УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава 2. Попытки координации действий российских партий (Парижская и Женевская конвенция)

 

Вдохновленный обещанием финансовой поддержки со стороны Японии, Циллиакус с утроенной энергией принялся за организацию созыва межпартийной конференции. Ее цель, объяснял он Акаси весной 1904 г., должна заключаться в выработке совместного печатного воззвания, а затем и в организации демонстраций1. В конце апреля — начале мая 1904 г. Циллиакус получил принципиальное согласие на участие в конференции от социал-демократов (в лице Г.В.Плеханова)2 и от либералов (П.Б.Струве). Дело, однако, шло не совсем гладко. Во-первых, потому, что умеренное крыло финских оппозиционеров, ориентированное на русских либералов, стремилось оттеснить Циллиакуса от организации конференции и поддержало просьбу Струве об ее отсрочке и, во-вторых, в связи с неожиданно возникшими колебаниями партий, уже высказавшихся за участие в ней (например, эсеров). Эти сравнительно небольшие затруднения, впрочем, не меняли благоприятного отношения представителей российского общественного движения к самой идее созыва такой конференции. О связях Циллиакуса с японцами никто из них не подозревал, и активность финна выглядела как естественное стремление реализовать свои ранее высказанные намерения. О том, кто стоял за спиной Циллиакуса, к началу лета 1904 г. кроме поляков знал лишь эсер Волховский3.
В конце мая — начале июня 1904 г. в эмигрантских кругах поползли слухи о готовящейся межпартийной конференции. Заведующий берлинской агентурой Департамента полиции сообщал в Петербург о скором созыве в России «съезда» представителей русских либералов, социал-демократов, эсеров, бундовцев, польских социалистов и социал-демократов и финляндцев
с целью скоординировать действия для «поднятия бунта» в разных городах империи. Финляндцами, сообщал далее А.М.Гартинг, собрано 5 млн. рублей, «которые будут представлены в распоряжение Центрального комитета социал-демократов для организации волнений»4.
13 июня 1904 г.5 предложение Циллиакуса было впервые рассмотрено на заседании Совета РСДРП. Г.В.Плеханов считал, что работа будущей конференции должна была заключаться в совместной выработке «манифеста против войны»6. Совет единогласно высказался за участие в конференции, но в специально принятой инструкции своим делегатам подчеркнул, что необходимо ограничиться лишь «принципиальным заявлением солидарности всех революционных и оппозиционных партий в борьбе с царизмом»7. В дальнейшем что-то заставило Плеханова усомниться в целесообразности участия социал-демократов в работе этой конференции, но Циллиакусу во время их второй личной встречи, состоявшейся в Амстердаме 19 августа, удалось, по словам Ратаева, «сломить упорство» своего собеседника8.
В Амстердаме Циллиакус провел также ряд встреч с представителями других социалистических партий, съехавшимися на конгресс II Интернационала, на котором сам он фигурировал в качестве гостя. На состоявшемся 18 августа обеде в присутствии эсеров Е.Азефа, Е.К.Брешко-Брешковской, Ф. В. Волховского, И.А.Рубановича и В.М. Чернова, а также делегата от Бунда Ц.М.Копельзона, Циллиакус развил свой план действий, который (в «стенографическом» изложении Л.А.Ратаева) выглядел следующим образом: «В самом непродолжительном времени необходимо собрать конференцию делегатов от всех российских и инородческих революционных и оппозиционных групп. Делегаты должны обсудить текст общего манифеста против войны и выработать план общих совместных и одновременных действий для понуждения всеми мерами, .хотя бы самыми террористическими, прекратить войну. Такими мерами могут быть одновременные в разных местностях вооруженные демонстрации, крестьянские бунты и т.п. Если понадобится оружие, добавил Циллиакус, то финляндцы берутся снабдить оружием в каком угодно количестве. Все согласились на этот план»9. Как видим, планы Циллиакуса относительно характера совместных действий революционных и оппозиционных партий претерпели изменения за счет перенесения центра тяжести из области пропагандистской («манифест против войны») в сферу революционной практики под флагом, правда, все той же антивоенной кампании.
По окончании Амстердамского конгресса в подготовительные работы по созыву конференции активно включился Акаси. Он действовал в полном согласии с Циллиакусом и лишь однажды усомнился в его правоте, когда речь вновь зашла о приглашении на конференцию либералов (Акаси боялся, что их присутствие парализует ее работу). Однако Циллиакус сумел настоять на своем, несмотря на то что совсем недавно (в начале августа) в письме Плеханову сам недвусмысленно высказался против их (либералов) присутствия на конференции10. Циллиакусу и Акаси совместными с Утсуномия усилиями удалось преодолеть возникшие в конце августа в руководстве ППС сомнения относительно необходимости их участия в конференции, вызванные опасениями быть скомпрометированными в связи со слухами о контактах Циллиакуса с японцами. «К середине сентября, — сообщал Акаси, — и другие партии объявили о своей готовности участвовать в работе конференции»11. К этому времени была обеспечена и финансовая сторона дела. «100 000 иен, — телеграфировал 31 августа в ответ на запрос Акаси заместитель начальника японского Генштаба Г.Нагаока, — будет вполне дешево, если цель будет определенно достигнута... Однако обеспечить взаимодействие между всеми оппозиционными партиями нелегко, и вы должны позаботиться о том, чтобы деньги не попали в руки только нескольким партиям»12.
3 сентября вопрос об участии в конференции был вновь поднят на заседании Совета РСДРП. Приглашенный в качестве докладчика по этому вопросу Ф.Дан, возвращаясь к целям конференции, повторил сказанное Циллиакусом на обеде 18 августа (кроме упоминания о терроре и вообще совместных вооруженных выступлениях). Говоря далее о рассмотрении предложения финнов на собрании представителей социал-демократических партий — участников Амстердамского конгресса, состоявшемся 22 августа, он, со ссылкой на некоего «латышского товарища», сообщил о факте «сознательного или бессознательного» «сношения с японским правительством» инициаторов конференции, на основании чего Совет единогласно проголосовал против участия в ней13. По предложению Глебова (В.А.Носкова) с этим постановлением было решено ознакомить местные комитеты РСДРП. 7 сентября копию этого постановления получил и Ленин, не участвовавший в заседании Совета в знак протеста против изменений в составе ЦК, происшедших в июле этого года14.
Это решение меньшевистского Совета РСДРП проложило резкую грань между российской социал-демократией и другими социалистическими партиями, к тому времени уже осведомленными об источнике финансирования будущей конференции и тем не менее согласившимися на участие в ней. Подобная позиция проистекала из общего отношения меньшевиков к войне, выраженного в отказе от «пораженчества», в выдвижении лозунга немедленного мира и как средства его достижения — созыва Учредительного собрания15. Этот лозунг, безусловно, не был тождествен призывам к обороне «своего» отечества, как считает историк Ю.И.Кораблев16, а общая тактическая линия меньшевиков, вопреки распространенному в советской историографии мнению17, принципиально отличалась от тактики либеральной буржуазии. Меньшевички, говоря словами Дана, считали, что «рабочий класс не может, сложа руки, ждать той свободы, которую принесет ему военный разгром России»18, и строили вполне конкретные планы развертывания революционной борьбы за свержение самодержавия. «Начинаем кампанию по поводу Порт-Артура и Ляояна, — писал в конце августа 1904 г. «примиренец» А.И.Любимов «примиренцу» же В.А.Носкову. — План таков. Везде оставляется текущая работа и все сосредоточивается на агитации по этому пункту: Порт-Артур и Л[яоян] к[а]к результат политики [;] прекращение военных действий и учредительное] собрание. Разработано листков 7-8. В первую голову об Артуре, об учред. собр., к солдатам. Составляются общие резолюции, короткие и простые; для проведения повсеместно на массов. собр. резолюции широко распространяются. Связываемся со всеми ком[итета]ми... В случае взрыва на одном месте дадим знать повсюду с извещением и призывом поддержать»19. В октябре 1904 г. Ратаев сообщал о планах меньшевиков «поднять усиленную агитацию для подготовления демонстраций, которые должны разразиться одновременно и немедленно после падения Порт-Артура»20.
В то же время меньшевики, как впоследствии писал Мартов, всячески предостерегали от обнаружившегося в революционной среде «известного «японофильства» и идеализации роли, которую в данной войне играл японский империализм»21. Под «японофильством» Мартов, в частности, имел в виду неоднократные противопоставления Лениным «деспотического и отсталого правительства» России «политически свободному и культурно быстро прогрессирующему народу» Японии и, шире, «прогрессивной, передовой Азии» — «отсталой и реакционной Европе», под «идеализацией роли японского империализма» — его рассуждения о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией»22.
Иной точки зрения на ход и перспективы русско-японской войны придерживались большевики. В отличие от своих постоянных оппонентов, выступавших под лозунгом немедленного прекращения войны, Ленин видел в ней мощный (и едва ли не главный) революционизирующий массы и одновременно ослабляющий самодержавие фактор. «...В случае поражения [России], — писал он в феврале 1904 г., — война приведет прежде всего к падению всей правительственной системы». «Развитие политического кризиса в России, — читаем в его статье, опубликованной в начале января 1905 г., — всего более зависит от хода войны с Японией. Эта война всего более... толкает на восстание исстрадавшиеся народные массы». Поэтому указания меньшевистской «Искры» на неуместность «спекуляций» на победу японской буржуазии Ленин считал «пошлыми», а фразы о мире — «банальными»23. Если Плеханов говорил о поражении России в войне лишь как о «наименьшем» (по сравнению с победой) «зле» с точки зрения перспектив освободительного движения в стране24, то Ленин ставил свержение царизма в прямую зависимость от военных неудач России, поскольку был убежден, что «дело русской свободы и борьба русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия»25. В этой связи следует отметить и тот живой интерес, который Ленин проявлял в 1904 г. (особенно во второй его половине) как к ходу русско-японской войны, так и к внутреннему положению Японии26.
Судя по жандармским источникам, подобное «японофильство» получило весьма широкое распространение не только в среде профессиональных революционеров, но и в околореволюционных кругах, особенно на национальных окраинах империи. Многие, как и Ленин, полагали, что поражение в войне России «может отразиться на полном крахе всего порядка»27. В своих донесениях в Департамент полиции руководители жандармских управлений Бессарабской, Витебской, Могилевской губерний фиксировали «радостное возбуждение» населения в связи с известиями о военных неудачах царизма на Дальнем Востоке. Гимназисты одной из витебских гимназий кричали «Да здравствует Япония!», а петербургские студенты-путейцы, несмотря на «безусловно отрицательное» отношение к этой идее большинства столичного студенчества, планировали направить микадо сочувственный адрес28.
Одним из направлений деятельности большевиков в годы войны явилась организация распространения революционных изданий среди русских пленных, находившихся в Японии. В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП В.Д.Бонч-Бруевич29 обратился в газету японских социалистов «Хэймин Симбун» («Газета простого народа») с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным30. Редактор «Хэймин Симбун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из июньских номеров газеты) и в начале июля известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению31. Такого рода услуги российским революционерам редакция «Хэймин Симбун» продолжала оказывать и в дальнейшем. В начале 1905 г. газета опубликовала перечень из 50 наименований полученных ею русских брошюр и прокламаций, включавший как социал-демократическую, так (в небольшом количестве) и эсеровскую литературу32.
Еще не был получен ответ от японских социалистов, как в Женеве поползли слухи о связях экспедиции РСДРП с правительством Японии, уличавшие заведующего экспедицией в том, что позднее (в сентябре) было названо Мартовым «попытками завести сношения с японским агентом в Вене для снабжения его литературой»33. В этой связи в июле 1904 г. меньшевистский ЦК специальным постановлением категорически предписал Бонч-Бруевичу прекратить «высылку партийной литературы токийскому правительству, как компрометирующую партию»34, а вскоре и вообще отстранил его от руководства экспедицией. В связи с этим решением ЦК в эмиграции появилось и ходило по рукам шутливое стихотворение, повествовавшее о горестях опального экспедитора, написанное от его собственного лица. В нем, в частности, были такие строфы:
 

Когда я был Бончом Центральным,

Мне всякий трепетно внимал

И пред Советом Генеральным

Я гордой выи не склонял35.
Журнал входящих, исходящих

Копир и гроссбух я создал,
И векселей совсем пропащих

Я иностранцам надавал.
Везде, в Токио и в Гренаде,

Литературой торговал,

И даже духобор в Канаде

Моих счетов не избежал.
В начале славы лучезарной,

Во цвете сил, во цвете лет

Меня из зависти коварной

Судил Центральный Комитет.
Никто уже на Божьей ниве

Высоких дум не заронит...

Копир и гроссбухи в архиве,

Токио спит... Гренада спит.36


Еще раньше незадачливому заведующему экспедицией пришлось объясняться с Г.В.Плехановым, содержание разговора с которым Бонч-Бруевич воспроизвел в своих воспоминаниях. В ответ на прямо поставленный Плехановым вопрос: «Вы от нашей партийной экспедиции вошли в сношение с японским правительством?» — Бонч-Бруевич, предварительно выразив свое негодование подозрениями в подобных «политических гнусностях», заявил, что литература распространяется среди военнопленных с помощью доктора Русселя (который, добавим от себя, начал действовать в Японии лишь через год после этого разговора — летом 1905 г.). «Если бы мы имели возможность войти в самые тесные сношения с японской рабочей партией и через нее повести еще более энергично нашу пропаганду среди пленных, то мы обязательно это сделали бы, — сообщил он далее Плеханову, — ...но, к нашему величавшему сожалению, пролетарская организация Японии столь слаба, что и пытаться это сделать не имеет смысла»37.
«Неточность» В.Д.Бонч-Бруевича относительно времени начала деятельности в Японии Русселя породила серию ошибок в весьма обширной литературе, посвященной его дальневосточной одиссее. Так, утвердилось мнение, будто Руссель был чуть ли не доверенным лицом Заграничного отдела ЦК РСДРП, а социал-демократическая литература — основным видом печатной продукции, распространявшейся среди русских военнопленных в Японии38. На самом деле он был направлен на Дальний Восток американским Обществом друзей русской свободы, находившимся под контролем социалистов-революционеров, с которыми в свою очередь он поддерживал дружеские и деловые отношения как до, так и во время своего пребывания в Японии; перед ними же и отчитывался в своей деятельности39. Что касается нелегальной литературы, попадавшей русским военнопленным, то в их мемуарах можно встретить упоминания об эсеровской «Революционной России» и даже об «Освобождении», пересылавшемся в Японию в мизерных количествах, но не о социал-демократических периодических изданиях40.
Если указания Бонч-Бруевича на Русселя еще можно отнести на счет забывчивости мемуариста, то отрицание им контактов с японскими социалистами выглядит как преднамеренное стремление скрыть истинное положение вещей. Это тем более бросается в глаза, что уже через полгода после описываемых событий во втором номере большевистской газеты «Вперед» М.С.Ольминский, вспоминая июльское постановление ЦК в отношении Бонч-Бруевича, обвинил меньшевиков в неумении «заметить разницу между японскими социал-демократами и токийским правительством»41 и, таким образом, подтвердил факт контактов экспедиции РСДРП с японской рабочей партией летом 1904 г.
Не прибавляет ясности в эту историю и то немаловажное обстоятельство, что в отчетах экспедиции РСДРП за 1904 г., отложившихся в ЦПА НМЛ, нет никаких следов отправки литературы на Дальний Восток. На это, кстати, тогда же обратил внимание Носков42. Спрашивается, зачем понадобилось Бонч-Бруевичу скрывать правду о своих связях с японцами, если она (эта правда) действительно была столь «прекрасна и хороша», как он пишет в своих воспоминаниях? В этом контексте фраза Бонч-Бруевича, завершающая его рассказ о беседе с Плехановым летом 1904 г., — «Я тотчас же обо всем рассказал Владимиру Ильичу, и он от души смеялся над «меньшевистскими дурачками»43 — приобретает совсем не тот смысл, который хотел вложить в нее мемуарист.
Последнюю точку в этой запутанной истории в 1915 г. поставил сам Плеханов. В разговоре, воспроизведенном его собеседником Г.А. Алексинским со ссылкой на «признания» Бонч-Бруевича, он сообщил, что «знает, что уже во время русско-японской войны ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий»44.
Итак, на первой в истории российского освободительного движения конференции революционных и оппозиционных партий, проходившей в Париже с 30 сентября по 4 октября 1904 г., социал-демократы представлены не были (кроме РСДРП, от участия в ней отказались социал-демократическая партия Польши и Литвы, Украинская революционная партия и Бунд). «На конференции, — пишет со слов Циллиакуса в своем докладе Акаси, — было решено, что каждая партия может действовать своими методами: либералы должны атаковать правительство с помощью земства и газетных кампаний; эсерам и другим партиям следует специализироваться на крайних методах борьбы; кавказцам — использовать свой навык в организации покушений; польским социалистам — опыт в проведении демонстраций»45.
Л.А.Ратаев, проинформированный другим участником конференции — Азефом, этот пункт ее решений изложил следующим образом: «Русская либеральная партия (в которую, как он предполагал, скоро будет преобразована группа конституционалистов. — Авт.) будет продолжать свои действия на легальной почве в земских и общественных учреждениях. Тотчас по возобновлении сессий в земских собраниях будут заявлены громкие требования конституции и безусловной амнистии всех политических преступлений. Одновременно все совещавшиеся группы будут принимать самое деятельное участие в организации студенческих беспорядков, аграрных волнений и противоправительственных демонстраций среди рабочих на фабриках и заводах. Повсюду во время набора новобранцев и призыва запасных чинов будут устраиваться враждебные манифестации по поводу войны и разбрасываться одинакового содержания прокламации за подписью всех согласившихся групп.
Члены сих организаций обязываются не только в своих подпольных органах, но по возможности и в легальной прессе в пределах условий законов о печати вести упорную агитацию против самодержавного строя, выставляя систематически виновником всех бедствий вообще, а в особенности войны и обнаруженной ею неподготовленности, представителя этого режима — государя императора.
Если партия социалистов-революционеров с ее «Боевой организацией» признают нужным устроить террористический акт, то все организации обязаны поддержать настроение одновременными сочувственными факту воззваниями и демонстрациями. От этого пункта отказались лишь представители Русской либеральной партии и Польской демократической национальной лиги (Лиги народовой. — Авт.), но и те обязались согласовать свои действия с прочими организациями, т.е. в случае совершения террористического факта приурочивать подачу своих петиций и заявления домогательств именно к этому моменту.
Финляндцы с своей стороны сильно рассчитывают как на удобный момент для возбуждения усиленной агитации на предстоящий 6/19 будущего декабря созыв Финляндского сейма. Они полагают и постараются, чтобы были выбраны многие лица, коим въезд в Финляндию по распоряжению администрации воспрещен. По всем вероятиям правительство не согласится снять это воспрещение даже на непродолжительный срок заседаний Сейма. Это послужит началом к бурной агитации, причем все согласившиеся организации должны дружно поддерживать финляндцев и поднять беспорядки и протесты во всех местностях империи»46.
Достоверность этого сообщения Ратаева в какой-то степени подтверждает и содержание проекта итогового документа конференции, разосланного Циллиакусом ее участникам еще в конце июля — начале августа 1904 г. В нем речь также шла о координации выступлений земства, интеллигенции, рабочих, крестьян и солдат47. Всем этим далеко идущим планам не суждено было сбыться, и практические результаты достигнутых соглашений, как показал в своей книге известный исследователь К.Ф. Шацилло, оказались весьма скромными48. Тем не менее и непосредственные участники конференции, и японцы оказались вполне удовлетворены ею. О ходе работы конференции и содержании ее итоговых документов в Токио узнали из телеграмм Акаси и посла во Франции И.Мотоно (первый отправил соответствующую депешу в Генштаб, второй — в МИД)49.
Надежды Акаси на возможность направить активность революционеров на практическую борьбу с русским правительством подкрепила состоявшаяся сразу после парижской конференции встреча тех ее участников, которые, по его словам, «использовали чрезвычайные меры» (то есть придерживались революционной тактики). Если верить Акаси, главным итогом этой встречи было решение «чинить препятствия правительству в призыве новобранцев в армию. После принятия соответствующей резолюции японец лично
пообещал оказать материальную поддержку партиям, которые испытывали финансовые затруднения50. Таким образом, уже в ходе этой встречи видимость приличий, соблюдавшаяся во время парижской конференции, была отброшена, и Акаси перешел к прямому субсидированию деятельности ряда российских революционных партий, пытаясь влиять на нее в нужном для себя направлении.
Не исключено, что в результате этих переговоров их участники получили право предлагать от лица Японии финансовую поддержку третьим организациям. Во всяком случае, в конце 1904 г. с подобным предложением к П.Б.Струве обратился некий социалист-революционер. Реакция кадетского идеолога на этот раз была очень бурной — он попросту спустил посетителя с лестницы. Эту сцену весьма красочно описала в своих воспоминаниях А.В.Тыркова, гостившая в тот момент у Струве51. Примерно тогда же исходившие от японского правительства «практические предложения» оказать материальную помощь русской революции деньгами и оружием получили, но их не приняли меньшевики, бундовцы, латышские социал-демократы и социал-демократы Польши и Литвы. Глухое упоминание об этом предложении, как и о составленном якобы в связи с отказом «особом протоколе», содержится в воспоминаниях меньшевика П.А.Гарви52.
«А что же российская охранка?» — спросит читатель. До осени 1904 г. она не располагала конкретными сведениями о связях российских революционеров с японцами. На след Акаси ее вывел появившийся в октябре этого года в Париже чиновник особых поручений при министре внутренних дел И.Ф.Манасевич-Мануйлов.
Настало время, читатель, поближе познакомиться с человеком, который был призван отстаивать российские интересы и противостоять проискам японской агентуры в Западной Европе. Такое знакомство многое даст для понимания позиции Департамента полиции относительно дальнейших шагов Акаси — нашего главного героя. Итак, на кого же была возложена столь ответственная и трудная задача?
Согласно позднейшей справке Департамента полиции, в мае 1895 г. И.Ф.Манасевич-Мануйлов появился в Париже в качестве сотрудника газеты «Новости». Здесь он познакомился со служащим парижской префектуры, которому отрекомендовался представителем МВД, посланным для негласной проверки деятельности Заграничной агентуры, которой «в Петербурге недовольны». Демонстрируя свою осведомленность об Агентуре и ее тогдашнем заведующем П.И.Рачковском, Мануйлов наговорил массу глупостей. Рачковского, известного своим антисемитизмом и причастностью к фабрикации «Протоколов сионских мудрецов», он объявил евреем, его помощника — картежником и т.д. В обмен на эту «откровенность» Мануйлов предложил своему собеседнику за солидное вознаграждение помочь в сборе компрометирующих Рачковского сведений. Но произошел конфуз: о содержании этого разговора узнал сам объект мануйловской интриги и «пригласил» его на беседу. Из разговора, в ходе которого Мануйлов даже всплакнул, выяснилось, что он является орудием происков тогдашнего начальника Петербургского охранного отделения полковника Секеринского и прочих, по выражению Рачковского, «охраненских тунеядцев»53. Отношения же Мануйлова с МВД исчерпывались тем, что в течение нескольких лет он оказывал Секеринскому «агентурные услуги», то есть, по жандармской терминологии, являлся «штучником».
Казалось, что этот эпизод должен был зачеркнуть еще по-настоящему и не начавшуюся «охраненскую» карьеру Мануйлова, но не таков был Иван Федорович. В конце 90-х годов мы видим его уже в Риме в качестве чиновника особых поручений VIII класса при министре внутренних дел, занятого, выполнением секретной миссии: формально являясь агентом по духовным делам при российском представительстве в Ватикане, на деле он занимался слежкой за кардиналом Ледохов-ским, по отзыву Департамента полиции «главным руководителем антирусской агитации среди католического духовенства». Деятельность Мануйлова в Ватикане довольно скоро (в 1901 г.) закончилась его разоблачением и чуть было не привела к скандалу, но он остается в Риме наблюдать за здешними «русскими революционными группами». В 1902 г. Плеве отправляет Мануйлова в Париж с новым деликатным поручением — с заданием «установить ближайшие сношения с иностранными журналистами и представителями парижской прессы в целях противодействия распространению в сей прессе ложных сообщений о России» (с выделением 3000 рублей на полгода «на расходы»); в 1903 г. аналогичного рода задание Мануйлов выполняет в Риме («расходы» — 700 франков в месяц54).
Уже к этому времени Мануйлов считался в Департаменте полиции личностью морально нечистоплотной, способной на мошенничество, подлог, финансовые махинации. «Человек удивительно покладистой совести и полной готовности сделать все за хороший куш»55, он доставлял своему начальству массу хлопот по урегулированию последствий своей «неаккуратности в расчетах с сотрудниками» и частными кредиторами. Дурная репутация не помешала Мануйлову в 1904 г. быть вновь посланным в Западную Европу с еще более серьезным, чем прежде, заданием. Помимо подкупа французской прессы ему было поручено заниматься сбором разведывательной информации о западноевропейских представительствах Японии и ряда дружественных ей государств. Надо сказать, что первоначально деятельность Мануйлова в Европе получила весьма высокую оценку в Петербурге. По ее итогам он был даже «всемилостивейше пожалован» орденом Св. Владимира 4-й степени. И было за что. Последние месяцы 1904 г. явились наиболее продуктивными во всей его «охраненской» деятельности. Мануйлов сумел внедрить своих агентов в посольства Японии в Париже, Гааге и Лондоне, в американскую миссию в Брюсселе, итальянскую — в Париже56. С помощью этой агентуры удалось, в частности, получить часть японского дипломатического шифра и «осведомляться таким образом о содержании всех японских дипломатических сношений». «Этим путем, — говорилось далее в департаментской справке, — были получены указания на замысел Японии причинить повреждения судам второй эскадры57 на пути следования на Восток»58.
Росли авторитет и доверие к Мануйлову у петербургского начальства, росли и его «расходы». По смете на 1905 г., помимо «экстренных» и очень крупных почтовых трат, ему было ассигновано свыше 70 тыс. рублей, из которых на его «личное содержание» приходилось более 7 тысяч59. Осыпанный золотом и почестями, Иван Федорович закусил удила... и снова зарвался. В 1905 г. он заваливает Департамент огромным количеством документов, оказывающихся при ближайшем рассмотрении «склеенными обрывками бумаг на японском языке из японских миссий в Париже и Гааге», «лишенными, — по отзыву Департамента, — всякого значения»60. Доверие к Мануйлову было окончательно подорвано, когда в числе присланных им «секретных» документов оказались фотокопии страниц китайского словаря. Поэтому П.И.Рачковскому, пришедшему к руководству Департаментом полиции и, конечно, не забывшему обстоятельств его первой встречи с Мануйловым, оставалось лишь довести все дело до логического конца. По указанию товарища министра внутренних дел Д.Ф.Трепова от 28 июня 1905 г. Мануйлов был отозван из Парижа, а менее чем через год вообще уволен из Департамента полиции61.
Вернемся, однако, несколько назад. Итак, в октябре 1904 г. Манасевич-Мануйлов приезжает в Париж с особой сверхсекретной миссией. Очень скоро в разбросанные им агентурные сети попадают письма Г.Г.Деканозова, наблюдение за корреспонденцией которого санкционируется Петербургом62.
Дворянин Георгий Гаврилович Деканози (Деканозов) появился в Париже в начале 1904 г. и вместе с князем А.К.Джорджадзе приступил к изданию журнала «Сакартвело», вокруг редакции которого вскоре сформировалась Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров (по одним данным, деньги на издание журнала Деканозов — горный инженер по образованию — получил мошенническим путем от Общества чиатурских марганце вопромышленников63, по другим — вместе с Джорджадзе собрал в виде пожертвований в Баку осенью 1900 г.64). Помимо издания собственного журнала летом 1904 г. Деканозов деятельно сотрудничал в анархистской газете «Хлеб и воля», один из руководителей которой, В.Н. Черкезов, в личной переписке так отозвался о нем: «Он один из самых образованных, дельных и преданных людей; под скромной и тихой его наружностью скрыт сильный характер умелого и образованного революционера»65. Интересно, что в те же июньские дни 1904 г., когда было написано это письмо, Деканозов познакомился с Акаси и в дальнейшем стал одним из его самых доверенных и высокооплачиваемых агентов. По свидетельству Мануйлова, Акаси еженедельно выплачивал Деканозову «на расходы и разъезды» 2050 франков, или 750 рублей66. Таким образом, заработок этого «умелого», но «скромного и тихого» революционера втрое превышал жалованье заведующего Заграничной агентурой и в пять раз — самого Манасевича-Мануйлова.
. Наблюдение за Деканозовым, а также перехват его корреспонденции, организованный с помощью французских властей, показали, что между ним и Акаси, по выражению Мануйлова, установились «весьма доверительные отношения, которые дают основания полагать, что Деканози работает за счет Японии»67. Были получены и доказательства их сотрудничества в организации переправки в Россию нелегальной литературы68. Однако в конце 1904 г. из Петербурга неожиданно последовало распоряжение прекратить «заниматься этим делом», поскольку «означенным наблюдением не установлена причастность названного Деканози к военно-политической деятельности»69. Это приказание было тем более странным, что к тому времени в Департаменте полиции имелся уже целый ряд сообщений, подтверждавших постоянные контакты находившихся в Европе японских официальных лиц с представителями российского освободительного движения и далеко идущие планы последних. Так, в начале ноября 1904 г. генерал Ю.Э.Фрейберг, комментируя сообщение своего агента о планируемом «финскими патриотами» народном восстании в Финляндии, нашел эти сведения «не лишенными вероятия в виду установленных тесных сношений некоторых высланных [в Швецию] патриотов с японским и английским посланниками в Стокгольме»70. Правда, по свидетельству бывшего «охранника» Л.П.Меньшикова, не понаслышке знавшего состояние «розыскного дела» в Финляндии, Департамент полиции не очень-то верил подобным сообщениям начальника ФЖУ и «не принимал обыкновенно по ним никаких особых мер»71.
Наблюдение Мануйлова за Деканозовым — Акаси возобновилось в начале февраля 1905 г. после письма на имя российского посла во Франции А.Н.Нелидова горничной одной из любимых Акаси парижских гостиниц, которая предложила свои услуги (конечно, не бесплатно) по слежке за японским полковником. Благодаря ей Мануйлов получил возможность подслушивать переговоры Акаси со своими агентами во время его частых наездов в Париж, «знакомиться» с содержимым его багажа и т.п. В середине февраля Мануйлов сообщил своему петербургскому начальству об установлении «непосредственного наблюдения» за Акаси, названным здесь же «одним из деятельных агентов японского правительства», стоящим во главе «военно-разведочного бюро»72. Постепенно в сферу наблюдения Мануйлова попал и Циллиакус, продолжавший свои активные контакты с Акаси и Деканозовым. Поскольку в Петербург продолжали поступать и донесения Л.А.Ратаева, следившего за Циллиакусом с помощью Азефа, у Департамента полиции появилась возможность пользоваться перекрестными (и потому особенно ценными) сведениями о деятельности этой троицы.
Предложение услуг от французской горничной явилось весьма кстати, так как совпало с очередной поездкой Акаси «по Европе». Судя по его докладу, в это время его чрезвычайно интересовали январские события в Петербурге и особенно та роль, которую сыграл в них Г.А.Гапон. Обсуждение проблемы последствий «кровавого воскресенья» для революционного движения в России, состоявшееся в Париже между Акаси, Циллиакусом и Чайковским, привело их к выводу о необходимости «использовать имя Гапона» при созыве очередной межпартийной конференции. Ее целью, по словам Акаси, должна была стать разработка планов по увеличению интенсивности движения к лету 1905 г.73 Таким образом, вопрос о созыве новой конференции «от имени Гапона» был решен без всякого его участия, и возможно даже до его появления за границей74. Как показали дальнейшие события, имя популярного в России священника, учитывая опыт парижской встречи 1904 г., организаторы конференции хотели использовать, во-первых, для того, чтобы обеспечить представительство на ней всех революционных организаций, а во-вторых, дабы придать ее решениям дополнительный вес. В ходе подготовительных работ по ее созыву имя Гапона в «своем» кругу вообще не считалось нужным упоминать.
Январские события в Петербурге вызвали оживление и пробудили большие надежды революционеров; начался массовый отъезд эмигрантов в Россию. В условиях, когда и без того формальный «парижский блок» прекратил свое существование, а развитие массового движения настоятельно требовало объединения всех революционных партий, созыв новой межпартийной конференции действительно стал необходим. Основой для объединения революционных партий могла стать подготовка к вооруженному восстанию, вопрос о котором буквально носился в воздухе. Призыв к нему стал основным тактическим лозунгом эсеров. Так, в одном из февральских 1905 г. номеров центрального органа этой партии, газеты «Революционная Россия», революционерам предлагалось отбросить «сомнения и предубеждения против всяких боевых средств» и немедленно использовать все виды вооруженной борьбы с правительством: от массового выступления с оружием в руках до «партизанско-террористической» борьбы «по всей линии» включительно75. На повестку дня встала проблема практического вооружения участников революции. Даже лидеры меньшевиков, совсем не склонные опережать события, инструктируя отъезжающих на родину, в качестве первостепенной ставили задачу «вооружать организованных рабочих», видя свою собственную функцию в том, чтобы «озаботиться» доставкой оружия в Россию76.
На почве практической подготовки вооруженного восстания началось сближение большевистской фракции РСДРП и партии эсеров. Именно этой проблеме была посвящена беседа Ленина с Гапоном, состоявшая яся во время их первой встречи в середине февраля 1905 г.77 В статье «О боевом соглашении для восстания», написанной сразу после этой встречи, Ленин «с удовольствием» перепечатал «Открытое письмо к социалистическим партиям» Гапона, призвавшего эти партии «немедленно войти в соглашение между собой и приступить к делу вооруженного восстания против царизма». Сам он также высказался здесь за «скорейшее осуществление» «боевого единения социал-демократической партии с партией революционно-демократической, с партией соц.-рев.», находя его «возможным, полезным и необходимым»78.
По свидетельству А.В.Луначарского, при последующих встречах с Лениным Гапон «толковал о необходимости перебросить в Петербург контрабандой значительное количество оружия и о том, что они с [эсером] Рутенбергом будто что-то в этом направлении подготовили»79. Ленин со своей стороны написал план «Боевого соглашения для восстания и образования Боевого комитета». Судя по его сохранившемуся наброску, в плане были конкретизированы цели и принципы деятельности объединенной межпартийной организации, призванной руководить подготовкой и проведением массового вооруженного выступления80.
Близость тактических воззрений Ленина и Гапона была подкреплена их возникшей взаимной симпатией. Гапон, еще в начале февраля аттестованный Лениным как «рыжий урод», превратился в «преданного революции, инициативного и умного», хотя, конечно, лишенного «выдержанного революционного миросозерцания» человека81. Гапон же, за глаза называвший лидеров социалистических партий «узколобыми болтунами», делал исключение только для Ленина, которого почитал как человека «хорошего и умного»82.
Вопрос о сближении с большевиками деятельно обсуждался и в эсеровской среде. В марте 1905 г. по заданию Рубановича и М.А.Натансона к Гоцу «для переговоров с ним о соединении с социал-демократами» специально выезжал Азеф83.
Эти объединительные тенденции были своевременно и с нескрываемым беспокойством отмечены органами российского политического розыска. «Вопрос о слиянии партии социалистов-революционеров с социал-демократами для совместных террористических действий, — сообщал заведующий Заграничной агентурой в Департамент полиции в середине марта 1905 г., — подвигается быстрыми шагами вперед... Положение становится день ото дня серьезнее и опаснее»84. К этому сообщению Ратаева следует лишь добавить, что «террористическим» направление будущей совместной деятельности представляли себе эсеры и Гапон.
С точки зрения Ленина, «задачей соединенных действий следовало «поставить» «непосредственное и фактическое слияние на деле терроризма с восстанием массы»85,
В феврале-марте 1905 г. инициаторы созыва новой конференции развернули работу по ее подготовке. Душой ее снова выступил Циллиакус. «На днях в Лондон, — доносил в марте 1905 г. Ратаев, — приезжал известный финляндский агитатор Кони Циллиакус, куда вызывал для свидания агентуру (то есть Азефа. — Авт.). Финляндская революционная партия намеревается созвать в ближайшем будущем вторую конференцию представителей всех русских и инородческих революционных и оппозиционных организаций, наподобие той, которая состоялась в Париже в минувшем октябре... На этот раз обещали принять участие в конференции и представители Российской социал-демократической рабочей партии, то есть по крайней мере той ее части, которая за последнее время стала стремиться к объединению с партией социалистов-революционеров... финляндцы намерены не щадить средств и стараний, дабы конечным результатом этой конференции явился на этот раз действительный, а не фиктивный союз между всеми группами, для организации общими усилиями народного восстания...»86 Далее Ратаев сообщал о закупке Циллиакусом в Гамбурге 6000 «маузеровских пистолетов» и о его планах приобретения яхты для доставки оружия в Россию. «Циллиакус находится в сношениях с японским посольством в Лондоне, — отметил в заключение Ратаев, — и доставляет большие суммы денег финляндским и польским революционерам»87.
По сообщениям Ратаева, доставлять закупленное в Европе оружие планировалось через Финляндию. Департамент полиции уведомил об этом генерала Фрей-берга, который в свою очередь в феврале-марте 1905 г. направил своим помощникам ряд циркуляров с требованием принять «самые решительные меры» для «задержания ввоза оружия». За Циллиакусом, «в случае его прибытия» в Финляндию, предлагалось установить «самое бдительное наблюдение»88.
В десятых числах марта за подписью Гапона представителям партий было разослано официальное приглашение на конференцию89. От участия в ней отказались меньшевики, сославшись на предпочтительность прямых соглашений с организованными партиями90. «Совет партии находит конференцию желательной, — указывалось в ответном письме редакции «Искры», — но она должна состояться в результате соглашения между организованными партиями, а не в результате личной инициативы нового и малоизвестного в революционном движении человека»91. Комментируя этот шаг редакции «Искры» на III партийном съезде, Ленин усмотрел в нем очередной антибольшевистский выпад со стороны меньшевиков — намек на дезорганизаторскую деятельность группы «Вперед»92. Нам же думается, что главной причиной отклонения меньшевиками предложения Гапона было понимание его истинной роли в этом деле. Отсюда же, вероятно, и демонстративное молчание «Искры» по поводу упомянутого гапоновского «Открытого письма». Не случайно в своем повторном обращении в меньшевистский Совет РСДРП по поводу участия социал-демократов в конференции Гапон сетовал на то, что полученное им письмо Ю.О.Мартова лишь устанавливало «некоторые факты наших предварительных переговоров», но не заключало в себе конкретного ответа93.
Отказавшись от участия в «гапоновской» конференции, меньшевики в качестве встречной инициативы предложили эсерам устроить «предварительную совместную конференцию» для согласования усилий «в сфере технической подготовки восстания и боевых действий для его проведения». Письмо на этот счет за подписью Плеханова, Дейча, Аксельрода и Мартова было направлено в Заграничный комитет ПСР (партии социалистов-революционеров) 11 марта 1905 г.94 В эти же дни, судя по письму М.А.Натансона Г.В.Плеханову от 13 марта, состоялся ряд встреч представителей ПСР и Совета РСДРП, на которых обсуждались исходные начала «для действительно жизненного и плодотворного боевого сотрудничества ПСР и РСДРП»95. Все это лишний раз свидетельствует о том, что причина отказа меньшевиков от участия в Женевской конференции заключалась совсем не во враждебном отношении к эсерам или особенностям их тактики (один из пунктов предложений Совета РСДРП предусматривал рассмотрение вопроса о «комбинации массовых выступлений и единичных террористических нападений»).
После некоторых колебаний, связанных, по словам Ленина, с «огромным преобладанием» на конференции «с.-р.», редакция газеты «Вперед» и Бюро Комитетов Большинства согласились на участие в ней для того только, чтобы на самой конференции объявить ее «игрушкой в руках с.-р.»96 и покинуть зал заседаний вместе с представителями латышской СДРП, Бунда и Армянской СДР организации. Конечно, главная причина этого ухода заключалась отнюдь не в партийной принадлежности участников конференции хотя бы потому, что их состав был известен заранее. К тому же непосредственно перед конференцией Ленин консультировался по этому поводу с членом Латышской СДРП Ф.Розиным97. Присутствие на конференции представителя Латышского с.-д. союза явилось лишь поводом для претензий социал-демократов, поскольку этот союз находился под контролем эсеров. Неожиданностью для Ленина, вероятно, был статус Гапона, который, как выяснилось, не только не был здесь на первых ролях, но и не обладал правом решающего голоса. Осознав, что даже их «особые» отношения с Га-поном не помогут ему влиять на ход конференции, Ленин покинул зал заседаний. Вдобавок приближался партийный съезд, делегаты которого и без того весьма неодобрительно отнеслись к наметившемуся сближению с эсерами на том основании, что значение последних «как самостоятельной партии» «ничтожно»98.
Конференция, работавшая в Женеве со 2 по 8 апреля 1905 г.99, закончилась принятием двух документов — общеполитической Декларации, подписанной всеми ее участниками100, и Декларации только социалистических партий, представленных на ней. В первом из этих документов были сформулированы те «непосредственные политические цели вооруженного восстания»101, которые соответствовали минимальным требованиям программ подписавших его партий (установление демократической республики, созыв Учредительного собрания и т.д., включая ряд специфических национальных требований). В Декларации социалистических партий речь шла о необходимости борьбы не только за демократические преобразования, но и против современной буржуазно-капиталистической эксплуатации.

Как и полгода назад, Акаси был вполне удовлетворен результатами конференции и, вероятно, настолько уверовал в собственное всесилие, что все дальнейшие революционные события в России (включая восстание на броненосце «Потемкин») был склонен относить к числу ее непосредственных итогов102. Не менее странной была инструкция, данная им Деканозову в начале мая 1905 г. относительно характера революционного движения в России, дословно записанная Мануйловым. «Во всем этом движении необходимо, по возможности, не трогать частной собственности, дабы не раздражать общества, но направить все против самодержавного правительства. Нужно, — сказал Акаши, — чтобы движение это в особенности носило характер актицарский, а потому, по моему мнению, следовало бы громить имущество, принадлежащее Удельному ведомству»103. Деканозов не растерялся и ответил, что «в этом направлении кое-что уже начато в Таврической губернии»104.
Что касается практической стороны достигнутых в Женеве договоренностей, то, как писал Акаси, участники конференции обязались продолжать свою революционную деятельность с тем, чтобы летом 1905 г. «предпринять отчаянный шаг»105. Обсуждение такого «шага» носило весьма общий характер, и это дало Повод Ратаеву в своем очередном донесении в Петербург указать на «крайнюю слабость и беспомощность всех этих (революционных. — Авт.) партий, раз только вопрос, как, например, о вооруженном восстании, ставится на чисто практическую почву»106. Со значительно большим оптимизмом смотрел на перспективы развития революционного движения в России Акаси. «Большое восстание должно начаться в июне, — комментировал он решения конференции в донесении на имя начальника Генштаба А. Ямагата от 12 апреля 1905 г., — и оппозиция предпринимает все новые и новые усилия для приобретения оружия и взрывчатых веществ»107. «Дата начала восстания еще не установлена, — добавил он здесь же, — но будет вполне безопасно переправить оружие морем».
Последняя фраза, конечно, не была случайной. Еще в феврале 1905 г. Циллиакус запросил у Японии новых субсидий, обещая, что к лету этого года революционерам удастся «разжечь большое движение». По подсчетам Акаси, требуемая для этого сумма могла составить 440-450 тыс. иен108. Несмотря на то что соображения Акаси горячо поддержал посол во Франции Мотоно (его телеграмма на этот счет была даже доложена императору и гэнро), просьба Акаси была удовлетворена далеко не сразу, поскольку идея финансирования вооруженного восстания в России имела в Токио своих противников. Одним из них был сам министр иностранных дел Комура, чьи взгляды, как считает О.Фэлт, сложились под влиянием бывшего премьер-министра Х.Ито, в свою очередь опасавшегося неприятных для Японии последствий дальнейшего обострения внутриполитической ситуации в России109. Отвечая в январе 1905 г. на предложение посла в Швеции С.Акизуки предоставить в распоряжение российских революционеров 200 тыс. иен110, Комура подчеркнул необходимость принятия во внимание последствий вооруженного восстания не только для самой России, но и для других европейских великих держав — Германии и Австрии. Еще яснее министр выразился в телеграмме тому же адресату от 7 марта 1905 г. в ответ на сообщение Акизуки о предложении некоего члена «финской антирусской партии» передать ей 50 тыс. винтовок «на вооруженное восстание». «Можно предсказать продолжение беспорядков в России и в том случае, если Япония не будет их поддерживать, — писал Комура. — Более того, я думаю, что в настоящее время японская помощь даст мало практических результатов... правительство решило занять позицию невмешательства до тех пор, пока ситуация в России не изменится»111.
Курс на такое «невмешательство», однако, оказался весьма скоротечным. Мукденское сражение (19 февраля-10 марта 1905 г.), хотя и было победоносным для Японии, показало, что ресурсы страны истощены и продолжение войны чревато для нее экономическим крахом. В связи с этим в середине марта военное ведомство Японии приняло решение ассигновать на нужды вооруженного восстания в России миллион иен112, и в конце месяца последовало одобрение этого шага правительством.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU