УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава 6. Семнадцатый год.

Стратегические иллюзии.
 

1
 

Подготовка кампании 1917 г. проходила в очень сложной обстановке. Обе противоборствующие коалиции стояли перед огромными трудностями. Особенно тяжелым было положение Централь­ных держав. В Германии производство вооружения и предметов военного снабжения неуклонно снижалось. Недоставало рабочих рук. Морская блокада сократила до минимума возможность подвоза извне стратегического сырья и продовольствия. В 1916 г. страну постиг неурожай. Население голодало. Армия требовала пополнений, но их не было. Людские ресурсы оказались полностью истощенными. Все годные к военной службе мужчины были уже призваны под ружье. Моральный дух солдат и офицеров падал. Людендорф отмечал, что положение Германии яв­лялось «чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным»{1}.
Ближайший союзник Германии – Австро-Венгрия находилась в состоянии почти полного развала. Ее армии держались па фронтах в основном с помощью германских войск. Министр иностранных дел граф О. Чернин в своем докладе императору Карлу обращал внимание «на сокращение сырья, необходимого для про­изводства военного снаряжения, на то, что запас живой силы совершенно исчерпан, а главное – на тупое отчаяние, овладевшее всеми слоями населения и отнимающее всякую возможность дальнейшего продолжения войны»{2}. Не меньшие трудности испытывали и другие союзники Германии – Турция и Болгария.
Германские империалисты не хотели, однако, признавать себя побежденными. Они прилагали большие усилия, чтобы выдержать борьбу против держав Антанты. Прежде всего необходимо было обеспечить армию достаточным количеством вооружения и других предметов снабжения. Осенью 1916 г. была принята так называемая «программа Гинденбурга», по которой военное произ­водство в 1917 г. по сравнению с 1916 г. увеличивалось в 2, а по отдельным видам вооружения (артиллерийские орудия, минометы, -328- не самолеты) – в 3-3,5 раза. Ради этого пришлось вернуть из армии на производство 125 тыс. квалифицированных рабочих{3}. Была введена всеобщая обязательная трудовая повинность граж­дан в возрасте от 16 до 60 лет. «Программа Гинденбурга» по производству почти всех видов вооружения была выполнена и даже перевыполнена{4}. И все же промышленность Германии не достигла того уровня, который в полной мере обеспечивал бы потребности вооруженных сил.
Державам Антанты также приходилось преодолевать немалые трудности. Усиление подводной войны, ведущейся германским флотом, отрицательно сказалось на экономике союзных стран, особенно Англии. Значительно сокращался тоннаж торгового флота, а с ним крайне осложнялась доставка необходимого для военного производства сырья и продовольствия. Например, ввоз железа и стали из США в феврале 1917 г. был на 59% ниже, чем в феврале 1916 г. Это грозило нарушить снабжение армии вооружением и боеприпасами. Обострился вопрос с обеспечением населения продовольствием. Ллойд Джордж, выступая в палате общин, заявил: «Я хотел бы, чтобы теперь вся страна знала, что наши продовольственные запасы весьма незначительны, угрожа­юще незначительны, что они меньше, чем когда бы то ни было»{5}.
Наиболее неблагоприятно обстановка складывалась в России. Хозяйственная разруха и голод охватили всю страну. Промышленность, транспорт и сельское хозяйство пришли в упадок. Дела­лись попытки ликвидировать продовольственный кризис путем правительственных заготовок, реквизиций и, наконец, принудительной хлебной разверстки. Но это привело лишь к расширению черного рынка, росту спекуляции, обогащению помещиков, купцов, кулаков и царских чиновников, ведавших продовольственным снабжением. Правительство не справлялось с обеспечением самыми необходимыми продуктами не только гражданского населения, но даже находящихся на фронте войск.
Однако в целом Антанта находилась в лучшем положении по сравнению с Центральными державами. Она имела значительное превосходство в материальных и людских ресурсах. В январе 1917 г. у нее имелось 425 дивизий против 331 дивизии германского блока, т.е. на 94 дивизии больше. Общая численность ее вооруженных сил составила 27 млн. человек, тогда как у противника было 10 млн. человек{6}. Вступление в войну США 24 марта (6 апреля) 1917 г. на стороне Антанты еще более меняло соотношение сил в пользу союзников. Правда, американцы -329- не спешили с переброской своих войск на Европейский континент. До конца года лишь одна их дивизия заняла участок на Западном фронте. Поэтому союзники могли рассчитывать пока только на свои силы.
Война до крайности обострила социальные противоречия. Она тяжелым бременем легла на плечи трудящихся, принеся им неслыханные бедствия и страдания. Только империалисты получили выгоды, наживая на ней баснословные прибыли. Во всех странах росло недовольство и возмущение масс. Против войны выступали широкие слои населения. Серьезные волнения происходили в армии и на флоте. В авангарде революционной борьбы шел рабочий класс России, возглавляемый партией большевиков.
Правящие круги воюющих держав сознавали необходимость скорейшего окончания войны. Дальнейшее ее продолжение угрожало революцией. На рубеже 1916-1917 гг. в мировой политике, как отмечал В.И. Ленин, отчетливо обозначился поворот, а именно «поворот от империалистской войны к империалистскому миру»{7}. Но руководители обеих воюющих коалиций по-разному искали выхода из войны. Центральные державы хотели средствами дипломатии добиться подписания выгодного для себя общего или хотя бы сепаратного мира. «Если монархи Центральных держав, – писал граф О. Чернин, – не в состоянии заключить мир в ближайшие месяцы, то народы сделают это сами через их головы, и революционные волны затопят тогда все»{8}. Антанта, наоборот, стремилась решить задачу путем быстрейшего военного разгрома германского блока. Премьер-министр Франции Бриан в ноябре 1916 г. призвал союзников «сплотить свои ряды, чтобы привести войну к скорому концу, к окончательной победе над неприятелем, так как народное терпение не может подвергаться такому бесконечному испытанию»{9}.
В декабре 1916 г. Германия через нейтральные страны обратилась к державам Антанты с мирными предложениями. Она добивалась не только сохранения своих прежних границ, но рас­считывала приобрести новые территории и даже требовала уплаты контрибуции за понесенные ею военные расходы{10}. Такие условия оказались неприемлемы для союзных держав и они были отклонены. Почти одновременно Австро-Венгрия тайно от Герма­нии вступила в переговоры с Францией и Англией. Она пыталась заключить сепаратный мир, надеясь лишь на сохранение своих довоенных границ. Английские и французские дипломаты отнеслись сочувственно к этому шагу Австро-Венгрии. Но против выступила Италия, которая не хотела, чтобы Триест, Далмация и Трентино вновь вошли в состав Габсбургской империи. Переговоры -330- прекратились{11}. 18 (31) января 1917 г. германское правительство послало президенту США Вильсону ноту, в которой наряду с уведомлением о возобновлении 19 января (1 февраля) неограниченной подводной войны содержались мирные предложения. Как и в декабре 1916 г., Германия предъявила такие требования к Антанте, какие могли исходить лишь от победителя{12}. Новой мирной инициативой Германия хотела прежде всего оправдать перед общественным мнением всех стран свое решение о возобновлении беспощадной подводной войны.
Попытка Вудро Вильсона выступить в роли посредника в заключении мира «во имя человеколюбия и интересов нейтральных стран» ни к чему не привела. Союзные державы ответили, что час мира еще не настал и что нет возможности путем прекращения войны достигнуть тех удовлетворений, на которые они имели право в силу того, что сделались жертвой агрессора. «Начала права и справедливости, провозглашенные президентом Вильсо­ном, и в частности гарантии для слабых государств и для экономической свободы, – говорилось в их ответе, – не могут быть обеспечены иначе, как в зависимости от исхода войны и путем освобождения Европы от прусского милитаризма»{13}. Страны Антанты, хорошо осведомленные о положении в коалиции Централь­ных держав, надеялись в 1917 г. одержать над ней победу. Им нужно было военное поражение Германии, чтобы устранить с дороги опасного конкурента и добиться осуществления своих импе­риалистических замыслов.
Германское верховное командование было серьезно озабочено перспективой предстоящей кампании. Общее положение страны и состояние вооруженных сил были таковы, что нельзя было думать ни о каких наступательных действиях, да еще с решительными результатами. Нужно было выработать такой план, выполнение которого если и не обеспечивало достижения скорого и победоносного окончания войны, то хотя бы ликвидировало преимущества Антанты. Не оставалось ничего другого, как перейти на всех сухопутных театрах к стратегической обороне. В тылу Западного фронта была оборудована позиция – «линия Зигфрида», на которую были отведены германские войска. Одновременно с 19 января (1 февраля), как об этом был уведомлен американский президент, развертывалась неограниченная подводная война с задачей создания полной морской изоляции противника и подрыва тем самым его экономической мощи.
 

2
 

Стратеги Антанты довольно оптимистически смотрели в будущее. Основные положения плана кампании 1917 г. впервые были -331- изложены Жоффром в телеграмме представителю французского командования при русской Ставке генералу Жанену от б (19) октября 1916 г. Затем они были повторены в его письмах Алексееву от 21 октября (3 ноября) и 28 октября (10 ноября){14}. Русская Ставка, в свою очередь, сообщила свои соображения в ответном послании Алексеева Жоффру от 1 (14) ноября. Особое внимание обращалось на необходимость развертывания операций на Балканах. Алексеев писал, что «военные и политические соображения заставляют нас сжать кольцо вокруг противника именно на Балканах, и русские готовы будут выставить сильную армию на этом важнейшем для данного фазиса великой борьбы театре»{15}.
2 (15)-3 (16) ноября 1916 г. по установившейся традиции в Шантильи, где располагалась французская главная квартира, собрались военные представители стран Антанты. Принятые ими решения сводились к следующему: 1) союзные армии должны подготовить к весне 1917 г. совместные и согласованные операции, которые имели бы целью придать кампании этого года решающий характер; 2) чтобы воспрепятствовать противнику вернуть себе инициативу, в течение зимы должны продолжаться уже начатые наступательные операции в том размере, который до­пускается климатическими условиями отдельных фронтов;
3) к первой половине февраля должны быть подготовлены со­вместные наступательные действия теми силами и средствами, которыми к тому времени будут располагать союзные армии{16};
4) если обстоятельства позволят, то общие наступательные опера­ции с наиболее полным использованием тех средств, которые каждая армия будет иметь возможность ввести в дело, будут начаты на всех фронтах, как только окажется возможность их согласовать{17}.
На конференции союзники стремились диктовать свою волю русским, не допускать широкого обсуждения своих предложений. Соображения русского представителя П. Дассино должным образом не учитывались. «Все возражения и поправки, – доносил он в Ставку, – принимались Жоффром крайне неохотно, и он тотчас переходил к следующим вопросам... Мое впечатление такое, что англичане и французы ведут свою отдельную линию, направленную на оборону своих государств с наименьшей потерей войск и наибольшим комфортом, стараясь все остальное свалить на -332- наши плечи и считая, что наши войска могут драться даже без всего необходимого. Они для нас не жертвуют ничем, а для себя требуют наших жертв и притом считают себя хозяевами положения»{18}.
Предложение Алексеева относительно проведения операции на Балканах было фактически отвергнуто. В постановлении конференции говорилось: «Члены совещания приняли к сведению ясно выраженную волю верховного русского командования и вместе с ним признают, что союзники должны вывести из строя Болгарию. Такой цели следует достигнуть путем тесно связанных операций Восточной (Салоникской) армии совместно с армиями русской и румынской»{19}. Но это была общая формулировка. Реальных мер по усилению Салоникской армии не было принято, хотя на конференции союзники дали обещание довести ее до 23 дивизий.
 

3
 

В конце 1916 г. вооруженные силы России, действовавшие про­тив армий Германии, Австро-Венгрии и Турции, образовывали следующие фронты: Северный, Западный, Юго-Западный, Румынский и Кавказский. Повсюду перевес в живой силе и средствах подавления был на стороне русских. К 15 (28) декабря на восточноевропейском театре действовало со стороны России 158 пехотных и 48 кавалерийских дивизий. Противник имел 133 пехотные и 26,5 кавалерийских дивизий{20}.
21 ноября (4 декабря) В.И. Гурко, временно исполнявший вместо заболевшего М.В. Алексеева обязанности начальника штаба верховного главнокомандующего, довел до сведения главнокомандующих фронтами результаты конференции в Шантильи и предложил подготовить соображения относительно плана кампании 1917 г.{21} Мнения главнокомандующих разделились. В ответе Н.В. Рузского от 5 (18) декабря{22} говорилось, что наибольшие выгоды для наступления представляла полоса к северу от Полесья. Линия фронта начиналась там у моря, западнее устья Двины, и тянулась затем до впадения Березины в Неман по огромной дуге, охватывая противника на протяжении более 500 км. Рузский предлагал использовать это выгодное стратегическое по­ложение. Наиболее целесообразным, с его точки зрения, было бы вести одновременно две операции с обоих нависших над противником флангов. Это создало бы действительную угрозу вторже­ния на территорию противника. Он высказывался также в пользу нанесения одного сильного удара смежными флангами Северного и Западного фронтов на участке Поставы, Сморгонь с целью овладения -333- важным стратегическим узлом Вильно, Свенцяны. Если бы и этот удар из-за отсутствия необходимых средств нельзя было осуществить, то Северному фронту следовало поставить выполне­ние ограниченной задачи – наступление из района Риги в южном направлении на железную дорогу Митава, Крейцбург. Время проведения операций необходимо было определить в зависимости от погоды в конце апреля (начале мая). Рузский, отрицательно высказываясь относительно февральских операций, которые предусматривались решениями совещания во французской главной квартире, полагал более целесообразным воспользоваться замерзанием рек и озер и нанести внезапный удар по обоим берегам р. Аа, где оборона противника считалась ослабленной.
Главнокомандующий Западным фронтом А.Е. Эверт 11 (24) декабря, излагая соображения о плане будущей кампании, находил целесообразным наступление вести севернее Полесья, ибо тогда «мы будем с каждым шагом вперед отвоевывать нашу родную землю»{23}, а при крупном успехе «создается возможность занять Польшу и угрожать Восточной Пруссии»{24}. Следовательно, взгляды Эверта и Рузского совпадали. Оба считали предпочтительнее организовать наступление севернее Полесья в полосах Северного и Западного фронтов. Эверт рекомендовал главный удар нанести на одном из двух направлений: виленском или слонимском. Первое он считал более выгодным в стратегическом отношении, ибо оно угрожало тылу всего немецкого расположения в Северо-Западном крае, давало возможность выдвинуться на линию р. Неман, Брест и приблизиться к границе Германии. Лучшим временем для открытия операций считалась середина апреля или май. А.А. Брусилов, главнокомандующий Юго-Западным фронтом, представил ответ 1(14) декабря{25}. Его предложения сводились к следующему: 1) наступление вести одновременно всеми союзными армиями на всех фронтах; 2) форму наступления избрать ту, которая была применена им в операции летом 1916 г.; 3) особое внимание уделить методическому и планомерному развертыванию военных действий на Балканском полуострове, ибо это открывало возможность нанесения удара на Константинополь силами сухопутных войск при поддержке Черноморского флота. Свой проект выдвинул и генерал-квартирмейстер Ставки генерал А.С. Лукомский{26}. Основной задачей он считал нанесение удара войсками Румынского фронта. Это предложение мотивиро­валось: а) необходимостью приостановить натиск противника на этом фронте, б) наличием в составе данного фронта крупных сил и трудностью переброски их на другие фронты, в) возможностью совместных действий с союзными войсками с целью вывода из -334- войны Болгарии. Но организация наступательной операции на Балканах как главной не отменяла, по мнению Лукомского, активных действий Северного и Юго-Западного фронтов. Что касается Западного фронта, то от наступления на нем приходилось отказаться, поскольку это требовало усиления его состава 21-23 дивизиями. -335-
17-18 (30-31) декабря 1916 г. в Ставке состоялось совеща­ние высших руководителей русской армии. Оно проходило номи­нально под председательством верховного главнокомандующего Николая II. Но он присутствовал лишь на части заседаний. Фактическим руководителем был Гурко. «Этот военный совет, – пишет А.М. Зайончковский, – радикально отличался от бывших при Алексееве. И если первые имели характер увещательный с компромиссным решением в результате, то последний носил характер санкционирования предположений Ставки, или, вернее, мысли Гурко, которую он хотел заставить разделить с собой глав­нокомандующих»{27}. Но провести свои взгляды Ставке было не так просто.
Планы летней кампании были изложены в докладах главнокомандующих фронтами и записке Лукомского. На совещании их авторы отстаивали свои точки зрения. Предложение Ставки, поддержанное А.А. Брусиловым, встретило решительное противодей­ствие со стороны А.Е. Эверта и Н.В. Рузского. Вопрос о плане кампании фактически не получил своего разрешения. Подводя итог его обсуждения, верховный главнокомандующий высказался в пользу продолжения боевых действий в Румынии. Что касается будущих операций на других фронтах, то надлежало над этим вопросом еще поработать и обсудить на очередном совещании{28}.
Споры по вопросу о плане будущей кампании продолжались после совещания. 21 декабря 1916 г. (3 января 1917 г.) Эверт направил в Ставку записку, где протестовал против намерения нанести главный удар на Румынском фронте. Он писал, что интересы общего дела требовали организации совместных наступи тельных действий союзников против главного врага – Германии. Выбор направления для нанесения главного удара должен быть также согласован с реальными выгодами каждого из союзников. Наша основная задача, писал Эверт, состоит в том, чтобы «на­нести поражение не Болгарии, а немцам и выгнать их из русской земли»{29}. Автор заканчивает записку обоснованием ранее высказанного им предложения о целесообразности сосредоточения главных усилий в предстоящую кампанию к северу от Полесья.
Алексеев, находившийся в Крыму на лечении, в обширном докладе от 9 (22) января 1917 г. всесторонне обосновал нецелесообразность нанесения главного удара на Румынском фронте{30}. Алексеев писал, что сама мысль о том, чтобы вывести из войны Болгарию и тем замкнуть с юга кольцо вокруг Центральных держав, правильная. Ее, начиная с ноября 1916 г., настойчиво проводило русское верховное главнокомандование. Но оно просило существенного усиления Салоникской армии, чтобы оттуда начать -336- решительные операции. Предложение это не встретило тогда поддержки. В декабре союзники, однако, возвратились к идее Балканской операции. Но в это время стратегическая обстановка резко изменилась. Приходилось иметь дело не только с болгарской армией, но и с войсками Центральных держав, количество которых было доведено до 30-32 дивизий. Между тем союзники почти ничего не сделали для создания сильной Салоникской армии. Это означало, что вся тяжесть операции легла бы на русскую армию, потребовала бы исключительного напряжения ее сил за счет ослабления других фронтов.
М.В. Алексеев утверждал, что лучшим решением будет нанесение главного удара Юго-Западным фронтом в направлении на Львов, Мармарош-Сигет. Вспомогательный удар должен был произвести Западный фронт, а частные удары – Северный и Румынский. Он обосновал свое предложение тем, что основная масса русских вооруженных сил была сосредоточена на южном крыле стратегического фронта. Это обстоятельство, следовательно, не требовало осуществления сколько-нибудь значительных перегруппировок. Всякие же излишние перемещения войск могли раскрыть противнику наши замыслы.
Авторитет Алексеева был достаточно высок, и Ставка не могла не считаться с этим обстоятельством. 24 января (6 февраля) Николай
II утвердил доклад Гурко, содержавший изложение плана кампании 1917 г. В основу его легли соображения Алексеева. Главный удар наносился Юго-Западным фронтом на львовском направлении с одновременными вспомогательными ударами на Сокаль и Мармарош-Сигет. Румынскому фронту ставилась задача занять Добруджу. Северный и Западный фронты должны были произвести вспомогательные удары на участках по выбору главнокомандующих{31}.
План Ставки свидетельствует, что при его выработке был учтен опыт кампании 1916 г. Тогда главные усилия сосредоточивались севернее Полесья. Но Западный и Северный фронты не выполнили своей задачи. И только Юго-Западный фронт, которому отводилась второстепенная роль, оказался на высоте положения. Это обстоятельство Алексеев, разумеется, не мог игнорировать, когда он формулировал свои стратегические предположения.
В январе-феврале 1917 г. была проведена очередная встреча представителей союзных армий. На этот раз она состоялась в Петрограде. Участники конференции ставили своей задачей уточнить те решения, которые они приняли в Шантильи. Прежде всего ими была подтверждена выраженная ранее непоколебимая уверенность довести войну до победного конца именно в предстоящую кампанию. В постановлении конференции говорилось: «Кампания 1917 г. должна вестись с наивысшим напряжением и с применением всех наличных средств, дабы создать такое положение, при
-337- котором решающий успех союзников был бы вне всякого сомнения»{32}.
Был обсужден вопрос о сроке начала общих операций. Гене­рал Гурко (и. д. начальника штаба Ставки) сказал, что «русские армии могут начать крупные наступления лишь к 1 мая (нового стиля)»{33}. Французская сторона выразила недовольство. Она на­стаивала на том, чтобы «русский план операций, каков бы он ни был, включал наступление, развертываемое как можно скорее и с максимальными средствами»{34}, что операции русских должны начаться не позднее 15 марта (нового стиля). После долгой дискуссии участники конференции согласились провести наступле­ние на всех фронтах между 1 апреля и 1 мая, причем последняя дата признавалась предельной всеми союзниками{35}.
Особое место в работе конференции заняли вопросы, связан­ные с оказанием России помощи оружием и военными материа­лами. Русские представители накануне произвели тщательный подсчет всего боевого имущества, которое находилось на фронте и на складах. Ставка просила союзников удовлетворить потребности русской армии в важнейших предметах боевого снабжения{36}. Од­нако, как отмечал А.А. Маниковский, союзники направляли свои усилия главным образом к сокращению заявок русских. В то же время они «были крайне бесцеремонны в своих требованиях, предъявляемых к нам в отношении оказания им помощи путем боевых действий против австро-германцев»{37}. Союзники согласи­лись поставить России 3,4 млн. тонн различных военных материалов. Это было в 3 раза меньше того, что просила Ставка (10,5 млн. тонн){38}. В целом конференция способствовала установ­лению взаимопонимания между союзниками, но она с новой си­лой выявила наличие у них разногласий по коренным вопросам ведения войны.
В конце 1916 г. русское командование решило провести в районе Риги наступательную операцию, получившую название Митавской. Операция носила частный характер «в смысле боевой практики для войск». Выполнение операции было возложено на 12-ю армию Северного фронта (командующий – генерал Радко- -338- Дмитриев). Ей противостояла 8-я германская армия. У немцев насчитывалось 99 батальонов при 567 орудиях (из них 275 тяжелых){39}, а у русских – 184 батальона при 886 орудиях (из них 245 тяжелых){40}. Такое соотношение в силах и средствах позво­ляло русскому командованию добиться известных оперативных результатов.
Район, выбранный русским командованием для проведения Митавской операции, представлял собой лесисто-болотистую местность с песчаными дюнами. Высокий уровень грунтовых вод не позволял оборудовать развитую систему траншей. Германская оборона передовой позиции опиралась на сильные узлы сопротив­ления, созданные на дюнах. Каждый из них состоял из блокгау­зов, защищенных засеками и завалами из оплетенных проволокой деревьев. В промежутках между дюнами были сооружены окопы из бревен, укладываемых на поверхность земли. Окопы прикры­вались тремя рядами колючей проволоки в 4-6 кольев. В глубине располагалась еще не достроенная вторая полоса обороны противника{41}. Германское командование считало возможным обойтись на этом участке фронта сравнительно небольшими силами.
Командующий 12-й армией генерал Радко-Дмитриев решил воспользоваться слабостью обороны 8-й германской армии и нанести удар на широком фронте. Цель операции состояла в том, чтобы прорвать германские позиции на участке болото Тируль, мыза Олай (около 30 км) и «маневром в открытом поле» отбросить противника за реки Эккау и Аа. В дальнейшем предполага­лось овладеть Митавой и перерезать железную дорогу Митава, Крейцбург{42}. Основное внимание обращалось на достижение внезапности первоначальной атаки. Было решено отказаться от ар­тиллерийской подготовки, провести ее только на открытом участке Нейн, Пулеметная горка{43}.
Войска, предназначенные для наступления, прошли тщатель­ную подготовку. В тылу были построены учебные городки, где проводились занятия по отработке способов ведения боевых дей­ствий ночью (сближение с противником, построение боевого по­рядка, преодоление проволочных заграждений, поддержание связи и т. д.){44}. Все работы по созданию исходного положения для на­ступления были сведены до минимума. О предстоящей операции -339- знал строго ограниченный круг лиц. Кроме того, была имитирована переброска 6-го Сибирского корпуса в Румынию. В результате этих мероприятий германское командование оказалось введенным в заблуждение относительно намерений русских. Накануне рус­ского наступления командующий «митавской группой» герман­ских войск, противостоящей 12-й армии, следующим образом оценивал обстановку: «Противник держится совершенно пассивно и усиленно ведет фортификационные работы. Единственный вполне боеспособный 6-й Сибирский корпус снят с фронта»{45}.
Войска 12-й армии были сведены в три оперативные группы: одингскую, бабитскую и олайскую. Главный удар наносила бабитская группа в составе 6-го Сибирского корпуса и сводной латышской дивизии. На одингскую и олайскую группы возлагалась задача по обеспечению действий главных сил с флангов. Осталь­ные соединения 12-й армии (43-й и 21-й армейские корпуса) должны были прочно удерживать свои позиции и активными дей­ствиями не давать противнику возможности свободно маневрировать резервами.
В ночь на 23 декабря 1916 г. (5 января 1917 г.) внезапно, без артиллерийской подготовки, русские войска атаковали против­ника. В первые же часы на участке бабитской группы обозначился успех. Ее части прорвали фронт противника в трех местах и к исходу дня заняли район Скудр, Граббе, Скангель. Особенно успешно действовали латышские части. Так, полки 1-й Латышской бригады без артподготовки устремились в заранее подготовлен­ные проходы в проволочных заграждениях и уже к 9 часам, прорвав линию окопов противника, захватили Скангель{46}. Атаки частей одингской и олайской групп оказались безрезультатными. Встреченные сильным огнем противника, они вынуждены были отойти в исходное положение. На остальном фронте 12-й армии, на участках 43-го и 21-го корпусов, велись бои местного значения.
Тактический прорыв, осуществленный бабитской группой, не был, однако, развит в оперативный. Элемент внезапности был утерян. Дальнейшие боевые действия вылились в затяжную и кровопролитную борьбу за овладение отдельными пунктами. 29 декабря 1916 г. (И января 1917 г.) по приказу Радко-Дмитриева наступление было прекращено. Войска получили приказ «прочно утвердиться на занятых новых позициях»{47}.
Удар на Митаву оказался полной неожиданностью для германской главной квартиры{48}. Резервов у немцев на этом участке не оказалось. Предоставлялась реальная возможность, развивая наступление -340- , выйти к железной дороге Крейцбург, Митава и, угрожая флангу и тылу якобштадтской и двинской группировок противника, заставить его оттянуть свой фронт от Западной Двины. Но этого не было сделано. Наступление свелось только к некоторому улучшению расположения русских войск. «Выиграв пространство, – говорилось в приказе командующего 12-й армией, – мы сократили наш фронт на 5 верст, выдвинувшись вперед до 2-5 верст». Столь малый успех стоил русским до 23 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными{49}.
10 (23) января германцы, подтянув резервы, предприняли ряд контратак. Боевые действия с переменным успехом продолжались до 21 января (3 февраля). Противнику удалось лишь несколько потеснить русских.
Митавская операция оказалась безрезультатной. Намеченная цель не была достигнута. Причиной этого явился ряд серьезных упущений русского командования при ее подготовке и ведении. Между командованиями 12-й армии, Северного фронта и Ставкой не было единого мнения относительно дальнейшего ведения операции после прорыва германской обороны. Он оказался для русских генералов такой же неожиданностью, как и для противника. Обстановка требовала усиления 12-й армии значительными подкреплениями. Но все просьбы об этом главнокомандующего Северным фронтом генерала Н.В. Рузского отклонялись Ставкой. В свою очередь сам Рузский запоздал с высылкой в 12-ю армию фронтовых резервов. Командование армии также оказалось не на высоте. Сосредоточив все свое внимание на подготовке к прорыву неприятельской обороны, оно не продумало мероприятий по его развитию. Следствием этого была плохая организация управления войсками после прорыва. Резервы вводились в бой разрозненно, небольшими подразделениями. Войска оказались не обученными вести бой в глубине расположения противника. Успех соседа для обхода укрепленных узлов сопротивления не использовался. Должного взаимодействия артиллерии с пехотой не было.
В ходе операции вскрылось истинное состояние царской армии. Давно назревавшее среди солдатских масс недовольство войной вылилось в открытые революционные выступления. Наиболее широкий размах они получили в сибирских частях, считавшихся са­мыми дисциплинированными и боеспособными. На настроение соединений Северного фронта, в частности 12-й армии, существенное влияние оказывала близость к Петрограду и таким центрам революционного движения, как Рига и Двинск. Генерал Рузский отмечал, что «Рига и Двинск – несчастье Северного фронта, особенно Рига. Это два распропагандированных гнезда»{50}. Это подтверждал -341- и генерал Брусилов, главнокомандующий Юго-Западным фронтом. Он заявил, что направленный в его распоряжение 7-й Сибирский корпус «прибыл из Рижского района совершенно распропагандированным, люди отказывались идти в атаку; были случаи возмущения, одного ротного командира подняли на штыки»{51}. Накануне Митавской операции вспыхнули серьезные волнения среди стрелков остальных сибирских корпусов. Вечером 22 де­кабря 1916 г. (4 января 1917 г.) стрелки 1-го батальона 17-го Сибирского полка, входившего во 2-й Сибирский корпус, отказались идти в наступление. Попытки командования воздействовать на батальон успеха не имели. В результате весь 17-й полк пришлось отвести в резерв, заменив его другой частью{52}.
Одновременно вспыхнули волнения в 55-м Сибирском полку 6-го Сибирского корпуса. Они грозили охватить и другие части и тем самым вовсе сорвать наступление. Только в силу недостаточной организованности и отсутствия энергичного руководства выступления -342- в 17-м и 55-м полках не были поддержаны другими частями. Оба выступления были подавлены царским командованием с исключительной жестокостью. Так, в 55-м Сибирском полку по приказанию начальника 14-й Сибирской дивизии генерал-лейтенанта К.Р. Довбор-Мусницкого уже 25 декабря 1916 г. (7 января 1917 г.) без суда и следствия было расстреляно 13 солдат. На рапорте Довбор-Мусницкого о случившемся Николай
II написал: «Правильный пример»{53}. Всего же за антивоенную пропаганду и отказ идти в наступление в течение января в 12-й армии было расстреляно 92 человека{54}. Но никакие репрессии уже не могли остановить растущего недовольства империалистической войной. Через месяц после январских событий генерал Рузский вынужден был констатировать, что антивоенные настроения охватили 21-й армейский корпус, расположенный в районе Риги{55}. Все это было не случайно. Армия, как и страна в целом, все бо­лее революционизировалась. Из главного оплота царизма она превратилась в потенциальную революционную силу. Антивоенные выступления солдат Северного фронта явились одним из симптомов, ясно показывавшим, что армия уже готова к революции.

 

Февральская революция и русская армия
 

1
 

Пока стратеги великих держав готовились к военной кампа­нии, которая, по их замыслам, должна была увенчаться решающей победой над противником, в России неуклонно ширилось революционное движение. Царское правительство предполагало заключить с Германией сепаратный мир, чтобы потом обрушить репрессии на рабочих и крестьян. Власть намечалось передать в руки специально назначенного диктатора. Герцог Лейхтенбергский, флигель-адъютант Николая II, писал о тех днях: «Был момент, когда показалось, что положение может быть в значительной степени спасено, если послать в Петроград популярного генерала с фронта, хотя бы Брусилова, снабдив его диктаторскими полномочиями и дав вместе с тем возможность объявить народу, что государь согласен на образование ответственного министерства»{56}.
Перспектива заключения Россией сепаратного мира с Герма­нией тревожила империалистов Антанты. Они опасались потерять важного союзника. В не меньшей степени беспокоила она и русскую буржуазию. С прекращением войны рушились ее захватнические -343- планы и исчезал крупный источник наживы. Капиталисты России были недовольны царизмом потому, что он оказался не­способным успешно вести войну и показал свое бессилие в борьбе с революционным движением. Русская буржуазия при поддержке империалистов Англии, Франции и США готовилась совершить дворцовый переворот. Планировалось заставить Николая II отречься от престола в пользу малолетнего сына, а регентом по­ставить брата царя – великого князя Михаила.
Очень важно было заручиться поддержкой высшего командования армии. Выражая волю империалистических кругов русской буржуазии, председатель Временного комитета Государственной думы М.В. Родзянко обратился 26 февраля (11 марта) 1917 г. с телеграммой к главнокомандующим фронтами. Он указывал, что сложившаяся в стране обстановка настоятельно требовала передачи власти «лицу, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения»{57}. Родзянко просил главнокомандующих поддержать его в достижении этой цели.
Руководители русской армии не стали защищать самодержавие. Им пришлось наглядно убедиться в полной неспособности царского правительства руководить вооруженной борьбой и обеспечить победу России. Предложение Родзянко встретило с их стороны горячее одобрение. В своем ответе на телеграмму главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта А.А. Брусилов писал: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу. Смутное время совершенно необходимо закончить, чтобы не сыграть на руку внешним врагам. Это столь же необходимо и для сохранения армии в полном по­рядке и боеспособности. Не забудьте, что проигрыш войны повлечет за собой гибель России, а проигрыш неминуем, если не будет водворен быстро полный порядок и усиленная плодотворная работа в государстве»{58}. Аналогичное мнение высказали главнокомандующие и остальными фронтами.
Телеграмма Родзянко с ответами на нее главнокомандующих фронтами была направлена в Ставку Николаю II. Одновременно разные лица, в том числе и Брусилов, непосредственно обращались к царю с просьбой отречься от престола. Император Николай II был вынужден отказаться от власти в пользу Михаила Романова. Верховным главнокомандующим вновь назначили вел. кн. Николая Николаевича.
Однако никакие меры русской буржуазии не смогли задержать развития революционных событий. В стране налицо был политический кризис. Борьба нарастала. Особенно остро она протекала в столице. Утром 26 февраля (11 марта) по призыву большевиков началось вооруженное восстание. 27 февраля (12 марта) оно -344- охватило весь город. На сторону рабочих стали переходить войска. Самодержавие было свергнуто. Победила буржуазно-демократиче­ская революция. Это привело к крупным изменениям в общественно-политической жизни страны. «В несколько дней, – писал В.И. Ленин, – Россия превратилась в демократическую буржу­азную республику, более свободную – в обстановке войны, – чем любая страна в мире»{59}.
Свержение самодержавия было осуществлено героической борьбой рабочих и крестьян, руководимых большевиками. В ходе Февральской революции творчеством народа были созданы Советы рабочих и солдатских депутатов, которые олицетворяли революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства. Преобладающее влияние в них получили меньшевики и эсеры. Это произошло в силу того, что большая часть кадровых рабочих, прошедших школу революционной борьбы, оказалась на фронтах войны, ряды рабочих пополнялись выходцами из деревни и мелко­буржуазных слоев города. Революция пробудила к активной политической деятельности широкие слои населения, главную массу которого составляла мелкая буржуазия. «Гигантская мелко­буржуазная волна, – писал В.И. Ленин, – захлестнула все, подавила сознательный пролетариат не только своей численностью, но и идейно, т. е. заразила, захватила очень широкие круги рабочих мелкобуржуазными взглядами на политику»{60}.
Меньшевики и эсеры не хотели дальнейшего развития револю­ции. Ее целью они считали установление в стране буржуазно-парламентарного строя. В результате сговора эсеро-меньшевистских лидеров Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с членами Временного комитета Государственной думы 2 (15) марта 1917 г. было образовано Временное правительство во главе с князем Г.Е. Львовым. Возникло двоевластие, т. е. своеобразное переплетение двух диктатур: диктатуры буржуазии и помещиков в лице Временного правительства и революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства в лице Советов рабочих и солдатских депутатов. Несмотря на стремление меньшевиков и эсеров передать управление страной в руки буржуазного Временного правительства, народные массы рассматривали Советы как единственно законные органы власти и оказывали им всяческую поддержку.
Временное правительство не собиралось отказываться от внеш­неполитического курса царизма в вопросах войны, ибо оно явля­лось выразителем аннексионистских стремлений буржуазно-помещичьих кругов России. В.И. Ленин отмечал, что министры Временного правительства не случайные люди, а «представители и вожди всего класса помещиков и капиталистов»{61}, что к власти -345- ни пришли «в интересах продолжения империалистской войны, в интересах еще более ярого и упорного ведения ее»{62}. Не случайно в новом правительстве портфель министра иностранных дел был доверен лидеру партии кадетов П.Н. Милюкову, стороннику продолжения захватнической политики царизма. 7 (20) марта Временное правительство обратилось к населению России с воззванием, в котором заявляло, что оно «приложит все силы к обеспечению нашей армии всем необходимым для того, чтобы довести войну до победного конца», «будет свято хранить связывающие нас с другими державами союзы и неуклонно исполнит заключенные союзниками соглашения»{63}.
 

2
 

Крупная буржуазия, добившись власти, стремилась сохранить за собой вооруженные силы для упрочения своего господства внутри страны и продолжения войны. Важным шагом в этом направлении являлось выдвижение к руководству армией и флотом преданных новому правительству людей. Наиболее ответственные посты военного и морского министров были переданы в руки октябриста А.И. Гучкова. А.М. Зайончковский характеризовал его как человека, который, отличаясь «большим самомнением и решительностью», проявил «полное непонимание сути военного дела»{64}. Вряд ли такая оценка точна. Бесспорно лишь то, что Гучков был верным слугой своего класса, одним из убежденных проводников реакционного курса внутренней и внешней политики Временного правительства.
Значительным мероприятием Гучкова как главы военного и морского ведомств России явилось увольнение и смещение со своих постов до 60% лиц высшего командного состава действующей армии, названных им поименно. Среди них были главнокомандующие фронтами и командующие армиями, начальники штабов фронтов и армий, командиры корпусов, начальники дивизий{65}. Все это имело главной целью обеспечить более надежное руководство армией со стороны Временного правительства.
Особое внимание было обращено на укрепление Ставки и прежде всего на выбор верховного главнокомандующего, который бы наиболее полно отвечал требованиям буржуазных кругов. Назначенный на этот пост Николаем II в момент своего отречения от престола, вел. кн. Николай Николаевич был смещен Временным правительством. Он не успел даже доехать до Ставки. Исполнение обязанностей верховного главнокомандующего воз­ложили на начальника штаба Ставки М.В. Алексеева. Временное -346- правительство склонялось к тому, чтобы окончательно остано­виться на этой кандидатуре. Иного мнения держался Временный комитет Государственной думы. Когда его председателю М.В. Родзянко из разговора с А.И. Гучковым 17 (30) марта стало известно о намерениях Временного правительства, он на следующий день отправил князю Г.Е. Львову письмо, в котором высказывал крайне отрицательное отношение к сделанному выбору. Родзянко указывал, что это назначение не приведет к благоприятному окончанию войны.
В письме давалась весьма нелестная характеристика Алек­сееву. Ему ставилось в вину, что он не считался с Государственной думой, игнорировал ее предложения, возлагал па «народных представителей» ответственность за бедствия России, что придавал слишком большое значение армии, рассматривая ее как главную силу, которая должна командовать страной, подменить собой правительство, что именно он настаивал на немедленном введении военной диктатуры. В представлении Родзянко Алексеев являлся доблестным, честным, преданным родине и достойным всякого уважения воякой. Однако широты умственного кругозора в этом человеке не было, а следовательно, он не мог глубоко понять невероятно осложнившиеся условия ведения войны. Наконец, с ним связаны неудачи летних операций 1915 г., сдача врагу всех западных крепостей, Варшавы, Царства Польского. В силу этого имя его непопулярно и малоизвестно. К делу ведения войны, с точки зрения Родзянко, должны были быть привлечены люди, которые уже практически доказали способность понимания государственных задач России и не только военных, но и тех, которые находились вне сферы военных действий.
Оценивая то, как действующая армия приняла Февральскую революцию, автор письма сообщал: «...Для меня совершенно ясно, что только Юго-Западный фронт оказался на высоте положения. Там очевидно царит дисциплина, чувствуется голова широкого полета мысли и ясного понимания дела, которая руководит всем этим движением. Я имею в виду генерала Брусилова, и я делаю из наблюдений моих при многочисленных своих поездках по фронту тот вывод, что единственный генерал, совмещающий в себе как блестящие стратегические дарования, так и широкое понимание политических задач России и способный быстро оценивать создавшееся положение, это именно генерал Брусилов»{66}. После Брусилова наиболее способным военным деятелем Родзянко считал генерала А.А. Поливанова. «Эти два – выдающиеся государственные умы, – писал он, – поставленные во главе нашей доблестной армии, с придачей им тех помощников, которые ныне существуют, – умные, знающие и уважаемые генералы Клембовский и Лукомский, – и составили бы то ядро военного верховного -347- командования, которое единственно, с моей точки зрения, способно вывести страну и армию из бедственного положения. Если при такой комбинации учредить обязательные еженедельные военные советы из начальников фронтов совместно с вышеупомянутыми лицами штаба, то надежда на благоприятный исход кампании не должна считаться потерянной. Сообщаю вам это на тот предмет, что, быть может, еще не поздно изменить принятое решение и не оставлять армию в руках командующего, который несомненно со своей задачею не справится»{67}.
19 марта (1 апреля) Временный комитет Государственной думы на своем заседании официально рассмотрел вопрос об изменениях в высшем военном руководстве. Членами комитета было отмечено, что предыдущая деятельность генерал-адъютанта Алексеева в роли начальника штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, затем главнокомандующего армиями Западного фронта и, наконец, начальника штаба верховного главнокомандующего, а также непонимание им существа политического момента не давали уверенности в успешном осуществлении им задач верховного командования армиями. Постановление комитета гласило: «Признать: 1) что в интересах успешного ведения войны представляется мерою неотложной освобождение генерала Алексеева от обязанностей верховного главнокомандующего; 2) что желательным кандидатом на должность верховного главнокомандующего является генерал Брусилов; 3) что назначения на должности начальника штаба верховного главнокомандующего и генерал-квартирмейстера должны быть производимы Временным правительством по соглашению с верховным главнокомандующим и 4) общее руководство ведением войны, за исключением стратегии, управления и командования всеми сухопутными и морскими силами, должны быть сосредоточены в руках Временного правительства»{68}.
Временное правительство продолжало отстаивать свою кандидатуру. Чтобы заручиться поддержкой с мест, Гучков отправил телеграмму в 18 адресов: главнокомандующим Северным, Западным и Юго-Западным фронтами, помощнику главнокомандующего Румынским фронтом и командующим всех 14 армий (с 1-й по 12-ю, Особой и Кавказской). В телеграмме говорилось: «Временное правительство, прежде чем окончательно решить вопрос об утверждении верховным главнокомандующим генерала Алексеева, обращается к Вам с просьбой сообщить вполне откровенно и незамедлительно Ваше мнение об этой кандидатуре»{69}.
В течение 21-22 марта (3-4 апреля) были получены ответы. Подавляющее большинство адресатов дали в общем благоприятный отзыв об Алексееве. Так, главнокомандующий Юго-Западным -384- фронтом А.А. Брусилов телеграфировал: «По своим знаниям подходит вполне, но обладает важным недостатком для военачальника – отсутствием силы воли и здоровья после перенесенной тяжелой болезни»{70}. В аналогичном смысле высказались и другие. Только командующий 5-й армией М.А. Драгомиров сообщил, что «вряд ли генерал Алексеев способен воодушевить армию, вызвать на лихорадочный подъем, использовать освободительное движение»{71}. Один ответ был уклончивым. Он принадлежал главнокомандующему Северным фронтом Н.В. Рузскому. «По моему мнению, – говорилось в нем, – выбор верховного [главнокомандующего] должен быть сделан волею правительства. Принадлежа к составу действующей армии, высказываться по этому вопросу считаю для себя невозможным»{72}.
После почти единодушной поддержки кандидатуры М.В. Алексеева руководителями фронтов и армий Временное правительство утвердило его верховным главнокомандующим. Но при отрицательном отношении Временного комитета Государственной думы положение М.В. Алексеева не могло быть прочным. Требовался лишь повод для снятия его с должности. Вскоре он был найден. 7 (20) мая 1917 г. открылся Всероссийский съезд офицеров армии и флота. Он высказался за поддержку Временного правительства, за продолжение войны, за наступление на фронте, за ограничение деятельности войсковых комитетов. На съезде выступил М.В. Алексеев, который назвал «утопической фразой» программу мира без аннексий и контрибуций, выдвинутую большевиками, и потребовал установления сильной власти{73}. Его речь вызвала возмущение рабочих и солдат. 22 мая (5 июня) Временное правительство вынуждено было снять Алексеева с поста верховного главнокомандующего и назначило вместо него А.А. Брусилова{74}. Это было продиктовано стремлением реакционных кругов буржуазии поставить у руководства разлагавшейся армии популярного и способного генерала. Немаловажную роль сыграла также решительная поддержка Брусиловым внешней политики Временного правительства. В лице выдающегося полководца русская буржуазия надеялась иметь послушное орудие для осуществления своих империалистических замыслов, а заодно и для расправы с революционным движением внутри страны.
 

3
 

Если решение вопроса об укреплении руководящего звена русской армии не представляло для Временного правительства сколько -349- -нибудь серьезных трудностей, то удержание в своих руках основной солдатской массы было делом куда более сложным. Революционные события оказали огромное влияние на армию. Начался процесс ее демократизации. Важную роль в этом сыграл приказ №1 от 1 (14) марта 1917 г., изданный Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов по гарнизону Петроградского военного округа. Он предписывал во всех воинских частях немедленно выбрать комитеты из представителей нижних чинов, а также избрать, где это еще не было сделано, по одному представителю от рот в Совет рабочих депутатов. В политическом отношении воинская часть подчинялась Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам. Распоряжения, исходившие от Государственной думы, подлежали исполнению только в том случае, если они не противоречили приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов. Приказ устанавливал демократический порядок во взаимоотношениях солдат и офицеров{75}.
Приказ №1 имел огромное революционизирующее влияние на солдат действующей армии и тыловых воинских формирований. 4 (17) марта в своем донесении вел. кн. Николаю Николаевичу М.В. Алексеев писал: «Главкосев телеграфирует, что Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов издан приказ №1 Петроградскому гарнизону о выборах комитетов из представителей от нижних чинов, о главенствующем значении самого Совета и взаимоотношениях между офицерами и нижними чинами. Приказ этот распространяется в воинских частях и вносит смущение в умы»{76}. Под влиянием приказа усилилось движение солдат и матросов за демократизацию армии и флота. Повсеместно в воинских частях и учреждениях стали создаваться комитеты, которые были органами самоуправления солдатских масс. В своей деятельности комитеты зачастую шли дальше требований приказа.
Положение в вооруженных силах России беспокоило высшее военное руководство. В апреле 1917 г. Алексеев писал военному министру: «В армиях развивается пацифистское настроение. В солдатской массе зачастую не допускается мысли не только о наступательных действиях, но даже о подготовке к ним, на ка­ковой почве происходят крупные нарушения дисциплины, выражающиеся в отказе солдат от работ по сооружению наступательных плацдармов»{77}. В другом письме, адресованном главе Временного правительства, Алексеев предлагал: «Правительству крайне необходимо срочно вполне определенно и твердо сказать, что армии никто не смеет касаться и что все распоряжения -350- должны производиться через верховного главнокомандующего»{78}.
Стремление народных масс к миру отчетливо проявилось в дни апрельского кризиса. 18 апреля (1 мая) Временное правительство послало союзникам так называемую «ноту Милюкова», в которой говорилось о том, что Россия будет строго соблюдать свои обязательства до решительной победы. Опубликование ноты в печати вызвало возмущение народных масс внешней политикой правительства. 20-21 апреля (3-4 мая) в Петрограде, Москве и других крупных промышленных центрах прошли массовые демонстрации, Милюков и Гучков были вынуждены уйти в отставку. В состав Временного правительства буржуазия согласилась ввести 6 министров-социалистов от соглашательских партий меньшевиков и эсеров.
Но образование коалиционного Временного правительства не изменило общего направления политики новой государственной власти, утвердившейся в России после Февральской революции. 23 апреля (6 мая) «обновленное» правительство опубликовало декларацию. Наряду с обещанием скорейшего достижения всеобщего мира без аннексий и контрибуций в ней указывалось, что важнейшей задачей являлось укрепление боевой силы армии как в оборонительных, так и наступательных действиях{79}. Раскрывая смысл изменения состава Временного правительства, В.И. Ленин писал: «...6-го мая «коалиционное» министерство с участием Чернова, Церетели и К° стало фактом... Капиталисты потирали руки от удовольствия, получив себе помощников против народа в лице «вождей Советов», получив обещание от них поддерживать «наступательные действия на фронте», т. е. возобновление приостановившейся было империалистической, грабительской войны»{80}.

 

Летнее наступление

1
 

Вопрос о проведении крупного наступления на русском фронте, запланированного еще до Февральской революции, встал перед Временным правительством сразу же после прихода его к власти. 9 (22) марта военный и морской министр А.И. Гучков направил и. д. верховного главнокомандующего М.В. Алексееву письмо, в котором говорилось: «Нам необходимо установить одинаковое понимание современного положения дел, считаясь в оценке последнего лишь с жестокой действительностью, отбросив всякие иллюзии -351- . Только установив это единомыслие, нам, быть может, удастся принять какие-либо осуществимые меры для спасения армии и государства. Точно так же и во всех намечаемых вами, совместно с союзными нам армиями, оперативных планах необходимо исходить только из реальных условий современной обстановки»{81}.
А.И. Гучков информировал генерала Алексеева о крайне трудном положении, в котором находилось правительство. «Временное правительство, – писал он, – не располагает какой-либо реальной властью и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который владеет важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках. Можно прямо сказать, что Временное правительство существует лишь, пока это допускается Советом рабочих и солдатских де­путатов. В частности, по военному ведомству ныне представля­ется возможным давать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Со­вета»{82}. Одновременно Гучков сообщал, что обстановка в тылу не позволяла в ближайшие месяцы выслать в армию сколько-нибудь значительные людские пополнения.
М.В. Алексеев, со своей стороны, 9 (22) и 12 (25) марта представил Гучкову два доклада, в которых изложил тяжелое положение вооруженных сил{83}. События последних дней, по его словам, резко изменили стратегическую обстановку. Балтийский флот небоеспособен. Такой же развал при существующих условиях мог начаться и в сухопутных войсках. «...Нет никакой надежды, – писал Алексеев, – что мы успешно и уверенно, как раньше, будем сдерживать волну германского нашествия»{84}.
С целью коренного улучшения положения и закрепления уже достигнутых результатов Алексеев считал важным успокоить армию, сделать ее боеспособной, привести в порядок расстроенный Восточный фронт. «В этом направлении, – продолжал он, – необходимо принятие неотложных и решительных мер, не медля ни одного дня, так как в противном случае с гибелью армии гибнет и Россия. Петроград в опасности, а с ним в опасности и вся Россия, и германское ярмо близко, если только мы будем потакать Совету рабочих депутатов и идти дальше по пути разложе­ния армии вместо энергичного водворения дисциплины не только в войсках, но и в народных массах»{85}.
Нарисовав безрадостную картину состояния вооруженных сил и высказав соображения о мерах по их оздоровлению, Алексеев делал заключение о невозможности в ближайшее время вести -352- наступательные действия, предусмотренные решениями конференций в Шантильи и Петрограде. Он писал, что на этих конференциях были приняты известные обязательства, и теперь дело сводилось к тому, чтобы с меньшей лотерей своего достоинства перед союзниками или отсрочить принятые обязательства, или совсем уклониться от исполнения их. Сила обстоятельств приводила к выводу, что в ближайшие 4 месяца русские армии должны бы «сидеть спокойно, не предпринимая решительной, широкого масштаба операции»{86}.
18 (31) марта в Ставке было проведено совещание представителей центральных управлений Военного министерства. Его участники пришли к выводу, что русская армия не сможет начать наступление в намеченный срок, т. е. во второй половине апреля. Они отмечали упадок дисциплины в войсках, расстройство железнодорожного транспорта и связанные с этим нарушения дела снабжения армии всем необходимым, нехватку продовольствия, невозможность отправки на фронт пополнений в ближайшее время вследствие неблагонадежности запасных частей. Было высказано мнение об отказе от весеннего наступления и переходе к обороне. В постановлении совещания было сказано: «Приводить ныне в исполнение намеченные весной активные операции недопустимо... Надо, чтобы правительство все это совершенно определенно и ясно сообщило нашим союзникам, указав на то, что мы теперь не можем, выполнить обязательства, принятые на конференциях в Шантильи и Петрограде»{87}.
Ставка решила запросить мнение руководителей фронтов по данному вопросу. Главнокомандующие Западным и Юго-Западным фронтами были сторонниками перехода в наступление, ибо чем быстрее войска будут втянуты в боевую работу, «тем они скорее отвлекутся от политических увлечений»{88}. В ответе главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта А.А. Брусилова говори­лось: «...На военном совете всех командиров фронта под моим председательством единогласно решено: 1) армии желают и могут наступать, 2) наступление вполне возможно. Это наша обязанность перед союзниками, перед Россией и перед всем миром»{89}. Только главнокомандующий Северным фронтом Н.В. Рузский считал необходимым «отказаться в ближайшие месяцы от выполнения наступательных операций и сосредоточить все усилия на подготовке к упорной обороне»{90}.
Под влиянием соображений большинства главнокомандующих фронтами пересмотрел свои взгляды и Алексеев. 30 марта (12 апреля -353- ) он подписал директиву №2647 о подготовке наступления на русском фронте. В ней говорилось: «Учитывая настоящую обстановку и наши обязательства перед союзниками, принимая во внимание общее состояние армии и ее снабжений, я решил сохранить общую идею плана и при благоприятных условиях, по возможности, в первых числах мая произвести ряд наступательных действий»{91}. Направления главных ударов назначались примерно: для Юго-Западного фронта – прежние, для Западного фронта – на Вильно и для Северного фронта, если обстоятельства позволят ему перейти в наступление, – на Митаву. Кавказскому фронту ставилась задача удерживать свое положение. Черноморский флот должен был быть готовым оказать полное содействие возможным операциям Румынского фронта на Нижнем Дунае и в Добрудже, а Балтийский флот – скорее восстановить свою боеспособность. Директива особо подчеркивала, что при выполнении задач главнокомандующие обязаны были рассчитывать только на те силы, которыми они располагали{92}.
В письме Гучкову, мотивируя принятое решение, Алексеев отмечал: «Как бы ни были мы бедны в настоящее время средствами, все же выгоднее наступать, даже без полной уверенности в успехе, чем перейти к опасной обороне и обречь себя на необходимость подчиняться решениям противника. Расстройство армии и ее снабжений окажет свое вредное влияние нисколько не в меньшей мере при обороне, чем при активной операции»{93}. Он утверждал, что рассчитывать на успех обороны нельзя, ибо растянутый на 1650 верст русский стратегический фронт не допускал везде иметь сильные резервы. Противник всегда мог собрать более крупную ударную группировку и добиться победы раньше, чем подоспели бы резервы для оказания ему сопротивления. «Отсюда вывод: как ни тяжело наше положение, нам нужно начать весеннюю кампанию наступлением, что отвечает и настойчивым желаниям союзников»{94}.
Таким образом, план летнего наступления 1917 г. покоился примерно на тех же основаниях, что и план кампании 1916 г. на русском фронте. Разница заключалась лишь в том, что на этот раз главный удар наносился не севернее Полесья, как было в 1916 г., а южнее его силами Юго-Западного фронта. Если подходить к оценке общего замысла Ставки с чисто военной точки зрения, то в нем вряд ли можно усмотреть какие-либо существенные -354- погрешности. «План русского наступления, – писал Людендорф, – был задуман широко. Атаки должны были развиться у Рижского предмостного укрепления, на оз. Нарочь, у Сморгони и южнее и на всем фронте Восточной Галиции, от железной дороги Тарнополь, Зборов, Львов вплоть до Карпат. Центр тяжести лежал на юге»{95}.
 

2
 

Ставка, принимая в марте решение о переходе в наступление на русском фронте, еще руководствовалась стратегическими соображениями. В апреле-мае положение круто изменилось. На пер­вое место стали выдвигаться мотивы политического порядка, задачи борьбы с нараставшим в стране революционным движением. Об этом красноречиво говорят материалы совещания главно­командующих фронтами, которое состоялось 1 (14) мая в Ставке верховного главнокомандующего{96}. На нем было подробно обсуждено положение в армии. Участники совещания отмечали падение дисциплины, рост революционных настроений, стремление солдатских масс к миру во что бы то ни стало. Они пришли к выводу о необходимости перехода в наступление на русском фронте, видя в этом единственное средство спасения армии в России, восста­новления пошатнувшегося авторитета у союзников{97}. Считалось, что наступление лучше всего провести в июне, поскольку в мае, как было намечено ранее, его осуществить нельзя ввиду неготовности армии.
Смысл намеченного наступления глубоко раскрыл В.И. Ленин. «Вопрос о наступлении, – писал он, – вовсе не как стратегический вопрос поставлен жизнью сейчас, а как политический, как вопрос перелома всей русской революции»{98}. И далее: «Наступление, при всех возможных исходах его с военной точки зрения, означает политически укрепление духа империализма, настроений империализма, увлечения империализмом, укрепление старого, не смененного, командного состава армии... укрепление основных позиции контрреволюции»{99}.
Наступление на русском фронте было выгодно прежде всего буржуазии. Член ЦК партии кадетов В.А. Маклаков говорил: «Судьба России в ее руках, и эта судьба решится очень скоро. Если нам действительно удастся наступать и вести войну не только резолюциями, не только речами на митингах и знаменами, которые носят по городу, а вести войну так же серьезно, как мы -355- ее вели раньше, тогда быстро наступит полное оздоровление России. Тогда оправдается и укрепится наша власть»{100}.
Наступления требовали высшие офицеры армии и флота, видя в нем единственное средство укрепления боеспособности войск. Так, командующий Черноморским флотом адмирал Колчак заявлял: «... Наступление, к чему бы оно ни привело, будет «водой на нашу мельницу». Если победа будет на нашей стороне, авторитет командного состава поднимется в результате успешно проведенной операции. Если будет поражение, все впадут в па­нику и обвинят в поражении большевиков, а нам дадут в руки власть, чтобы остановить катастрофу»{101}.
Большую заинтересованность в наступлении на русском фронте проявляли и союзные державы. Оно должно было отвлечь главные силы противника с Западного фронта. Особый интерес к наступлению русской армии стал проявляться после провала апрельского наступления Нивеля. Союзники опасались германского контрнаступления, хотя это и не входило в намерение немцев{102}. Главное, что заставляло союзников настаивать на переходе русской армии в наступление, была опять-таки боязнь революции.
Временное правительство и не думало уклоняться от требова­ний союзников, поскольку это целиком совпадало с его собственными интересами. Наступление находилось в тесной связи не только с внутренней, но и внешней политикой{103}. В.И. Ленин, раскрывая суть наступления с точки зрения внешней политики, писал: «Удовлетворить аппетиты империалистов России, Англии и проч., затянуть империалистскую, захватную войну, пойти по дороге не мира без аннексий (эта дорога возможна только при продолжении революции), а войны ради аннексий»{104}.
Началась усиленная подготовка к наступлению. Важно было морально подготовить к нему войска. Агитаторы Временного правительства разъезжали по фронтам, призывая солдат идти в наступление. Массовыми тиражами выпускались брошюры, листовки, воззвания. В них доказывалась необходимость наступления в интересах защиты российской революции. На фронт выехал сам министр – председатель Временного правительства А.Ф. Керенский, являвшийся одновременно военным и морским министром. Он выступал с речами на митингах, которые проводились преимущественно в районах намеченных ударов. Эти места «усердно и точно отмечались на разведывательных картах гер­манского генерального штаба»{105}. Следовательно, проводимые -356- мероприятия по поднятию морального духа войск приносили больше вреда, чем пользы.
Согласно директиве Алексеева от 21 мая (3 июня) Ставка рассчитывала приступить к активным операциям около 20 июня (2 июля). Надеялись, что к этому сроку удастся оздоровить армию. Сменивший Алексеева на посту верховного главнокомандующего Брусилов назначил начало намеченных операций: 10 (23) июня – для Юго-Западного фронта и 15 (28) июня – для остальных фронтов. Но уже 2 (15) июня переход в наступление Юго-Западного фронта был отложен до 12 (25) июня, а затем еще на четыре дня. Это было сделано для того, чтобы Керенский успел посетить войска, которым предстояло наносить главный удар, и провести в них митинги с целью поднять наступательный дух{106}.
Сроки начала наступления переносились и на других фронтах. Но это вызывалось более глубокими причинами, чем на Юго-За­падном фронте, а именно – отказом войск воевать. Солдаты от­крыто выражали свой протест против задуманного наступления. Особенно сильно он проявлялся на Западном фронте. Командование вынуждено было снять с передовых позиций и отправить в тыл ряд частей общей численностью до 30 тыс. человек{107}. Верховный главнокомандующий Брусилов, получая информацию о тревожном положении в войсках, вынужден был откладывать наступление. 25 июня (8 июля) он телеграфировал Керенскому об отсрочке наступления: на Северном фронте – на 5 (18) июля, на Западном фронте – не позднее 3 (16) июля, на Румынском фронте – не позднее 9 (22) июля. Основанием для принятия такого решения, как говорилось в телеграмме, «является нежелание войск наступать»{108}. Но и эти сроки не были выдержаны на Северном и Западном фронтах.
Большую помощь Временному правительству и верховному главнокомандованию оказывали меньшевики и эсеры. Они делали все, чтобы скрыть от солдат действительные цели наступления. 30 апреля (13 мая) 1917 г. было опубликовано воззвание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, где у руководства стояли меньшевики и эсеры. В нем говорилось: «Помните, товарищи на фронте и в окопах, что вы стоите теперь на страже русской свободы. Вы защищаете российскую революцию, защищаете своих братьев рабочих и крестьян... Поклявшись защищать русскую свободу, не отказывайтесь от наступательных действий»{109}. -357-
В конце мая-начале июня соглашателям удалось добиться принятия угодных для себя резолюций – наступление было одобрено I Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов и I Всероссийским съездом крестьянских депутатов.
Временное правительство сумело путем обмана солдатских масс начать наступление. Меньшевики и эсеры помогли буржуазии внушить войскам, будто это наступление диктовалось интересами революции. В.И. Ленин писал, что «свою задачу правительство могло выполнить лишь потому, что ему поверила, за ним пошла армия. Пошла на смерть, веря, что жертвы ее приносятся во имя свободы, во имя революции, во имя скорейшего мира»{110}. В случае успеха наступления буржуазия получала возможность серьезно укрепить свою власть. Если бы наступление окончилось неудачей, она могла обвинить большевиков, запретить их деятельность и перейти «к насилию над массами, к преследованию интернационалистов, к отмене свободы агитации, к арестам и расстрелам тех, кто против войны»{111}.
 

3
 

Юго-Западный фронт, которым командовал генерал А. Е. Гутор, имел в своем составе четыре армии: Особую, 11-ю, 7-ю и 8-ю. Войскам фронта было приказано разбить противника, стоявшего на путях ко Львову. Главный удар наносился силами 11-й и 7-й армий на участке Поморжаны, Брезжаны в общем направлении на Львов. 8-я армия, обеспечивая операцию со стороны Карпат, наносила вспомогательный удар своим правым флангом на Калуш, Болехов. Особая армия должна была сковать противника, не допуская переброски его сил на львовское направление. Атаку намечалось начать в 9.00 18 июня (1 июля){112}.
В период подготовки наступательной операции Юго-Западного фронта в полосе протяженностью в 100 км было сосредоточено вместе с армейскими и фронтовыми резервами 52 пехотных и 8 кавалерийских дивизий, поддерживаемых 1114 орудиями{113}. Такое массирование сил и средств позволяло довести плотность наступающих до 2-2,5 дивизий и 30–35 орудий на 1 км фронта. На участке прорыва 7-й армии артиллерийская плотность достигала 44 орудий на 1 км фронта, включая тяжелую артиллерию особого назначения (ТАОН), впервые принявшую участие в боевых операциях. Управление артиллерией было полностью центра­лизовано. В целях обеспечения большей действенности ее огня -358- применялись новейшие для того времени органы звуковой, световой и топографической разведки, а также авиация. В целом русские войска превосходили противника на участке прорыва: по людям – в три раза, в артиллерии – в два раза.
16 (29) июня артиллерия Юго-Западного фронта открыла огонь по позициям австро-германских войск. 18 июпя (1 июля) в атаку была брошена пехота 11-й и 7-й армий. Первые два дня принесли наступающим некоторый тактический успех. На отдельных участках были захвачены 2-3 линии неприятельских окопов. Но затем продвижение остановилось. Войска стали обсуждать приказы и митинговать. Командующий 11-й армией генерал И. Г. Эрдели доносил в штаб фронта: «... Несмотря на победу 18 и 19 июня, которая должна была бы укрепить дух частей и наступательный порыв, этого в большинстве полков не замеча­ется, и в некоторых частях господствует определенное убеждение, что они свое дело сделали и вести непрерывное дальнейшее на­ступление не должны»{114}. Попытки возобновить активные действия не дали положительных результатов.
Неожиданный успех выпал на долю 8-й армии Л. Г. Корни­лова. 23 июня (6 июля) ее войска прорвали оборону противника южнее Станислава, а 25 июня (7 июля) – севернее этого города. Русские захватили 48 орудий и свыше 7 тыс. пленных{115}. Кор­пуса 8-й армии стали быстро продвигаться вперед. 27 июня (10 июля) был занят Галич, а 28 июня (И июля) – Калуш. Ставка и штаб Юго-Западного фронта предприняли попытку ис­пользовать победу 8-й армии путем ее усиления за счет 7-й армии. Однако достаточно боеспособных частей для продолжения наступ­ления не было. Из-за отказов войск выходить на позиции пере­группировка задерживалась.
Прорыв русских на Калуш поставил австро-венгерские войска в трудное положение. Под угрозой оказались важные промышленные районы Стрыя и Дрогобыча. Но германское командование Восточным фронтом, зная о предстоящем русском наступлении, заблаговременно усилило австрийские войска немецкими соеди­нениями и, в свою очередь, подготовило контрудар в правый фланг Юго-Западного фронта{116}. К участку прорыва было пере­брошено с Западного фронта И дивизий и до 5 дивизий снято с разных участков Восточного фронта. Целью контрудара ставилось нанести русской армии возможно большие потери и возвратить территорию, потерянную летом 1916 г. Основную задачу выполнял так называемый Злочевский отряд под командованием генерала Винклера. Он должен был прорвать фронт 11-й русской армии и развивать успех на Тарнополь. -359-
С рассветом 6 (19) июля после мощной артиллерийской подготовки, длившейся пять часов, германцы силами четырех дивизий атаковали русские позиции. К исходу дня фронт 11-й армии был прорван на участке в 20 км шириной и 15 км глубиной. В открытый промежуток устремились войска противника. Они стали быстро продвигаться в юго-восточном направлении.
Контрудар вызвал большую тревогу Ставки. 7 (20) июля Брусилов направил Гутору телеграмму: «Приказываю не только принять все меры к тому, чтобы остановить наступление против­ника, но энергично перейти в контратаку и восстановить положение. Отхода 7-й армии не допускаю. Не допускаю и мысли, что развитие успеха противника может угрожать Тарнополю»{117}. В телеграмме выражалась надежда, что между сосредоточенными в районе прорыва частями найдутся «доблестные и верные долгу» полки, которые сумеют задержать продвижение германцев.
На следующий день, 8 (21) июля, Гутор был отстранен от должности и заменен Корниловым. Новый главнокомандующий ар­миями фронта решил посредством жестоких мер спасти положе­ние. Он отдал ряд приказов, в которых требовал, учитывая серьезность обстановки, запретить в районе боевых действий всякого рода митинги. Надлежало разгонять участников с применением оружия. Но и такой способ руководства оказался бессильным предотвратить катастрофу. Обсуждение боевых приказов на митингах и в комитетах продолжалось. Многие части отказывались их выполнять.
Наступление противника развивалось. 12 (25) июля германцы заняли Тарнополь. Это создало угрозу флангу и тылу 7-й и 8-й армий. Обе армии вынуждены были начать отход. Германский контрудар привел к полному расстройству всего Юго-Западного фронта. Русские войска, почти не оказывая никакого сопротивления, снимались с позиций и уходили на восток. Германскому командованию предоставлялась возможность развивать и дальше свой успех. Но оно не приняло никаких мер в этом направлении. Общее отступление русских фактически прекратилось к 15 (28) июля. Только на отдельных участках противник еще продвигался. В ночь на 21 июля (3 августа) были оставлены Черновицы. После этого на Юго-Западном фронте наступило затишье. Военные действия не велись. Армии закрепились на рубеже Броды, Збараж, Гржималов, Боян, восточнее Кимполунга.
Таким образом, менее чем за полмесяца русские войска вынуждены были осуществить глубокий отход, оставить почти всю Галицию. Авантюра Временного правительства стоила больших людских жертв. За время наступления Юго-Западный фронт по­терял убитыми, ранеными и пленными 1968 офицеров и 56 361 солдата{118}. -361-
 

4
 

Северный фронт включал в свой состав три армии: 12-ю, 1-ю и 5-ю. Главнокомандующий фронтом В.Н. Клембовский решил наступление вести силами одной 5-й армии из района Двинска в направлении на Вильно. Обстановка складывалась крайне неблагоприятно для проведения намеченной операции. 6 (18) июля командующий 5-й армией Ю.Н. Данилов телеграфировал Лукомскому, что его войска к 8 (21) июля будут готовы, насколько возможно при сложившихся обстоятельствах, к наступлению. Он не терял также надежды на возможность добиться частичного успеха. Но перед ним невольно вставал вопрос, насколько предстоящее наступление стратегически и политически целесообразно. Данилов рассуждал так: «Наши союзники смолкли на всех фронтах и недвижимы. Наступление на Юго-Западном фронте захлебнулось; на нашем Западном фронте дела, видимо, не клеются. Наконец, очередным и самым насущным вопросом является оздоровление Петрограда и тыла, откуда к нам льются и будут литься укомплектования, хотя нас численно усиливающие, но нравственно и качественно расслабляющие. Без этого оздоровления про­должение войны немыслимо и это должно быть осознано власть имущими»{119}.
В этих условиях, писал Данилов, наступление 5-й армии не имело смысла. Он ставил вопрос так: «Не наступит ли вслед за ним, даже при частичном успехе, реакция духа и не лучше ли перемена задачи и пересмотр общей директивы?»{120}.
Но ставка и слышать не хотела об отмене наступления. Наобо­рот, неудачное развитие событий на Юго-Западном фронте застав­ляло ее торопиться с началом активных боевых действий на Северном фронте. 5-я армия перешла в наступление 10 (23) июля. Заняв первую линию окопов противника, солдаты отказались продвигаться далее и вернулись на исходные позиции. Операцию пришлось отложить.
Не лучше шли дела на Западном фронте, которым командовал А.И. Деникин. Фронт состоял из трех армий: 3-й, 10-й и 2-й. Главный удар должна была наносить 10-я армия из района Молодечно на Вильно. Соседним справа и слева 3-й и 2-й армиям было приказано всеми средствами содействовать 10-й армии и по мере развития ею успеха перейти в наступление в общих направлениях на Вильно и Слоним. Избранное для нанесения главного удара виленское направление было выгодно для русских, ибо наступление на нем угрожало тылу всего германского фронта и да­вало войскам Западного фронта возможность быстро выйти в случае успеха на рубеж р. Неман, Брест.
Подготовка наступления в оперативно-тактическом отношении, как и на других фронтах, была проведена достаточно полно. -362-
На направлении главного удара удалось обеспечить необходимое превосходство в силах и средствах. Оно было трехкратным в артиллерии и шестикратным в людях. Никогда ранее на русском фронте на участке прорыва не вводилось в действие таких мощных и многочисленных средств подавления, как в операции 10-й армии. Все позиции противника были сфотографированы, и снимки разосланы командирам корпусов, дивизий, полков. Каза­лось, что все обещало несомненный успех.
С утра 6 (19) июля началась артиллерийская подготовка, которая продолжалась трое суток. Только в ночные часы огонь временно затихал. Артподготовка во всех отношениях была проведена образцово. Она дала исключительный эффект, вызвав огромные разрушения в укрепленной позиции противника. Отчетливо на­блюдались прямые попадания в окопы, блиндажи, ходы сообщения. В проволочных заграждениях образовались проходы. Было подавлено и уничтожено немало артиллерийских батарей, пулеметных гнезд. Нарушилась вся огневая система обороны германцев. Этот успех явился результатом обстоятельного, продуманного до мелочей артиллерийского плана операции и безупречного, методического, спокойного выполнения его.
9 (22) июля русская пехота перешла в атаку, которая проводилась под прикрытием огневого вала. Артиллерия последова­тельно сдвигала огонь перед наступавшей пехотой. Русские лет­чики оказывали большую помощь артиллеристам в указании им целей и корректировке стрельбы. Однако, несмотря на блестящую артподготовку и артиллерийскую поддержку атаки, операция успеха не имела. Двинувшись в наступление, войска почти не встретили сопротивления противника, прошли две-три линии око­пов, побывали на неприятельских батареях, сняли прицелы с ору­дий и вернулись назад{121}. На следующий день боевые действия не велись. Ставка своей директивой от 10 (23) июля поставила Западному фронту задачу перейти к обороне. Такое решение мотивировалось печальным развитием событий на Юго-Западном фронте и развалом частей 10-й армии.
Наступление Румынского фронта началось 7 (20) июля силами 4-й и 6-й русских, 1-й и 2-й румынских армий. Оно пресле­довало цель разгромить противника в районе Фокшан и занять Добруджу. Наступление протекало успешно, но уже 12 (25) июля ввиду неблагоприятной обстановки на Юго-Западном фронте было прекращено по приказу Керенского{122}. 24 июля (6 августа) армии фельдмаршала Макензена контратаковали русские и румынские войска. Ожесточенные бои, стоившие германцам 47 тыс. убитыми и ранеными, закончились 30 июля (13 августа) их незначительным продвижением{123}. -363-
 

5
 

Летнее наступление 1917 г. на русском фронте потерпело неудачу. К нему готовились шесть месяцев. Вся страна говорила о нем. Оно обсуждалось на многочисленных собраниях и митингах. Неудивительно, что внезапности – одного из важнейших факторов успеха – достигнуть не удалось. Как отмечал Людендорф, предстоящее наступление «не являлось тайной для главнокомандующего Востоком. Он принял все меры для отражения наступления»{124}. Но главной причиной провала наступательных операций являлось нежелание солдат воевать. Командование и эсеро-меньшевистские комитеты провели большую работу по поли­тической обработке солдатской массы. Однако именно в политическом отношении наступление оказалось менее всего подготовленным. Солдаты хорошо понимали его истинный смысл и не хотели больше проливать кровь за чуждые им интересы буржуазии. Разрозненные действия отдельных частей и соединений, несмотря на хорошую поддержку артиллерии, не могли иметь необходимого результата.
Попытка реакции путем наступления отвлечь внимание трудя­щихся от борьбы за свои коренные права, предотвратить развал армии и восстановить в ней дисциплину не удалась. В стране быстро нарастал политический кризис. Уже 18 июня (1 июля), когда началось наступление Юго-Западного фронта, в Петрограде была организована демонстрация рабочих и солдат. По расчетам эсеро-меньшевистских лидеров она должна была одобрить наступление, но фактически пошла под большевистскими лозунгами: «Вся власть Советам!», «Долой десять министров-капиталистов!»
Известия о неудачах на фронте усилили возмущение народа. Утром 3 (16) июля солдаты 1-го пулеметного полка, расположенного в Петрограде, выступили с требованием свержения Временного правительства вооруженным путем. 4 (17) июля в столице состоялась грандиозная антивоенная демонстрация. От имени ее участников Центральному Исполнительному Комитету Советов, который заседал в Таврическом дворце, было передано требование о взятии власти в руки Советов. Однако меньшевики и эсеры вступили в сговор с Временным правительством. Заблаговременно стянув в город верные себе войска, контрреволюция расстреляла демонстрантов и перешла к репрессиям.
После 4 (17) июля политическое положение в России переменилось решающим образом. Как и предвидела партия большевиков, буржуазия использовала неудачу наступления для расправы с революционным движением. Окончилось двоевластие. Вся власть перешла в руки Временного правительства. «Фактически, – указывал В.И. Ленин, – основная государственная власть в России теперь есть военная диктатура; этот факт затемнен -364- еще рядом революционных на словах, но бессильных на деле учреждений. Но это несомненный факт и настолько коренной, что без понимания его ничего понять в политическом положении нельзя»{125}.
Огромное влияние приобрели командные верхи армии. Ставка сотрудничала с правительством в деле борьбы с революцией. А.А. Брусилов как верховный главнокомандующий единолично, а иногда совместно с новым главой Временного правительства, А.Ф. Керенским, являвшимся одновременно военным и морским министром, издавал приказы, направленные на ограничение демократических свобод в армии и на флоте. 12 (24) июля был принят закон о введении смертной казни на фронте. В этот день Брусилов телеграфировал Керенскому: «Со своей стороны приложу все силы ума и воли, чтобы спасти Россию и завоевания, достигнутые революцией. Мною незамедлительно будут даны указания всем главнокомандующим о принятии мер по восстановлению боевой мощи на началах воссоздания железной дисциплины и власти начальников»{126}. Свой главный удар контрреволюция направляла против партии большевиков и ее вождя В.И. Ленина.
Буржуазия не скрывала своей радости по поводу действий Временного правительства. Князь Г.Е. Львов, бывший его глава, заявил: «Наш «глубокий прорыв» на фронте Ленина имеет, по моему убеждению, несравненно большее значение для России, чем прорыв немцев на нашем Юго-Западном фронте»{127}. Еще более откровенно высказывался министр иностранных дел М.И. Терещенко. После провала летнего наступления в беседе с японским послом Уцидой он заявил: «Удар, нанесенный нам неприятелем на Юго-Западном фронте, можно рассматривать как благодеяние по отношению к России... Несомненно, что неприятель спас Россию. Он сделал то, чего правительство со времени революции желало, но не могло сделать, т. е. он способствовал тому, что правительство восстановило смертную казнь, обуздало крайние партии, укрепило свою позицию»{128}.
16 (29) июля в Ставке состоялось совещание с участием Керенского, Савинкова, Брусилова, Алексеева, Деникина, Клембовского, Рузского и др. В целях борьбы с революцией совещание потребовало полноты власти для командования, отмены «Декларации прав солдата», упразднения комиссаров и комитетов, создания карательных частей, введения смертной казни и военных судов в тылу, «изъятия политики из армии», «восстановления дисциплины». Обсуждался также план вывода революционных войск из Петрограда в количестве до 80-90 тыс. солдат{129}. -365-
Революционные события все более и более нарастали. Временное правительство намеревалось установить в стране режим открытой военной диктатуры. Предполагалось выдвинуть на пост диктатора популярного генерала Брусилова, чтобы с его помощью подавить надвигавшуюся социалистическую революцию. Однако хотя кандидат и отрицательно относился к пролетарской революции, но был решительным противником каких-либо авантюр, ко­торые могли бы привести к ненужным жертвам. Генерал с такими настроениями не мог больше отвечать требованиям реакционных кругов буржуазии и они поспешили избавиться от него. Телеграммой Керенского от 18 (31) июля 1917 г. А.А. Брусилов освобождался от должности верховного главнокомандующего и отзывался в Петроград. На его место был назначен реакционный генерал Корнилов{130}.

 

Рижская операция
 

1
 

Задачи борьбы с революционным движением Временное пра­вительство и верховное главнокомандование преследовали и в Рижской операции – последней операции первой мировой войны на русском фронте. В районе Риги оборонялась 12-я армия Северного фронта, в которой влияние большевиков было особенно велико. В середине августа штаб армии при содействии эсеров и меньшевиков армейского комитета предпринял попытку воору­женной расправы с большевистски настроенными полками. Но она провалилась{131}. Учитывая рост влияния большевиков в ар­мии, контрреволюция форсировала свое решение о сдаче немцам рижского плацдарма и Риги, готовясь свалить вину за это на большевиков и революционных солдат. Однако именно большевики решительно выступали против оставления Риги и рижских позиций. Они принимали все возможные меры к предотвращению прорыва фронта на дальних подступах к революционному Петро­граду{132}. В тревожной обстановке лета 1917 г. поражение армии на фронте было бы и поражением революции, поражением Сове­тов. В. И. Ленин разоблачил замыслы буржуазии, вскрыл классо­вую сущность этой провокации. «... Помещики и буржуазия, с партией к.-д. во главе, и стоящие на их стороне генералы и офи­церы, – писал он, – сорганизовались, они готовы совершить и совершают самые неслыханные преступления, отдать Ригу (а затем и Петроград) немцам, открыть им фронт, отдать под -366- расстрел большевистские полки... – все это ради того, чтобы захватить всю власть в руки буржуазии, чтобы укрепить власть помещиков в деревне, чтобы залить страну кровью рабочих и крестьян»{133}.
В состав 12-й армии входили 13-й, 43-й и 21-й армейские, 6-й и 2-й Сибирские корпуса и две латышские стрелковые бригады. Численность этих войск достигла 161 тыс. солдат и офице­ров при 1149 орудиях{134}. Этих сил было вполне достаточно для успешного ведения оборонительной операции, тем более что подготовка германского наступления не являлась секретом для русского командования. Тем не менее для отражения наступления противника ничего существенного сделано не было. Наоборот, реакционный генералитет сделал все, чтобы облегчить немцам захват Риги. Еще 14 (27) июля по приказу главнокомандующего Северным фронтом В.Н. Клембовского на левом берегу Западной Двины без боя был сдан удерживавшийся в течение двух лет Икскюльский плацдарм. В Приморском районе в начале августа части 6-го Сибирского корпуса были отведены на 12-15 км и расположились на так называемой франкендорфской позиции{135}.
Русскому командованию было известно заранее не только место, но и время немецкой атаки. По свидетельству комиссара Северного фронта В. Б. Станкевича, накануне германского на­ступления от перебежчика (эльзасца) стало известно о приго­товлениях противника «с такими подробностями, что штаб армии еще накануне послал предупреждение войскам быть готовыми к тому, что ночью противник начнет артиллерийский обстрел для того, чтобы утром перейти в наступление»{136}. Однако, как показал весь последующий ход событий, столь благоприятные возможности для отражения германского наступления не были использованы.
Идея проведения операции с целью овладения Ригой – важным политическим и административным центром Прибалтики – давно созревала у германского командования. «Мы уже в 1915 и 1916 гг., – признавался Гинденбург, – строили планы о том, как мы прорвем эту позицию»{137}. Выбор направления удара у Риги диктовался не столько военными, сколько политическими соображениями. По мнению Гинденбурга, наступление на этом участке Восточного фронта вызвало бы «в России большое беспокойство за участь Петербурга»{138}. -367-
Для проведения Рижской наступательной операции привлекалась 8-я германская армия генерала О. Гутьера в составе трех корпусов, в которых насчитывалось 11 пехотных и 2 кавалерийские дивизии. Прорыв русского фронта предполагалось осуществить на узком участке севернее ст. Икскюль с форсированием Западной Двины. В дальнейшем имелось в виду, преодолев оборону русских на восточном берегу, развивать наступление в северо-восточном направлении с задачей окружить и уничтожить в районе Риги основные силы 12-й русской армии. Главный удар наносился тремя дивизиями: 19-й резервной, 14-й баварской и 2-й гвардейской{139}. Огневую поддержку наступающим соединениям должна была оказывать артиллерийская группа под командованием одного из лучших германских артиллеристов – подполковника Г. Брухмюллера. В составе этой группы насчитывалось 170 батарей (свыше 600 орудий) и 230 минометов. Наступлению предшествовала тщательная предварительная подготовка. Был выпущен ряд приказов, обобщавших опыт прорыва обороны противника в условиях позиционной войны. Артподготовку предусматривалось провести путем организации внезапного массированного огневого удара, осуществляемого по заранее подготовленным данным на всю тактическую глубину обороны. В первые часы артподготовки стрельба должна была вестись химическими снарядами, чтобы нейтрализовать русскую артиллерию{140}.
После оставления Икскюльского предмостного укрепления и отхода 6-го Сибирского корпуса на франкендорфскую позицию войска 12-й армии располагались в следующей группировке: на побережье Рижского залива оборону занимали части 13-го армейского корпуса, Рижский плацдарм обороняли 6-й и 2-й Сибир­ские корпуса, на восточном берегу Западной Двины находились 43-й и 21-й армейские корпуса. На наиболее угрожаемом участке оборонительной позиции стоял 43-й корпус генерала В.Г. Болдырева в составе трех дивизий и латышской стрелковой бригады. Икскюльский участок – от острова Дален до устья р. Огер (19 км) – обороняла 186-я пехотная дивизия. В свой резерв командующий 12-й армией генерал Д.П. Парский выделил четыре пехотные дивизии, две латышские бригады и одну кавалерийскую дивизию{141}. Эти войска располагались в основном в тылу 43-го корпуса. В резерве главнокомандующего фронтом генерала Руз­ского в полосе 12-й армии находились две пехотные дивизии и одна бригада.
Русские оборонительные позиции на направлении германского наступления состояли из двух укрепленных полос: первая пролегала -368- вдоль берега Западной Двины, а вторая – по р. Малый Эгель на удалении 3-4 км от первой. В тылу, по р. Большой Эгель, подготавливалась третья полоса.
 

1
 

В 4 часа утра 19 августа (1 сентября) германская артиллерия открыла массированный огонь химическими снарядами по русским позициям в районе Икскюля. Около 6 часов начался обстрел всей первой полосы. Огонь противника дал свои результаты: оборона 186-й пехотной дивизии была расстроена, а русские батареи подавлены{142}. В 9 часов германцы пошли в атаку. Их -369- 2-я гвардейская дивизия, быстро форсировав Западную Двину, вклинилась в оборону 186-й дивизии русских, но сразу расширить захваченный плацдарм ей не удалось. Попытка 14-й баварской дивизии переправиться на участке 21-го армейского корпуса у Огера окончилась неудачей. Русские полки оказывали упорное сопротивление и неоднократно переходили в контратаки. Однако сбросить неприятеля в реку не смогли. Причиной являлся неодновременный ввод в бой частей и соединений. Начальник штаба 5-й армии генерал А.А. Свечин, анализируя причины неудачи 12-й армии, пришел к такому заключению: «Отсутствие плана, решимости, разброска и растяжка сил – вот главные черты стратегии Северного фронта»{143}. Сказывались и преступные действия отдельных начальников русской армии. Так, командир 33-й пехотной дивизии генерал Скалон в критическую минуту боя не выполнил своевременно приказа командира 43-го корпуса генерала В.Г. Болдырева о наступлении против переправлявшихся немцев.
20 августа (2 сентября) германцы неожиданно атаковали 6-й Сибирский корпус. Русские вынуждены были отойти на тыловую позицию, где продвижение неприятеля было приостановлено. Наступление 2-й гвардейской дивизии противника встре­тило упорное сопротивление латышских полков. На р. Малый Эгель, где пролегала вторая русская оборонительная позиция, немцы были остановлены 2-й латышской стрелковой бригадой. Стойкость латышских стрелков позволила избежать окружения правофланговым 6-му и 2-му Сибирским корпусам. Ригу еще можно было удержать. Но русское командование, не исчерпав полностью всех возможностей, приказало оставить рубеж обороны по р. Малый Эгель и отходить на третью позицию. Командующий 12-й армией отдал приказ об отступлении к Вендену. В ночь на 21 августа (3 сентября) русские войска оставили Ригу и Усть-Двинск.
В течение 21-24 августа (3-6 сентября) 12-я армия отходила, теряя артиллерию и военное имущество. Однако немцы держались пассивно. Их кавалерия и пехота вели преследование довольно слабо. Это объяснялось тем, что после занятия Риги германское командование вынуждено было перебросить часть дивизий 8-й армии на Западный фронт и в Италию{144}. В противном случае ничто бы не заставило его отказаться от похода на Петроград{145}.
К 24 августа (6 сентября) соединения 12-й армии достигли Венденской позиции, где остановились на линии устья р. Пете-руне, Ратнек, Юргенсбург, Конкенгузен. Русские войска оторвались от противника, потеряв с ним 27 августа (9 сентября) всякое -370- соприкосновение. Высланные от 12-й армии авангарды, продвинувшись на 10-15 км, заняли рубеж: устье р. Лиелупе, Хин-ценберг, Лембург, Сунцель, Лейскали.
 

3
 

Рижская операция 19-24 августа (1-6 сентября) 1917 г. окончилась неудачей русских войск. Потери 12-й армии составили 25 тыс. человек, из них до 15 тыс. пленными и пропавшими без вести. Противник захватил 273 орудия, 256 пулеметов, 185 бомбометов, 48 минометов и много другого имущества{146}. Хотя потери русских войск и были значительны, но гораздо меньше того, что ожидали немцы{147}. Замысел германского командования по окружению и уничтожению основных сил 12-й армии был сорван. Главную роль в этом сыграла стойкость русских войск в оборонительных боях. Немалое значение имело то обстоятельство, что русское командование было заранее хорошо осведомлено о намерениях противника и сумело провести необходимую подготовку к отражению наступления. Как писал А.М. Зайончковский, это была «редкая в летописях военной истории операция, в которой мы могли по полученным сведениям почти с математической точностью определить не только место нанесения ударов, но и время»{148}.
В стратегическом отношении наступление у Риги не оказало существенного влияния на ход войны. Единственным его результатом было распыление германских сил{149}. Зато политическое значение Рижской операции было велико. Наступление германцев верховный главнокомандующий Л.Г. Корнилов использовал для открытого выступления против революции. Немедленно вслед за падением Риги он двинул с фронта 3-й конный корпус на Петроград. По призыву большевистской партии революционные массы рабочих и солдат поднялись на борьбу с мятежом Корнилова. В считанные дни мятеж был подавлен. Влияние партии большевиков резко возросло. Наоборот, доверие в армии к командным верхам и правительству упало. «Восстание Корнилова вполне вскрыло тот факт, – отмечал В.И. Ленин, – что армия, вся армия ненавидит ставку»{150}. Теперь процесс большевизации армии чрезвычайно усилился и продолжался вплоть до Октябрьского вооруженного восстания. -371-

 

Великий Октябрь и окончание войны на русском фронте
 

1
 

25 октября (7 ноября) 1917 г. в результате вооруженного восстания рабочих и крестьян, солдат и матросов в России победила Великая Октябрьская социалистическая революция. Организатором и вдохновителем Октябрьской революции была большевистская партия и ее гениальный вождь Владимир Ильич Ленин. Впервые в истории трудящиеся, свергнув власть помещиков и капиталистов, установили диктатуру пролетариата, создали государство нового типа – социалистическую Республику Советов. Октябрьская революция оказала глубочайшее воздействие на весь последующий ход мировой истории, открыла эпоху всеобщего революционного обновления мира – эпоху перехода от капитализма к социализму.
Победа Великой Октябрьской социалистической революции вырвала Россию из пучины мировой войны. «...Первым декретом Советской власти был Декрет о мире; страна была спасена от национальной катастрофы, на которую ее обрекли правящие классы. Народы России были избавлены от угрозы порабощения иностранным капиталом»{151}.
Декрет о мире явился первым внешнеполитическим актом социалистического государства. Его строки гласили: «Рабочее и Крестьянское правительство... предлагает всем воюющим наро­дам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире». Декрет подчеркивал, что «справедливым или демократическим миром... правительство считает немедленный мир без аннексий (т.е. без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей) и без контрибуций». Он перед всем миром разоблачал истинный характер империалистической войны. Заклеймив ее «величайшим преступлением против человечества», Советское правительство декларировало «решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на указанных, равно справедливых для всех без изъятия народностей условиях»{152}. Но оно не отказывалось от рассмотрения всяких других условий мира, если бы они были предложены одной из воюющих держав. Декрет был обращен не только к правительствам, но и к народам воюющих держав. Страна Советов призывала сознательных рабочих Англии, Франции и Германии помочь «успешно довести до конца дело мира»{153}. -372-
Одновременно Советское правительство направило ноту пра­вительствам Англии, Франции, США, Италии, Сербии и Бельгии, в которой предлагало рассматривать Декрет как формальное предложение заключить перемирие на всех фронтах и немедленно приступить к мирным переговорам. 28 октября (10 ноября) ноты аналогичного содержания через нейтральные страны были по­сланы державам Четверного союза. Однако правительства Антанты оказались глухи к призывам Советской России. Надеясь на скорое падение большевиков, правящие круги США, Англии, Франции и Италии решили саботировать советские предложения. Наиболее дальновидные из представителей этих кругов не могли не понимать, что заключение мира в огромной степени будет способствовать сохранению и упрочению завоеваний русской революции. Наиболее четко эту мысль выразил британский премьер Д. Ллойд Джордж. Он писал: «Вопрос о том, окажет ли русская революция такое же влияние, как французская, или ее влияние на судьбы всего человечества будет еще больше, зависит от одного. Это будет зависеть от того, сумеют ли вожди революции продолжить свое движение на путях мирного развития, или же энергия революции не будет израсходована, и она будет отклонена от своей цели войной. Если Россия не будет вовлечена в войну, то революция станет одним из величайших факторов, определяющих судьбы народных масс во всех странах, которые когда-либо пришлось наблюдать или испытывать человечеству»{154}. Именно поэтому Антанта всеми возможными ей сред­ствами, вплоть до откровенного вмешательства во внутренние дела Советской республики, поддерживала силы внутренней контрреволюции, всецело стоявшей за продолжение войны.
Антанта была заинтересована в продолжении войны Россией и с чисто военной точки зрения, поскольку русский фронт отвлекал значительные германские силы с Запада. Чем была для союзников Россия, красноречиво свидетельствует признание У. Черчилля, английского министра военного снабжения. «... Несмотря на страшные поражения и невероятное количество убитых, – писал он, – Россия оставалась верным и могущественным союзником. В течение почти трех лет она задерживала на своих фронтах больше половины всех неприятельских дивизий и в этой борьбе потеряла убитыми больше, чем все прочие союзники, взятые вместе»{155}. Даже к декабрю 1917 г. русский фронт все еще привлекал к себе 74 германские дивизии, составлявшие 31% всех германских сил{156}. Естественно, выход России из войны по­влек бы немедленную переброску этих дивизий против союзников. -373-
В силу вышеназванных причин державы Антанты на протяжении всего периода борьбы Советского правительства за мир придерживались политики замалчивания советских мирных предложений. Они поддерживали Ставку во главе с верховным главнокомандующим Н.Н. Духониным{157}, которая стала в те дни центром, куда стекались различные контрреволюционные элементы – от кадетов до меньшевиков. Лидеры партий эсеров и меньшевиков под защитой Ставки попытались даже образовать «общесоциалистическое» правительство во главе с эсером В.М. Черновым. Вся эта контрреволюционная возня вдохновля­лась и активно поддерживалась официальными дипломатическими представителями США, Англии и Франции.
Так как мирная инициатива Советского правительства не была принята державами Антанты, оно вынуждено было пойти на мир­ные переговоры с Четверным союзом. 7 (20) ноября 1917 г. Совнарком специальной телеграммой поручил генералу Духонину «обратиться к военным властям неприятельских армий с предло­жением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров». Далее указывалось: «Возлагая на вас ведение этих предварительных переговоров, Совет Народных Комиссаров приказывает вам: 1) непрерывно докладывать Совету по прямому проводу о ходе ваших переговоров с предста­вителями неприятельских армий; 2) подписать акт перемирия только с предварительного согласия Совета Народных Комиссаров»{158}. Однако Духонин саботировал выполнение этого приказа Совнаркома. В течение суток он не предпринял ничего для его исполнения. Не получив ответа от Духонина, В.И. Ленин, И.В. Сталин и Н.В. Крыленко в ночь на 9 (22) ноября вызвали его к прямому проводу.
В ходе телеграфных переговоров Духонин попытался укло­ниться от ответа по существу содержания телеграммы народных комиссаров. Когда же от него ультимативно потребовали дать точный ответ, намерен ли он исполнить предписание Советского правительства, главковерх ответил отрицательно{159}. В.И. Ленин и находившиеся вместе с ним у прямого провода народные комиссары И.В. Сталин и Н.В. Крыленко немедленно передали в Ставку приказ: «Именем правительства Российской республики, по поручению Совета Народных Комиссаров, мы увольняем вас от занимаемой вами должности за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям»{160}. Этим же приказом верховным главнокомандующим назначался -374- народный комиссар по военным делам прапорщик Крыленко. Впредь до его прибытия в Ставку Духонину предписывалось «продолжать ведение дела»{161}.
В связи с отказом Духонина вступить в переговоры о перемирии с австро-германским блоком В.И. Ленин через головы контрреволюционного генералитета обратился непосредственно к солдатам с призывом взять в свои руки дело мира. Днем 9 (22) ноября по радио было передано обращение за подписью Ленина и Крыленко ко «всем полковым, дивизионным, корпусным, армейским и другим комитетам, всем солдатам революционной армии и матросам революционного флота»{162}. Обращение информировало армию и флот об отказе Духонина приступить к переговорам о перемирии и о смещении его с поста верховного главнокомандующего. В обращении говорилось: «Солдаты! Дело мира в ваших руках. Вы не дадите контрреволюционным генералам сорвать великое дело мира... Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем. Совет Народных Комиссаров дает вам права на это»{163}. Подписание окончательного договора о перемирии Совнарком оставлял за собой.
Обращение В.И. Ленина к солдатам сыграло выдающуюся роль в борьбе за дело мира. Повсюду солдатские массы активно включались в борьбу за немедленное прекращение войны. Вслед за ленинским обращением началось заключение так называемых солдатских миров. На всем протяжении огромного Восточного фронта отдельные дивизии, корпуса, армии и даже фронты посы­лали парламентеров за разделяющую воюющие стороны колючую проволоку с целью заключить перемирие. В течение нескольких дней заключение локальных перемирий приняло широкий размах{164}. Фактически военные действия были прекращены.
Представители Антанты выступили против ведения Россией мирных переговоров. 10 (23) ноября начальники союзных воен­ных миссий, аккредитованные при русской Ставке, по указанию своих правительств направили на имя уже смещенного Духонина протест против нарушения договора от 23 августа (5 сентября) 1914 г. Согласно этому договору, «союзники, включая Россию, торжественно согласились не заключать сепаратного перемирия и не прекращать военных действий». От Советской России требовали, чтобы она соблюдала обязательства, взятые царским и Вре­менным правительствами. Делались угрозы, «что всякое наруше­ние этого договора Россией повлечет за собой самые серьезные последствия»{165}. Это было грубым вмешательством во внутренние -375- дела Страны Советов. Демарш был определенно направлен на то, чтобы поддержать Духонина в его противодействии мирным переговорам. Но Духонин уже никого не представлял. Советское правительство объявило его вне закона. 20 ноября (3 декабря) Ставка была занята прибывшим из Петрограда революционным отрядом во главе с Н.В. Крыленко. Духонин был аре­стован. Однако возбуждение его антисоветскими акциями было столь велико, что он стал жертвой самосуда солдат. Переход в руки Советского правительства верховной военной власти над армией устранил последнее препятствие к достижению перемирия с австро-германским блоком.
В то время как державы Антанты замалчивали мирную инициативу Советской России и открыто становились на путь борьбы с нею, по-иному вел себя Четверной союз. Война подорвала эко­номику Германии. В стране не хватало стратегического сырья. Промышленность работала с максимальным перенапряжением сил. Наконец, англо-французская блокада поставила страну на грань голода. В этой обстановке все более и более ширилось недовольство войной. Измученные народные массы жаждали мира. С каждым днем в Германии усиливалось революционное движение. Волнения проникали в армию и на флот. Под влиянием Ве­ликой Октябрьской социалистической революции в стране прокатилась волна стачек и демонстраций. В Германии явно назревал революционный кризис.
Еще хуже было экономическое и внутриполитическое положение в Австро-Венгрии. Она испытывала громадные продовольственные затруднения. Доведенное до разрухи в результате трех лет империалистической войны народное хозяйство страны оказалось на пороге экономического краха. Все это вместе взятое небывало усилило революционное брожение среди трудящихся масс. В стране развернулось широкое движение солидарности с русской революцией. В Вене, Будапеште и других городах Габсбургской империи проходили массовые собрания и демонстрации рабочих под лозунгом признания Советского правительства, немедленного заключения перемирия и начала переговоров о все общем мире{166}. Двуединая монархия держалась теперь только армией. Все это хорошо понимали правящие круги Австро-Венгрии. Было ясно, что четвертой военной зимы армия может уже не выдержать.
Конечно, империалисты Германии и Австро-Венгрии не менее империалистов Антанты ненавидели Советскую власть и революцию, но тяжелое экономическое и военно-политическое положение вынудило их согласиться на переговоры с Советской республикой. Заключив мир с Россией, Германия и Австро-Венгрия избавлялись от ведения войны на два фронта. Они смогли бы -376- перебросить свои силы с Востока на Запад и сосредоточить там армию, превосходящую силы англо-французов, еще до сосредоточения крупных американских сил{167}.
Выражая царившие тогда в правящих кругах Германии и Австро-Венгрии настроения, О. Чернин, министр иностранных дел Австро-Венгрии, в ноябре 1917 г. прямо писал в одном их своих писем: «Для нашего спасения необходимо возможно скорее до­стигнуть мира; он немыслим без взятия Парижа, а для этого опять-таки необходимо очистить весь Восточный фронт»{168}.
Немаловажную роль имел и моральный эффект согласия Четверного союза на мирные переговоры. Он позволил бы, по мнению австро-германских империалистов, представить себя поборником мира и тем самым замедлить нараставшее революционное движение. Кроме того, для них заключение мира было очень важно и в экономическом отношении, так как позволяло разорвать блокаду Антанты.
 

2
 

13 (26) ноября из Двинска верховный главнокомандующий Н.В. Крыленко направил парламентеров к немецкому командо­ванию с поручением выяснить, согласно ли оно начать перего­воры о перемирии. Русским парламентерам был вручен ответ главнокомандующего немецким Восточным фронтом принца Леопольда Баварского, в котором изъявлялось согласие вступить в переговоры с русским главковерхом Крыленко{169}. Двумя днями позднее рейхсканцлер Г. Гертлинг заявил в рейхстаге, что «в известных предложениях русского правительства могут быть усмотрены такие основы, которые дают возможность приступить к переговорам»{170}. «Я готов, – продолжал далее Гертлинг, – приступить к таким переговорам, как только русское правитель­ство пришлет уполномоченных на то представителей»{171}.
Советское правительство еще раз обратилось к правитель­ствам и народам воюющих стран с предложением присоединиться к переговорам. «Русская армия и русский народ, – говорилось в обращении, переданном по радио 15 (28) ноября, – не могут и не хотят дальше ждать. 1 декабря мы приступаем к мирным переговорам. Если союзные народы не пришлют своих предста­вителей, мы будем вести переговоры с немцами одни. Но если буржуазия союзных стран вынудит нас заключить сепаратный мир, ответственность падет целиком на нее»{172}. 17 (30) ноября -377- Наркоминдел вновь обратился к дипломатическим представителям союзных стран с нотой, в которой доводил до их сведения о предстоящем открытии мирных переговоров и предлагал им принять в них участие{173}. Но и эти обращения остались без ответа. Советское правительство вынуждено было пойти на сепа­ратные переговоры с австро-германским блоком.
19 ноября (2 декабря) в Брест-Литовск, назначенный местом ведения переговоров, прибыла советская мирная делегация под председательством А.А. Иоффе. В ее состав входили Г.Я. Сокольников, А.А. Биценко, С.Д. Масловский-Мстиславский, Л.М. Карахан. Кроме того, членами делегации являлись представители трудящихся: рабочий Н.А. Обухов, крестьянин Р.Н. Сташков, солдат Н.К. Беляков, матрос Ф.В. Олич. В качестве военных консультантов к делегации была прикомандирована группа офицеров и генералов, сочувственно относившихся к Советской власти{174}. Со стороны германо-австрийского блока в переговорах участвовали исключительно военные. Немецкую делегацию возглавлял начальник штаба Восточного фронта генерал Гофман, австро-венгерскую – подполковник Покорный, бол­гарскую – полковник Ганчев, турецкую – генерал Зекки{175}.
20 ноября (3 декабря) в Брест-Литовске начались переговоры о перемирии с Германией и ее союзниками. На первом же за­седании советская делегация предложила представителям германского блока обратиться к державам Антанты с призывом принять участие в переговорах о всеобщем перемирии. Однако генерал Гофман, сославшись на отсутствие полномочий, отверг это предложение.
На заседании 21 ноября (4 декабря) советская делегация огласила свой проект перемирия. В основных пунктах он сводился к следующему: военные действия должны быть прекращены по всему фронту; демаркационная линия будет проходить вдоль существующих позиций; перемирие заключается сроком на шесть месяцев; германские войска должны очистить Моонзундский архипелаг; запрещаются всякие переброски германских войск с Восточного на Западный фронт. Особенно настойчиво советская делегация добивалась принятия пункта о запрещении перебрасывать войска с Восточного фронта на Западный. Встретив противодействие Германии в этом вопросе, советская делегация предложила прервать переговоры. Пока было подписано временное соглашение о прекращении военных действий сроком на 10 дней{176}. Переговоры возобновились 2(15) декабря и в тот же день закончились заключением договора о перемирии между Советской -378- Россией, с одной стороны, и Четверным союзом – с другой. Оно устанавливалось с 4 (17) декабря 1917 г. по 1 (14) января 1918 г. Договаривающиеся стороны могли прервать перемирие, сделав об этом предупреждение за 7 дней, в противном случае перемирие автоматически продолжается, «пока одна из сторон не откажется от него с предупреждением за 7 дней» ,77. На огромном русском фронте впервые за три года кровопролитной войны смолкли орудийные залпы. Только что родившееся государство рабочих и крестьян сумело добиться крупного успеха в борьбе за мир и указало всем народам революционный путь выхода из империалистической бойни.
 

***
 

Победа Великой Октябрьской социалистической революции является основным политическим итогом кампании 1917 г. События в России нашли живейший отклик во всем мире. «... Мы, создав Советскую власть, – писал В.И. Ленин, – вызвали к жизни такие же попытки и в других странах»{178}. Повсюду росло и ширилось революционное движение. В авангарде освободительной борьбы шел рабочий класс, руководимый коммунистическими партиями.
С точки зрения военного искусства кампания 1917 г. характерна новыми попытками союзников добиться координации своих стратегических усилий. Но согласованных действий, как и раньше, добиться не удалось. Это предоставило германскому командованию большие возможности для маневра резервами. Заслуживает внимания дальнейшее развитие методов прорыва позиционной обороны. Богатый опыт в этом отношении нашел отражение в многочисленных инструкциях и наставлениях по борьбе за укрепленные полосы. Наконец, кампания с новой силой показала тесную связь и взаимозависимость политики и стратегии, что нашло свое наиболее яркое выражение в определяющем влиянии революционных событий на решения Ставки верховного главнокомандующего. -379-
 

Примечание
 

{1} Э. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг., т. I. Пер. с нем. М., 1923, стр. 246.
{2} О. Чернин. В дни мировой войны. Мемуары. Пер. с нем. М.-Пг., 1923, стр. 162.
{3} Э. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг., т. I, стр. 267; И.Н. Каверин. За кулисами английской блокады (Из истории первой мировой войны). М., 1955, стр. 124-125.
{4} «Мировая война в цифрах». М.-Л., 1934, стр. 38.
{5} Д. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. 3. Пер. с англ. М., 1935, стр. 174.
{6} «Мировая война в цифрах», стр. 13, 14; Д. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. 1-2. Пер. с англ. М., 1934, стр. 593.
{7} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 30, стр. 241.
{8} О. Чернин. В дни мировой войны, стр. 164.
{9} Д. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. 1-2, стр. 612.
{10} Ф.И. Нотович. Захватнические планы германского империализма в первой мировой войне. – «Исторические записки», 1945, т. 17, стр. 162-163.
{11} «История дипломатии», т. 3. М., 1965, стр. 46.
{12} Там же, стр. 40-41.
{13} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7. М., 1923, стр.15.
{14} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 13.
{15} Там же, стр. 14.
{16} Это должны были быть так называемые «короткие февральские удары». Главнокомандующие русскими фронтами не поддержали эту идею. В ходе последующих переговоров с союзниками от нее пришлось отказаться. Сочли более важным не растрачивать усилий, а тщательно готовиться к общему наступлению. Это лучше обеспечивало достижение единой стратегической цели – разгрома Германии в 1917 г.
{17} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 14-15.
{18} ЦГВИА, ф. 2003, оп. 1, д. 1165, лл. 553-554.
{19} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 15.
{20} Там же, стр. 16.
{21} ЦГВИА, ф. 2003, оп. 1, д. 61, л. 235.
{22} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 18-20.
{23} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр 20-21
{24} Там же, стр. 20.
{25} Там же, стр. 22-24.
{26} Там же, стр. 25-20.
{27} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр 26.
{28} Там же, стр. 26-27.
{29} Там же, стр. 29.
{30} Там же, стр. 29-31.
{31} Там же, стр. 31.
{32} «Конференция союзников в Петрограде в 1917 г.». – «Красный архив» 1927, т. 1 (20), стр. 42.
{33} Там же, стр. 50.
{34} В.А. Емец. Петроградская конференция 1917 г. и Франция. – «Исторические записки», 1969, т. 83, стр. 33.
{35} «Конференция союзников в Петрограде в 1917 г.», стр. 53.
{36} А.А. Маниковский. Боевое снабжение русской армии в мировую войну т. I. Изд. 2-е. М., 1930, стр. 125-126.
{37} Там же, стр. 126.
{38} А.Л. Сидоров. Отношения России с союзниками и иностранные поставки во время первой мировой войны 1914-1917 гг. – «Исторические записки», 1945, т. 15, стр. 177.
{39} «Der Weltkrieg 1914 bis 1918», Bd. 11. Berlin, 1938, S. 400.
{40} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 6. М., 1923, стр. 125.
{41} Н. Ступин. Борьба за укрепленные позиции в условиях русского театра военных действий. Митавская операция 1916-1917 гг. – «Военно-исторический сборник. Труды комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914-1918 гг.», вып. 2. М., 1919, стр. 34, 36; А. Вольпе. Фронтальный удар. Эволюция форм оперативного маневра в позиционный период мировой войны. М., 1931, стр. 321-322.
{42} П. Ступин. Борьба за укрепленные позиции в условиях русского театра военных действий, стр. 37-38.
{43} А. Вольпе. Фронтальный удар, стр. 323.
{44} А. Сыромятников. Наступление и оборона в условиях позиционной войны. Пг., 1917, стр. 88.
{45} «Der Weltkrieg 1914 bis 1918», Bd. 11, S. 399.
{46} А. Сыромятников. Наступление и оборона в условиях позиционной войны, стр. 97-99.
{47} А. Ступин. Борьба за укрепленные позиции в условиях русского театра военных действий, стр. 56.
{48} Э. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. Пер. с нем., т. 2. М., 1924, стр. 2.
{49} А. Ступин. Борьба за укрепленные позиции в условиях русского театра военных действий, стр. 57, 64.
{50} «Разложение армии в 1917 г.». 1917 г. в документах и материалах. М.-Л., 1925, стр. 7.
{51} «Разложение армии в 1917 г.», стр. 7.
{52} «Революционное движение в армии и па флоте в годы первой мировой войны». Сборник документов. М., 1966, стр. 270, 431.
{53} Там же, стр. 431.
{54} П. Хромов. Антивоенные выступления в войсках 12-й армии Северного фронта в конце 1916 г. – «Военно-исторический журнал», 1962, № 4, стр. 121.
{55} «Красный архив», 1923, т. 4, стр. 422.
{56} ЦГВИА, ф. 68, оп. 1, д. 6, л. 51.
{57} ЦГАОР, ф. 5972, оп. 3, д. 104, л. 2.
{58} Там же, лл. 3-4.
{59} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 41, стр. 12.
{60} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 31, стр. 156.
{61} Там же, стр. 50.
{62} В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 16.
{63} «Революционное движение в России после свержения самодержавия». М., 1957, стр. 425.
{64} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 39 {65} Там же, стр. 39-40.
{66} «Генерал Алексеев и Временный комитет Государственной думы». – «Красный архив», 1922, т. 2, стр. 285.
{67} «Генерал Алексеев и Временный комитет Государственной думы». – «Красный архив», 1922, т. 2, стр. 285.
{68} Там же, стр. 285-286.
{69} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 126.
{70} Там же, стр. 127.
{71} Там же, стр. 128-129.
{72} Там же, стр. 126.
{73} «Новая жизнь», №18, 25 от 9, 20 мая 1917 г.
{74} ЦГВИА, ф. 2067, оп.1, д.53, л,653; «Вестник Временного правительства», №63, 26 мая 1917 г.
{75} «Революционное движение в русской армии в 1917 г.», стр. 20-21.
{76} «Революционное движение в России после свержения самодержавия», стр. 607.
{77} «Революционное движение в русской армии в 1917 г.», стр. 61.
{78} «Верховное командование в первые дни революции». – «Красный архив», 1924, т. 5, стр. 226.
{79} «Революционное движение в России в мае-июне 1917 г.». М, 1957, стр. 229.
{80} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 63.
{81} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 121.
{82} Там же, стр. 122.
{83} Там же, стр. 41-43.
{84} Там же, стр. 42.
{85} Там же.
{86} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 42.
{87} «Разложение армии в 1917 году». 1917 г. в документах и материалах. М.-Л., 1925, стр. 11.
{88} «Великая Октябрьская социалистическая революция. Хроника событий» т. I. M, 1957, стр. 223.
{89} «Разложение армии в 1917 г.», стр. 30.
{90} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 130.
{91} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 58. План кампании 1917 г., как отмечалось (стр. 337), был утвержден 24 января (6 февраля). Главный удар наносился Юго-Западным фронтом на львовском направлении с одновременными вспомогательными ударами на Сокаль и Мармарош-Сигет. Румынскому фронту ставилась задача занять Добруджу. Северный и Западный фронты должны были произвести вспомогательные удары на участках по выбору главнокомандующих.
{92} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 59.
{93} Там же, стр. 130.
{94} Там же, стр. 132.
{95} Э. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг. Пер. с нем., т. 2. М., 1924, стр. 26. {96} Протокол совещания опубликован в кн.: «Стратегический очерк войны
1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 133-151.
{97} Там же, стр. 148.
{98} В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 32, стр. 300-301.
{99} Там же, стр. 302.
{100} "Речь", 4 июня 1917 г.
{101} А.И. Верховский. На трудном перевале. М., 1959, стр. 275.
{102} П. Гинденбург. Воспоминания. Пер. с нем. Пг., 1922, стр. 45.
{103} В.О. Васюков. Внешняя политика Временного правительства. М., 1966, стр. 182-183.
{104} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 301-302.
{105} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 66.
{106} Там же, стр. 66. {107} Там же, стр. 154.
{108} «Двинцы». Сборник воспоминаний участников Октябрьских боев 1917 г. в Москве и документы. М., 1957, стр. 125.
{109} «Революционное движение в русской армии в 1917 г.». «Сборник документов, стр. 78.
{110} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 366.
{111} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 67.
{112} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 67-68.
{113} А. Вольпе. Фронтальный удар. Эволюция форм оперативного маневра в позиционный период мировой войны. М., 1931, стр. 362; А. Кавтарадзе. Июньское наступление русской армии в 1917 году. – «Военно-историче­ский журнал», 1967, № 5, стр. 115.
{114} «Разложение армии в 1917 г.», стр. 180.
{115} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 71.
{116} М. Гофман. Записки и дневники 1914-1918 гг. Пер. с нем. Пг., 1929, стр. 230.
{117} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 80.
{118} «Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах)». М., 1925, стр. 32.
{119} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 76.
{120} Там же.
{121} Там же, стр. 156.
{122} «Стратегический очерк войны 1914-1918. Румынский фронт». М., 1922, стр. 122-123.
{123} В.Н. Виноградов. Румыния в годы первой мировой войны. М., 1969, стр. 216-217.
{124} Э. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг., т. 2, стр. 26.
{125} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр; 1.
{126} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 83.
{127} «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов», 12 июля 1917 г.
{128} «Красный архив», 1927, т. 5 (24), стр. 152-153.
{129} Протокол совещания опубликован в кн.: «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 151-188.
{130} «Вестник Временного правительства», № 109, 20 июля 1917 г.
{131} М.И. Капустин. Заговор генералов. М., 1968, стр. 200-201.
{132} М.И. Капустин. Солдаты Северного фронта в борьбе за власть Советов. М., 1957, стр. 132-133.
{133} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр 146.
{134} А. Кавтарадзе. Рижская операция 1917 г. – «Военно-исторический журнал», 1967, №9, стр.120.
{135} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 94-95.
{136} В. Б. Станкевич. Воспоминания 1914-1919 гг. Берлин, 1920, стр. 203.
{137} П. Гинденбург. Воспоминания, стр. 51.
{138} Там же.
{139} М. Гофман. Война упущенных возможностей. Пер. с нем. М.-Л., 1925, стр. 155.
{140} А.Н. Де-Лазари. Химическое оружие на фронтах мировой войны 1914-1918 гг. М., 1935, стр. 58.
{141} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 96.
{142} Г. Брухмюллер. Артиллерия при наступлении в позиционной войне. Пер. с нем. М., 193fi, стр. 81.
{143} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 103-104.
{144} М. Гофман. Война упущенных возможностей, стр. 156.
{145} П. Гинденбург. Воспоминания, стр. 51.
{146} А. Кавтарадзе. Рижская операция 1917 года. – «Военно-исторический журнал», 1967, № 9, стр. 123.
{147} М. Гофман. Война упущенных возможностей, стр. 155.
{148} «Стратегический очерк войны 1914-1918 гг.», ч. 7, стр. 96.
{149} Э. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914-1918 гг., т. 2, стр. 69.
{150} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 147.
{151} «50 лет Великой Октябрьской социалистической революции». Документы и материалы. М., 1967, стр. 28.
{152} «Декреты Советской власти», т. 1. М., 1957, стр. 12, 15.
{153} Там же, стр. 16.
{154} Д. Ллойд Джордж. Военные мемуары, т. 5. Пер. с англ. М. 1938, стр. 63.
{155} У. Черчилль. Мировой кризис. Пер. с англ. М.-Л., 1932, стр. 39.
{156} А. Базаревский. Влияние русского фронта на распределение сил Центральных держав во время мировой войны. В кн.: «Кто должник?». М., 1926, стр. 212.
{157} После бегства Керенского из Петрограда генерал Духонин, бывший до этого начальником штаба Ставки, приступил 1 (14) ноября к временному исполнению должности верховного главнокомандующего.
{158} «Документы внешней политики СССР», т. 1. М., 1957, стр. 16.
{159} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 78-79.
{160} Там же, стр. 80.
{161} Там же.
{162} Там же, стр. 81.
{163} Там же, стр. 82.
{164} С. М. Майоров. Борьба Советской России за выход из империалистической войны. М., 1959, стр. 92-98.
{165} Ю. В. Ключников, А. Сабанин. Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях, ч. 2. М., 1926, стр. 92.
{166} Е. И. Рубинштейн. Крушение Австро-Венгерской монархии. М., 1963, стр. 209-212.
{167} П. Гинденбург. Воспоминания, стр. 65.
{168} О. Чернин. В дни мировой войны, стр. 236.
{169} «Документы внешней политики СССР», т. 1, стр. 25.
{170} «Советско-германские отношения. От переговоров в Брест-Литовске до подписания Раппальского договора». Сборник документов, т. I. M., 1968, стр. 13.
{171} Там же.
{172} «Документы внешней политики СССР», т. 1, стр. 29-30.
{173} «Документы внешней политики СССР», т. 1, стр. 31-32.
{174} «История Коммунистической партии Советского Союза», т. 3, кн. 1. М., 1967, стр. 512-513.
{175} М. Гофман. Война упущенных возможностей, стр. 161.
{176} С.М. Майоров. Борьба Советской России за выход из империалистической войны, стр. 119.
{177} «Документы внешней политики СССР», т. 1, стр. 47.
{178} В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 289.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU