УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Киреев Антон Александрович


Уссурийское казачество в политическом процессе на Дальнем Востоке России


Специальность 23.00.02 - Политические институты, этнополитическая конфликтология, национальные и политические процессы и технологии.
Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата политических наук


Владивосток 2002


Работа выполнена на кафедре социальной и политической антропологии Владивостокского института международных отношений АТР Дальневосточного государственного университета.
Научный руководитель - доктор исторических наук, профессор Кузнецов А.М.
Официальные оппоненты

доктор политических наук, профессор Ярулин И.Ф.

кандидат исторических наук, с.н.с. Сергеев О.И.
Ведущая организация - Уссурийский государственный педагогический институт


Защита состоится 26 июня 2002 г. в 15 часов на заседании диссертационного совета Д. 212.056.03 при Дальневосточном государственном университете.
Адрес: 690600, г. Владивосток, ул. Уборевича, д. 25
С диссертацией можно ознакомится в научной библиотеке Дальневосточного государственного университета по адресу: 690600, г. Владивосток, ул. Мордовцева, д. 12.
Автореферат разослан «24» мая 2002 г. 
Актуальность. Актуальность настоящей работы определяется, прежде всего, современным состоянием отечественных исследований политического поведения, свойственными им упущениями и недостатками. К ним, по нашему мнению, следует отнести оторванность теоретического моделирования политического поведения от эмпирических изысканий в этой области, что обусловливает нередко спекулятивный характер первого и узкую специальность вторых, посвященных главным образом анализу текущей электоральной активности граждан. При этом существующие работы по интересующей нас проблематике сфокусированы в основном на индивидуальном поведении, атомизированном или массовидном, и игнорируют основополагающего и специфического для политической жизни субъекта, каковым является социальная группа. Подобная предметная ориентация политико-поведенческих исследований ведет к тому, что их авторы, как правило, исключают из своего рассмотрения такие факторы поведения как политические интересы и институты, политические и неполитические условия макросоциального и исторического порядка, тем самым, вольно или невольно, преувеличивая значение его психологических, культурных и микросоциальных детерминант.
Выбор в качестве конкретного объекта данного исследования уссурийского казачества связан с тем, что, при сравнительной временной и пространственной компактности указанной социальной группы (сословноэтнографической общности) и относительно плотной освещенности ее истории в источниках и научной литературе, она сыграла заметную роль в политической жизни Дальнего Востока. Кроме того, актуальность исследованию истории уссурийского казачества придают предпринимаемые сегодня попытки его возрождения и политической самоидентификации, сравнительный материал для осмысления которых может дать настоящая работа.
Цель и задачи исследования. Целью настоящего диссертационного исследования является выявление основных этапов и тенденций исторического развития политического поведения уссурийского казачества и раскрытие их обусловленности изменениями в содержании, соотношении и взаимодействии участвовавших в формировании данного поведения средовых и внутрисистемных факторов.
Достижение поставленной нами цели требует последовательного решения трех промежуточных задач:
1) определения состава и описания исторической эволюции внешних, средовых условий (факторов) политического поведения уссурийского казачества;
2) определения состава и описания исторической эволюции внутрисистемных факторов политического поведения уссурийского казачества; -3-
3) характеристики внутренней динамики политического поведения уссурийского казачества как результирующей ситуативного взаимодействия совокупности средовых и внутрисистемных факторов.
Объект и предмет исследования. Исходя из требований используемого нами методологического подхода, в качестве объекта данного исследования мы рассматриваем как изучаемую нами социальную систему - уссурийскую казачью общность, - так и взаимодействующую с ней среду, включая ее природный и общественный компоненты, региональный и социетальный уровни. В пределах означенного объекта мы выделяем предмет диссертационной работы, каковым является участие уссурийского казачества в региональном и общероссийском политическом процессе, его политическое поведение (функционирование), а также участвующие в формировании данного поведения внешние и внутрисистемные структурные и ситуативные (структурно-позиционные) факторы.
Хронологические рамки исследования. Хронологически настоящее исследование охватывает период с 1858 по 1930 гг., с появления на берегах Уссури первых казаков-переселенцев и до начала проведения в районах проживания уссурийцев массовой и принудительной коллективизации, которая нанесла решающий удар по существованию уссурийского казачества как самостоятельной социокультурной общности.
Географические рамки исследования. Пространственные пределы исследования в основном включают в себя земли Дальнего Востока России (Российской империи, а затем РСФСР), располагающиеся к югу от Амура, и наиболее близко соответствующие административным границам Приморской области периода 1909 - 1917 гг.
Степень изученности проблемы. Проблема политического поведения впервые была поставлена в политологии в 20-е гг. XX в. Именно к этому времени принадлежат первые политологические исследования, базирующиеся на позаимствованных из психологии теоретических и методологических положениях бихевиоризма (работы Ч. Мерриама, Г. Госнелла и С. Райса) и психоанализа (труды 3. Фрейда, У. Буллита и Г. Лассуэла). Однако подлинное признание и широкий интерес научных кругов пришли к проблематике политического поведения лишь в 40-е гг., когда в США были начаты систематические исследования электоральной активности населения страны.
В 60-е гг. распространение бихевиористского (бихевиорального) подхода приобрело характер проблемно-методологической революции, в результате которой эта исследовательская парадигма надолго стала доминирующей не только в американской, но и во многом в западной политической науке в целом. На ее основе в 50-е - 60-е гг. в исследованиях политического поведения сложились три научных направления - политико-социологическое (П. Лазарсфельд, В. Ки, Ф. Мангер, А. Пшеворский, Р. Хакфельд, Дж. Спраг), социально-психологическое (Э. Кемпбелл, Дж. Клаппер, С. Айенгард, Э. Карминес, Дж. Мондак) и политэкономическое (Э. Даунс, М. Олсон, М. Фиорина, Э. Остром), - развитие которых продолжается по сей день. Для каждого из указанных направлений характерна сосредоточенность на изучении отдельных микросоциальных и индивидуально-психологических факторов политического поведения, сопряженная, как правило, с существенной переоценкой их значимости.
Обособленное, но при всем том очень важное место в западных исследованиях проблематики политического поведения занимает концепция политической культуры, родившаяся из критики недостатков институционального и психологического истолкований политики и призванная синтезировать их наиболее жизнеспособные идеи. Впервые ее принципы были сформулированы во второй половине 50-х - начале 60-х гг. в работах Г. Алмонда и С. Верба. Позднее данная концепция уточнялась и перерабатывалась в трудах Д. Кванаха, JI. Пая, К. фон Бойме, У. Розенбаума и других ученых.
Несмотря на молодость российской политологии, для отечественной науки в целом проблематика политического поведения отнюдь не нова. Ранее всего в советском обществознании были рассмотрены ее философские аспекты. Позднее, в более конкретном и операциональном плане, к изучению политического поведения приступили психологи, использовавшие в своей работе принципы т.н. «деятельностного подхода». Именно достижения отечественной психологии (социальной психологии) послужили основой для построения первых в нашей стране собственно политологических концепций политической деятельности, появившихся в 80-е гг.
Большое и все возрастающее число публикаций, так или иначе относящихся к рассматриваемой нами проблеме, выходит в свет в самом конце 80-х и в 90-х гг. Следует заметить, что их авторы редко пользуются самим термином «политическое поведение». Во многом, это связано с тем, что исследования последних лет сосредоточены в большей степени на специальном изучении отдельных факторов политического поведения, нежели на создании его общей, системной модели.
Безусловно, наибольшее внимание российских исследователей привлекает к себе феномен политической культуры. Вместе с тем основная масса научных работ в этой области носит описательный, конкретноисторический характер, тогда как число специально-теоретических политикокультурных исследований невелико. Среди последних необходимо, прежде всего, выделить статьи таких авторов как Э.Я. Баталов, К.С. Гаджиев и А.И. Соловьев. Значительно меньше в отечественной науке изучаются другие факторы политического поведения. Так, в 90-е гг. по сравнению с 80-ми заметно снизилась интенсивность разработки российскими исследователями проблематики социально- политических интересов. В ряду немногих публикаций последних лет, затрагивающих данный предмет, можно назвать работы С.Е. Заславского, М.В. Ильина, С.П. Перегудова. Крайне недостаточно внимания уделяется в современной российской политологии теории политических институтов, и в особенности изучению роли институциональных структур в формировании политической активности гражданина.
Особую методологическую значимость для настоящей диссертации имеет ряд предпринятых в российской политической науке в 90-е гг. попыток создания генерализующей, универсальной модели политического поведения. На базе общей концепции интериорной структуры человеческой деятельности, выработанной в отечественной психологии, такие модели построены в работах Г.Г. Дилигенского, Л.Я. Гозман и Е.Б. Шестопал. Интересная типология когнитивных процессов принятия политических решений и выбора поведенческих тактик, своеобразно развивающая идеи структурного функционализма, представлена в статье В.Л. Цымбурского.
Переходя к характеристике степени изученности непосредственного предмета данной диссертации - политического поведения уссурийского казачества, следует сразу же отметить, что число специальных научных работ по этой проблеме крайне невелико. Вместе с тем, отдельные факторы и аспекты, периоды и события политической жизни уссурийских казаков неоднократно затрагивались в исследовательской литературе по истории дальневосточного казачества, других социальных групп населения региона (главным образом, крестьянства) и Дальнего Востока в целом.
Первые краеведческие работы исследовательского плана, в той или иной мере освещающие социально-экономическое положение уссурийского казачества и дающие тем самым основу для реконструкции его интересов, были созданы в 70 - 90-е гг. XIX в. (А.А. Алябьев, Ф.Ф. Буссе, А.В. Елисеев, Н.А. Крюков, И.Г. Надаров, Г. Назаров, А.А. Риттих).
В 1900 - 1917 гг. наряду с мемуарами, записками и литературой очеркового характера выходят в свет развернутые, многоаспектные и хорошо систематизированные описания текущего состояния и исторического прошлого Приамурья и Уссурийского края, созданные с использованием опубликованных к тому времени источников и с учетом опыта и достижений предшествующей историографии. Большинство из этих работ, в т.ч. книги П.Ф. Унтербергера, П. Головачева, Н.В. Слюнина и Н. Холодова, содержат некоторые сведения об уссурийском казачестве, его хозяйственной и социальной жизни, военной службе, а в некоторых случаях также административном устройстве и культурных традициях.
Новым шагом и важным достижением в развитии историографии уссурийского казачества стало появление в период 1900 - 1917 гг. нескольких специальных работ по истории казачьих войск Дальнего Востока. Две из них - работы А.Ю. Савицкого и А. Жернакова - были посвящены непосредственно уссурийским казакам. Обе брошюры содержат краткие хроникальные описания истории уссурийского казачества, лишенные какой-либо внутренней проблемно-хронологической организации и аналитической составляющей. Уникальная информация о ранней истории уссурийцев, и их политической жизни в т.ч., приведена также в трудах Р. Иванова и А.П. Васильева, основным предметом которых явилось прошлое соответственно Амурского и Забайкальского казачьих войск.
В советскую эпоху на длительное время развитие историографии уссурийского казачества было не только замедлено, но и во многом обращено вспять, что было связано как с общей идеологически мотивированной проблемной переориентацией исторических исследований, так и забвением большого объема фактического материала, накопленного в этой области дореволюционными авторами. Вплоть до начала 70-х гг. XX в. специальные обращения советских исследователей к истории дальневосточного, и в т.ч. уссурийского, казачества были единичны и разрозненны (работы С.В. Бахрушина и В. Барановской).
Начиная с 70-х гг., происходит заметная активизация специальных изысканий по истории местного казачества. Наиболее важными, с точки зрения проблематики настоящей диссертации, работами этого периода по истории казачьих войск Забайкалья и Дальнего Востока, которые, в силу определенной общности происхождения и развития, часто рассматривались в это время как единый объект изучения, стали исследования Т.В. Махниборода и О.И. Сергеева. Определенное внимание в этих работах уделено и проблематике политических интересов и поведения казачества, концептуально осмысляемой посредством категорий классовой и сословной борьбы.
В 80-е гг. и особенно в перестроечный период интенсивность исследований казачьих сообществ Дальнего Востока неуклонно возрастала. Научные поиски шли в это время по пути более глубокой и специальной разработки намеченных ранее вопросов казачьей истории и историографии. В конце 80-х гг. в качестве особого направления исследований истории казачества Забайкалья и Дальнего Востока выделяется и политическая проблематика.
Революционные перемены в социально-политической жизни страны послужили предпосылкой к бурному росту в первой половине 90-х гг. числа научных, научно-популярных и публицистических работ, освещающих историческое прошлое казачества региона. В рамках
быстро формирующейся историографии уссурийского казачества происходит обособление историко-политического направления исследований. К нему, на наш взгляд, могут быть отнесены работы В.Д. Иванова, О.Д. Исхаковой, А.И. Коваленко, Б.И. Мухачева и С.Н. Савченко, в которых произведен анализ ряда этапов и частных вопросов политической истории уссурийцев, в особенности связанных с участием последних в событиях революции и гражданской войны. В эти же годы дальневосточные казачьи войска впервые становятся объектом специально-политологического исследования (диссертация Е.Ю. Титлиной).
Заметные успехи были достигнуты в 90-е гг. и в изучении внутренних структурных предпосылок и факторов политического функционирования уссурийской казачьей общности - ее социально-экономической (работы Л.И. Галлямовой, Е.А. Лыковой, О.И. Сергеева) и социокультурной (статьи и научные доклады Г.Г. Ермак, В.Д. Иванова, А.И. Коваленко, М.А. Кутузова) истории.
Различные вопросы как социально-экономической и культурной, так и политической жизни уссурийского казачества рассматривались в 90-е гг. и в неспециальных научных публикациях, в первую очередь посвященных общим проблемам развития края, истории местного крестьянства и событиям революции и гражданской войны. Кроме того, эта и другая научнокраеведческая литература, наряду с работами по общей истории российского казачества, были использованы нами в целях реконструкции структуры региональной и общесоциетальной среды уссурийской казачьей общности.
Источниковая база. Основу источниковой базы нашего исследования образуют неопубликованные материалы трех фондов Российского государственного исторического архива Дальнего Востока (РГИА ДВ) и шести фондов Государственного архива Приморского края (ГАПК). В указанных фондах автором были выявлены нормативно-правовые и делопроизводственные документы, освещающие казачью политику центральных и местных властей дореволюционного и советского периодов, деятельность войсковой администрации УКВ и сословных органов самоуправления, внеинституциональную политическую активность уссурийских казаков.
Значительный объем информации по политическому и неполитическим аспектам истории уссурийского казачества был получен нами при анализе опубликованных источников, которые могут быть разделены на следующие группы: 1) своды и сборники законодательных и нормативных актов; 2) делопроизводственная и отчетная документация государственной и войсковой администрации; 3) проблемно-тематические публикации официальных материалов и статистики; 4) научные сборники государственно-административных и общественно-политических документов; 5) записки и воспоминания непосредственных участников и очевидцев изучаемых событий, а также путешественников-бытописателей уссурийского казачества; 6) региональная периодическая печать.
Новизна работы. Автором впервые осуществлена реконструкция содержания и развития политических интересов, культуры и институтов уссурийских казаков, определены основные тенденции эволюции их политического поведения, выявлены состав, соотношение и способ взаимодействия ее ситуативных и структурных факторов. В работе представлены периодизации изменения структурных оснований политического поведения уссурийского казачества (политических интересов, культуры и институтов), ситуационная периодизация динамики политической среды уссурийского казачьей общности и внутренняя историческая хронология политического функционирования последней. Научная новизна работы связана также с проведенным в ней анализом ряда неиспользовавшихся до сих пор исследователями исторических источников.
Научная и практическая значимость работы. Выработанные в процессе проведения настоящего диссертационного исследования концептуальные решения могут быть использованы в целях совершенствования теории группового политического поведения и построения системной методологии его изучения. Материалы и выводы диссертации имеют значение для развития региональных историко-политологических и исторических исследований и в особенности для подготовки обобщающего труда по истории, в т.ч. политической, уссурийского казачества. Кроме того, они могут найти свое применение в разработке учебного курса по истории российского Дальнего Востока.
Методологические основы исследования. Основную часть методологического комплекса диссертационной работы образуют непосредственно-эмпирические и логические методы общенаучного и общегуманитарного значения. Специфический же компонент методологии работы, отражающий особенности ее предмета и задач, составляет ряд специально-теоретических подходов, применяемых в современной политической науке. Среди них следует выделить поведенческий (модели и типологии социального и политического поведения М. Вебера, Ф.М. Бурлацкого и А.А. Галкина, B.JI. Цимбурского), социологический (социально- экономическая концепция групповых интересов Е. Вятра), культурологический (теории политической культуры Г. Алмонда и С. Верба, Ф.М. Бурлацкого и А.А. Галкина, Э.Я. Баталова, К.С. Гаджиева) и институциональный (принципы теории политических институтов в работе А.А. Дегтярева) подходы. Данные подходы использовались нами для организации эмпирических фактов, полученных в ходе анализа исторических источников. Интегрирующим, общетеоретическим (парадигмальным) методом нашей работы является системный подход. Исходя из его принципов определялась структура исследования, в соответствии с ними происходили применение остальных теоретических методов и синтез полученных таким образом результатов. В своей интерпретации системного подхода мы опирались на идеи таких зарубежных и отечественных теоретиков исследования физических, общественных и политических систем как Т. Парсонс, Д. Истон, Г. Алмонд, И.В. Блауберг и Э.Т. Юдин, А.И. Ракитов и И.Д. Ковальченко.
Апробация работы. По теме диссертации сделано 4 публикации. Положения работы обсуждались на заседаниях кафедры социальной и политической антропологии ВИМО АТР ДВГУ, на конференции в ВИМО АТР ДВГУ (апрель 2000 г.), на Арсеньевских чтениях в Приморском государственном музее им. В.К. Арсеньева (май 2000 г.).
Структура диссертации. Диссертационное исследование состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованных источников и литературы, приложений.
Основное содержание диссертации
Во «Введении» обосновывается актуальность поставленной в работе проблемы, характеризуется степень ее изученности, формулируются цель и задачи, географические и хронологические рамки, научная и практическая значимость исследования, указываются его методологические принципы.
В первой главе («Общие условия формирования и функционирования социальной общности уссурийского казачества») рассматривается организация среды изучаемой социальной группы (социальной системы) как основная и исходная предпосылка ее генезиса и функционирования. При этом в среде уссурийского казачества выделяются три структурных компонента - природный, внешнесоциетальный и внутрисоциетальный (в свою очередь подразделяемый на экономическую, социальную и политическую сферы), - и два пространственных уровня, - общероссийский (общесоциетальный) и региональный.
В первом параграфе («Казачество в природном и общественном пространстве России (середина XVI - первая треть XX вв.)») определяются основополагающие общесоциетальные условия формирования и исторического развития великорусского казачества. В обзоре истории казачества используется периодизация, разделяющая ее на четыре важнейших периода: 1) середина XVI - начало XVIII вв.; 2) начало XVIII - вторая треть XIX вв.; 3) последняя треть XIX в. - 1917 г.; 4) после 1917 г.
Наиболее вероятной датой возникновения великорусского
казачества как обособленной социальной (субэтнической) общности (субсистемы) в составе российского общества (системы) можно считать середину XVI в. В это время на Дону, Яике и Тереке начинается развитие вольных казачьих сообществ, формирование их хозяйственного уклада, социальной и политической организации, своеобразие которых обуславливалось экологическими и внешнесоциетальными условиями ранней истории казачества. Обладая яркой структурной спецификой и высокой автономностью, казачья вольница, тем не менее, в силу ряда факторов, не успела стать вполне самодовлеющим общественным организмом. Растущая военная угроза со стороны Турции на фоне сохраняющихся культурных и экономических связей казаков с Россией привела к тому, что в последней трети XVII в. крупнейший оплот вольницы, Донское войско, твердо вступил на путь реинтеграции в материнское общество.
Петровские реформы ускорили процесс адаптирования вольного казачества к структуре феодально-самодержавной России, положив начало его слиянию со служилыми казаками в рамках единого военного сословия тягловых государственных крепостных. Однако в конце XVIII в. наступление государства на права и свободы казачества было остановлено. Рядом законодательных актов (последним и важнейшим среди которых явилось Положение о Войске Донском 1835 г.) казакам был придан особый, санкционирующий некоторые традиционные элементы их образа жизни, полупривилегированный социально-правовой статус. Вместе с тем, правительству не удалось вполне преодолеть изначального размежевания между вольным и служилым компонентами сформированной им сословной общности. По своему происхождению и культурному облику казачьи войска империи ко второй трети XIX в. достаточно отчетливо разделялись на «старые», бывшие вольные, сосредоточенные в европейской части страны, и «новые», созданные государством в послепетровскую эпоху и располагавшиеся в основном в Азиатской России. Внутренняя неоднородность сословия, кроме того, углублялась значительной пространственной обособленностью казачьих анклавов, различиями в их этнокультурном окружении, условиях природной и экономической среды.
В период с начала последней трети XIX в. и до 1917 г. процесс интеграции казачества в российское общество был продолжен. По мере капиталистической модернизации страны ведущую роль в этом процессе вместо политико-административных и социально-правовых механизмов все очевиднее начинали выполнять социально-экономические отношения. При этом законодательно закрепленный, феодально-сословный способ включения казачества в общественный организм России приходил во все более острое противоречие с его изменяющимся объективным положением в структуре вмещающего социума. Частичное обновление сословного законодательства в ходе
реформ 60-х - 70-х гг. XIX в. не уничтожило важнейших препятствий для адаптации казачества к новым общественным условиям, а взятый правительством с начала 80-х гг. курс на консервацию феодально-правовых и традиционных основ казачьей жизни отодвинул решение этой задачи на неопределенный срок. Разительный и постоянно углубляющийся разрыв между номинальным и фактическим общественным статусом казачества способствовал росту социально-политической напряженности как внутри самого сословия, так и в особенности в его отношениях с иными социальными группами.
В постреволюционный период, с ликвидацией всех правовых и административных особенностей жизни казачества, интенсивность его взаимодействия с вмещающей социетальной системой, степень вовлеченности в ее трансформационное движение резко возросли. Важнейшим следствием этого стало значительная активизация начавшегося ранее процесса разрушения казачества как самостоятельной социальной группы за счет его окрестьянивания и пролетаризации. Вместе с тем, скорость и формы социального перерождения казачества в 20-е гг. XX в. не могут быть объяснены действием одних лишь объективных, экономических факторов - в не меньшей мере они явились результатом целенаправленной аграрной, социальной и особенно культурной политики советского государства. В конечном счете, именно «революция сверху» рубежа 20-х - 30-х гг., политическое форсирование процессов индустриального и сельскохозяйственного развития советского общества и тесно связанной с ними перестройки его социальной структуры, сопровождаемое волной массовых репрессий, послужило главной причиной исторически скоротечной смерти российского казачества.
Во втором параграфе («Уссурийское казачество в природных и общественных условиях Дальнего Востока России (середина XIX - 30-е гг. XX вв.») рассматривается опосредующая и модифицирующая воздействие общесоциетальных факторов ближайшая, региональная среда уссурийской казачьей общности как территориального анклава великорусского казачества. Региональная среда уссурийского казачества исследуется в историческом развитии, в последовательной смене ею четырех структурных состояний, соответствующих следующим периодам: 1) конец 50-х - конец 80-х гг. XIX в.;
2) начало 90-х XIX в. -1917 г.; 3) 1917 - 1922 гг.; 4) 1922 - начало 30-х гг. XX в.
Основная специфика положения Дальнего Востока в структуре российского общества в период конца 50-х - конца 80-х гг. XIX в. состояла в наличии глубокого разрыва в уровне социально-экономического развития региона и центра страны и крайней слабости всех форм общественных отношений между ними, за исключением политико-административных. Важнейшее значение для истории региона в этот период имел процесс первичного окультуривания его естественной среды. Внешнесоциетальные контакты Дальнего Востока в это время отличались относительно низкой интенсивностью и главным образом негосударственным (экономическим и социальным) характером. В регионе господствовали натуральные и экстенсивные формы хозяйства, обуславливавшие колониальный способ включения окраины в российский рынок. Социальная структура Дальнего Востока характеризовалась дезинтегрированностью, непрочностью межтерриториальных и межобщностных коммуникаций. Политическая структура дальневосточных земель, входивших в эти годы в состав генерал-губернаторства Восточной Сибири, практически совпадала со слабо дифференцированной, авторитарной военно-бюрократической организацией управления регионом. Условия региональной среды определили замкнутость жизни уссурийского казачества, неразвитость его внешних, функциональных связей.
С начала 90-х гг. XIX в. на всех уровнях организации дальневосточной подсистемы российского общества появляются признаки ее перехода в новое структурное состояние, отличительными чертами которого стали быстрая капиталистическая модернизация Дальнего Востока и достижение им более высокой степени интеграции во вмещающую социетальную систему. Ведущей силой этой трансформации явились экономические процессы интенсификации промышленного и сельскохозяйственного производства, создания и расширения регионального рынка. Они сопровождались снижением давления на местное население факторов природной среды, активизацией внешнесоциетальных отношений (и конфликтов), в особенности в их политикогосударственной форме, изменением социального состава и уплотнением социальной структуры дальневосточного общества. Значительно медленнее происходило обновление политико-административных отношений в крае, выражавшееся в постепенной территориальной и функциональной дифференциации органов государственной власти, развитии местного самоуправления и общественно-политических институтов. В этот период региональные процессы начинают активно вторгаться в жизнь уссурийского казачества, способствуя формированию устойчивых связей и противоречий между ним и другими социальными и политическими субъектами края.
В качестве особого периода в истории региона - периода структурной нестабильности - автор выделяет временной отрезок с 1917 по 1922 гг. Исходя из специфики общественного развития Дальнего Востока в эти годы, его высокой динамичности и событийно-ситуационной дискретности, которые могут быть проанализированы лишь в рамках микроисторического подхода, рассмотрение региональной среды данного периода перенесено в III главу настоящей работы.
По окончании гражданской войны и вплоть до начала 30-х гг. XX в. структура дальневосточного региона формировалась под действием его возобновившейся интеграции в социетальную систему и индустриальной модернизации, тесно связанной в эти годы с социалистическими преобразованиями, проводимыми в стране новым правящим режимом. Хозяйственный урон, нанесенный войной, несколько задержал перестройку социальных отношений в регионе, но с реконструкцией экономики и под прямым давлением советского государства разрушение традиционных и феодальных форм социальной жизни продолжилось с возросшей скоростью. Превратившееся в единственного политического субъекта, значительно дифференцировавшее свою организацию и вместе с тем достигшее нового уровня централизации государство проводило на Дальнем Востоке, как и в стране в целом, политику мобилизации общественно-политической активности граждан в своих интересах. Эти процессы, резко интенсифицировавшиеся на рубеже 20-х - 30-х гг., наряду с антропогенными изменениями в естественной среде края, ростом напряженности на его границах и обрывом налаженных в прошлом внешнесоциетальных связей, уничтожали основные внешние предпосылки существования уссурийской казачьей общности, вели к нивелированию ее структурной специфики и, в итоге, растворению в составе иных социальных групп.
Во второй главе («Системная организация уссурийской казачьей общности и общие внутренние факторы ее политического функционирования») анализируются генетически вторичные, но относительно независимые в своем развитии внутрисистемные (структурные) основания политического поведения (функционирования) уссурийского казачества. В их числе автором изучаются политические интересы, культура и институты уссурийской казачьей общности, рассматриваемые как продукт внутренней координации совокупности ее функциональных связей.
В первом параграфе («Политические интересы уссурийского казачества») предметом нашего исследования стали генезис и развитие политических интересов уссурийцев, исторические изменения в их наборе, содержании и соотношении.
Ранний этап истории уссурийского казачества, датируемый примерно 1858 - 1879 гг., характеризовался незрелостью не только политических, но и неполитических интересов этой, еще не вполне оформившейся сословно-территориальной общности. Этому способствовали многообразная экономическая и социальная зависимость казаков от государства, широкие масштабы административно-организационного вмешательства властей в их жизнь. Реформы 70-х гг. и особенно переселение 1879 г., создавшие условия для относительно свободного развития хозяйства и
социальных отношений уссурийцев, положили, вместе с тем, начало формированию специфических устойчивых структур их группового сознания. В последующие десятилетия предметами постоянных жизненных интересов уссурийского казачества стали эксплуатация земельных и промысловых угодий отвода Духовского, торговля продуктами промысла и контрабанда, использование иностранного труда и аренды, облегчение сословных повинностей, а позднее и перестройка системы войскового управления. В зависимости от особенностей в акцентировании и интерпретации этих интересов, в уровне своих притязаний, казачество достаточно отчетливо расслаивается в этот период на войсковую, офицерско-чиновничью, элиту, зажиточных, торгово-промышленных, станичников и середняцко-бедняцкую массу.
Если в 1879 - 1905 гг. удовлетворение основных групповых потребностей уссурийцев практически не встречало серьезных и непосредственно очевидных препятствий, то в следующий период, продолжавшийся до 1917 г., интересы казачества пришли в прямое столкновение с реформаторской политикой ряда субъектов государственной власти (как центрального, так и местного уровня), а также насущными нуждами значительной части приморского крестьянства и буржуазии. Это повлекло за собой быструю политизацию групповых интересов казаков, обособление и развитие их специально-политических ориентаций. Последнему способствовало и изменение формальной политико-институциональной организации вмещающего общества.
Революционные события 1917 - 1922 гг. сопровождались обострением и частичным разрешением совокупности внешних и внутренних конфликтов интересов, порожденных предшествующей историей уссурийского казачества. Интенсивная эволюция политических интересов уссурийцев в это время, приведшая их, в конечном счете, к отказу от сословного статуса и признанию советской власти, послужила основой последующей коренной трансформации актуального группового сознания казачества в 20-е гг. Ликвидация прежних источников существования казаков, в целом сбалансированная отменой их сословных обязанностей, наряду с упрощением политико-репрессивными средствами социального состава уссурийского казачества, способствовало радикальному изменению набора и деполитизации его интересов. Эти перемены явились важнейшей предпосылкой относительно мирного разрушения уссурийской казачьей общности, ее растворения в крестьянском и рабочем населении края.
Во втором параграфе («Культурные основы политической жизни уссурийского казачества») исследуются более устойчивые, чем интересы, структуры коллективного сознания, определяющие в отличие от первых не столько направленность, сколько общие условия и способы деятельности, - культурные регулятивы.
На первом этапе (1858 - 1895 гг.) культурной истории уссурийского казачества, формировавшегося первоначально из «коренных» служилых казаков и показаченных крестьян Забайкалья, его традиции сохраняли сравнительную гомогенность. Политическая культура забайкальцев, крайне слабо обособленная в общем контексте их мировосприятия, отличалась бедностью когнитивных представлений о политическом, отчужденнонегативным и в то же время патерналистским отношением к властям, поведенческими установками на их избегание-игнорирование и пассивность. Низкая интенсивность политической жизни уссурийцев-старожилов, их практически полная изолированность в информационно-коммуникативном пространстве страны и региона, препятствовали развитию политикокультурных представлений казаков.
Переселение в 1895 - 1902 гг. в Приморье казаков из европейских войск империи, в т.ч. «старых» (Донское, Терское, Кубанское), значительно усложнило и трансформировало культурный облик уссурийского казачества. Новоселы, крупнейшую группу среди которых составили донцы, принесли с собой относительно развитую политическую культуру, включавшую в себя достаточно дифференцированные политические знания, высокую самооценку своих носителей и их критически-требовательное отношение к представителям власти, активистские поведенческие стереотипы. В дальнейшем, привнесенные культурные традиции, адаптируясь к местным социально-политическим реалиям, абсорбировали некоторые элементы культуры старожильческого населения, в целом потесненной. Параллельно, особенно с 1905 - 1907 гг., политическая культура уссурийцев постепенно втягивалась в процесс модернизации, стимулируемый буржуазно-либеральными инновациями в политической системе страны, и, прежде всего, ее духовных компонентах.
Наконец, в 1907 - 1914 гг. в результате перечисления в УКВ нескольких тысяч крестьян-переселенцев, социокультурный состав уссурийцев стал еще более сложным. Показаченные крестьяне являлись носителями глубоко архаичной и примитивной, патриархальной политической культуры, чуждой специфике сословного образа жизни. Ярко выраженная гетерогенность традиций «коренного» и приписного войскового населения способствовала их взаимному отчуждению и общему обострению межсословной конфронтации в Приморской области.
События 1917 - 1922 гг. сами по себе не внесли в политическую культуру уссурийского казачества значительных изменений. Однако многие новации, впервые в массовом масштабе внесенные ими в политическую практику казачьего населения, были закреплены в дальнейшем в структуре советской политической системы, став основополагающим фактором перестройки политико-культурных представлений уссурийцев. Модернизация политической культуры уссурийского казачества в 20-е гг. приобрела исключительно быстрые темпы, организованный и доктринально направляемый характер. Дальнейшая дифференциация политических представлений, распространение демократических ценностей и рост доверия к власти, усвоение новых активистских форм поведения сочетались в ее развитии в этот период со всеобъемлющей идеологизацией массового политического знания, возрождением этатистско-патерналистских ожиданий и широким утверждением установки на мобилизованный способ участия в политике. Под действием объективных процессов и деятельности государства политические традиции уссурийцев, равно как и их культура в целом, во многом утрачивают свои сословные черты, вливаясь в относительно гомогенное культурное сознание «нового советского» общества.
В третьем параграфе («Институциональная структура политической жизни уссурийского казачества») рассматриваются формальные и неформальные институциональные технологии политической деятельности казаков, непосредственные организационные рамки их политической активности.
В период 1858 - 1872 гг. организация управления в АКВ, в состав которого входили уссурийские казаки, отличалась крайне авторитарным, военизированным характером, связанным с сосредоточением в руках субординационно ответственных офицеров-начальников различного ранга всей полноты власти над подведомственным населением, отсутствием правовых преград административному произволу и институциональных средств «обратной связи» управляющих и управляемых. Ряд либеральных преобразований, осуществленных в АКВ в 1872, а затем в 1879 гг., значительно изменили институциональные условия политической жизни казаков: казачьи общины получили достаточно широкие права самоуправления, войсковое и гражданское управление казачеством были разделены, функциональноорганизационному разделению подверглась и войсковая власть, получившая коллегиальную форму (Войсковое правление). По мере своего осознания и освоения казачьим населением эти нововведения становились факторами количественного роста и качественного развития политической активности уссурийцев. Еще более значимой институциональной предпосылкой политической активизации уссурийского казачества явилось наделение его в 1889 г. статусом самостоятельного войскового общества. С созданием УКВ и его административной элиты, выступавшей от имени населения войска и в той или иной мере представлявшей его интересы, уссурийское казачество превратилось в политического субъекта регионального и даже национального уровня.
Очередная реформа сословного самоуправления, завершенная в УКВ в 1901 г., прервала процесс либерализации политико-административных институтов казачества. Ограничив полномочия и представительность общинных органов власти, она в то же время значительно расширила возможности административного вмешательства в их работу. Обострив недовольство войскового населения системой сословного управления, данная реформа вместе с тем не смогла предотвратить ее стихийной либерализации и политизации, разворачивавшейся в этот период (1901 - 1917 гг.) в основном на в форме полу- и вовсе неофициальных, теневых отношений властей разного уровня.
Стремительными и кардинальными изменениями в политико-институциональной структуре уссурийского казачества характеризовался период 1917 - 1922 гг. Институциональная история УКВ этих лет определялась борьбой двух основных тенденций, первая из которых была связана с попытками политической самоорганизации казачества, обновления сословных институтов самоуправления и автономизацией войска, а вторая, - с созданием, при поддержке внешних центров власти и части казачьего населения, на войсковой территории общегражданской администрации, будь то в форме земств или советов. При этом обе тенденции, так или иначе, были сопряжены со стремлением к демократизации органов управления. Исход гражданской войны обусловил ликвидацию, в конечном счете, сословных институтов управления и включение казачьих районов в единую советскую административную систему страны. Партийно-советские институты и созданная в 20-е гг. в Приморье сеть различных «вспомогательных» полуобщественных, полуполитических организаций обеспечили как никогда ранее широкое вовлечение уссурийцев в политическую жизнь. Вместе с тем, эти институты стали мощным средством массовой мобилизации активности казаков государством и централизованного контроля за их политическим поведением.
В третьей главе («Политическое поведение уссурийского казачества: историческая динамика и ее факторы») мы обращаемся к изучению главного предмета настоящего исследования - политического поведения (функционирования) уссурийского казачества, рассматриваемого как результирующая динамического взаимодействия совокупности средовых и внутрисистемных факторов. Политическое поведение казачества описывается в своей исторической эволюции, его динамика соотноситься со сменой ситуационных состояний политической среды. При этом под политической ситуацией понимается отдельная фаза структурной стадии в развитии среды, характеризующаяся спецификой набора контрагентов изучаемой социальной группы, целей и форм их деятельности, соотношения их властных потенциалов.
В первом параграфе («Политическое поведение уссурийского казачества в период 1858 - 1884 гг.») рассматривается поведение уссурийцев в трех политических ситуациях на протяжении первой структурной стадии в истории региональной политической среды.
В рамках первой политической ситуации данной структурной стадии (1858 - 1872 гг.) единственным контрагентом уссурийцев являлось государство, прежде всего в лице губернских властей и администрации АКВ. Последние смотрели на казачье население исключительно как на орудие реализации первоочередных мер по обеспечению обороны и развитию инфраструктуры присоединенных земель, практически игнорируя его собственные нужды. В свою очередь, политическая активность самих казаков находилась на очень низком уровне, воплощаясь главным образом в пассивном сопротивлении властям и вербальных протестах. Характерный для уссурийцев в эти годы политический иммобилизм помимо административного подавления был обусловлен незрелостью их групповых интересов, особенностями культурных представлений и неблагоприятностью институциональных условий.
Обращение правительства империи, а затем властей генерал- губернаторства Восточной Сибири к вопросам общественного управления и благосостояния населения АКВ и в т.ч. уссурийских казаков определило содержание следующего ситуационного периода, продолжавшегося с 1872 по 1879 гг. Преобразовательная деятельность государства в это период создала не только институциональные предпосылки, но и повод к политической активизации казаков: по инициативе администрации казачьи общины приняли участие в обсуждении планов переселения станичников в Южно-Уссурийский край. Однако слабость и зависимость хозяйства казаков, консерватизм их культурного сознания обусловили нерешительность, малую интенсивность, и в итоге, безуспешность действий казачьего населения по защите своей позиции. Впрочем, совершенное властями в 1879 г. переселение в целом благотворно отразилось на удовлетворении и развитии материальных потребностей уссурийцев, что послужило важным фактором деполитизации сознания и поведения казачьей массы в дальнейшем. Тому же способствовало и резкое снижение в ситуации 1879 - 1884 гг. интенсивности административного регулирования жизни казачества. Вместе с тем, эпизодические столкновения уссурийцев в данный период с администрацией и крестьянами свидетельствовали о намечающейся проблематизации новых, еще формирующихся интересов этой социальной группы.
Во втором параграфе («Политическое поведение уссурийского казачества в период 1884 - 1917 гг.») изучается поведение уссурийских казаков в семи политических ситуациях на протяжении второй структурной стадии в истории региональной политической среды.
Первая политическая ситуация по учреждении Приамурского генерал- губернаторства (1884 - 1889 гг.) ознаменовалась заметным обострением внимания властей и особенно новой региональной администрации к дальневосточному казачеству. Предметом административного рассмотрения становятся проблемы упорядочивания землепользования казачества и реорганизации управления им. При этом в роли инициатора обсуждения земельного вопроса, лоббиста интересов казачьего населения и в еще большей мере своих собственных, впервые выступает Войсковое правление АКВ. Само же войсковое население, и в т.ч. уссурийцы, в этот период было по-прежнему пассивно. Идея земельного отвода АКВ не получила поддержки в правительстве, однако другой проект генерал-губернатора Приамурья А.Н. Корфа, - о выделении уссурийского казачества в самостоятельное войско, - уже в 1889 г. нашел свое воплощение в создании УКВ.
После непродолжительного «застоя» в казачьей политике империи на Дальнем Востоке в 1889 - 1893 гг., связанного с появлением у правительства новых приоритетов в управлении регионом, административная работа в этом направлении вновь активизировалась. В 1893 - 1898 гг. генерал-губернатор С.М. Духовской своей властью разрешает вопрос о землепользовании АКВ и УКВ (отвод 1894 г.), при его деятельном участии принимается правительственное постановление о втором массовом казачьем переселении в Приморье (с 1895 г.). Это переселение сопровождалось волной выступлений уссурийцев-новоселов, в ряде случаев принимавших весьма острые и массовые формы. В большинстве своем эти выступления были направлены против отдельных, вполне конкретных и локальных проявлений административного произвола (прежде всего, в связи с определением мест поселения казаков). Важным фактором недовольства новоселов явилась также их культурнопсихологическая дезадаптация к природным и общественным условиям региона, и как следствие предубежденное его восприятие. Давление казаков заставило местные и центральные власти внести коррективы в свою переселенческую политику.
В период 1898 - 1904 гг. количественные показатели политической активности населения УКВ значительно уменьшились, что было связано как с ослаблением административного вмешательства в жизнь рядовых казаков, так и с отсутствием по-прежнему значимых препятствий для реализации их основных, долговременных экономических интересов. Напротив, активность войсковой элиты УКВ в ситуации 1898 - 1904 гг. возросла. В эти годы ей пришлось отстаивать свои интересы в упорной борьбе с центральными хозяйственными ведомствами и, как правило, поддерживавшими их краевыми властями, которые стремились пересмотреть границы земельных владений дальневосточных казачьих
войск, определенные отводом Духовского. Однако внешнеполитические проблемы и русско-японская война, а затем революция, затормозили рассмотрение проблемы отвода, отложив ее разрешение в итоге на несколько лет.
С началом революционных событий 1905 - 1907 гг. всякое политическое взаимодействие между уссурийским казачеством и органами государственной власти прекратилось: последние вновь стали видеть в войске лишь боевое подразделение, орудие полицейского контроля и репрессий. Однако под влиянием нового состояния общественно-политической среды страны и региона, умножения числа негосударственных политических субъектов и развернутого ими мощного давления на государственные институты, в конце 1905 - начале 1906 гг. уссурийцы предприняли попытку войти в контакт с властями по собственной инициативе. Это мирное выступление, имевшее своей важнейшей целью осуществление демократической реформы войскового управления и окончившееся полной неудачей, было совершено силами главным образом зажиточной верхушки казачества, обладавшей широкими экономическими интересами и в наибольшей мере усвоившей буржуазные политические ценности. Активность же основной массы уссурийцев, больше обеспокоенной поземельными претензиями крестьян, в этой ситуации оставалась довольно низкой.
С 1907 г. местные и центральные переселенческие и экономические ведомства, а затем Совет Министров, во главе с П.А. Столыпиным, вновь приступают к решению вопроса о судьбе отвода Духовского, выдвинув в процессе работы над ним ряд проектов вплоть до предложений по упразднению приамурских войск (проект Михайлова) и выделению казачьих наделов в частную собственность (проект Гондатти). Войсковая же администрация защищала необходимость «сверхнормативного» земельного обеспечения УКВ и неприкосновенность своих управленческих прерогатив, опираясь в этом на поддержку Военного министерства и местных (особенно краевых) властей. В апреле 1910 г. правительство приняло, наконец, принципиальное решение об изъятии земель отвода в пользу крестьян и казны, но борьба по вопросу о конкретной площади и границах изымаемой у АКВ и УКВ территории продолжалась. Приток переселенцев и ограничения казачьего землепользования в период 1907 - 1911 гг. начали вызывать растущее недовольство и со стороны войскового населения и, прежде всего, середняков и бедняков, оказывавших прямое противодействие крестьянам и открыто критиковавших деятельность властей. Еще более широкие требования выдвигали зажиточные станичники, помимо неприкосновенности войсковых земель, настаивавшие на обеспечении в крае свободы экономической (в т.ч. внешнеэкономической) деятельности и коренной реформе войскового управления. Впрочем, в достижении этих целей казачья верхушка полагалась на работу Думы, представительство в которой она получила в 1907 г.
В 1911 - 1917 гг. расклад сил среди политических контрагентов уссурийского казачества заметно изменился. Пост генерал-губернатора Приамурья занял H.JI. Гондатти, сторонник реформаторского курса Столыпина и продолжатель его казачьей политики. В органах же центральной власти возобладали право-консервативные силы, выступавшие против каких-либо покушений на сословные привилегии казачества. С их помощью было заблокировано решение вопросов об окончательном землеустройстве УКВ и выделении из его территории земель посада Иман, не говоря уже о более радикальных предложениях реформаторов (среди реализованных планов - передача казне лесов отвода Духовского и прекращение казачьего переселения в край). Таким образом, войсковой элите отчасти удалось отстоять свои интересы. Значительно меньше она преуспела в защите интересов войскового населения, ущемлявшихся дефицитом общинных земель, оскудением социальной помощи из войскового бюджета, и в особенности административными преследованиями жизненно необходимых казакам иностранного труда и контрабанды. Это способствовало росту недовольства казачьей массы, направленного против как региональной, так и войсковой администрации и воплощавшегося в участивших обращениях общин к властям.
В третьем параграфе («Политическое поведение уссурийского казачества в период 1917 - 1922 гг.») рассматривается поведение уссурийцев в пяти политических ситуациях на протяжении третьей структурной стадии истории региона.
В ситуации марта - декабря 1917 г. основными политическими контрагентами уссурийского казачества являлись Временное правительство, контролировавшие местные органы власти эсеры и приморское крестьянство. Различными путями и с разной степенью решительности, все эти силы стремились к ликвидации привилегий (прежде всего земельных) а, в конечном счете, и сословного статуса уссурийских казаков в целом. Однако реализация этих объективно вполне назревших мер, происходившая непоследовательно и рассогласованно, на фоне растущих политического хаоса и социальной конфронтации в стране, тяжелого экономического положения населения УКВ, привела к резкому всплеску межсословной розни и подготовила почву для распространения среди уссурийцев идей «Программы казачьей партии». Используя эти идеи (широкого войскового самоуправления и возвращения казачьих земель) зажиточная часть уссурийцев смогла взять власть в войске, институционально закрепить свою ведущую роль и поставить под контроль политическую активность казачьего населения.
Основное содержание ситуации декабря 1917 - сентября 1918 гг. было связано с установлением на Дальнем Востоке советской власти и
нарастающей поляризацией региональной политической среды уссурийского казачества, приведшей в итоге к началу гражданской войны. Антибольшевистски настроенная войсковая верхушка, отказалась признать новую власть, провозгласив лозунг автономии УКВ. Однако группировке «красных» казаков, опираясь на реальную помощь и видимую прочность советского режима, удалось привлечь к себе часть населения войска и заблокировать работу его институтов. Тем не менее, завершить советизацию территории войска она не смогла. Перераспределительная аграрная политика Советов, стимулировавшая рост земельных претензий к казакам со стороны крестьянства, наступление контрреволюционных сил и военные поражения большевиков скоро разрушили и без того зыбкое доверие уссурийцев к советской власти. Впрочем, «белые» также не нашли у большинства населения войска прочной поддержки: казаки желали прежде всего скорейшего прекращения войны.
В период сентября 1918 - января 1920 гг. политическая ситуация в Сибири и на Дальнем Востоке складывалась в борьбе за власть и влияние между различными силами белогвардейцев и интервентов, наиболее значительную роль среди которых играли правительство Колчака и Япония. В своем противостоянии обе эти стороны стремились опереться на дальневосточное, и в т.ч. уссурийское, казачество, пытаясь использовать его как в чисто политических, так и военных целях. Однако большинство уссурийцев, не желая участвовать в гражданской войне, в этой ситуации поддержало выдвинутую войсковой элитой идею политической автономии УКВ. Войсковая автономия, обеспечиваемая помощью Японии, вскоре превратилась фактически в средство обоснования собственной власти и произвола атамана УКВ П.П. Калмыкова и его приближенных. Тем не менее, делая уступки попеременно зажиточной верхушке и казачьей массе, то демонстративно идя на сближение с Колчаком, то, по сути, отказывая ему в военной помощи, Калмыкову долгое время удавалось удерживать положение главы войска. Лишь нарушение сложившегося расклада сил, падение Колчака и новый выход на политическую сцену региона большевиков, вынудили атамана развернуть массовую мобилизацию казаков, что сразу же лишило его поддержки населения.
Начало ситуации января 1920 - мая 1921 гг. ознаменовалось решительным поворотом в настроениях казачьего большинства в пользу большевиков, с которыми уссурийцы связывали надежды на восстановление национальной государственности и мира на Дальнем Востоке. Красная казачья элита, при содействии эсеровско-большевистского правительства ПОЗУ и ДВР, вновь приступает к подготовке ликвидации структур УКВ. Однако покровительство Японии и атамана Семенова позволяет прежней администрации войска во главе с Ю.А. Савицким реставрировать свою власть на части его территории. Под угрозой конфликта с Японией, большевики
отказались от активных действий против правительства Савицкого, но это не привело к расширению его поддержки казачьим населением, в большинстве своем уже не считавшем возможным и необходимым бороться за сохранение сословного статуса. Общая позиция уссурийцев не изменилась и в ситуации мая 1921 - ноября 1922 гг., когда пришедшие к власти в Приморье белогвардейские правительства предприняли попытку военного разгрома ДВР. За исключением немногочисленных активных сторонников «белой» и «красной» политических элит войска, уссурийцы не приняли участия в боевых действиях сторон. При этом пассивность казачьего большинства носила характер нейтралитета, определенно благожелательного по отношению к ДВР.
В четвертом параграфе («Политическое поведение уссурийского казачества в период 1922 - 1930 гг.») исследуется поведение уссурийцев в рамках четвертой структурной стадии в развитии региональной политической среды, которая обладает с нашей точки зрения единством и в ситуационном плане.
В 1922 - 1930 гг. главным, а в пределах вмещающей социетальной системы единственным, политическим контрагентом уссурийского казачества вновь стало восстановившее свою целостность государство. После завершения демонтажа организационных структур УКВ, деятельность центральных советских органов в отношении казачьего населения Приморья в целом совпадала с общей направленностью и динамикой их политики в деревне: в 20- е гг. уссурийское казачество как и все советское крестьянство подвергались интенсивному «классовому расслоению», которое должно привести к изоляции и социальной ликвидации его зажиточной верхушки и укреплению мезальянса правящего режима с его середняцко-бедняцкими слоями. Адаптирование же этой политики к социально-политическим и культурным особенностям уссурийцев (разумеется, с целью их изживания) осуществлялась, в пределах своих возможностей и представлений, главным образом местной советской администрацией. Эта политика во многом имела успех. Противопоставив зажиточных уссурийцев казачьей массе, властям удалось локализовать и подавить политическую активность первых, как в ее легальных, так и нелегальных формах. В то же время, партийно-советские органы к концу 20-х гг. добились достаточно высокого уровня политической мобилизации казачьего большинства, и в первую очередь таких его категорий как бедняки, женщины и молодежь. Эти успехи явились результатом объективно обусловленных в своей основе, но умело регулируемых и направляемых властью структурных процессов унификации и огосударствления политических институтов, перестройки групповых интересов и нивелирования культурной специфики казачества.
В Заключении подводятся общие итоги исследования, дается характеристика основных тенденций и этапов развития политического поведения уссурийского казачества, определяются состав, соотношение и способ взаимодействия важнейших средовых и внутрисистемных факторов его динамики.
В исторической эволюции политического поведения уссурийского казачества выделяются три основных периода. Первый из них, продолжавшийся с 1858 по 1875 гг., был временем, когда наиболее типичными формами политического поведения уссурийцев являлись иммобилизм и пассивное сопротивление деятельности администрации. Подобного рода политическая десубъективация уссурийского казачества на протяжении большей части означенного периода (вплоть до 1872 г.) была обусловлена ярко выраженным преобладанием внешней структурной детерминации его поведения. В огромной степени экономически и социально зависимое от государства казачество в эти годы было лишено как определенных и самостоятельных групповых интересов, так и институциональных средств для проявления своей политической активности. В то же время патриархальная и патерналистская политическая культура первых уссурийцев оправдывала и санкционировала их пассивную позицию в отношениях с властью. Введение местного «общественного управления» в АКВ в 1872 г. положило начало постепенной структурной перестройке казачьего общества, что с изменением в 1875 г. текущей политики властей проявилось и в политическом поведении уссурийцев.
1875 и 1922 гг. стали хронологическими рамками нового этапа в истории политического поведения уссурийского казачества, этапа формирования и развития его политической субъектности. Характерными тенденциями этого периода являлись медленное, но в целом неуклонное повышение активности, массовости и автономности казачьего политического поведения, увеличение разнообразия его целей и форм. Структурные предпосылки этих процессов были заложены развитием собственного хозяйства уссурийского казачества, интенсификацией его культурной коммуникации в рамках вмещающего общества, рядом политико-институциональных реформ и в особенности наметившимся с начала XX в. быстрым ростом конфликтности отношений данной сословной общности с государством и другими социальными группами населения края. Под влиянием этих факторов завершилось оформление групповых интересов уссурийцев, развернулась их внутригрупповая дифференциация, и одновременно с этим, внешне обусловленная проблематизация и политизация. Именно эволюция групповых интересов уссурийцев стала в этот период главной детерминантой активизации и рационализации их политического поведения. Значительно медленнее изменялись институциональные (за исключением периода 1917 - 1922 гг.) и культурные основы политической жизни казачества. Их несоответствие новым общественным реалиям и интересам самих казаков осложняло и тормозило развитие политического поведения уссурийцев, и, прежде всего, бедняцко- середняцкого большинства казачества.
В 1922 - 1930 гг. уссурийское казачество вновь вступило в период интенсивной политической десубъективации. При том, что в эти годы политическое поведение казаков вышло на небывало высокий уровень активности, массовости и организованности, его автономные формы в значительной степени были вытеснены мобилизованными. И в ситуативном, и в структурном аспектах, политическое функционирование казачества было подчинено внешнему, государственному, управлению. Этому способствовали объективно, экономически и социально, обусловленные и политически направляемые или же прямо инициируемые властью процессы адаптирования и деполитизации интересов уссурийцев, разрушения их культурной специфики, унификации и огосударствления политических институтов казачества. Политическая мобилизация уссурийского казачества советским государством была облегчена слабой вовлеченностью большинства уссурийцев в модернизационную перестройку общественно-политической среды в предшествующий период, неразвитостью актуального и культурного политического сознания казачьей массы. Вместе с тем, административная и экономическая элиты уссурийского казачества, политическое поведение которых характеризовалось сравнительно высокой автономностью и «целерациональностью» и которые могли бы оказать противодействие процессам десубъективации казачьей общности, были социально либо физически ликвидированы в ходе гражданской войны и последующих советских репрессий.
По теме диссертации опубликованы следующие работы:
1. Киреев А.А. Донские казаки и кочевой мир // Вопросы археологии, истории и этнологии Дальнего Востока. - Владивосток. Ин-т ИАЭ ДВО РАН, 1997. - С. 66-73.
2. Киреев А.А. Проблемы современной теории политической культуры // Молодой международник. - 2000. - Вып. 1. - С. 127 - 134.
3. Киреев А.А. Уссурийское казачество и «желтый вопрос» // Азиатско- Тихоокеанский регион. - 2001. - № 2. - С. 14 - 22.
4. Киреев А.А. Уссурийское казачество в политической жизни Дальнего Востока конца XIX - начала XX вв. // Арсеньевские чтения. Материалы международной научно-практической конференции. - Владивосток, 2002. - С. 206-208.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU