобровым воротником подкладка таковая же» (зимняя «Николаевская» шинель).

Форменная шинель имела висячий «большой воротник» (пелерину) и стоячий «малый воротник». В январе 1841 г. длина пелерины, «начиная от нижнего края малого воротника», была ограничена размерами в «только один аршин»[45]. Лермонтов, по словам П. И. Магденко, «имел обыкновение отгинать воротник» не только на сюртуке, но и на своей шинели[46].

Зимний шинельный воротник из меха бобра пользовался популярностью. Бобровый воротник на зимнюю шинель заказывал себе примерно за 100 руб. А. А. Бестужев после производства в офицеры[47]. Среди вещей корнета Гуриела значилась «шинель старая с бобровым воротником и шелковой подкладкою» (1840 г.)[48]. В черновиках «Набега» (1852 г.) Л. Н. Толстой описывает генерала (А. И. Барятинский), который, «увернувшись в шинель с бобровым воротником … представлял из себя … живописную картину»[49].

III. Рубашки и белье

№ 50, 52, 59, 60, 53, 54, 65, 58, 63, 64, 55, 56. «Рубашек канаусовых старых» семь. Именно эти рубахи Лермонтов надевал под свой сюртук. «Холщовых белых старых» рубах две. «Фланелевая длинная» рубаха. Фланелевые, холщевые, холстинковые или лосинные подштанники и пять фуфаек (три фланелевые, летняя канифасовая и лосинная). В придачу – нитяные (12 пар) или шерстяные (3 пары) носки и носовые платки из цветного шелка (8) или белого батиста (5).

IV. Брюки

1. № 33. «Брюк одни новые другие поношенные суконных форменных» двое. Форменные панталоны офицеру полагались зимние (темно-зеленые с красной выпушкой по боковым швам) и летние (белые полотняные или замшевые; по уставу они носились с 15 мая по 15 сентября).

2. № 34-36, 51. «Шаровара поношенные», «Таковые же верблюжие старые», «Таковые-же Серого Сукна поношенные», «Шаровара летние белые». Среди шаровар упоминаются очень популярные на Кавказе среди офицеров желтые шаровары из лезгинского «верблюжьего» сукна, с прорезными карманами, непременно на шелковом очкуре (поясном шнуре)[50]. Можно думать, что их Лермонтов носил еще в 1840 г.

V. Предметы кавказского костюма

1. Черкесское платье: № 38, 40. «Черкеска простого темного сукна», «Бешмет Белый каленкоровый (коленкор – тонкая бумажная ткань – М. Н.)».

Первым делом прибывшие на Кавказ офицеры покупали себе («разумеется, втридорога», скептически отмечал очевидец) бурку (в непогоду ее носили вместе с шинелью), башлык, папаху и шашку. Не менее модным у офицеров было полностью одеваться по-черкесски[51], «и никто не находил этого неправильным». «Большая часть офицеров, особенно приезжих, – свидетельствовал Г. И. Филипсон, – носили этот костюм если не публично, то по крайней мере в своей квартире»[52]. «Пестрота одежды, форм, моды чрезвычайно разительна в Пятигорске, оттого что, кроме русского и европейского покроя, можно видеть и азиатский, – вторил ему служивший там А. Е. Розен. – …Офицеры в черкесском наряде гарцуют на славнейших черкесских конях»[53]. Правда, в боевых условиях офицеры с одеждой «национального черкесского костюма»[54] старались надевать форменную фуражку, чтобы свои же солдаты не приняли за горца[55]. Вспомним Печорина, которого казаки «по одежде приняли … за черкеса». При иных обстоятельствах такая встреча могла закончиться трагически, в лучшем случае – трагикомическим образом. Отсюда и принимаемые меры предосторожности.

Лакеи, камердинеры, повара вслед за своими господами рядились в черкески и папахи[56]. «Люди» Лермонтова (два наемных слуги) и А. А. Столыпина тоже были одеты «по-кавказски, … в папахах и черкесках верблюжьего сукна», «с шашками и кинжалами», как сообщает встретивший их на пути из Ставрополя в Георгиевск П. И. Магденко[57]. Г. Г. Гагарин зарисовал слугу Лермонтова, Х. Д. Саникидзе, в этой желтой (верблюжьей) черкеске с зелеными сафьяновыми газырями (1841 г.)[58].

Причину перехода на местные образцы угадать нетрудно: они были красивы, удобны и приспособлены к климату и роду войны. Изящный дизайн костюма, наиболее удовлетворяющий эстетике мужской фигуры[59], формировал своего рода культ мужественности, таивший скрытую агрессию[60]. «Мужская одежда у черкес, – сообщал Хан-Гирей, – красотою и удобностию превосходит все одеяния, мне известные, не только в Азии, но даже и в Европе…»[61].

Усвоение солдатами и офицерами комплекса горской мужской одежды и оружия было связано с тем, что он максимально отвечал тактике мобильных действий бойца-одиночки, был приспособлен «как нельзя лучше к наездничеству и к конной драке»[62]. Особенно черкесскую одежду ценили офицеры и казаки «как за легкость и удобство покроя, так и за прочность сукна»[63]. Походный мужской костюм оказался предельно целесообразным в своей функции при относительной конструкционной простоте составляющих элементов. В этой красоте[64] и одновременно простоте и надежности кавказской одежды (см. ниже слова Печорина) – залог ее исключительной популярности среди военнослужащих ОКК[65].

Черкесская одежда, оружие, сбруя и конь составляли «предмет военного щегольства», пользуясь уважением и предпочтением[66]. Так, лермонтовский герой Г. А. Печорин в «черкесском костюме верхом»[67] был «совершенный денди: ни одного галуна лишнего, оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный, ни слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая»[68].

Интересно, что английский исследователь Ч. Тернер считал черкесский костюм Печорина (упоминаемый также во время его службы в крепости[69], хотя и не «на свадьбе в горном ауле», как полагала О. В. Миллер) свидетельством его недостоверности, фальши, зафиксированной в дневнике[70]. Однако, не говоря уже о том, что офицеры на Кавказе часто одевались по-черкесски (см. выше), в печоринском костюме мы видим почти дословное совпадение с предметами из гардероба автора. Этот факт – новое подтверждение того обстоятельства, что «автобиографическая основа образа Печорина явно давала себя знать», воплощая «существенные стороны»[71] образа мыслей и некоторые черты облика самого Лермонтова. Кроме того, отмечал С. Н. Дурылин, как показывает изучение обширного исторического и бытового материала, относящегося к эпохе и месту действия «Героя нашего времени», Лермонтов строил образ Печорина, все другие образы романа, весь его бытовой фон и сценарий действия на точном основании и изучении действительности 1820-1830-х гг.[72]

«Совершенный денди» стремился подражать черкесскому щегольству. По словам   А. Л. Зиссермана, Кабарда «искони считалась на всем севере Кавказа образцом, достойным подражания. Кабардинцы были в некотором роде кавказскими французами…; оттуда распространялась мода на платье, на вооружение, на седловку, на манеру джигитовки»[73]. Кавказский денди («франт, щеголь») носил черкесскую одежду с такой же аристократической изысканностью, как и фрак или военный мундир.

«Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, – признавался Печорин, – как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад»[74]. Один из его коней черкесской породы носит имя Черкес. Точно так же звали и серого скакуна самого Лермонтова, купленного тотчас по приезду в Пятигорск (1841 г.)[75]. В описи вещей Лермонтова значится «Седло Черкеское простое с прибором» (№ 99)[76].

Линейные казаки, по словам современников, успешно соперничали с горцами в искусстве верховой езды[77]. «Мчится он (казак – М. Н.) обыкновенно пригнувшись к шее лошади, на которой сидит так же свободно и покойно, как бы сидел на мягком диване»[78], – восхищался А. П. Беляев. Армейские офицеры, как мы видим на примере Печорина (и самого Лермонтова – великолепного всадника)[79], с таким же успехом конкурировали с казаками. 

И. Березин, путешественник по Кавказу начала 1830-х гг., описывал свои впечатления от встречи с офицером в горском костюме. «Не правда-ли, вы ожидаете от меня громких фраз, неистового изумления, вы уже приготовлены к сцене первой встречи с Черкесом?.. И точно: удивление мое чуть не превратилось в столбняк, только совсем от другой причины. Отчаянный наездник, безукоризненный Горец заговорил самым чистым велико-российским наречием: это был русский офицер, по каким-то делам приехавший из соседнего отряда. Кто же знал, что русские офицеры умеют маскироваться Горцами и притом так искусно, что “путешественник по Востоку” может принять их за чистых Черкесов?[80] Разумеется, офицер старался передо мною, как перед новичком, показать всю роскошь своего горского костюма, все удобства черкесского облачения, но я, профан, никак не мог взять на первый раз в толк, отчего чевяки, башмаки без толстой подошвы и каблуков, лучше наших сапогов, почему шашка рубит сильнее, чем сабля, отчего седло с деревянными уключинами спереди и сзади удобнее чисто кожаного, какое преимущество имеют широкие неуклюжие стремена Горцев перед нашими, и многое другое, чем офицер так гордился. Мне казался странным русский человек в черкесском наряде, и я пятился от него, будто от иноземца, между тем как офицеры Низового укрепления с восторгом созерцали его драгоценный кинжал и его бесценную шашку»[81].

В лермонтовском очерке «Кавказец» (1841 г.)[82] был выведен обобщенный типаж такого кавказского офицера, «представителя определенного социального разряда людей»[83], обрисован с натуры его быт, а также представлена психологическая эволюция этого «чернорабочего войны». «Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское», – писал Лермонтов. «Он легонько маракует по-татарски; у него завелась шашка, настоящая гурда; кинжал – старый базалай[84], пистолет закубанской отделки, отличная крымская винтовка, которую он сам смазывает; лошадь – чистый Шаллох[85] и весь костюм черкесский, который надевается только в важных случаях и сшит ему в подарок какой-нибудь дикой княгиней. Страсть его ко всему черкесскому доходит до невероятия. Он готов целый день толковать с грязным узденем о дрянной лошади и ржавой винтовке и очень любит посвящать других в таинства азиатских обычаев»[86].

Следует уточнить, что Лермонтов имел в виду под «гурдой» клинок шашки с клеймом гурда, редкое и дорогое, но качественное («настоящая гурда: приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется») оружие[87]. Столь же характерны были для горца крымское ружье и пистолет[88].

Истинному кавказцу, продолжал Лермонтов, присуще было «сильное предубеждение против шинели в пользу бурки[89]; бурка его тога, он в нее драпируется; дождь льет за воротник, ветер ее раздувает – ничего! бурка, прославленная Пушкиным, Марлинским[90] и портретом Ермолова[91], не сходит с его плеча, он спит на ней и покрывает ею лошадь; он пускается на разные хитрости и пронырства, чтобы достать настоящую Андийскую бурку, особенно белую с черной каймой внизу, и тогда уже смотрит на других с некоторым презрением».

Отметим, что мастера дагестанского аула Анди славились своим ремеслом «по всему Кавказу за лучшие». Белые и светлые бурки делали они, как правило, штучно – для знатных заказчиков. «Андийские бурки были легкими, служили отличной защитой от холода и непогоды, выдерживали сабельные удары и даже защищали от пуль». Учитывая, что «казаки и русские офицеры на Кавказе … отдают предпочтение бурке», андийские изделия пользовались большим спросом. Цена таких бурок достигала 25 и даже 40 руб. серебром[92].

Пресловутая бурка, по словам Э. Г. Герштейн, «несет в лермонтовском описании особые художественные функции. Она неудобна, но играет роль фетиша (выделено нами – М. Н.) для кавказца по той же причине, по какой он “говорит кому угодно, что на Кавказе служба очень приятна”, “хотя порой служба ему очень тяжела”[93]. По тем же мотивам он упрямо читает Марлинского и “говорит, что это очень хорошо”, но “в экспедиции больше не напрашивается”»[94].

Тем не менее, соглашаясь с определенной ритуализацией образа бурки у Лермонтова, уточним, что в корне неверно называть данный предмет «неудобным». То, что дождь льет за воротник, ничего не говорит о бесполезности вещи – герой автора всего лишь забыл надеть вместе с буркой еще и башлык, каковым горцы надежно укутывали голову и шею в непогоду[95]. Сама же бурка на протяжении военных действий всегда служила «непроницаемою и теплою защитою от дождя и холода»[96] (и не только на Кавказе). Далее, в горах она заменяла походную постель и одновременно одеяло офицерам, ночевавшим на земле[97], спасая их от холода и сырости, и выражения «прилег на бурке»[98] или «разостлали свои бурки»[99] вошли в летописи Кавказской войны. Более того, в столкновении бурка могла ослабить и удар шашки[100], а во время сна запах бараньей шерсти отгонял от владельца бурки змей, распространенных на Кавказе[101].

«Художественной деталью, вобравшей в себя это стойкое исповедание уже обманувшего символа веры, – продолжала Э. Г. Герштейн, – и является его подчеркнутая кавказская одежда…»[102]. Но главный вывод автора, о том, что во всем «виноваты были политический режим и система воспитания, проводимые Николаем I», безусловно, не соответствует исторической действительности. Повторяем, что есть более простое объяснение неудобствам бурки – «кавказец» всего лишь забыл или не захотел (мода, желание щегольнуть?) присоединить к ней капюшон-башлык, который и закрывал голову и шею от дождя.

В целом, изучая текст «Кавказца», создается впечатление, что у Лермонтова, как и многих его современников, чрезмерное увлечение местными обычаями и стремление русских кавказцев стать «восточнее» самих горцев подчас вызывало оправданные насмешки и иронию.

В «Герое нашего времени» отношение к подобной моде высказано еще нейтрально[103]. Так, Печорин говорит, что «в черкесском костюме верхом я больше [вариант: «совершенно»][104] похож на кабардинца, чем многие кабардинцы»[105]. Но в «Кавказце» уже налицо сарказм и скепсис по отношению к «азиатским» обычаям среди офицеров[106]. «Весь очерк выдержан в сатирическом духе», – отмечал Л. П. Семенов[107]. Другие исследователи также признают, что для очерка «характерно слегка ироническое, окрашенное легким юмором отношение к изображаемым человеческим “особям” и “видам”»[108]. Здесь Лермонтов «иронизирует»[109], пишет «с мягкой иронией, а подчас и с сарказмом»[110]. «В деле разрушения кавказской романтики»[111] поэт воспользовался страшным орудием «современной образованности» – иронией[112]. По словам Л. Келли, «эта эпитафия, проникнутая иронией, была явной насмешкой над тщетной доблестью воина»[113]. Образ героя «Кавказца», указывал Н. Г. Охотин, «снижен у Лермонтова еще больше, чем в очерке» В. В. Львова «Армейский офицер» (вышел в той же серии, «Наши, списанные с натуры русскими», 1842 г.), породившем «обвинения в злостной карикатурности». Но «сатира не характеристика, и карикатура не тип», – писал об очерке Львова рецензент «Русского вестника»[114].

Не находим подтверждения гипотезе, высказанной П. А. Вырыпаевым[115], что прототипом «кавказца», будто бы описанного «с большим сочувствием к его трудной доле», стал П. П. Шан-Гирей. До прославления и опального генерала (А. П. Ермолова), и офицеров его закалки в этом очерке очень далеко[116]. Не забудем, что Лермонтов оставался гвардейским офицером[117], всегда с иронией[118] и чувством превосходства[119] взиравшим на «пехотного армейского офицера»/«кавказского армейца»[120], да еще и «в весьма не щеголеватой армейской форме»[121], даже когда в таковой роли он очутился сам[122].

Безусловно, сам поэт не пренебрегал на Кавказе удобством горского костюма, адаптируясь к местным условиям – свидетельств тому немало. Так, например, 12 июля, вспоминал А. И. Арнольди, «Лермонтов подъезжал верхом на сером коне в черкесском костюме»[123]. Но к болезненной, доходящей «до невероятия» страсти «кавказцев» перенимать все и вся у горцев, Лермонтов относился отнюдь не положительно, с оттенком сарказма. «Нужно сказать, – подтверждал Н. А. Кузминский[124], – что Лермонтов всегда посмеивался над теми из русских, которые старались подражать во всем кавказцам: брили себе головы, носили их костюмы, перенимали ухватки; последних в насмешку называл он larmee russe («русская армия» – М. Н.)».

И именно в лице Н. С. Мартынова[125] перед Лермонтовым явилась наивысшая степень подмеченного им[126] явления, живая пародия на него. Вот почему внешний вид Мартынова в его «смешном костюме» (выражение полковника А. С. Траскина)[127], который «утрировал вкусы горцев», необычайно раздражал поэта. Иронизируя над Мартыновым, Михаил Юрьевич высмеивал не только лично его, но и всю l’armee russe, «полуазиатских, полурусских существ».

Еще один пятигорский знакомый Лермонтова, подпоручик Кабардинского егерского полка Н. П. Раевский, тоже носил черкеску и бешмет[128]. Однако, именно он и прозвал Мартынова[129] истым денди «на черкесский манер». Это доказывает, что офицер, носящий черкесский костюм, и офицер – «настоящий кавказец» не одно и то же на Кавказе. Николай Павлович справедливо замечал, что «есть в этом (офицерском – М. Н.) сословии (люди) намного более настоящие, чем те, кого слишком вульгарно награждают этим эпитетом. Кавказский корпус, конечно, включает их множество – что признают слишком редко, чтобы понять их…» (июнь 1840 г.)[130].

В подтверждение этой мысли сошлемся на очерк «Кавказец», где страсть героя – армейского офицера ОКК – «ко всему черкесскому доходит до невероятия». Эта тяга к горским нравам и обычаям, по словам автора, и делает героя «настоящим кавказцем»[131]. Здесь Лермонтов сразу же проводит границу между характером штабс-капитана Максима Максимыча (из «Героя нашего времени») и собственно «настоящего кавказца»[132]. Первый хорошо знает нравы и обычаи горцев, поддерживает с ними деловые и торговые отношения. Но Максим Максимыч никому не подражает и остается самим собой – простым, но в то же время здравомыслящим, душевным и благородным русским офицером[133]. «Это тип чисто русский…», – справедливо признавал В. Г. Белинский[134]. И, продолжая его мысль, добавим – в чем-то тот же тип офицера, который изображен в профиль на паленовском портрете (ср. слова А. А. Блока). В то же время у недалекого и малообразованного «настоящего кавказца» подражание всему черкесскому укладу носит поверхностный характер. Максим Максимыч и «кавказец», по справедливому выражению Э. Э. Найдича, «два человека, отличающиеся друг от друга разной степенью отсталости, характерами и отношением автора»[135]. Эти различия проходят через весь очерк.

И в этом ироническом отношении к «татаромании» «настоящих кавказцев» Лермонтов был не одинок. Выше приводилась реакция «заезжего» из России И. Березина на подобное слияние «черкесского с нижегородским». До нас дошел один из вариантов карикатур на «существо полурусское, полуазиатское» – шарж на гвардейского драгунского поручика князя П. А. Урусова, исполненный, вероятно, Д. П. Паленом (1841 г.). Накинутая на плечи короткая бурка, кинжал, два пистолета и шашка курьезно сочетались со «вздернутым славянским носом Урусова, его бородой, подстриженной “a la мужик”, и простой армейской фуражкой»[136].

Еще раньше А. И. Полежаев в поэме «Эрпели» (1832 г.) тоже несколько скептически отзывался об офицерах «в доспехах горских», которые, смешавшись с мирными туземцами на марше, «заводят речи – на словах/ И пантомимой – о конях,/ Кинжалах, шашках…»[137].

П. А. Ильин вспоминал о неком поручике Трубаевском (1843 г.), который «выучился на Кавказе кумыкскому языку, изучил посадку горцев на лошади, одевался в черкеску, красил усы и ногти (выделено нами – М. Н.) хиной (хной – М. Н.) и вполне походил на горца». Сей эксцентричный субъект ездил на чеченском коне, вооруженный кинжалом, шашкой, пистолетом и с  двустволкой за плечом[138].

Другой современник полагал, что «снисходительный взгляд начальства на форму одежды офицерства устранял всякое стеснение в этом отношении, и при встрече на улице иного офицера трудно было отличить от чеченца или духанщика». (А. В. Дружинин ехидно отмечал, что в Пятигорске «черкесски с патронами вижу я у одних ямщиков»[139]). Далее В. А. Полторацкий приводил ироничную зарисовку облика прапорщика Куринского егерского полка А. В. Пистолькорса, который «бросился в татароманию, т. е. свел куначество с мирными чеченцами, перенял от них одежду, посадку на коне, джигитовку и все прочие приемы». После чего «облачился с ног до головы в военные доспехи горского туалета, навесил на себя весь комплект азиатского оружия и, воссев на карего кабардинца, натянул поводья, дал плеть и, пронзительно гикнув по-чеченски, окончательно обрек себя в непобедимые джигиты»[140].

Именно Пистолькорс (офицер храбрый и талантливый, но склонный к «татаромании») был изображен в «Набеге» (1852 г.) Л. Н. Толстого под именем поручика Розенкранца[141]. «На нем были черный бешмет с галунами, такие же ноговицы, новые, плотно обтягивающие ногу чувяки с чиразами (галунами – М. Н.), желтая черкеска и высокая, заломленная назад папаха. На груди и спине его лежали серебряные галуны, на которых надеты были натруска и пистолет за спиной; другой пистолет и кинжал в серебряной оправе висели на поясе. Сверх всего этого была опоясана шашка в красных сафьянных ножнах с галунами и надета через плечо винтовка в черном чехле. По его одежде, посадке, манере держаться и вообще по всем движениям заметно было, что он старается быть похожим на татарина (горца-мусульманина – М. Н.)»[142].

«Капитан (поручик – М. Н.) Розенкранц, – замечал французский журналист А. И. Делаво, – в особенности курьезный тип: это один из тех военных, которых множество в русской армии, воспитанных на романах Лермонтова и Марлинского, оставаясь ложным характером, но в остальном отважным и предприимчивым»[143]. Карикатурно-театральное воплощение русско-немецкого удальца-джигита опознали в рассказе Толстого и многие современники. Об этом рассказал А. Л. Зиссерман: «В его Набеге, выведен поручик Розенкранц; до какой степени изображение верно, можно судить по тому, что, когда я в первый раз в Чечне выступил с отрядом и увидел штабс-капитана Пистолькорса, разъезжающего в шикозном черкесском костюме, со всеми ухватками чистокровного джигита, я не мог не подумать: да это Розенкранц, как есть, на чистоту, без прикрас. И некоторые из грозненских старожилов просто мне даже объявили, что Розенкранц Толстого и есть он, Пистолькорс; что с него-то портрет и писан. А таких Пистолькорсов было не мало (выделено нами – М. Н.), и увлекались некоторые до того, что готовы были чуть не перейти в мусульманство и совсем очечениться...»[144].

Как и Лермонтов, граф Толстой носил на Кавказе черкеску (черную), которая ему очень шла, и регулярно упражнялся в езде и джигитовке[145]. Но «настоящим кавказцем» он не был и не мог стать. В своих рассказах Толстой иронизировал над теми, кто принимал позу героев произведений А. А. Бестужева-Марлинского[146]. На Розенкранце разрядился иронический заряд авторской мысли о поклонниках Кавказа, сформировавшихся по книжным и изустным, дурно понятым и перетолкованным легендам[147]. Поручика Толстой характеризовал как одного «из наших молодых офицеров, удальцов-джигитов, образовавшихся по Марлинскому и Лермонтову[148]. Эти люди смотрят на Кавказ не иначе, как сквозь призму Героев нашего времени, Мулла-Нуров и т. п., и во всех своих действиях руководствуются не собственными наклонностями, а примером этих образцов. … Он никогда не снимал с себя … кинжала сверх рубашки, с которым он даже спать ложился». Розенкранц, по словам автора, считал «своей непременной обязанностью» «казаться тем, чем он хотел быть» – настоящим горцем[149]. Но «…всякий узнал бы в нем русского, а не джигита. Все было так, да не так»[150].

Нельзя согласиться с высказываемым некоторыми исследователями мнением о том, что «страсть его ко всему кавказскому» спасала «настоящего кавказца» от «превращения в … военную машину для реализации имперских планов»[151]. Напротив, данный очерк посвящен именно службисту на Кавказе[152], будь он чиновником или военным. Как указывает Лермонтов, сам «настоящий кавказец» – лишь ложное подражание всему восточному, «существо полурусское, полуазиатское; наклонность к обычаям восточным берет над ним перевес»[153].

2. Сафьяновые чувяки черкесской работы, темно-красного цвета с серебряными позументами. Чувяки – горская обувь, мягкие сафьянные башмаки (туфли) без подошвы. «Они шьются обыкновенно несколько меньше ноги, при надевании размачиваются в воде, натираются внутри мылом и натягиваются на ноги подобно перчаткам, – описывал черкесские обычаи Ф. Ф. Торнау. – После того надевший новые чувяки должен лежа выждать, пока они, высохнув, примут форму ноги. Под чувяками впоследствии подшивается самая легкая и мягкая подошва»[154]. Сам Торнау, тогда егерский подпоручик, износив в кампании 1832 г. сапоги, заменял их осетинскими чевяками, указав на их преимущества при ходьбе в горах[155]. Есть и другие сообщения о ношении чувяков (ошибочно называемых иногда «черевиками»)[156] и ноговиц (гетр) русскими офицерами на Кавказе[157].

Чувяки не значатся в описи, но были доставлены в Тарханы камердинером Лермонтова А. И. Соколовым и в 1883 г. переданы в Лермонтовский музей[158].

3. «Калмыцкий Ергак». № 48. Калмыцкий ергак (тулуп из пыжиковых, сурочьих шкур, шерстью наружу) был любимым зимним лагерным костюмом генерал-майора В. М. Козловского[159]. Ранее носил его и генерал-майор В. Д. Вольховский, обер-квартирмейстер ОКК[160]. Как мы видим, был ергак и у поручика Лермонтова.

VI. Предметы домашнего обихода

№ 39, 41-42. «Желет (жилет – М. Н.) Шелковый Черный поношенный», «Халат Бохарский (бухарский – М. Н.) кашемировый», «Халат Малашовый[161] на меху кримских (крымских – М. Н.) Мерлушек». В быту (даже в походной палатке) господа офицеры предпочитали халат[162], иногда поверх сюртука. Особенно комично он выглядел в сочетании с папахой[163]. В длиннополом халате или шинели у палатки в крепости Грозной показан один из приятелей Лермонтова, поручик И. Я. Евреинов[164], на рисунке из альбома П. А. Урусова. У самого Лермонтова в Пятигорске упоминается халат шелковый темно-зеленый, с узорами, опоясанный толстым шнурком с золотыми желудями на концах[165].

VII. Другие предметы

1. № 37. «Эпалет мишурных пар три». Такие эполеты вошли в моду к середине 1830-х гг.[166] Офицерам Тенгинского полка (как первого полка 1-й бригады 20-й пехотной дивизии)[167] полагались позолоченные эполеты с красным суконным полем, на коем имелась шифровка («20.») из золотого шнурка. Как обер-офицер, Лермонтов носил эполеты без бахромы. Поскольку он был поручиком, на поле его эполет стояли три кованых серебряных звездочки (прапорщик отличался одной звездочкой). «О, эполеты, эполеты! ваши звездочки, путеводительные звездочки», – восклицает Грушницкий[168].

Впрочем, на Кавказе эполеты и шарф надевались «в весьма редких случаях»[169], обычно только при представлении начальству[170], да и то не всегда. Конечно, бывали исключения. Так, одна из картин Г. Г. Гагарина все же показывает эполеты на сюртуках офицеров пехоты и инженеров. Но это одно из редчайших свидетельств их употребления в походе[171]. Кроме того, при аресте казака «пуля сорвала эполет»[172] с Печорина, стоявшего тогда на постое в станице.

Но для Кавказа более типично поведение штабс-капитана Максима Максимыча, который, направляясь к прапорщику Печорину только по делам службы, официально «надел эполеты, шпагу и пошел к нему»[173]. Герой новеллы А. В. Дружинина «Легенда о кислых водах» (1854) «надел форменный сюртучок, и … кое-как застегнул его на три пуговицы, – о застегивании крючков воротника думать было нечего, … надев перчатки, дополнил парадный кавказский наряд[174] маленькою белою фуражкою…. На пороге он вспомнил что позабыл надеть эполеты, часть наряда, без которой невозможно было делать первого визита на водах (выделено нами – М. Н.)»[175].

2. № 70. «Шарф шерстяной красный». Имеется в виду шарф, которым укутывали шею в холода. Например, длинный вязаный шарф носил зимой генерал В. М. Козловский[176].

3. № 72-73. «Шейных косынок шелковых черных» три, один «Платок бомажный шейный же». Такой черный шейный платок, завязанный узлом, показан на портрете Лермонтова кисти К. А. Горбунова и упоминается мемуаристами.

4. № 77. «Перчаток белых замшевых пар пять».

Прапорщик А. А. Бестужев заказывал себе в апреле 1837 г. «три пары лайковых и три пары тонких замшевых перчаток на небольшую руку, да два cols (воротничка – М. Н.), деланных галстуха, нешироких, но подлиннее, с завязками из черной материи»[177]. Пехотный прапорщик Грушницкий держал в руке «коричневые лайковые перчатки»[178].

VIII. Снаряжение

1. № 74. «Портупей Четыре». Видимо, здесь перечислены вместе и форменные, и «черкесские» образцы.

2. № 75. Два «мишурных» темляка. Офицерский темляк был серебряным, с примесью черного и оранжевого шелка.

3. № 84. «Шарф Мишурный». Речь идет о форменном шарфе с пряжкой, которым опоясывались офицеры при исполнении служебных обязанностей. В июле 1837 г. «офицерам даны новой формы шарфы, не с широкою, как прежде было, а с узкою, [плотного плетения] серебряною тесьмою, о трех полосках из светло-оранжевого и черного шелка, повязываемою, во всю ее ширину, между двумя нижними пуговицами мундира»[179]. Впрочем, еще со времени Александра I дозволялось офицерам заменять серебряные шарфы белевыми (из ткани с хлопчатобумажной основой) «для облегчения в издержках». Длина шарфа не регламентировалась и зависела от объема талии конкретного офицера. У Лермонтова шарф был из мишуры – парчевой ткани, где вместо серебряных нитей использовались посеребренные нити из олова. (Эполеты Лермонтова-корнета были медные; как видим, он старался сократить расходы на свое обмундирование, обходившееся ему, конечно, недешево.) Среди заказов А. А. Бестужева упоминаются «форменный шарф подлиннее, фальшивый, с подшивкою и пряжками, да форменный серебряный темляк со звездочками»[180].

Впрочем, шарф «простые офицеры не носили во время экспедиции»[181]. Так, в распоряжении по Чеченскому отряду от 10 мая 1841 г. перед выступлением в поход было указано: «Г.г. генералам, штаб- и обер-офицерам эполет, мундиров и шарфов с собой не брать»[182]. Напротив, этот предмет являлся на Кавказе деталью формы одежды адъютанта. Видимо, в 1840 году, Лермонтов «был при шарфе и временно исполнял при Граббе должность ординарца» в Ставрополе[183], в приемной которого он встретился с М. Х. Шульцем[184]. Наконец, все принявшие участие в похоронах поэта офицеры были в мундирах и «при шарфах»[185].

4. Кавказский пояс с набором (размеры 87х2,3 см), который носил Лермонтов в 1841 году. Тогда, в Пятигорске, он достался на память о поэте[186] А. И. Арнольди («черкесский пояс с серебряной “жерничкой”»)[187] и позже был передан в Лермонтовский музей. (В описи значится пояс вместе с кинжалом – № 87, но это, вероятно, уже другая вещь).

Пояс был пошит из черной кожи. На нем имелся серебряный прибор: пряжка с петлей, наконечник, подвесная пластина с отверстиями для крепления оружия, шесть круглых пуговиц и две граненых заклепки, которыми крепилась к поясу жирница. Жирница (сальница) имела вид прямоугольной серебряной коробочки размерами 5х3,6х1,6 см. По серебру была пущена чернь дагестанской работы: стилизованный растительный орнамент. Узор черни на жирнице и остальных серебряных деталях прибора пояса был один и тот же. Под жирницу пристегивался к поясу кожаный подклад красного сафьяна, подбитый шелком и обшитый по краям серебряным галуном[188].

По словам Э. Спенсера, «маленькая металлическая коробка» (жирница) на поясе горца содержала «кремень, сталь, смазочный материал (масло)»[189]. Ф. Дюбуа де Монпере более точно описывал принадлежности пояса: кремень и трут хранятся в кожаном кошеле, а «прекрасно выполненная из черненого серебра маленькая коробочка» хранила в себе сало, «которым натираются пули для того, чтобы они лучше скользили в стволе»[190]. И. Бларамберг уточнил, что в коробочке имелось сало или масло, «чтобы чистить оружие»[191]. Наконец, Г. Н. Прозрителев называл жирницу «жирничкой» и считал, что ее содержимое, сало, «служило для смазывания металлических частей и для предохранения от ржавчины»[192]. Итак, суммируя: жирница – один из горских инструментов для ухода за оружием, металлическая коробочка с жиром или маслом для смазки ружья и пуль, размещенная справа на поясе[193].

5. Еще один предмет снаряжения тоже не упоминается в описи. Но он, в отличие от пояса с жирницей, не сохранился. Это «пороховница из серебра с чернью, с буквою Л., принадлежавшая Лермонтову, которую он носил на Кавказе, когда надевал черкеску (важное уточнение, позаимствованное из письма П. А. Висковатова – М. Н.)»[194]. Пороховница (натруска) Лермонтова представляла собой «небольшой рожок». Бларамберг описывал подобный горский предмет экипировки следующим образом: «Маленький рог с мелким порохом они вешают на веревке себе на шею…». В натруске хранился высококачественный порох, который насыпали на полку ружья или пистолета[195].

IX. Оружие

1. № 83. «Полусабли с серебрянным темляком». С августа 1830 г. полусабля (клинок незначительной кривизны, однолезвийный, с одним долом; деревянная рукоять покрыта черной лакированной кожей и обмотана витой проволокой, гарда с одной дужкой вызолоченная; общая длина около 930 мм, длина клинка около 798 мм, масса до 1,35 кг) в черных лакированных ножнах с медным вызолоченным прибором[196] составляла холодное оружие пехотного офицера[197]. На Кавказе, однако, все без исключения офицеры заменяли полусаблю (или шпагу в некоторых родах оружия) горской шашкой, турецкой или персидской саблей[198]. Это (формально) единственное офицерское оружие «носило презрительную кличку «селедки»[199]. «От шпаг отвыкли, – признавался Э. В. Бриммер в разговоре с И. Ф. Паскевичем, – на что они годны? Разве шашлык на них жарить?»[200].

2. № 86. «Пистолет Черкеский в серебрянной обделке с золотою насечкою в чехле азиятском»[201]. Черкесские пистолеты – оружие ближнего боя из-за посредственной дальнобойности и прицельности[202] – по длине были такие же, что и европейские кавалерийские пистолеты, но намного легче. Для них характерны тонкая деревянная ложа, оклеенная черной кожей, тонкая рукоять (к которой крепился шнур, надевавшийся на шею) с костяным шариком на конце[203].

Нарезное ружье не упоминается, но оно, конечно, у Лермонтова имелось: вспомним его письмо 1837 г. (см. выше) и описания Печорина в романе (возвращение с охоты в «Бэле» – «ружье из чехла – и туда»; ночлег в «Тамани» – «поставил в угол шашку и
ружье, пистолеты положил на стол»)[204].

3. № 87. «Кинжал с ножиком (подкинжальным ножичком[205] – М. Н.) с белою ручкою при нем поясок с серебряным подчерниею прибором 16 штук и жирничка Серебрянная же». «Кинжал, всегдашний спутник мой и товарищ в деле…»[206], «по обычаю всех кавказцев»[207] (А. А. Бестужев) носившийся на поясе.

Этому оружию Лермонтов посвятил два отдельных стихотворения – «Кинжал» (1837 г.) и «Поэт» (1838 г.)[208], эпизодически упоминая его и в других своих произведениях. По преданию, первое стихотворение было написано в 1837 г. по случаю подарка Лермонтову кинжала (с некоей золотой надписью на клинке) из коллекции А. Г. Чавчавадзе[209]. Другой кинжал, «служивший поэту в столкновениях и стычках с врагами»[210], в начале 1841 г. Лермонтов подарил А. А. Краевскому, который передал его позднее в Лермонтовский музей. (Но история о том, что Лермонтов будто бы отбивался им от трех (!) горцев – лишь небылица, в которой, однако, никто не сомневался, начиная с П. А. Висковатова[211].)

Этот кинжал (привезенный, вопреки традиции, отнюдь не из первой «ссылки») дошел до нас. Согласно каталогу, он относился к дагестанской работе (что вполне вероятно) и, кстати, больше подходил рослому человеку, чем его невысокому владельцу, имея в длину 33,9 см (клинок) и 11 см (рукоять). Любопытная деталь: Н. С. Мартынов летом 1841 г. всегда ходил «с большим дагестанским кинжалом на поясе»[212], и другие источники подчеркивают значительные размеры оружия[213] («чуть не до полу», «ниже колен»). Следовательно, знаменитый poignard (в серебряной оправе), осмеянный Лермонтовым, тоже был дагестанской работы, как и его двойник, которым воображение поэта наделило его героя Печорина («дагестанский кинжал, – подарок приятеля»)[214].

Рукоять лермонтовского кинжала из слоновой кости, с навершием втянутой формы, на двух серебряных с чернью заклепках (скрепляли обе половины рукояти) в виде розеток (из шести лепестков). Клинок обоюдоострый, с долом посредине и со сквозным круглым отверстием у пяты (основания). На клинке золотая насечка[215] – два клейма мастера и  монограмма «А. К.» (А. Краевский), конечно, добавленная позже. Ножны (длиной 34 см) деревянные, крытые зеленым бархатом, с обратной стороны – красным сафьяном, обшитые серебряным галуном. Устье с петлей и наконечник ножен серебряные с чернью и узором: стилизованный растительный орнамент по фону, набитому пунцоном[216].

4. № 88. «Шашка в Серебрянной с подчерниею (под чернью – М. Н.) оправе с портупеею накоей 12 пуговиц Серебрянных с педчерниею». «И шашка, вечная подруга/ Его трудов, его досуга»…[217]

Источники подтверждают, что все прибывавшие на Кавказ офицеры первым делом покупали себе[218] («разумеется, втридорога», скептически отмечал очевидец)[219] бурку, башлык, папаху и непременно – шашку, «так как форменная [полусабля] совершенно не годилась ни для рубки, ни для колки»[220]. Не менее модным у офицеров было полностью одеваться по-черкесски, «и никто не находил этого неправильным». «Все постоянно носили оружие, азиатские кинжалы и пистолеты, за поясом», сзади, чтобы в битве «не быть простыми зрителями», не снимая оружие даже на балу[221].

«Азиатская шашка под серебром, неразлучная спутница каждого.… Считалось у нас еще большим шиком иметь … на поясе кинжал»[222], – описывал арсенал кавказского офицера тех лет В. А. Гейман. «Черкесское оружие носили всегда и все офицеры, – комментировал Г. И. Филипсон. – Общая мода имела своих фанатиков и знатоков. Оружие имело условную цену, иногда до нелепости высокую. Холодное оружие было действительно недурно… огнестрельное оружие было гораздо хуже[223]… Наружный вид и отделка оружия были своеобразны и очень красивы. Русские переняли от Черкесов старательное сбережение оружия»[224]. «Их оружие…, – писал о горцах Ж.-Ш. де Бесс, – всегда содержится в чистоте и сверкает»[225].

Возвращавшиеся в Россию офицеры увозили с собой черкесский костюм и оружие[226]. А. А. Бестужев-Марлинский язвительно замечал, что «до сих пор офицеры наши вместо полезных или по крайней мере занимательных известий вывозили с Кавказа одни шашки, наговицы да пояски под чернью»[227]. Дошло до того, что в июле 1847 г. начальник артиллерии ОКК приказал офицерам соблюдать форму одежды, поскольку «некоторые из кавказских артиллеристов, во время пребывания их в отпуску в России, представлялись начальству не в мундирах, а в казакинах (черкесках – М. Н.) и в черкесских шапках»[228].

Возможно, именно указанная в описи 1841 г. шашка (без плечевой портупеи) поступила в Лермонтовский музей и дошла до наших дней. Не исключено, что оружие попало к его последнему владельцу от М. П. Глебова, друга Лермонтова, среди вещей которого состояла кавказская шашка «с литерой Л. на серебряной оправе». Поскольку ее описание в последний раз публиковалось в 1953 г.[229], имеет смысл привести его вновь с нашими комментариями. Размеры шашки: рукоять 13,8 см, клинок 81 см, ножны 84 см. «Рукоять шашки с раздваивающимся набалдашником[230], серебряная с чернью дагестанской работы[231]: растительный орнамент в виде цветка розы с листьями, по фону, набитому пунцоном.

Клинок стальной, изогнутый, двудольный, об одном лезвии. На клинке выгравированы[232]: всадник, скачущий влево, с занесенной над головой шашкой (должно быть, саблей – М. Н.) в левой руке…; птица на ветке и изображенные почти прямолично человеческие головы в головных уборах, напоминающих тиары или венцы…; звезда и полумесяц, исполненные золотой насечкой… Над изображением всадника – гравированная надпись в одну строку. На оборотной стороне клинка выгравированы те же изображения с той только разницей, что всадник повернут вправо, держит шашку в правой руке, птица посажена на вазу с фруктами (?), лица изображены в профиль, изображение полумесяца и звезды – отсутствует, надпись дана в две строки».

Только в начале 1960-х гг. надписи на шашке Лермонтова были расшифрованы грузинским ученым, профессором Ш. Я. Амиранашвили[233]. Он установил, что на клинке шашки выгравирован эпизод из поэмы Фирдоуси «Шахнамэ», а изображенные здесь фигуры – это Рустам и другие персонажи известного иранского эпоса. Надписи на клинке исполнены на грузинском языке, и здесь же названа (тоже по-грузински) фамилия «Элиарашвили», без имени (армянин Геурк, или Геург, Саркисович Элиаров, лучший тифлисский мастер-оружейник, дважды упоминаемый Лермонтовым).

Не установлено, изделие ли это самого старого Геурга (на чем настаивает П. Горская) или его сыновей[234]. Последнее более вероятно – сам Геург умер около 1822-1824 гг. и поэтому никак не мог встретиться с поэтом, но имя его закрепилось за мастерской как «фирменная марка». Согласно преданию, Лермонтов заходил (в лавку?), сидел, смотрел на ковку оружия (в кузнице). Предание, перекликающееся с записью 1837 г. («несем его [кинжал] к Геургу»), восходит к сыну Геурга, Каграману[235]. Впрочем, не исключено, что у Лермонтова  оказалось оружие работы Каграмана, но с булатом, изготовленным самим Геургом[236]. С другой стороны, А. А. Бестужев-Марлинский упоминал шашку, у которой «на клинке было написано имя» владельца[237]. Очевидно, и этот обычай пользовался популярностью на Кавказе.

Ножны шашки Лермонтова «деревянные, покрыты черной шагреневой кожей. Устье, наконечник и две обоймицы с кольцами – серебряные, с тем же растительным узором чернью, как на рукояти. На лицевой стороне устья, в центре черненого узора розы, той же чернью выполнен герб рода Лермонтова[238]: рыцарский шлем с короной над щитом и две ветви по сторонам; на щите инициалы славянскими буквами: “М. Л.”. На внутренних срезах устья выгравировано: “Михаила” (на одной стороне), “Лермонтова” (на другой)…»[239].

Конечно же, эта шашка была изготовлена в 1837 г. в Тифлисе, привезена Лермонтовым обратно в Россию и в 1840-1841 гг. сопутствовала ему в кавказских военных экспедициях и походах.


 


[1] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 9. – С. 407-409; Щеголев П. Е. Указ. соч. – С. 509-512. По словам В. И. Чилаева, опись эта вторичная, поскольку в первую, составленную в отсутствие А. А. Столыпина, были включены многие столыпинские вещи, включая пистолеты (Мартьянов П. Указ. соч. – С. 100, прим. 2).

[2] ГАСК. Ф. 71. Оп. 1. Д. 23. Лл. 1-1 об., 42-42 об., 43 об., 44.

[3] Ставропольские губернские ведомости. – 1852. – К № 29. – С. 426. Гуриел был убит 23 августа 1839 г., Худолей – 5 апреля 1852 г. (Гизетти А. Л. Сборник сведений о потерях Кавказских войск во время войн Кавказско-горской, персидских, турецких и в Закаспийском крае. 1801-1885 г.г. – Тифлис, 1901. – С. 47, 102).

[4] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 9. – С. 266.

[5] Захаров В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. – С. 620.

[6] Ср.: «…В персидском халате и шелковой на голове шапочке» (Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. – Т. 2. – С. 161).

[7] В Тенгинском пехотном полку поручик Лермонтов состоял с 13 апреля 1840 г. (Герштейн Э. Г. Секретные сведения о Лермонтове // М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы. – Ставрополь, 1960. – С. 179). С Селенгинским пехотным полком (11-я пехотная дивизия, красное поле эполет, № 21) (Звегинцов В. В. Указ. соч. – С. 519, 521) Лермонтов никогда не имел ничего общего, вопреки некоторым «исследованиям» (Зоркин В. И. М. Ю. Лермонтов в Селенгинском пехотном полку // Ангара. – 1969. – № 3. – С. 110-117; Он же. История одного портрета // В мире книг. – 1973. – № 11. – С. 85-86). См.: Шинкаренко И. П. Указ. соч. – С. 4.

[8] Мы подчеркиваем данную деталь, поскольку во многих художественных произведениях эта фуражка становится именно белой (цит. по: Очман А. В. Роковой поединок. Дуэль и гибель М. Ю. Лермонтова в отечественной литературе XX века. – Пятигорск, 2001. – С. 153, 189).

[9] Грибоедов А. С. Соч.: В 2 т. – Т. 2. – М., 1971. – С. 173.

[10] Гейман В. А. 1845 год. Воспоминания // Даргинская трагедия. 1845 год. – СПб., 2001. – С. 369.

[11] Архив Раевских. – Т. III. – СПб., 1910. – С. 662. Вариант: «Уже в стычках доходили до нашей цепи стрелков крики на польском языке: «цельте в черных». Беглые … сими словами означают по платью наших офицеров» (Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов (сборник документальных материалов). – Тбилиси, 1953. – С. 144). См.: Кругов А. И., Нечитайлов М. В. Поляки на Кавказе: «За нашу и вашу свободу»? // Европа и Северный Кавказ в XIX-XX вв.: опыт межкультурной коммуникации и социокультурной адаптации. – Ставрополь, 2005. – С. 35-36.

[12] Симановский Н. В. Дневник. 2 апреля – 3 октября 1837 г., Кавказ // Звезда. – 1999. – № 9. – С. 199.

[13] Появление в конце 1846 г. в Петербурге двух адъютантов М. С. Воронцова в фуражках, но при гвардейских адъютантских мундирах, произвело настоящий фурор «в салонах и на улицах, где военный в фуражке был тогда чудом для всех. Начальство гвардейского корпуса заявило, что приезжие, числясь в гвардии, должны следовать форме гвардейской, а не кавказской; князь Воронцов выразил противное мнение и, наконец, победа осталась за фуражками, к великому соблазну служак-формалистов» (Лонгинов М. Н. Заметки о Лермонтове и о некоторых его современниках // Русская старина. – 1873. – № 3. – С. 386-387).

[14] М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – М., 1964. – С. 302.

[15] Лермонтов М. Ю. в воспоминаниях современников. – С. 353 (ранее считалось, что автором воспоминаний был И. П. Забелла). Символичен в этом отношении комментарий М. И. Гиллельсона и О. В. Миллер, демонстрирующий неведение лермонтоведов в деталях русского военного мундира: «Кивер с кистью Лермонтов никогда не носил. Это ошибка мемуариста» (Там же. – С. 595, прим. 3). Кивер с кистью Лермонтов действительно никогда не носил. Но кисть и помпон (у офицеров посеребренный или позолоченный шар, крепился на верху головного убора) в военном мундире – разные вещи, и у Лермонтова помпон был и на гусарском кивере, и на шапке драгун или Тенгинского полка. Мемуарист, кстати, ошибочно называет овчинную шапку (или «овчинный папах», как в ряде документов того времени) кивером из-за сходства силуэта первой с сужающимся кверху кивером. Овчинная шапка ОКК была введена в 1829 году, а не в 1834 г., как комментировало данное место издание 1964 г., М. И. Гиллельсон и В. А. Мануйлов (М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – С. 498, прим. 4). Шапку запретили носить в ноябре 1842 г. (за исключением драгун?), заменив ее фуражками (Звегинцов В. В. Указ. соч. – С. 469, 517, 528).

[16] Мартьянов П. Рассказы Христофора Саникидзе о Лермонтове // Исторический вестник. – 1895. – № 2. – С. 600.

[17] Шан-Гирей Э. Воспоминание о Лермонтове // Русский архив. – 1889. – № 6. – С. 319.

[18] Два ряда по 6 пуговиц – вопреки сюртукам на некоторых памятниках Лермонтову.

[19] А. Чарыков, несомненно, ошибался, когда писал, что в Пятигорске у Лермонтова в 1841 г. сюртук «был уже не с белым, а с красным воротником». Как он указывает сам, в 1840 г. Лермонтов носил форму Тенгинского полка (Чарыков А. К воспоминаниям о Лермонтове // Исторический вестник. – 1892. – № 6. – С. 815, 816), т.е. красный воротник. Ношение штатского сюртука или одежды другого полка исключается (а таковой белый воротник, с зеленой выпушкой, на темно-зеленом сюртуке имелся в 1840 г. во всей армии только у Рижского драгунского полка), значит это неточность мемуариста, писавшего в начале 1890-х гг.

[20] Лермонтовская энциклопедия. – С. 528-529, вклейка.

[21] Махлевич Я. Л. Цюрих – Петербург – Кавказ. «Живописное путешествие» Иоганна Якоба Мейера в 1842-1845 годах. Новое имя в истории русско-швейцарских культурных связей // Панорама искусств-7. – М., 1984. – С. 125.

[22] Филипсон Г. И. Воспоминания. 1837-1847 // Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. – СПб., 2000. – С. 148. Впрочем, офицеры могли и летом воевать в меховом сюртуке.

[23] Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. – Т. 4. – С. 145.

[24] Бриммер Э. В. Служба артиллерийского офицера, воспитывавшегося в 1 кадетском корпусе и выпущенного в 1815 году // Кавказский сборник. – Т. XV. – Тифлис, 1894. – С. 202; Воспоминания Григория Ивановича Филипсона // Русский архив. – 1883. – № 6. – С. 253; 1845 год. Воспоминания В. А. Геймана // Кавказский сборник. – Т. III. – Тифлис, 1879. – С. 354; Потто В. А. Генерал-адъютант И. Д. Лазарев. – Тифлис, 1900. – С. 83.

[25] 1845 год. Воспоминания В. А. Геймана. – С. 359.

[26] Висковатов П. А. Указ. соч. – С. 442, прим. 46.

[27] М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – С. 263, 295, 310.

[28] Цит. по: Пахомов Н. П. Указ. соч. – С. 51.

[29] Зиссерман А. Л. Критические заметки. О фельдмаршале князе Барятинском. – О Лермонтове // Русский архив. – 1885. – № 5. – С. 81.

[30] Введенский Г. Указ. соч. – С. 67. Не менее надуманны пространные рассуждения автора о том, что же носил Лермонтов во время своего пребывания в столице (Там же).

[31] Костенецкий Я. И. Воспоминания из моей студенческой жизни // Русский архив. – 1887. – Кн. 1. – Вып. 1. – С. 112.

[32] Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени. – М., 1962. – С. 11.

[33] М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – С. 321.

[34] Гейман В. А. Указ. соч. – С. 397. «Вообще, офицеры … не любили стеснять себя: явиться, например, к начальнику в домашнем костюме, т.е. … без эполет … без сюртука, в каком-нибудь домашнем архалуке … не считалось предосудительным» (Петров А. История 83-го пехотного Самурского Его Императорского Высочества Великого Князя Александра Александровича полка. – Петровск, 1892. – С. 132).

[35] Бриммер Э. В. Служба артиллерийского офицера, воспитывавшегося в 1 кадетском корпусе и выпущенного в 1815 году // Кавказский сборник. – Т. XVI. – Тифлис, 1895. – С. 187; Записки И. П. Дубецкого // Русская старина. – 1895. – № 6. – С. 139, прим. 1.

[36] Это случилось в Тамани. Произошедшие там события поэт позднее красочно описал в одноименной повести (Захаров В. Заметки к биографии М. Ю. Лермонтова. – Вып. 1. – М., 1999. – С. 24). Факт кражи вещей у Лермонтова (в «Тамани» перечислены шкатулка, шашка и кинжал) подтверждает в письме отцу Николай Мартынов (5 октября 1837 г.): «…Его обокрали по дороге» (Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 7. – С. 109).

[37] Цит. по: Захаров В. А. Две поездки М. Ю. Лермонтова на Кубань // Русская литература. – 1983. – № 4. – С. 144. Деньги на пошив формы (1050 руб.) Лермонтову одолжил П. И. Петров (Захаров В. А. Лермонтов на Кубани. – М., 1998. – С. 20).

[38] Симановский Н. В. Указ. соч. – С. 198-200, 208, 212.

[39] Шан-Гирей Э. Еще о Лермонтове // Русский архив. – 1887. – № 11. – С. 438. См.: Недумов С. И. Лермонтовский Пятигорск. – Ставрополь, 1974. – С. 165. Дата бала иногда оспаривается лермонтоведами.

[40] Хамар-Дабанов Е. Указ. соч. – С. 211.

[41] ПСЗРИ. – Собр. 2-е. – Т. XII. – Отд. 2-е. – 1837. – СПб., 1838. – № 10441.

[42] Заславский И. Я. Три сюжета из ознобишинского архива // Лермонтовский сборник. – Л., 1985. – С. 263.

[43] М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – С. 163, 380.

[44] Лорер Н. И. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом // Мемуары декабристов. – М., 1988. – С. 510.

[45] ПСЗРИ. – Собр. 2-е. – Т. XVI. – Отд. 1-е. – 1841. – СПб., 1842. – № 14214.

[46] Магденко П. Михаил Юрьевич Лермонтов в июне 1841 г. // Русская старина. – 1879. – № 3. – С. 527.

[47] Трудные годы: Декабристы на Кавказе. – Краснодар, 1985. – С. 160.

[48] ГАСК. Ф. 71. Оп. 1. Д. 23. Л. 43 об.

[49] Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 100 т. – Т. 2. – М., 2002. – С. 286.

[50] Воспоминания Г. И. Филипсона. – С. 90, 114; Из записок князя Амилахвари. – С. 29-30, 39; Каченовский В. Л. Первое знакомство с Кавказом. От Червленной до Хасав-Юрта. 1846 // Военный сборник. – 1863. – № 7. – С. 160; Корнилова А. В. Указ. соч. – С. 384; Нечитайлов М. В., Стецов В. В. От идеи к реальности. (К вопросу об эволюции русского мундира в Кавказской войне) // Воин. – 2003. – № 11. – С. 84; 1845 год. Воспоминания В. А. Геймана. – С. 273.

[51] Шимановский Н. В. Арест Грибоедова // Грибоедов А. С. Сочинения. Воспоминания  современников. – М., 1989. – С. 443-444.

[52] Воспоминания Г. И. Филипсона. – С. 93; Захаров В. А. Загадка последней дуэли. – С. 283 («Герзель-аул» Н. С. Мартынова; феска, впрочем, к элементам кавказского костюма не относится – ее случайное появление у адыгов (Очерки истории Кубани с древнейших времен по 1920 г. – Краснодар, 1996. – С. 281) следует объяснять турецким влиянием); Дондуков-Корсаков А. М. Указ. соч. – С. 444.

[53] Розен А. Е. Записки декабриста. – СПб., 1907. – С. 249.

[54] Цит. по: Туганов Р. У. История общественной мысли кабардинского народа в первой половине XIX века. – Нальчик, 1998. – С. 50.

[55] Кавказцы. (О малоизвестном очерке М. Ю. Лермонтова «Кавказец») // Северный Кавказ в истории России. XIX век. – М., 2004. – С. 135, рис.; Каченовский В. Л. Указ. соч. – С. 168.

[56] Дондуков-Корсаков А. М. Указ. соч. – С. 477; Записки И. П. Дубецкого // Русская старина. – 1895. – № 4. – С. 138. «Простой народ в Ставрополе и вообще в Кавказской области носит черкесское платье», – замечал современник (цит. по: Попов А. В. Декабристы-литераторы на Кавказе. – Ставрополь, 1963. – С. 119). Ср.: Невская Т. А., Чекменев С. А. Ставропольские крестьяне: (Очерки хозяйства, культуры и быта). – Минеральные Воды, 1994. – С. 92.

[57] Магденко П. Указ. соч. – С. 527.

[58] Корнилова А. В. Григорий Гагарин. Творческий путь. От романтизма к русско-византийскому стилю. – М., 2001. – С. 116.

[59] Кавказ в сердце России. – М., 2000. – С. 136; Ткачев Г. А. Станица Червленная. Исторический очерк. Вып. 1-й // Сборник Общества Любителей Казачьей Старины. – № 7-12. – Владикавказ, 1912. – С. 113.

[60] Ср.: Абдулвахабова Б. Б. Традиционная мужская одежда вайнахов в XVI – начале XIX в. // Культура Чечни: история и современные проблемы. – М., 2002. – С. 126; Дмитриев А. В. Клинки Златоуста // ВИЖ. – 1993. – № 12. – С. 77.

[61] Хан-Гирей. Записки о Черкесии. – Нальчик, 1978. – С. 240.

[62] Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. – Т. I. – Кн. 1. – СПб., 1871. – С. 64.

[63] Попко И. Д. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. – СПб., 1858. – С. 199.

[64] Мужчин-горцев одевали с ног до головы женщины, и во всех результатах их труда был «виден тонкий вкус и отличное практическое приспособление» (Дубровин Н. Ф. О народах Центрального и Северо-Западного Кавказа. – Нальчик, 2002. – С. 188-189).

[65] Дмитриев В. А. Типология русско-северокавказских заимствований в материальной культуре // «Россия и Кавказ – сквозь два столетия»: Исторические чтения. – СПб., 2001. – С. 61-63; Заседателева Л. Б. Культура и быт северокавказского казачества // Северный Кавказ в истории России. XIX век. – М., 2004. – С. 40; Очерки традиционной культуры казачеств России. – С. 42; Фролов Б. Е. Об адыгском влиянии на оружие черноморских казаков // Фольклорно-этнографические исследования этнических культур Краснодарского края. – Краснодар, 1995. – С. 78-80, 86.

[66] Назарова И. М. К вопросу о межнациональных отношениях на Северном Кавказе // Региональные проблемы исторической науки: Материалы XLII научно-методической конференции «Университетская наука – региону». – Ставрополь, 1998. – С. 36.

[67] См.: Мануйлов В. А. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Комментарий. – Л., 1975. – С. 206-208.

[68] Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. – Т. 4. – С. 81.

[69] «Он … оделся по-черкесски, вооружился…» (Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – С. 232).

[70] Миллер О. В. Английский исследователь о романе М. Ю. Лермонтова // Русская литература. – 1980. –    № 4. – С. 206.

[71] Лермонтовская энциклопедия. – С. 24.

[72] Дурылин С. Н. На путях к реализму // Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова: Исследования и материалы: Сборник первый. – М., 1941. – С. 241-242.

[73] Зиссерман А. Л. 25 лет на Кавказе. – Ч. 2. – С. 382; Зубов П. Картина Кавказского края, принадлежащего России, и сопредельных оному земель. – Ч. 3. – СПб., 1835. – С. 109-110. Ср.: Арнольди М. О. Боевое снаряжение Кубанского казачьего войска. – СПб., 1890. – С. 13.

[74] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – С. 296.

[75] Мартьянов П. К. Дела и люди века. – Т. II. – С. 44.

[76] Дуэль Лермонтова с Мартыновым: (По материалам следствия и военно-судного дела 1841 г.). – М., 1992. – С. 35. Офицеру полагались форменные седло и чепрак на лошадь, но сомнительно, чтобы эти две вещи реально использовались на Кавказе в предпочтение черкесской седловке.

[77] Ландшафт, этнографические и исторические процессы на Северном Кавказе в XIX – начале XX века. – Нальчик, 2004. – С. 237, прим. 1; Фелицын Е. Д., Щербина Ф. А. Кубанское казачье войско. – Краснодар, 1996. – С. 194; Филин М. Д. Люди императорской России: (Из архивных разысканий). – М., 2000. – С. 190-191.

[78] Беляев А. П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. – Красноярск, 1990. – С. 268.

[79] «…Все товарищи его, кавалеристы, знатоки верховой езды, признавали и высоко ценили в нем … качества бесстрашного, лихого и неутомимого ездока-джигита», – передавал В. И. Чилаев (М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – С. 329). См. об образе коня в творчестве Лермонтова: Найдич Э. Этюды о Лермонтове. – СПб., 1994. – С. 199-207. О верховых прогулках Лермонтова см.: Маркелов Н. Кавказскими маршрутами поэта // Ставрополье. – 1979. – № 3. – С. 60.

[80] Ср.: «…Один из моих спутников остановился перед окном в полном черкесском одеянии. Синий кафтан был надет сверх желтого архалука из шелковой материи, ременной кушак перетягивал стройную талию, за пояс были заткнуты пистолет и кинжал в серебряной оправе, ружье висело за спиной, и белая косматая шапка на черных волосах дополняла одежду моего спутника и так согласовывалась с его выразительным грузинским лицом, что трудно было узнать в нем русского офицера (выделено нами – М. Н.)» (Ган Е. Воспоминания Железноводска // Ставропольский хронограф на 2004 год. – Ставрополь, 2004. – С. 324).

[81] Березин И. Путешествие по Дагестану и Закавказью. – Ч. I. – Казань, 1850. – С. 58. См.: Виноградов А. В., Виноградов В. Б. «Настоящий кавказец» и его прототипы // Вопросы северокавказской истории. – Вып. 2. – Армавир, 1997. – С. 55-56.

[82] Лермонтов М. Ю. Кавказец // Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 5 т. – Т. 5. – М.; Л., 1937. – С. 322-325.

[83] Удодов Б. Т.  М. Ю. Лермонтов. Художественная индивидуальность и творческие процессы. – Воронеж, 1973. – С. 625, 630 («предельно обобщенный социальный тип кавказского армейского офицера»).

[84] «Это название, – писал Г. Н. Прозрителев, – явилось синонимом хорошего кинжала» (Сабли рая. – С. 3). Кинжалы эти «так редки, что немногим удавалось даже видеть их (так настоящий ли кинжал Базалая был у героя Лермонтова? – М. Н.), и большинству они известны были только понаслышке» (Потто В. А. Кавказская война. – Т. 4. – Ставрополь, 1994. – С. 549). См.: Березин И. Указ. соч. – С. 102 (хороший базалаевский кинжал стоил около 10 руб. серебром); Виноградов В. Б. Россия и Северный Кавказ. – С. 43-44.

[85] Шаллох – питомец конного завода узденей Малой Кабарды Шолоховых. Эти лошади примечательны «по особому образованию копыт, целых, без заднего разреза». См.: Забудский. Обозрение Кавказского края по северную сторону главного хребта в историческом, топографическом и статистическом описаниях. Ч. II. Ставрополь, 1914 // Труды Ставропольской ученой архивной комиссии. – Вып. VIII. 1915. – Ставрополь, 1916. – С. 78; Романовский Д. Кавказ и Кавказская война: Публ. лекции, прочит. в зале Пассажа в 1860 г. Ген. штаба полковником Романовским. Эсадзе С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны: Ист. очерк Кавказ.-гор. войны в Закубан. крае и Черномор. побережье. – М., 2004. – С. 113. Кабардинские лошади славились по всему Кавказу; кроме Шаллоха, Лермонтов упоминает породы Трам и Лоов.

[86] Лермонтов М. Ю. Кавказец. – С. 323.

[87] Подробнее см.: Аствацатурян Э. Г. Оружие народов Кавказа. – М., 1995. – С. 31; Асхабов И. Чеченское оружие. – М., 2001. – С. 63-73; Костенецкий Я. Записки об аварской экспедиции на Кавказе 1837 года. – СПб., 1851. – С. 80; Русские на Кавказе. Эпоха Ермолова и Паскевича. – СПб., 2004. – С. 307; Фролов Б. Е. Европейское холодное оружие в Кавказском линейном казачьем войске // Материалы заседания, посвященного 30-летию научно-творческой, педагогической и общественной деятельности школы академика В. Б. Виноградова (1964-1994). – Ч. 2. – Армавир, 1994. – С. 39.

[88] О крымских ружьях на Кавказе см.: Аствацатурян Э. Г. Указ. соч. – С. 42-44; Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени / Предисловие В. А. Мануйлова; комментарии В. А. Мануйлова и О. В. Миллер. – СПб., 1996. – С. 276-277.

[89] Довольно странно, что в описи вещей гардероба Лермонтова бурка не упоминается.

[90] Ср.: Левкович Я. Л. К цензурной истории сочинений А. А. Бестужева // Литературное наследие декабристов. – Л., 1975. – С. 295-296.

[91] Маркелов Н. В. Пушкин и Северный Кавказ. – М., 2004. – С. 131-132.

[92] Джахиева Э. Г. Из истории экономической интеграции народов Северо-Восточного Кавказа во второй половине XVIII – первой трети XIX в. // Вопросы Северокавказской истории. – Вып. 9. – Армавир, 2004. – С. 36-37; Казиев Ш. М., Карпеев И. В. Повседневная жизнь горцев Северного Кавказа в XIX веке. – М., 2003. – С. 239; Неверовский. Краткий взгляд на Северный и Средний Дагестан в топографическом и статистическом отношениях. – СПб., 1847. – Паг. 1-я. – С. 44-46.

[93] См. реакцию современников, поклонников творчества А. А. Бестужева-Марлинского, на реалии службы на Кавказе (Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. – Т. 2. – С. 172-173, 380-381) и перемену отношения А. С. Пушкина, столкнувшегося с результатами политики А. П. Ермолова, к его личности и деятельности (Виноградов В. Б. Пушкинская Кубань (историко-литературоведческие этюды). – Армавир, 1999. – С. 38-49; Виноградов В., Шейха А. Кавказ в передовой общественно-политической мысли России (вторая половина XVIII – первая треть XIX). Полемические этюды. – Армавир; Гр., 1996. – С. 50-51).

[94] Герштейн Э. Г. Судьба Лермонтова [1-е изд.] – М., 1964. – С. 358; [2-е изд.] – С. 204.

[95] Бларамберг И. Указ. соч. – С. 45, 97, 245; Гакстгаузен Ф., фон. Закавказский край. – Ч. I. – СПб., 1857. – С. 15; Хан-Гирей. Указ. соч. – С. 241; Hommaire de Hell. Situation des Russes dans le Caucase // Revue de l’Orient. – 1844. – T. 4. – P. 158.

[96] Нечаев С. Д. Отрывки из путевых заметок о Юго-Восточной России // Русские авторы XIX века о народах Центрального и Северо-Западного Кавказа. – Т. 1. – Нальчик, 2001. – С. 103.

[97] Бриммер Э. В. Указ. соч. // Кавказский сборник. – Т. XVI. – С. 135; Воспоминания князя Эмилия Витгенштейна // Русская старина. – 1900. – № 3. – С. 678; Торнау Ф. Ф. Воспоминания кавказского офицера. – М., 2000. – С. 43.

[98] Цит. по: Виноградов В. Б. Россия и Северный Кавказ. – С. 81.

[99] Беляев А. П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном 1805-1850. – СПб., 1882. – С. 419.

[100] Корганов А. С. История 45-го драгунского Северского Его Величества Короля Датского полка. – Тифлис, 1884. – С. 13.

[101] Грозова И. Дневник офицера // Гордин Я. А. Кавказ: земля и кровь. – СПб., 2000. – С. 399.

[102] Герштейн Э. Г. Указ. соч. – [1-е изд.] – С. 358; [2-е изд.] – С. 204-205.

[103] Возможно даже (исходя из упоминания «благородной боевой одежды») Печорин гордится ею (Салчинкина А. Р. Кавказская война 1817-1864 гг. и психология комбатантства: Дис. … канд. ист. наук (рукопись). – Краснодар, 2005. – С. 56).

[104] Аналогичный оборот использует А. В. Дружинин, описывая своего героя, А. А. Оленинского: «…Молодой человек лет двадцати-трех, по одежде, посадке и вооружению совершенно похожий на кабардинца» (Дружинин А. В. Собр. соч. – Т. 2. – С. 5).

[105] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – С. 295-296, 507.

[106] Он же. Кавказец. – С. 322-325.

[107] Семенов Л. П. Лермонтов на Кавказе. – Пятигорск, 1939. – С. 149.

[108] Удодов Б. Т. Указ. соч. – С. 630.

[109] Вырыпаев П. А. Лермонтов. Новые материалы к биографии. – Воронеж, 1972. – С. 207-208.

[110] Жданов Ю. А. Нерасторжимые звенья. – Ростов н/Д., 1984. – С. 154.

[111] Эйхенбаум Б. М. Л. Толстой на Кавказе (1851-1853) // Русская литература. – 1962. – № 4. – С. 55.

[112] Гинзбург Л. Творческий путь Лермонтова. – Л., 1940. – С. 164.

[113] Келли Л. Лермонтов. – С. 152, 153.

[114] Наши, списанные с натуры русскими: Прил. к факсим. изд. – М., 1986. – С. 28, 79.

[115] Вырыпаев П. А. Указ. соч. – С. 204-209; [2-е изд.] Саратов, 1976. – С. 145-148; Он же. Один из возможных прототипов «Кавказца» // Русская литература. – 1964. – № 3. – С. 59; Лермонтовская энциклопедия. – С. 451, 618. – С этой гипотезой соглашался и В. А. Мануйлов, полагавший, что «в собирательном образе Максима Максимыча и в очерке «Кавказец» немало общего с личностью и судьбой П. П. Шан-Гирея» (Вырыпаев     П. А. Лермонтов. – С. 13).

[116] Ср.: Герштейн Э. Г. Указ. соч. – [1-е изд.] – С. 354-365; [2-е изд.] – С. 202-208; Кавказцы. (О малоизвестном очерке М. Ю. Лермонтова «Кавказец»). – С. 132. Ряд исследователей придерживаются обратного мнения. См.: Андроников И. Л. Лермонтов. – М., 1951. – С. 277-280; Бескровная Е. А. Познание Кавказа: строки из писем А. А. Бестужева-Марлинского // Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа. – Краснодар; Армавир, 2004. – С. 62; Виноградов А. В., Виноградов В. Б. Дань лермонтовской судьбе (историко-литературоведческие этюды). – Армавир, 2004. – С. 14-19; Виноградов     В. Б., Гусева Н. А. Ф. Ф. Торнау (Торнов) – офицер-кавказовед, выразитель идей «РОССИЙСКОСТИ» // Историческое регионоведение Северного Кавказа – вузу и школе. – Ч. 1. – Армавир, 2003. – С. 24. Ср.: Клычников Ю. Ю., Клычникова М. В. Северный Кавказ в русской литературе в конце XVIII – первой половине XIX вв. // История и культура народов Северного Кавказа. – Вып. I. – Пятигорск, 2005. – С. 32-33.

[117] «…Понаедут к нам целые легионы “гвардионцев”… шестьдесят наград отнимутся у наших многотерпцев-строевиков, для украшения этих “украсителей” модных салонов» (Ливенцов М. Указ. соч. // Русское обозрение. – 1894. – № 8. – С. 698). Своего рода антиреакцией на такое отношение кавказских ветеранов к столичным офицерам стал «Кавказец».

[118] Махлевич Я. Л. Мезонин у Нарзана. – Ставрополь, 1983. – С. 43.

[119] Дневник поездки по России в 1841 году // Ставропольский хронограф на 1997 год. – Ставрополь, 1997. – С. 242.

[120] Левина И. Н. Печорин: попытка самоопределения (некоторые особенности номинации в романе М. Ю. Лермонтова) // М. Ю. Лермонтов. Проблемы изучения и преподавания. – Ставрополь, 1996. – С. 132; Семенов Л. П. Указ. соч. – С. 110.

[121] Щеголев П. Е. Указ. соч. – С. 368. Язвительный словесный рисунок «армейского пехотного мундира» Лермонтов оставил в своем романе. См.: Шанский Н. М. Читая и перечитывая Лермонтова // Русский язык в школе. – 1984. – № 4. – С. 70-71. Мода на ношение эполет «в виде крылышек амура», т.е. выгнутых вверх, получила распространение уже при Александре I (Таланов А. Кавалергарды 1801-1825 (Библиотека ВИК-12). – М., 1988. – С. 13).

[122] Ср.: Файбисович В. Номер на пуговице: Формулярный список литературного героя // Родина. – 2000. – № 11. – С. 82, 86.

[123] Лермонтов М. Ю. в воспоминаниях современников. – С. 273.

[124] Цит. по: Герштейн Э. Г. Указ. соч. – [1-е изд.] – С. 361 (Кузьминский); [2-е изд.] – С. 207 (Кузминский). См. также: Чекалин С. В. Под солнцем юга: Кавказские войны в лицах. – М., 2002. – С. 107.

[125] Герштейн Э. Г. Указ. соч. [2-е изд.] – С. 269-270; М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – С. 337, 346, 351, 363, 533; Михайлова А. Новонайденное письмо о дуэли и смерти Лермонтова // Литературное наследство. – Т. 58. – М., 1952. – С. 489; Павлов Д. М. Дуэль Лермонтова // Лермонтовский текст. – С. 220-221. Мартынов носил не форму Гребенского полка, как считается (Очман А. В. Новый Парнас. Русские писатели Золотого и Серебряного века на Кавказских Минеральных Водах. – Пятигорск, 2002. – С. 206), а вседневный казачий (= горский) костюм.

[126] Причем совсем недавно – «Кавказец» предположительно был закончен в начале 1841 г.

[127] Вацуро В. Э. Новые материалы о дуэли и смерти Лермонтова (письмо А. С. Траскина к П. Х. Граббе) // Русская литература. – 1974. – № 1. – С. 117.

[128] Чекалин С. В. Лермонтов. Знакомясь с биографией поэта… – М., 1991. – С. 112.

[129] А. П. Смольянинов приводил сомнительный, но характерный факт о внешнем облике отставного майора: «Мартынов носил на себе бурку и имел пистолет» (Мануйлов В. Отклик современника на смерть Лермонтова // Литературное наследство. – Т. 45-46. – С. 724).

[130] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 7. – С. 215-216 (пер. с фр.).

[131] Ср.: Матвеев О. В., Фролов Б. Е. Униформология и оружиеведение в кавказском контексте: Отдельный Кавказский корпус (1801-1857) // Историческое регионоведение – вузу и школе. – Славянск-на-Кубани, 1997. – С. 54-55.

[132] См. обзор мнений по проблеме: Удодов Б. Т. Указ. соч. – С. 626-628. К большому нашему сожалению, статья Б. С. и В. Б. Виноградовых («Кавказец» М. Ю. Лермонтова // Изв. Чечено-Ингуш. научно-исследоват. ин-та истории, языка и лит-ры. – Т. 5. – Вып. 3. – Гр., 1968. – С. 61-72) осталась нам недоступной. Ряд исследователей сближает или отождествляет образ «настоящего кавказца» из очерка Лермонтова с фигурой Максима Максимыча. См.: Ашхотов Б. Г. М. Лермонтов и Кавказ // Интеллигенция Северного Кавказа в истории России: Материалы межрегиональной научной конференции (10-11 апреля 1998 г.) – Ч. 1. – Ставрополь, 1998. – С. 25; Дурылин С. Н. «Герой нашего времени». – М., 1939. – С. 112 (цит. по: Цейтлин  А. Г. Становление реализма в русской литературе. – М., 1965. – С. 27); Кулешов В. И. Натуральная школа в русской литературе XIX века. – М., 1982. – С. 92; Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени / Предисловие   В. А. Мануйлова; комментарии В. А. Мануйлова и О. В. Миллер. – С. 37-38, 253-254; Лермонтов М. Ю. Проза и письма: Комментарии и варианты / Коммент. Б. М. Эйхенбаума, В. А. Мануйлова // Лермонтов      М. Ю. Полн. собр. соч.: В 5 т. – Т. 5. – С. 488, 492; Лермонтовская энциклопедия. – С. 213; Мануйлов В. А. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 45-46, 128-129; Развитие реализма в русской литературе. – Т. 1. – М., 1972. – С. 209; Удодов Б. Т. Указ. соч. – С. 628-629. Тем не менее, некоторые авторы (Цейтлин А. Г. Указ. соч. – С. 27-29) признают значительные отличия портретов в «Кавказце» и «Герое нашего времени».

[133] «…Познакомьтесь с ним получше, – и вы увидите, какое теплое, благородное, даже нежное сердце бьется в железной груди этого по-видимому очерствевшего человека; вы увидите, как он каким-то инстинктом понимает всё человеческое и принимает в нем горячее участие…, – и вы от души полюбите простого, доброго, грубого в своих манерах, лаконического в словах Максима Максимыча. …Этот добрый простак, который и не подозревает, как глубока и богата его натура, как высок и благороден он» (Белинский В. Г.   М. Ю. Лермонтов: Статьи и рецензии. – Л., 1941. – С. 43, 61). Ср.: Григорьян К. Н. Лермонтов и его роман «Герой нашего времени». – Л., 1975. – С. 252-253; Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – М., 1989. – С. 126-127, 130-132.

[134] Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. – Т. 4. – М., 1954. – С. 205.

[135] Найдич Э. Э. Очерк Лермонтова «Кавказец» в свете полемики вокруг «Героя нашего времени» // Русская литература. – 2001. – № 4. – С. 146.

[136] Корнилова А. В. Кавказское окружение Лермонтова. – С. 388-390. Сходно описывал облик Мартынова К. Любомирский (Лермонтов М. Ю. в воспоминаниях современников. – С. 463).

[137] Полежаев А. И. Сочинения. – М., 1988. – С. 205, 218.

[138] Ильин П. А. Из событий на Кавказе. Набеги Шамиля в 1843 году // Русский вестник. – 1872. – Т. 100. – № 7. – С. 271-273, 274.

[139] Дружинин А. В. Собр. соч. – Т. 2. – С. 207.

[140] Воспоминания В. А. Полторацкого // Исторический вестник. – 1893. – № 2. – С. 380-381.

[141] Блиева З. М. Российские военные и гражданские чиновники на Кавказе. XIX век. – Владикавказ, 2003. – С. 155-156; Виноградов Б. С. Кавказ в творчестве Л. Н. Толстого. – Гр., 1959. – С. 54; Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. – Т. 21. – М., 1985. – С. 105, 529, прим. 31.

[142] Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. – Т. 2. – С. 12-13.

[143] Delaveau H. La litterature et la vie militaire en Russie. 1812. – Le Caucase. – La Crimee // Revue des Deux-Mondes. – 1856. – T. 4. – P. 787.

[144] Зиссерман А. Л. Указ. соч. – Ч. 2. – С. 327.

[145] Опульский А. И. Л. Толстой на Кавказе. – Орджоникидзе, 1960. – С. 30, прим. 2.

[146] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 10. – М., 2002. – С. 469. Как заметил Е. Г. Вейденбаум (Кавказские этюды. Исследования и заметки. – Тифлис, 1901. – С. 311), «Кавказ вошел в моду в русском обществе с легкой руки Бестужева-Марлинского». Как признавался сам Лев Николаевич при появлении на Кавказе, сочинения Марлинского и Лермонтова – «вот все источники, которые я имел для познания Кавказа. …Эти образы, украшенные воспоминанием, необыкновенно поэтически сложились в моем воображении» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. – Т. 2. – С. 207). Но то, что в «Записках о Кавказе» осталось для автора воспоминанием «детства или первой юности», стало характерной чертой Розенкранца в «Набеге».

[147] Ткачев А. Подпоручикъ Севастопольский. Мистерия войны // Воин. – 1996. – № 3. – С. 37.

[148] «Ссылка на Лермонтова характерна; Толстой сам связывает с его именем свой рассказ» (Семенов Л. П. Лермонтов и Лев Толстой // Лермонтовский текст. – С. 33). Как Лермонтов, так и Толстой описывают тип людей, для которых Кавказской войны не существовало бы, не будь в их сознании предварительного литературного образа ее. Лермонтов в «Кавказце» указывает двух самых влиятельных авторов, произведения которых формировали в русском обществе представления о Кавказе: А. С. Пушкин и А. А. Бестужев-Марлинский (Архиреев М. В. Кавказская война в русской литературе 1820-1830-х годов: Дис. … канд. фил. наук (рукопись). – Тверь, 2004. – С. 30).

[149] Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. – Т. 2. – С. 13-14. Ср.: Жуков Д. А. Кавказская эпопея Л. Толстого // Жуков Д. А. Прозрения: Россия на Голгофе. – М., 1991. – С. 154.

[150] Толстой Л. Н. Казаки; Хаджи-Мурат. – М., 1981. – С. 45.

[151] Виноградов А. В., Виноградов В. Б. Дань лермонтовской судьбе. – С. 18. Ср.: Виноградов В. Б. Н. П. Слепцов – «храбрый и умный генерал». – Армавир, 2000. – С. 4; Мануйлов В. А. Указ. соч. – С. 46.

[152] Исмаил-Заде Д. Настоящий кавказец // Родина. – 2000. – № 1-2. – С. 82.

[153] См.: Найдич Э. Э. Указ. соч. – С. 144-146.

[154] Торнау Ф. Ф. Указ. соч. – С. 129.

[155] Т. Воспоминания о Кавказе и Грузии // Русский вестник. – 1869. – Т. 80. – № 3. – С. 107, 120-121.

[156] Шаховский И. В. Путешествие в Сванетию и Кабарду // Русские авторы XIX века о народах Центрального и Северо-Западного Кавказа. – Т. 1. – С. 172.

[157] Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени / Предисловие В. А. Мануйлова; комментарии В. А. Мануйлова и О. В. Миллер. – С. 318-319.

[158] Вейс А. Ю., Ковалевская Е. А. Указ. соч. – С. 164.

[159] Записки М. Я. Ольшевского. Кавказ с 1841 по 1866 г. // Русская старина. – 1894. – № 1. – С. 136.

[160] Т. Указ. соч. // Русский вестник. – 1869. – Т. 80. – № 4. – С. 659.

[161] П. К. Мартьянов, приводя эту опись («в деле Пятигорского комендантского управления, 1841 года, № 96»), называет халат «термаламовым» (Мартьянов П. Последние дни жизни поэта М. Ю. Лермонтова. – С. 99-100, прим. 2). Вероятно, перед нами более точная передача источника: термалама (тармалама), согласно В. И. Далю, это плотная шелковая или полушелковая ткань (яркой расцветки), идущая на халаты.

[162] Из записок Н. В. Исакова. – С. 62.

[163] Записки И. П. Дубецкого // Русская старина. – 1895. – № 5. – С. 88; Лорер Н. И. Записки моего времени. – С. 456.

[164] Корнилова А. В. Указ. соч. – С. 378.

[165] Лермонтов М. Ю. в воспоминаниях современников. – С. 390.

[166] Бриммер Э. В. Указ. соч. // Кавказский сборник. – Т. XVI. – С. 201.

[167] Гизетти А. Л. Хроника Кавказских войск. – Ч. 1-2. – Тифлис, 1896. – С. 74, 84 (вместо «20-я» дивизия, следует читать «21-я»); Попов С. А. Армейская и гарнизонная пехота Александра Первого. Полковые униформы. – М., 1995. Рукопись // ОПИ ГИМ. № НВ 6370. – С. 8.

[168] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 7. – С. 311.

[169] Зиссерман А. Л. Указ. соч. – Ч. 2. – С. 187.

[170] Гейман В. А. Указ. соч. – С. 328; Милютин Д. А. Воспоминания. 1816-1843. – М., 1997. – С. 205, 252.

[171] Михайлова К. В., Смирнов Г. В. Живопись XVIII – начала XX века из фондов Государственного Русского музея. – Л., 1982. – С. 121, ил. 91.

[172] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – С. 365.

[173] Там же. – С. 229.

[174] Сарказм автора понятен, если вспомнить, что парадной формой являлся мундир, тогда полукафтан, а не сюртук.

[175] Дружинин А. В. Собр. соч. – Т. 2. – С. 29.

[176] К. Летучий отряд в 1850-1851 г. // Кавказский сборник. – Т. XII. – Тифлис, 1888. – С. 378.

[177] Семевский М. И. Александр Александрович Бестужев (Марлинский) (1797-1837). Статья третья // Отечественные записки. – 1860. – № 7. – С. 76.

[178] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 7. – С. 316.

[179] Ср.: Русский костюм 1750-1917. – Вып. 2: 1830-1850. – М., 1961. – С. 82.

[180] Семевский М. И. Цит. соч.

[181] Т. Указ. соч. // Русский вестник. – 1869. – Т. 80. – № 3. – С. 122.

[182] Цит. по: Беличенко Ю. Лермонтов. Роман документального поиска // Подъём. – 2002. – № 1.

[183] Лермонтов М. Ю. в воспоминаниях современников. – С. 605.

[184] Маркелов Н. В. «Я только что приехал в Ставрополь…» // Лермонтовский текст. – С. 724.

[185] Захаров В. А. Дело о «погребении Лермонтова» // Тарханский вестник. – 2000. – Вып. 12. – С. 32.

[186] Ю. Елец, видимо, неточно утверждает, что «черкесский пояс с набором из черкесского (черненого? – М. Н.) серебра» был Лермонтовым подарен Арнольди в бытность его в Гродненском полку (Гусляров Е. Н. Лермонтов в жизни. Систематизированный свод подлинных свидетельств современников. – М., 2003. – С. 201).

[187] Лермонтов в записках А. И. Арнольди. – С. 472.

[188] Вейс А. Ю., Ковалевская Е. А. Указ. соч. – С. 162-163; Они же. О кавказском поясе и пороховнице Лермонтова // Описание ИРЛИ. – Т. 2. – 329-330.

[189] Спенсер Э. Путешествия в Черкесию. – Майкоп, 1994. – С. 22.

[190] Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII-XIX вв. – Нальчик, 1974. – С. 442.

[191] Бларамберг И. Указ. соч. – С. 45.

[192] Сабли рая. – С. 6.

[193] Ср.: Dulaurier E. La Russie dans la Caucase. I. Armee reguliere, cosaques et milices indigenes // Revue des Deux-Mondes. – 1860. – T. 27. – P. 788 («коробочка с жиром для смазки нарезного ружья»).

[194] Вейс А. Ю., Ковалевская Е. А. О кавказском поясе и пороховнице Лермонтова. – С. 328-330.

[195] Бларамберг И. Указ. соч. – С. 45.

[196] Кулинский А. Н. Указ. соч. – С. 49-50.

[197] Лермонтов ошибочно называет холодное оружие Печорина и Максима Максимыча, офицеров линейного батальона, «шпагой». В реальности, вот уже семь лет командный состав этих частей носил именно полусабли образца 1826 г. (Нечитайлов М. В. Актуальные проблемы изучения военного прошлого Ставрополья (первая половина XIX в.): Исторический очерк 1-го Кавказского линейного батальона. – Невинномысск, 2004. – С. 68).

[198] Высказанную недавно гипотезу об отождествлении полусабли из описи с ятаганом (Лермонтову приписывается сохранившаяся половинка рукояти холодного оружия – будто бы ятагана) (Ульянова В. П. Кавказское оружие М. Ю. Лермонтова // Тарханский вестник. – 1996. – № 6. – С. 34 сл.) нельзя назвать удачной. «Ятаган» с равной степенью вероятности может являться и шашкой, или же саблей, и на последнюю атрибуцию есть прямые указания (письмо тамбовского краеведа Н. А. Никифорова, передавшего рукоять И. Л. Андроникову). К. А. Жуков любезно указал нам, что «восточно-анатолийский тип рукояти вполне может сопровождать то, что мы любим называть словом кхопеш. Т.е. ятаган, но не совсем привычного турецкого облика. Такая вот шашечнаямонтировка иногда встречается на подобных клинках. Навершие в виде расходящихся крыльев легко может быть на шашке и на ятагане, это ни о чем не говорит» (сообщение от 21.10.2005 г.).

[199] Дело 22-го мая 1854 г. под Силистрией. Из воспоминаний ген.-лейт. Всевол. Порф. Коховского // Русская старина. – 1891. – № 3. – С. 700.

[200] Бриммер Э. В. Указ. соч. // Кавказский сборник. – Т. XV. – С. 216.

[201] О пистолетах на дуэли Лермонтова-Мартынова см.: Латышев С., Мануйлов В. Как погиб Лермонтов (ответ И. Д. Кучерову и В. К. Стешицу) // Русская литература. – 1966. – № 2. – С. 122-123, 126-127.

[202] Лапинский Т. (Теффик-бей). Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. – Нальчик, 2002. – С. 140.

[203] Марзей А. С. Черкесское наездничество «ЗекIуэ» (Из истории военного быта черкесов в XVIII – первой половине XIX в.) – Нальчик, 2004. – С. 185-186.

[204] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – С. 245, 264.

[205] Такие ножики (хранившиеся в карманчике с внутренней стороны ножен кинжала) горцы использовали при еде (Лонгворт Дж. А. Указ. соч. – С. 54-55).

[206] Воспоминания Бестужевых. – М.; Л., 1951. – С. 491.

[207] Бестужев-Марлинский А. А. Соч.: В 2 т. – Т. 1. – М., 1981. – С. 267.

[208] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 2. – М., 2000. – С. 75, 87-88, 91-92, 299-300. О сохранившемся кинжале Лермонтова см.: Андроников И. Л. Лермонтов в Грузии. – С. 234.

[209] Магомед-Расул. Слово о кинжале // Литература Дагестана и жизнь. – Махачкала, 1982. – С. 78; Миллер  О. В. По лермонтовским местам: Москва и Подмосковье. Пензенский край. Ленинград и его пригороды. Кавказ. – М., 1989. – С. 238.

[210] Висковатый П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов в действующем отряде. – С. 84.

[211] Маркелов Н. В. Все картины военной жизни, которых я был свидетелем. – С. 10-11. Ср.: Семенов Л. П. Лермонтов на Кавказе. – С. 67. Указывается, что Лермонтов просто ускакал от нападавших горцев. Кинжал служил только оружием ближнего боя. Поэт просто немного преувеличил грозившую ему опасность.

[212] Шан-Гирей А. П. М. Ю. Лермонтов // Лермонтов М. Ю. Иллюстрированное полное собрание сочинений. – Т. VI. – М., 1915. – С. 28.

[213] М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. – С. 343.

[214] Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – С. 274.

[215] На принадлежавших генералу С. Д. Безобразову кинжалах также имелся писаный золотом стих из Корана (Указатель по Кавказскому военно-историческому музею. – С. 254).

[216] Вейс А. Ю., Ковалевская Е. А. Памятные вещи. – С. 162.

[217] Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. – Т. 4. – М., 1994. – С. 100, 314. «Шашка, черкесская сабля», – внес пояснение поэт (Там же. – С. 351). Об источниках Пушкина см.: Тютюнина Е. С. «Черкес оружием обвешан» (А. С. Пушкин и П.-С. Паллас) // Историческое регионоведение Северного Кавказа – вузу и школе. – Ч. I. – Армавир, 2001. – С. 18-19.

[218] И не только на Северном Кавказе. «Оружие тифлисское дорого ценится на всем Востоке», – подтверждал Пушкин (Пушкин А. С. Соч.: В 3 т. – Т. 3. – М., 1987. – С. 386) распространение закавказских сабель, шашек и кинжалов в офицерской среде.

[219] Гейман В. А. Указ. соч. – С. 328; Ольшевский М. Я. Кавказ с 1841 по 1866 год. – СПб., 2003. – С. 23; Чекменев С. А. Переселенцы. – Пятигорск, 1994. – С. 251.

[220] Ракович Д. В. Указ. соч. – С. 129.

[221] Бриммер Э. В. Указ. соч. // Кавказский сборник. – Т. XV. – С. 214; Дондуков-Корсаков А. М. Указ. соч. – С. 425, 435; Духовский С. Даховский отряд на южном склоне Кавказских гор в 1864 году. – СПб., 1864. – С. 39; Хамар-Дабанов Е. Указ. соч. – С. 75.

[222] Гейман В. А. Указ. соч. – С. 397.

[223] Ср. со словами Максима Максимыча из «Фаталиста»: «Впрочем эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны, или недовольно крепко прижмешь пальцем; признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских [«не люблю я этих винтовок и пистолетов»]; они как-то нашему брату неприличны, – приклад маленький, того и гляди нос обожжет… Зато уж шашки у них – просто мое почтение!..» (Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Т. 6. – С. 366, 543).

[224] Воспоминания Григория Ивановича Филипсона // Русский архив. – 1883. – № 5. – С. 165.

[225] Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов. – С. 335-336.

[226] Филипсон Г. И. Воспоминания. – С. 105. Лермонтов тоже привез с собой с Кавказа в 1837 г. шашку, а в 1841 г. два кинжала.

[227] Цит. по: Косвен М. О. Этнография и история Кавказа. – М., 1961. – С. 162.

[228] Янжул М. А. 80 лет боевой и мирной жизни 20-й артиллерийской бригады 1806-1886. Исторический очерк войны и владычества русских на Кавказе. – Т. 2. – Тифлис, 1887. – С. 25-26. О другом случае нарушения формы одежды прибывавшими в Россию с Кавказа военнослужащими см.: ПСЗРИ. – Собр. 2-е. – Т. XXXII. – Отд. 1-е. – СПб., 1858. – № 32594.

[229] Фотографию шашки и кинжала Лермонтова см.: Литературное наследство. – Т. 45-46. – С. 709.

[230] Имеется в виду клиновидный вырез, имеющийся сверху на головке рукояти, который разделял ее на две половины – уши. Данное раздвоение имело практическое назначение. Оказавшись в удобном положении, горец вты­кал шашку в землю, и этот раструб служил опорой для ружейного ствола (Стецов В. В. «Солдаты» гор. Войско горцев времен имама Шамиля в 1830-1860 гг. // Воин. – 2003. – № 14. – С. 90).

[231] Собственно рукоять была деревянная, обложенная серебряным листом с гравировкой и чернью. К сожалению, не уточняется, на основании чего было решено, что рукоять шашки или  узор на ней именно дагестанской работы.

[232] Клинок соответствует кавказской подделке под западноевропейское оружие (Аствацатурян Э. Г. Указ. соч. – С. 33). Но шашка делалась в Тифлисе, на заказ, и мастер знал, что она предназначается для русского офицера. Ср.: Нарожная Ф. Б., Нарожный Е. И. А. С. Пушкин о комплексе вооружения горцев первой трети XIX века // Материалы и исследования по археологии Северного Кавказа. – Вып. 2. – Армавир, 2003. – С. 177-178.

[233] К сожалению, статья Ш. Я. Амиранашвили (К определению изображений на клинке шашки М. Ю. Лермонтова // Литературная Грузия. – 1964. – № 10. – С. 110-112) осталась нам недоступной.

[234] Горская П. «Загадка» лермонтовской шашки // Кавказская здравница. – 1962. – № 102. – С. 4; За хребтом Кавказа / Сост. В. С. Шадури. – Тбилиси, 1977. – С. 156; Лермонтовская энциклопедия. – С. 157; Махлевич Я. Л. «И Эльборус на юге…» – М., 1991. – С. 41, 44. Сохранилось не менее трех сабель, одной шашки и двух кинжалов работы Геурга или его сыновей.

[235] На 1828 г. – «лучший в Тифлисе оружейный мастер Кахраман Елиазаров» (Акты, собранные Кавказскою Археографическою Комиссиею. Т. VII. Тифлис, 1878. С. 342).

[236] Несмашная М. «Геурга старого изделье…» // Литературная Армения. – 1986. – № 10. – С. 99, 100.

[237] Бестужев-Марлинский А. А. Ревельский турнир: Исторические повести. – М., 1984. – С. 258. См.: Семевский М. И. Александр Александрович Бестужев (Марлинский) (1798-1837). Статья вторая // Отечественные записки. – 1860. – № 6. – С. 343. Третий вариант: на клинке шашки, изготовленной сыном Геурга Элиарова, Ефремом, сделаны надписи «Епрем Якорович Элиароф» и «Полковник … Кавасов» – имена мастера и заказчика (Аствацатурян Э. Г. Указ. соч. – С. 173).

[238] В золотом поле щита черное стропило, сопровожденное внизу шестилистником того же цвета и обремененное тремя сквозными ромбами (веретенами) в цвет поля. На стальном с золотыми украшениями шлеме – дворянская корона и золотое на червленой подкладке клочковатое покрывало (намет). Девиз: SORS МЕА JESUS («Судьба моя Иисус») (Медведев М. Ю. Герб Лермонтова // Аврора. – 1991. – № 7. – С. 3-4).

[239] Вейс А. Ю., Ковалевская Е. А. Указ. соч. – С. 160-161.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU