УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




§ 43. Женщины в Шлиссельбургской крепости
 

Говоря о режиме Шлиссельбургской крепости, мы уделяем особый параграф узницам этой крепости.
Во второй половине XIX века было совершенно бесспорным Принципом размещать заключенных мужчин и женщин раздельно. Для заключенных того и другого пола строились особые тюрьмы, или, по крайней мере, мужчины и женщины размещались в изолированных помещениях тюрьмы.
Отступление от этого правила рассматривалось как мало терпимое отступление от требований тюремной политики. Так было с общеуголовными преступниками.
Иначе обстояло дело с узниками Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей. В них в одиночных камерах за долгий -242- период существования этих тюрем находили себе «приют» не только мужчины, но и женщины, боровшиеся против самодержавия.
Когда Александр III в начале 80'Х годов воздвигал новую страшную тюрьму в Шлиссельбурге, русская женщина уже принимала широкое участие в революционном движении. Строители новой тюрьмы это прекрасно знали. Но эта тюрьма, управление ею, ее режим, ее исключительно мужская администрация не учитывали различия пола «государственных преступников» и создавали одинаково жестокие условия заключения для всех. На практике тюремный режим становился для женщин еще более тяжелым, чем для мужчин.
За период 1884—1906 гг. в Шлиссельбургскую крепость вошли четыре узницы. Две из них отсюда не вышли: одна окончила жизнь самоубийством, а другая погибла от руки палача.
Эти четыре женщины были: Вера Фигнер, Людмила Волкенштейн, Софья Гинзбург и Зинаида Коноплянникова. Первая пробыла в крепости 20 лет, вторая—13 лет, третья — немного более месяца, а четвертая — всего 56 минут. Софья Гинзбург сама сократила срок своего пребывания в тюрьме, окончив жизнь самоубийством, а Коноплянникова была привезена сюда для казни.
В условиях заточения каждая из этих узниц проявила особенности своего характера. При этом сказались влияние и разница в сроках поступления в крепость, пребывания в ней, и характер самих заключенных женщин. Но эти особые черты развивались на одном и том же фоне — на фоне шлиссельбургского заточения.
Вера Фигнер — живая скрижаль Шлиссельбургской крепости за двадцать лет. Опубликованный ею «Запечатленный труд» поведал читателям о той борьбе, которая велась внутри стен крепости, в одиночных камерах тюрьмы. «Запечатленный труд» навсегда сохраняет в памяти читателя эту великую борьбу.
В архивных документах, а именно в отчетах тюремной администрации, Вера Фигнер была на плохом счету: часто встречаются отметки о ее столкновениях с администрацией. Поведение ее было стойким, и ничто не могло сломить ее верности принципам революционной этики. Мы говорим о ней в параграфе «Женщины в Шлиссельбургской крепости», а между тем при своей удивительной женственности она всегда вела себя в тюрьме с чисто мужской решительностью, непоколебимостью и твердостью. -243-

Трудно и даже невозможно передать короткими словами страницы «Запечатленного труда». Мы берем из них лишь некоторые факты, характеризующие положение Фигнер в крепости. Присужденная к смертной казни, замененной пожизненными каторжными работами, она была доставлена в Шлиссельбургскую крепость, как и мужчины, в кандалах. Так же, как и мужчин, ее не столько вели, сколько несли под руки на пароход, а потом и в крепость.
В приемной комнате тюрьмы в присутствии врача какая-то женщина раздела ее догола. Фигнер вспоминала: «Несколько минут — и я стою голая. Было ли мне больно — нет... Было ли мне стыдно — нет... Мне было все равно. Душа куда-то улетела, ушла или сжалась в совсем маленький комочек. Осталось одно тело, не знавшее ни стыда, ни нравственной боли. Доктор встал, обошел вокруг меня и что-то записал. Затем вышел. Меня привезли сюда навсегда... я не должна была выйти отсюда, но все же, все же надо было меня оголить, надо было записать в книгу, есть ли особые приметы на моем теле или нет...»1.
С этого эпизода началась двадцатилетняя жизнь Веры Фигнер в крепости. Из отдельных эпизодов этой жизни напомним прежде всего ее заключение в карцер в старой тюрьме. Условия этого заключения нисколько не были смягчены для женщин. Ей не было дано постельных принадлежностей, и на второй же день, когда койка была заперта, ей пришлось лежать на грязном асфальтовом полу, подложив под голову свою обувь.
Но и сама Фигнер, как ни тяжело было карцерное заключение, не допускала никаких облегчений по отношению к себе, если они не были применены к другому заключенному в соседний карцер — Попову. Между тем, конечно, ей, женщине, приходилось гораздо тяжелее, чем мужчине. Она вспоминала, что, когда ей принесли постель и чай, не предоставленные Попову, она отказалась от постели, а чай выплеснула под ноги смотрителю. Только услышав от смотрителя, что Попову дана постель, она также ее приняла, и, по ее словам, «была пора: в ушах стоял непрерывный звон и шум; в голове было смутно, точно не спишь и не бодрствуешь».
Во время этого заключения в карцер у Фигнер созрело решение «терпеть в том, что можно стерпеть, но когда представится случай, за который стоит умереть, протестовать и протестовать на смерть»2. -244-

Такой случай представился через два года, а именно осенью 1889 года, когда из тюремной библиотеки крепости был изъят целый ряд книг, которыми дорожили заключенные. Фигнер была горячей сторонницей протеста в виде голодовки и провела ее решительно и дольше всех остальных заключенных, а именно в течение девяти дней. Она прекратила голодовку только под угрозой двоих товарищей, что они лишат себя жизни в случае ее смерти. Таким образом, она оказалась более стойкой, чем кто-либо из мужчин.
Такой же она оказалась и в 1902 году, когда начальство Крепости решило восстановить старую тюремную инструкцию, очень тягостную для заключенных. Все узники находились в страшной тревоге. Восстановление этой инструкции после того, как она фактически была отменена уже несколько лет, грозило заключенным смертью или безумием.
Протестуя, Вера Фигнер сорвала у смотрителя погоны с мундира. Все заключенные ждали самого худшего конца. На этот раз дело закончилось необычно и совершенно благополучно для Фигнер. Она не подверглась никакой репрессии. Часть тюремной администрации была заменена другими лицами, и завоеванные дорогою ценою «вольности» заключенных не были отменены.
Поистине этой женщине принадлежит честь спасения всех узников Шлиссельбургской крепости от возобновления в XX веке того страшного режима, с которого начался 18 лет назад последний период в жизни этой царской твердыни.
Отметим, что в одном из протоколов по делу об указанном событии 1902 года подчеркнуто самым решительным образом то «большое уважение и почтение», с которыми все заключенные относятся к Фигнер. В этом факте надо искать объяснение благополучного исхода такого важного проступка узницы, как срывание погон с плеч смотрителя тюрьмы. Несомненно, что репрессии по отношению к Вере Фигнер вызвали бы страшный протест всей тюрьмы.
Выше мы выяснили лишь те особенности заключения, которые выпали на долю Фигнер как женщины. Она не ставила своей задачей подчеркивать их, потому что у нее на первом месте всегда стояло не личное «я», а прежде всего верность своим идеалам.
Вторая названная нами узница Шлиссельбургской крепости, Людмила Волкеншгейн, была осуждена по процессу 14-ти вместе с Фигнер. Приговоренная к смертной казни, она вместо этого наказания была отправлена в Шлиссельбургскую крепость, где и провела 13 лет. Она поступила сюда в октябре 1884 года и -245- оставила записки о своем заточении в этой тюрьме. Эти записки, как и воспоминания В. Фигнер, интересны для нас тем, что подчеркивают особенности режима заточения женщин в этой тюрьме.
Не случайно Вера Фигнер и Людмила Волкенштейн были размещены в тюрьме по камерам, не только не смежным между собою, но даже расположенным на противоположных концах коридора. Это исключало возможность общения между ними.
Яркий свет на отношение тюремной администрации к узницам проливают те строки, в которых Волкенштейн вспоминает производство личного обыска в ее камере:
«Эти обыски — ужасная вещь: они бессмысленны, грубы до цинизма, мучительны. Во время обыска ирод без всякого стеснения следил в «глазок» за происходившим в камере. Когда женщины заметили это и подняли крик, ирод ответил: «Что же мы не видали голых женщин — вот пустяки выдумали»3.
Таким образом, хотя обыск и личный осмотр узниц производился женщиной, но под наблюдением смотрителя тюрьмы.
Волкенштейн отмечает, что женщин не били и не. связывали, однако «нечаянно» толкали и отправляли в карцер. По ее словам, с женщинами были «менее грубы,— вернее, реже грубы». Может быть, это объясняется опасением того сильнейшего протеста всех заключенных, который неизбежно в таких условиях вспыхнул бы в тюрьме.
Мы указывали выше, что Волкенштейн и Фигнер были размещены в разных концах коридора. Впервые им удалось увидеть друг друга только в январе 1886 года, когда им были разрешены совместные прогулки на тюремном дворике. Это разрешение было дано, когда тюрьма пережила уже несколько смертей узников. Свидания доставляли обеим женщинам великую радость и утешение.
Строки, посвященные Верой Фигнер описанию переживаний обеих узниц при взаимном общении, исполнены неописуемой теплоты. Тем не менее обе эти женщины отказались от свиданий друг с другом на целые полтора года в виде протеста против несправедливого лишения других заключенных права таких совместных прогулок. В самой тюрьме заключенные мужчины расценивали эту форму протеста различно, и многие из них не последовали примеру женщин.
Ни Фигнер, ни Волкенштейн ничего не говорят в своих воспоминаниях о тех настоящих страданиях, на которые они сами -246- себя обрекли в борьбе за улучшение общего положения узников в Шлиссельбургской крепости. Но говоря об узницах Шлиссельбургской крепости, мы не должны забывать этого факта: казалось бы, пассивное сопротивление не было героическим поступком, но в действительности оно вырастало до гигантских размеров и должно было оказать влияние на исход той борьбы, которая велась в Шлиссельбургской крепости с тюремным режимом.
Шлиссельбуржец М. Р. Попов вспоминает в своей статье, посвященной Л. А. Волкенштейн, какое горячее участие принимала эта узница в борьбе с тюремной администрацией. Ее не пугали дисциплинарные наказания. Ее стойкость приводила жандармов в бешенство. Они, по словам Попова, ругали ее и даже плевали в «глазок» ее камеры. Смотритель тюрьмы Соколов, зная, что заключенная не выносит высокой температуры, накаливал печь в карцере Волкенштейн, и карцерное заключение становилось настоящей пыткой, но ничто не могло сломить энергии и бодрости этой женщины.
В сентябре 1896 года Волкенштейн была вывезена из Шлиссельбургской крепости на остров Сахалин. Тогда же она со свойственной ей смелостью описала режим Шлиссельбургской крепости. Ее воспоминания были одними из первых, которые познакомили широкие круги читателей с режимом этой крепости, и в этом большая заслуга Волкенштейн перед историей царской тюрьмы.
Ни Вера Фигнер, ни Людмила Волкенштейн не знали, что одновременно с ними в Шлиссельбургской крепости находилась еще одна осужденная — Софья Гинзбург. Она была доставлена в старую тюрьму 1 декабря 1890 г. и была последней представительницей партии «Народная воля», заключенной в эту тюрьму.
Никто из узников не знал об этой новой обитательнице тюрьмы, никому не удалось подметить этого пребывания в течение тех 37 дней, которые Гинзбург прожила здесь в заточении. Даже трагическая смерть ее, когда эта молодая женщина окончила жизнь самоубийством, осталась тайной для узников новой тюрьмы. Правда, в старой тюрьме в то время содержались Щедрин и Конашевич, однако оба они были душевнобольными и не могли обратить внимания на вновь прибывшего товарища.
Так как последние 37 дней жизни Софьи Гинзбург привели ее к самоубийству, то я изложил то, что нам известно о последнем месяце жизни Гинзбург в ее одиночной камере, -247- на страницах, посвященных самоубийствам в Шлиссельбургской крепости.
Я лишь отмечу здесь жестокость помещения Гинзбург в старую тюрьму, изолированно от прочих узников в новой тюрьме. Несомненно, что сношение с товарищами, хотя бы путем перестукивания, возможно, спасло бы эту молодую жизнь.
Тяжесть пребывания Гинзбург в старой тюрьме возрастала от присутствия там двух душевнобольных узников. Их вопли причиняли узнице настоящие мучения. Напоминаю, что департамент государственной полиции не обратил внимания на просьбу Гинзбург перевести ее в другую тюрьму. Он не обратил внимания даже и на предупреждение коменданта крепости, что Гинзбург тяжело переносит заключение. При таком положении самоубийство Гинзбург превратилось в ее убийство тюремным режимом.
О пребывании в крепости четвертой женщины — Зинаиды Коноплянниковой — ничего неизвестно. Доставленная сюда после приговора к казни по делу об убийстве «усмирителя» московского восстания — командира Семеновского полка Мина,— она оставалась в крепости в ожидании казни всего 56 минут. Никаких других заключенных в крепости не было. Коноплянникова унесла с собой в могилу тайну своего пребывания в тюрьме. Но о ее казни до нас дошли сведения, и мы передадим их позднее, когда будем говорить о казнях в Шлиссельбургской крепости.

 

§ 44. Тюремный режим 1884-1906 годов

 

Режим в тюрьме Шлиссельбургской крепости в период 1884—1906 гг. определялся не только уже известными нам инструкциями 1884—1897 гг. Он определялся и самою практикою и в особенности, как мы указали выше, результатами той борьбы, которую вели узники с тюремной администрацией. Режим тюрьмы познается не только из содержания инструкции и пра-. вил тюремных уставов. Он определяется также условиями применения этих инструкций и правил. В особенности это верно в отношении Шлиссельбургской крепости.
Тюрьма, устроенная за высокими стенами на недоступном острове, была совершенно изолирована от всего внешнего мира. Окутывавшая ее тайна и подчинение непосредственно министру внутренних дел открывали для тюремной администрации возможность широкого произвола по отношению к узникам. Но -248- узники не отличались покорностью и готовностью без борьбы стать жертвами гнусного тюремного режима.
В то время как местная тюремная администрация прилагала свои старания к тому, чтобы еще более усилить предписанные инструкцией тяжелые условия режима, узники этой крепости были преисполнены решимости вести борьбу с тюремным бытом до конца, т. е. до своей смерти или до победы.
Не текст инструкции, а больше всего воспоминания бывших заключенных и архивные материалы обрисовали перед нами режим Шлиссельбурга и историю его изменения. Ашенбреннер, Волкенштейн, Морозов, Новорусский, Панкратов, Попов, Фигнер, Ювачев и другие напечатали свои воспоминания о Шлиссельбурге, неизгладимо врезывающиеся в память читателя. Архивные материалы, использованные нами в подлинниках и появившиеся в печати и в особенности в ценном труде Е. Е. Колосова, знакомят нас с бытом Шлиссельбургской крепости 1884—1906 гг.
Мы уже знаем, что 2 августа 1884 г. из Алексеевского равелина в крепость были доставлены первые одиннадцать, узников.
Их принимал в новой тюрьме тот же самый Соколов-ирод, который стерег их в равелине. Он прекрасно знал их, так же как они знали его. Однако он и здесь предупреждал, входя к ним в камеру: «Так как ты лишен всех прав, то буду говорить на «ты»». Это предупреждение раздражало заключенных.
Заключенные были одеты в серые куртки с черными рукавами и с черным тузом на спине. Даже женщины носили такие мужские куртки с бубновым тузом на спине, а на голове серые, как у мужчин, с черным крестом по верху шапки. Только позднее шапки для женщин были заменены серыми суконными платками. Летом выдавалась одежда из белого холста.
Так началась «жизнь» в Шлиссельбургской крепости. Для тех заключенных, которые были переведены сюда из Алексеевского равелина Петропавловской крепости, она была продолжением режима этого равелина.
Строжайше преследовали всякие попытки заключенных к общению посредством перестукивания. Мертвая тишина Шлиссельбургской крепости не должна была быть нарушаема ничем.
Вера Фигнер считала тюремную тишину «самым страшным орудием пытки». По ее словам, тишина являлась «наиполнейшим выражением тюремной дисциплины, сковывающей узника». «Тюрьма должна быть мертва, мертва, как могила, мертва день и ночь». В своих воспоминаниях Фигнер отмечала особую -249- изощренность слуха узников одиночных камер, в особенности в тех случаях, когда звук достигал значительной силы или повторялся.
Болезненнее других относился к шуму Грачевский. Может быть, не без умысла его поместили в камеру над подвалом с дровами и каменным углем, где происходила топка всего здания. Доносившийся оттуда постоянный шум доставлял Грачевскому настоящие страдания. Соколов-ирод, заметив это болезненное состояние слуха Грачевского, закрывая дверную форточку, намеренно несколько раз хлопал ею. В ответ на требование Грачевского прекратить это хлопанье ввиду того, что его это раздражает, Соколов заявлял: «Ты раздражаешься. Ну, и я тоже раздражаюсь... Хлоп, хлоп...».
Для сохранения мертвой тишины в тюрьме жандармы носили мягкую обувь. Они старались неслышно подкрадываться к двери тюремной камеры для наблюдения через «глазок» за узником. Это наблюдение очень раздражало заключенных и затрудняло их перестукивание. Однако потребность в общении была настолько велика, что перестукивание происходило при малейшей возможности. Посредством стуков, при содействии заключенных в промежуточных камерах, сносились между собой товарищи, даже разделенные несколькими камерами. До какого совершенства дошли в искусстве перестукивания шлиссельбуржцы, видно, например, из того факта, что заключенные передавали друг другу этим способом даже свои стихотворные произведения. Таким же способом они вели и споры на разнообразные темы.
Жандармы для воспрепятствования перестукиванию нарочно нарушали тюремную тишину шумом. По словам Ашенбреннера, жандармы пускали в раковину пустой камеры струю воды из открытого крана, и шум такой струи мешал перестукиванию.
Шлиссельбуржцам удалось некоторое время сноситься при помощи живой речи. Для этого они использовали раковину судна. Трубы судна, освобожденные от воды, пропускали человеческий голос, и несколько заключенных могли разговаривать одновременно. Администрация вскоре произвела, как мы указывали выше, какое-то переустройство в канализации, и шлиссельбуржцы лишились возможности разговаривать между собой.
Никакие взыскания не в силах были прекратить перестукивание, потому что без него шлиссельбуржцы не могли жить. Это был единственный способ поделиться мыслью и словами участия. Вот почему стучали даже больные и умирающие товарищи. -250-
Позднее, когда шлиссельбуржцы завоевали себе различные льготы и возможность живого общения, в перестукивании исчезла потребность. Однако из памяти шлиссельбуржцев никогда не исчезло воспоминание об азбуке перестукивания. Мне пришлось говорить на эту тему с В. Н. Фигнер через двадцать лет после ее выхода из крепости. Она продемонстрировала передо мною перестукивание, и я поражался той быстроте, с которой она выстукивала большие фразы.
Перестукивание было использовано в тюрьме не только для разговора, но и для игры в шахматы. Заключенные делали себе шахматные фигуры из мякиша черного и белого хлеба и чертили •себе доску на столе. Позднее, после получения возможности работать на токарном станке, шлиссельбуржцы сами изготовляли шахматные фигуры из дерева.
Увлечение шахматной игрой было одно время таким, что двое заключенных за время заточения сыграли более десяти тысяч партий.
В условиях тюремной жизни следует искать объяснения и некоторым формам умственного труда, пока не было завоевано право на разнообразные, и в том числе научно-исследовательские, работы в разных специальных областях. Это произошло в те годы, когда узники завоевали себе право на кое-какие занятия, но и тогда еще оставалось много свободного времени. Например, один из заключенных переписал для себя огромный англорусский словарь Александрова, другой — руководство по ботанике.
Переписка словаря и руководства по ботанике стала возможной после выдачи узникам бумаги. Предоставлению бумаги предшествовал долгий период полного запрета всяких письменных принадлежностей, сменившийся периодом выдачи узникам лишь грифельных досок.
В более ранний период бумагу широко использовали для перевода с иностранных языков, переводили целые тома различных сочинений, например, английского историка Маколея. На этой перемене в условиях тюремного быта и умственной жизни в крепости мы остановимся позднее.
Тюремный режим, запрещая всякое общение заключенных между собой, тем более не допускал никакого общения с внешним миром.
Тюрьма на острове Шлиссельбурге была изолированным пунктом, доступ в который для свидания с заключенными был совершенно закрыт.
Шлиссельбургская крепость была тюрьмой заживо погребенных. Это прекрасно отметила В. Фигнер как основную черту -251- тюремного режима. С глубоким основанием она дала своим шлиссельбургским воспоминаниям заглавие «Когда часы жизни остановились». Она так характеризовала эту сторону быта крепости: «Со всех сторон нас обступала тайна и окружала неизвестность, не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни уходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы..., что мы...»4.
«И шел день, похожий на день, и проходила ночь, похожая на ночь. Приходили и уходили месяцы, приходил и прошел год — год первый и был год, как один день и как одна ночь».
Фигнер, характеризуя эту сторону тюремного быта, сообщила жестокие слова одного сановника на просьбу ее матери дать ей свидание с дочерью. Сановник ответил: «Вы узнаете о вашей дочери, когда она будет в гробу»5.
Тюремная администрация постоянно помнила, что узники должны быть совершенно изолированы от внешнего мира, что они являются только арестантами под тем или другим номером, Фигнер отметила, что за 20 лет ее пребывания в крепости она ни разу не была названа никем из тюремного персонала по имени.
В первые годы за перестукивание подвергали дисциплинарным взысканиям: так Фигнер и Попов были заключены в карцер. В качестве карцера использовались камеры в старой тюрьме. По описанию Фигнер, это были сырые и холодные камеры, койки были железные, без матрацев и без всяких постельных принадлежностей. Кормили в карцере черствым хлебом с плесенью, не давая соли. При попытках Фигнер и Попова к переговорам жандармы начинали стучать поленом в дверь карцера. Тогда тюремная тишина сменялась громом бешеных стуков.
Из дисциплинарных наказаний наиболее сильное было применено к Мартынову, когда за плевок в смотрителя он в кандалах был заключен в карцер.
В самом неудовлетворительном состоянии в течение первых шести — семи лет после открытия тюрьмы было питание заключенных. Будучи недостаточным и однообразным, оно было причиной болезней и ускоренной смерти заключенных. На обед подавалось два блюда, из которых первое в виде какого-нибудь жидкого подавалось и на ужин. Вторым блюдом за обедом чаще всего была каша — пшенная или гречневая. -252-
Шлиссельбуржцы отмечали в своих воспоминаниях прогорклое масло, наличие червей в грибном супе, непропеченный хлеб и пр. Только позднее стали выдавать, кроме черного, и белый хлеб. В эти же годы выдавали два раза в день по две кружки чаю с куском пиленого сахара. В воскресные дни питание было лучше, но оно не было способно поддержать слабевшие силы заключенных, тем более, что оно было особенно недостаточно по средам и пятницам, когда выдавалась постная пища. В 1890 году на неудовлетворительность питания было обращено внимание высшего начальства тюремным врачом. Улучшение последовало со времени отпуска на довольствие 23 копеек вместо прежних 11.
После же того как шлиссельбуржцы развели свои парники и огороды, ягодные кусты и яблони, питание стало отличаться некоторым разнообразием. Представилась возможность еще более улучшить его ассигнованием на питание части тех средств, которые начали зарабатывать шлиссельбуржцы своим трудом.
Немалое влияние на улучшение питания, после того как были пережиты тяжелые годы, оказало избрание узниками из своей среды товарища, который специально заботился о составлении на каждый день меню с учетом пожеланий узников и существовавших возможностей.
Колосов привел официальные сведения из архивных материалов о низкой температуре в камерах, в некоторых она спускалась даже до восьми градусов. При этом надо иметь в виду наличие среди узников больных различными болезнями, и в том числе легочными6.
Панкратов, характеризуя режим Шлиссельбургской крепости за первые годы после открытия тюрьмы, считал, что этот режим целиком был перенесен из Алексеевского равелина: «Та же строгость, та же пища плохая и скудная; та же коротенькая ежедневная прогулка от 20 до 30 минут, тот же категорический отказ допустить какую-либо переписку с родными, пользоваться своими вещами и деньгами; то же, наконец, постоянное подсматривание за каждым движением как в камере, так и на прогулке»7.
Изолированность от внешнего мира доходила до того, что узники в своих одиночных камерах с матовыми стеклами в продолжение двенадцати лет не видели ночного неба и звезд.
Очень мало могли видеть узники также и днем, во время прогулок. На прогулку каждый заключенный выводился в особое, уже ранее нами описанное место. Жандарм, наблюдая с вышки, -253- не допускал никаких попыток заключенных к общению. Только через девять месяцев после прибытия в крепость некоторым заключенным были разрешены совместные прогулки попарно. Надо вспомнить эволюцию процесса вывода на эти прогулки. Первоначально, пока Соколов-ирод оставался на службе в крепости, он лично сопровождал каждого заключенного на дворик для прогулки. Он открывал шествие, а за ним шел жандарм, позади которого шагал заключенный, а шествие замыкал второй жандарм. Преемник Соколова отказался от такого сопровождения каждого заключенного, наблюдая за выводом во дворе. Позднее заключенных стал сопровождать лишь один жандарм, а еще позднее жандармы стали наблюдать за прохождением заключенных, сидя на какой-нибудь скамейке во дворе.
Дворики для прогулок были окружены стенами 4-аршинной высоты. Стены были из досок в два ряда, один из которых шел горизонтально, а другой — вертикально. Вследствие такого устройства стен луч солнца не мог проникнуть на дворик. На двориках появилась позднее куча песку с деревянной лопатой. Заключенные, лишенные всякого физического труда, пересыпали эту кучу с места на место. Чтобы хоть сколько-нибудь осмыслить эту работу, Ювачев рассыпал этот песок по дворику, изображая из него различные географические карты, Новорусский делал из этого песка фигуры.
Стоит ли говорить, что прогулка в таком дворике вносила очень мало разнообразия в жизнь заключенных, в особенности пока не было допущено совместное пребывание двух заключенных на прогулке.
Другим нарушением тюремного однообразия были периодические выводы заключенных для принятия ванны. Принятию ванны предшествовала стрижка головы, совершавшаяся так безобразно, что на голове то оставались клочья волос, то получались лысины8. За процессом принятия ванны наблюдали два жандарма. В то время, пока заключенный принимал ванну, в его камере производился тщательный обыск.
Авторы воспоминаний отмечают искусство жандармов находить при этих обысках даже такие мелочи, как щепочку, припрятанную в какую-нибудь щель в качестве зубочистки. В первое -254- время, кроме обысков в камере, производился и личный обыск заключенного, для чего его раздевали догола. Узники испытывали от этого чувство унижения.
Разнообразие в тяжелую жизнь могло бы внести чтение книг из тюремной библиотеки, но и книги выдавались лишь в награду за хорошее поведение.
История Шлиссельбургской крепости знает смертную казнь в связи с борьбой за право чтения... Это была казнь Минакова 21 сентября 1884 г.— через месяц и три недели после открытия новой тюрьмы. Он заявил два требования: первое — выдать ему для чтения книги не духовного содержания и второе — разрешить курить табак; так как эти требования не были выполнены, он провел недельную голодовку.
Своим товарищам он передал, что умрет, но не откажется от своих требований. Поскольку он требовал книг не духовного содержания, можно предположить, что ему предоставлялись для чтения какие-то книги духовного содержания. По словам специального рапорта доктора, Минаков заявил ему: «Читать, о чем и как молиться»,— он не может.
Неизвестно, какая именно книжка и когда была выдана ему для чтения. Во всяком случае поведение Минакова квалифицировалось как «плохое», так как было отмечено нарушение «порядка криками».
Один из заключенных вспоминал пение Минаковым в камере его любимой песни:
Я вынести могу разлуку, Грусть по родному очагу, Я вынести могу и муку — Жить в вечной праздной тишине, Но прозябать с живой душой, Колодой гнить, упавшей в ил, Имея ум, расти травой, Нет,— это выше моих сил!
При таком поведении Минакова Соколов-ирод, очевидно, не был склонен удовлетворить его требование о предоставлении книг для чтения. Тогда Минаков решил привести в исполнение свои слова о смерти. Утром 24 августа он ударил по лицу доктора в расчете, что будет расстрелян. Он так и объяснил свой поступок Соколову9. -255-

После нанесения удара на Минакова была надета смирительная рубашка. О дальнейшем известно очень мало. Минаков почти перестал перестукиваться. По повелению Александра III Минаков был предан суду и 7 сентября приговорен к расстрелу.
Волкенштейн в своих воспоминаниях рассказывала, как Соколов в день казни предложил Минакову подписать какую-то бумагу, говоря: «Подпиши, ничего не будет». Минаков ответил отказом. Заключенные снова услышали голос Соколова: «Ну так пойдем. Халата не нужно, шапку можно оставить». Его повели, и затем до заключенных донесся залп со стороны большое го двора10.
Колосов опубликовал в своей книге показания свидетелей при дознании о поступке Минакова, а также и протокол допроса самого Минакова. Следует признать правильным предположение Колосова о невменяемости Минакова в момент нанесения им оскорбления доктору. Без достаточных оснований заключенный предполагал, что доктор использует какой-то яд, чтобы побудить его прекратить голодовку. Неизвестно, чем была вызвана задержка казни в течение двух недель после вынесения приговора. Заключенные рассказывали, что Минаков при уводе его на казнь крикнул: «Прощайте, товарищи! Меня ведут казнить!»
Поразительно, что никто не крикнул ему ни слова в ответ. Сами заключенные не могли объяснить себе этого молчания. И не могли его себе простить.
Так погиб Минаков. Был ли он вменяем или нет, неизвестно, но несомненно, что эту смерть вызвал тюремный режим Шлиссельбурга. Это была первая смерть в новой тюрьме. Вслед за ней начался длинный ряд других смертей. И каждая из них тяжело нарушала однообразие тюремного режима.
Казнь Минакова была первой в стенах Шлиссельбургской крепости, а вслед за ней, в период до 1906 года включительно, было совершено еще 15 казней. О некоторых из них сохранились официальные донесения, по большей части не содержащие в себе подробностей.
Так, о казнях Минакова, Штромберга, Рогачева и Мышкина известно лишь время исполнения казни, и при этом выяснилось, что вопреки обыкновению более поздних годов казни Минакова в 1884 году, Мышкина в 1885 году были совершены в 8 часов утра. Часы казни Штромберга и Рогачева в 1884 году и пятерых, осужденных по делу 1 марта 1887 г., остались неизвестны. В XX веке смертные приговоры в Российской империи приводились в исполнение по ночам. -256-
Официальные донесения определенно указывали час казни: Балмашева — в 4 часа ночи, Каляева — в 3 часа, Гершковича и Васильева — в 4 часа. Казнь Минакова была совершена посредством расстрела, а все остальные осужденные к казни были повешены. Но о казнях в крепости мы скажем ниже.
Прошло две недели после расстрела Минакова, и снова смерть посетила новую Шлиссельбургскую тюрьму. И на этот раз смерть была неестественной: 5 октября 1884 г. кончил жизнь самоубийством Клименко. За две недели перед тем залп солдатских ружей, который слышали в своих камерах товарищи Минакова, прервал жизнь революционера. Теперь жизнь другого революционера была прервана его собственной рукой в петле веревки, сделанной им из подкладки кушака от халата.
По делу 17-ти террористов Клименко был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Он не вынес режима Шлиссельбургской тюрьмы, прожив в ней всего два месяца.
Официальные документы описывают лишь внешнюю сторону этого события и ни одним словом не говорят о мотивах самоубийства, но они не вызывают сомнения: тяжелый режим Шлиссельбурга превзошел то, что в течение двух лет перед тем выносил Клименко в Алексеевском равелине. Комендант крепости сообщил об этом случае в министерство внутренних дел, а министр донес царю.
В телеграфном донесении сообщалось, что Клименко повесился на вентиляторе. Еще до получения подобного донесения министром было сообщено царю, что для этого был употреблен шнур вентилятора. В действительности же, как сказано выше, была употреблена подкладка от пояса.
Разумеется, самоубийство заключенного было следствием недосмотра тюремной администрации. Она своим режимом изо дня в день убивала заключенного, но узник не должен был по собственной воле прервать свои страдания в тюрьме.
Было отдано распоряжение принять меры предосторожности на будущее время, и вследствие этого дверцы вентиляторов были устранены. Вентиляторы находились в углу камер над стульчаком клозета. Этот угол оставался недоступным для наблюдения через «глазок» двери.
Позднее углы одиночной камеры, как мы указывали выше, были заложены кирпичом. Самоубийство через повешение на вентиляторе стало невозможным. Но режим в тюрьме, по признанию авторов воспоминаний, у многих из них вызывал мысль о самоубийстве. Еще двое из заключенных покончили с собою. Это были Грачевский и Софья Гинзбург. -257-
Самоубийство Грачевского последовало 26 октября 1887 г., т. е. через три года после самоубийства Клименко. Этот узник прибег к страшно мучительному способу самоубийства — самосожжению11. Он облил керосином свои портянки и, раздевшись догола, положил одну из них себе на спину, другую на грудь. Он зажег их от лампы, лежа на койке. Дежурный увидел, как Грачевский поджигал себя. Жандарм немедленно начал вызывать смотрителя Соколова, у которого были ключи от камер.
В официальном докладе сообщалось, что Соколов прибежал через 3—4 минуты, но этому нельзя поверить: в такое короткое время Соколов не мог прибежать из квартиры комендата крепости, где он находился, а заключенный не мог в эти короткие минуты задохнуться от дыма и погибнуть от ожогов.
В то время в старой тюрьме, где произошло самоубийство, находились заключенные Волкенштейн и Попов, и оба они вспоминают это самоубийство: «По коридору,— рассказывает Попов,— донесся запах гари...». Оба узника до этого слышали разговоры Грачевского с жандармами, требовавшего себе казни.
Известно, что он нанес удар врачу в надежде быть казненным, но не был предан суду вследствие душевной болезни. Об этой болезни не один раз сообщалось Александру III. Но царь предпочитал держать и душевнобольного врага в своей «государевой» тюрьме.
Важным последствием этого самоубийства была отставка смотрителя тюрьмы Соколова.
Первое описанное нами самоубийство Клименко в Шлиссельбургской крепости было совершено при помощи веревки. Грачевский сжег себя. Третий самоубийца — Софья Гинзбург окончила жизнь в Шлиссельбургской крепости, вскрыв себе сонную артерию при помощи тупоконечных ножниц. Таким образом, способы самоубийства в Шлиссельбургской крепости во всех трех случаях были различные.
Софья Гинзбург, осужденная к смертной казни, замененной вечной каторгой, по уже известному нам делу народовольческой организации, была узницей Шлиссельбурга всего один месяц и семь дней. Это — самый короткий срок пребывания в крепости за все время ее существования, если не считать привозимых сюда для казни. Эта узница за короткий срок пережила такие страдания, которых не смогла вынести. -258-

Софья Гинзбург после заключения ее в Петропавловской крепости и в Доме предварительного заключения была переведена 1 декабря 1890 г. в старую тюрьму Шлиссельбурга. В целях полной изоляции этой узницы отсюда были выведены мастерские, где работали заключенные, но оставлены сошедшие с ума Конашевич и Щедрин. Они нарушали тишину тюрьмы своими криками и безумными воплями.
Заключенная очень тяжело переносила свое одиночество, разлуку с матерью. В своем прошении она писала: «Умоляю ваше превосходительство назначить мне другое место для отбывания каторги, где допускается переписка с матерью и где не приходится быть в одиночном заключении». Она указывала, что полтора года была в одиночном заключении, никого не видя, ни с кем не говоря, так как не имела даже свиданий, и добавляла: «Заключение в Шлиссельбург мне невыносимо».
Начальник жандармского управления крепости, посылая это прошение, писал: «Одиночное заключение производит на нее, видимо, подавляющее и весьма сильное впечатление».
Гинзбург была оставлена в крепости. Единственное облегчение, данное ей, было разрешение заниматься шитьем. Для этого ей были даны, между прочим, тупоконечные ножницы, которыми она 7 января 1891 г. перерезала себе сонную артерию.
Гинзбург вела в тюрьме записи в тетради. Из них видно, что заключенная очень страдала от тех издевательств, которым надзиратели подвергали двух безумных заключенных. Она записала в своей тетради: «Обращаю внимание начальства тюрьмы на положение сумасшедшего заключенного. Жандармы для времяпровождения останавливаются у его дверей и начинают всячески издеваться над ним, доходя до невероятной животной гнусности. Я два раза останавливала жандармов, но такое обращение к их нравственному чувству было недостаточно и лишь угроза пожаловаться начальству заставила их отказаться от этого дикого развлечения»12.
Таким образом, эта уходившая из жизни женщина проявляла трогательную заботу о судьбе душевнобольных товарищей, ставших жертвами тюремного режима. Такою же жертвою стала и сама Гинзбург.
Замаскированным самоубийством была смерть Мышкина от руки палача. Он отдал свою жизнь, чтобы добиться улучшения положения товарищей по заключению. Он пошел тем же путем, -259- что и Минаков. После казни Минакова 21 сентября 1884 г. прошло всего три месяца. Вся тюрьма еще жила кошмарами этой преждевременной смерти. Мышкин решил, что теперь пришла его очередь.
В первый день рождества, 25 декабря 1884 г., Мышкин бросил в вошедшего в его камеру Соколова медную тарелку, но промахнулся. Комендант крепости в докладе министру внутренних дел высказал мнение, что если бы тарелка попала в голову -смотрителя, то он мог бы быть убит или получить тяжелое ранение. На Мышкина была надета смирительная рубашка. Показаниями Мышкина и воспоминаниями его товарищей доказывается жестокое избиение Мышкина жандармами даже после того, как он был связан. В доказательство насилия над его личностью Мышкин представил клок волос, выдранных жандармами из его бороды во время избиения. Избиение Мышкина жандармами вызвало бурные протесты заключенных, и комендант крепости испрашивал у министра разрешения на применение розог или кандалов, но не получил на это никакого ответа.
Из протокола показаний Мышкина видны мотивы его поступка. Он хотел для себя смертной казни, чтобы добиться более туманного отношения к другим заключенным. Но вместе с тем он указывал и на другие поводы. Ему приходилось слышать насмешки надзирателей, что казнь Минакова будто бы устрашлла «го, Мышкина. Его также беспокоили мысли об ухудшении положения его товарищей на Каре после попытки его побега оттуда. Наконец, по его словам, он хотел показать и «резкое противоречие между требованиями христианской нравственности и отношением к политическим заключенным». Несомненно также, что Мышкин сильно страдал от того, что он, как и другие заключенные, не ответил Минакову на его прощальный крик перед уводом на казнь. Об этом писали в своих воспоминаниях шлиссельбуржцы. Мышкин много говорил об этом, перестукиваясь с Поповым. Жизнь в тюрьме стала после этого еще тягостней.
По признанию Мышкина Попову, у него не было сил кончить жизнь самоубийством. Он хотел бы совершить какой-нибудь акт насилия над более высокопоставленным лицом, чем ничтожный Соколов-ирод. Но такого лица пришлось бы ждать, может быть, годы. Угрозы Соколова применить розги за перестукивание ускорили решение Мышкина. После допроса его в конце декабря он еще перестукивался с Поповым.
Так как прошло уже более двух недель после нанесения оскорбления Соколову, то шлиссельбуржцы предположили, что суда над Мышкиным не будет. Однако 15 января 1885 г. Мышкин -260- был уведен из тюрьмы и больше в нее уже не возвращался. Он был приговорен военным судом за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей к расстрелу. Приговор был утвержден 18 января 1885 г. и приведен в исполнение 26 января.
Таким образом, Мышкин провел время с 15 января по 26 января вдали от товарищей, в одной из камер старой тюрьмы. О последних днях жизни Мышкина никаких сведений не сохранилось. Но Колосов привел некоторые сведения из официальных документов о предсмертном' письме осужденного к матери.
О том, что казнь была совершена в 8 часов утра, что Мышкин «приобщался и вел себя спокойно», было официально сообщено в министерство внутренних дел. Труп его по распоряжению товарища министра внутренних дел предан земле на острове.
Колосов, сообщивший различные официальные документы по делу о смерти Мышкина, сообщил также интересную подробность, остававшуюся неизвестной. После приговора к казни Мышкин через защитника обратился к коменданту крепости с просьбой о разрешении написать письмо к матери. Комендант получил на это разрешение из департамента полиции при условии пересылки письма в департамент после казни Мышкина. После приведения приговора в исполнение комендант крепости переслал в министерство внутренних дел два письма Мышкина, из которых одно адресовано матери, другое — брату. Последовало распоряжение о пересылке их по назначению. Но вслед за тем вспомнили политическую неблагонадежность брата Мышкина, и письмо Мышкина к брату было уничтожено.
Письмо же к матери было переслано через Новгородское жандармское управление. При этом было сделано распоряжение вызвать ее в это управление, «объявить ей осторожно о последовавшей смерти ее сына» и передать письмо, потребовав, чтобы «она не предавала его гласности и чтобы оно отнюдь не могло бы служить для агитационных целей или быть напечатанным в каком-либо подпольном издании». В случае неисполнения этого ей угрожали строгим административным взысканием.
Бросается в глаза показная заботливость об этой несчастной матери: предлагалось «осторожно» осведомить ее о казни того самого сына, которого в течение долгих лет держали в жестоких условиях Петропавловской крепости, Центральной Новобелгородской каторжной тюрьмы, Карийской каторги и Шлиссельбургской крепости. Его убивали изо дня в день жестоким режимом, не считаясь ни с чем и в том числе с его душевным расстройством. За время пребывания в централе он официально был -261- признан невменяемым. Но вопрос о назначении медицинской экспертизы в Шлиссельбургской крепости даже не возникал.
К сожалению, нет никаких сведений о суде над Мышкиным.
Смерть Мышкина была четвертой за полгода. Легко себе представить, как переживали остальные заключенные эти четыре смерти. Но тяжелые переживания не прекращались: смерть косила свои жертвы в новой тюрьме.
В декабре 1884 года умер естественной смертью Тиханович. В 1885 году умерло пятеро: в январе — Мышкин, в марте — Малевский, в мае — Буцевич, в июне — Долгушин, в декабре — Златопольский. В 1886 году умерло также пять человек, и в первые четыре месяца этого года смерть посещала тюрьму ежемесячно: в январе умер Кобылянский, в феврале — Иванов, в марте — Исаев, в апреле — Немоловский и в октябре — Геллис. В 1888 году умерли в апреле — Арончик, в июле — Богданович. В 1889 году в феврале — Варынский и в 1891 году в июле — Буцинский.
Наши сухие подсчеты смертности в Шлиссельбургской тюрьме скрывают за собою глубоко трагические переживания шлиссельбуржцев. При оценке этих переживаний надо помнить ту близость, которая существовала между всеми узниками. Это были большей частью люди одной и той же политической партии, работавшие на воле рука об руку, пережившие тяготы подпольной борьбы, готовые для поддержки друг друга на любые жертвы. Каждая смерть была тяжким ударом для всех остальных и невольно заставляла гадать, кто стоит теперь на очереди. Для оценки этой смертности надо также помнить молодой возраст умиравших: тюрьма безжалостно обрывала жизнь большей частью в возрасте до 30 лет.
Фигнер описывает переживания шлиссельбуржцев в связи со смертью товарищей. Она вспоминала: «Смерть Исаева была едва ли не самой тяжелой из всех смертей в Шлиссельбурге... Предсмертные страдания Исаева были ужасны. У него была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Мертвая тишина стояла в тюрьме... Все мы притаились, как будто сдались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью... Не было ни звука... И среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик... Тяжело быть свидетелем расставанья человека с жизнью, но еще тяжелей и страшней быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставанья»13.-262-
Бесконечно тяжело было умирать в одиночной камере, не имея подле себя никого из дорогих и близких. Тяжесть еще более увеличилась, когда администрация начала переводить умиравших в старую тюрьму. Узники подметили это и понимали, что перевод больного в старую тюрьму предвещает его скорую смерть. Неудивительно поэтому требование товарищей прекратить эти предсмертные переселения из новой тюрьмы в старую. Впоследствии заключенные добились разрешения ухаживать за больными товарищами. Так было, например, в 1891 году при смертельной болезни Буцинского. Накануне своей смерти Буцинский попросил допущенного к нему товарища пропеть «Не белы снеги...». Товарищ не мог отказать в этой просьбе, но волнение мешало ему петь. Умиравший успокаивал его и просил продолжать пение. На утро он скончался.
В 1896 году Юрковский попросил разрешения проститься перед смертью с Верой Фигнер и Людмилой Волкенштейн. «Эту просьбу исполнили, и он простился с нами в полном сознании, хотя совсем уже задыхался. Через два часа он умер»14.
Это право проститься перед смертью с друзьями было не актом милости тюремного начальства, а завоеванием заключенных после долгой и упорной борьбы во всех областях тюремного быта. Но ни один из умиравших в крепости и ни один из тех, кто вышел оттуда живым, никогда не имели свиданий в тюрьме с родными. Этого права на свидание не давали никакие сроки, проведенные в Шлиссельбургской крепости. В этом заключалась одна из очень тяжелых сторон заточения в этой тюрьме.
Тяжесть полной разлуки с родными еще более увеличивалась ограничением переписки с ними. Первоначальное полное запрещение этой переписки было заменено через несколько лет передачею заключенным так называемых памятных листков с тремя-четырьмя строками сообщения о здоровье родных и другими краткими сведениями самого скудного содержания. Эти выписки делались в канцелярии тюрьмы из присланных узникам писем. Передача писем была разрешена только через 13 лет — в 1897 году. Объем писем не был ограничен, но содержание их подвергалось строжайшей цензуре.
Полученные от родных письма сообщали лишь семейные новости, сведения об урожае хлеба, фруктов и т. п., сведения о погоде: засуха, грозы и пр. Разрешалось писать лишь два письма в год и столько же получать. Письма на руках у адресатов не оставлялись. -263-
В печати появились те письма, которые Морозов писал родным из Шлиссельбургской крепости. Ознакомление с их содержанием показывает, каких вопросов мог касаться заключенный в этих своих письмах.
Письма Морозова15 охватывают период с 1897 года до освобождения его в 1905 году. Они очень большие по объему. Во всех письмах наибольшее место уделено воспоминаниям, начиная с самого раннего детства. Он подробно останавливается на описании различных эпизодов из своей жизни, вспоминает обстановку совместной жизни с родными, прогулки с ними, разговоры и т. п.
Следующее место в письмах Морозова занимают сообщения о научных занятиях и, в частности, о ходе работы о строении вещества. В очень небольшом объеме удавалось Морозову давать сведения о жизни в тюрьме, и притом, если они были положительного характера. Так, он сообщал об использовании им обширной научной литературы, не исключая новейшей на иностранных -264- языках, из которых итальянский, испанский и польский языки он изучал уже будучи в тюрьме. Из письма Морозова мы узнаем, что в 1898—1899 гг. он давал уроки английского и немецкого языков одному из товарищей, с которым они сходились вместе в камере.
Морозов сообщил родным о занятиях в тюрьме огородничеством и цветоводством, разведением кроликов и кур. Ему удалось отметить, что в первые годы заточения он был так изолирован, что почти разучился говорить и не узнавал собственного голоса. Очевидно, это сообщение было пропущено только потому, что относилось к далекому прошлому.
Об интенсивности научных занятий Морозова в крепости можно судить из его письма к родным с сообщением, что он переплел собранные им материалы в 13 томов, каждый объемом в 300—800 страниц. Впоследствии он прибавил к ним еще два тома.
Переписка с родными сопровождалась присылкой последними их фотографий и снимков дома и сада в имении Морозовых. Но позднее это было запрещено министром Плеве. В фотографировании самого Морозова было отказано, и департамент полиции переслал матери Морозова его фотографию, снятую жандармами -265- вскоре после его ареста. Политические темы в переписке совсем не затрагивались. Лишь один раз Морозов коснулся политической темы, затронув вопрос о происходившей тогда англо-бурской войне. Много места в письмах было уделено сообщениям о состоянии здоровья.
Таково в основных чертах содержание писем Морозова из Шлиссельбургской крепости. Оно очень бедно, несмотря на то, что томики с письмами содержат сотни страниц, но вина в этом не автора писем, а условий тюремного режима Шлиссельбургской крепости. С этой точки зрения переписка заключенных и представляет интерес.
Подтверждением правильности нашей мысли, что скудость содержания писем узников Шлиссельбургской крепости объясняется условиями жизни в этой крепости, является переписка шлиссельбуржца М. Р. Попова. Я имел возможность познакомиться со всеми его двадцатью письмами, отправленными из крепости за тот же период 1897—1905 гг., за который писал свои письма Н. А. Морозов.
Письма Попова не появлялись в печати. Они, как и письма Морозова, были адресованы к своей матери. Сходство этих обеих переписок заключается и в том, что оба автора писем писали их в далеком от молодости возрасте к своим матерям-старухам. Они писали их после того, как в течение очень долгих лет были совсем оторваны от семей, родных.
Попов, вспоминая прожитую жизнь, писал в своем письме, втором по счету, отосланном 26 февраля 1897 г.: «Предо мною стоит, ровно гигантским ножом отрезанный, полный жизни и живых впечатлений 1880 год, а за ним 17 лет, ровно поверстые столбы, бог знает зачем и для кого расставленные в окутанной мраком пустыне»16. Это были 17 лет заточения. Срок очень большой, но жизнь была так же однообразна, как пустыня.
В письмах Попова не один раз мы встречали указания на отсутствие материала для переписки. Так, в письме № 7 от 28 марта 1899 г. он писал: «О себе что же я могу написать, кроме того, что я живу по-старому, и по-старому занимаюсь тем же,— что я уж и писал в прежних письмах. Нового, право, ничего не  выскребешь из 4-х стен моей квартиры». Этот же мотив звучит и в последнем, двадцатом письме, отправленном из крепости: «Я раз и два и много раз опущу перо в чернильницу и выну оттуда, как будто в надежде почерпнуть из чернильницы материалы -266- для моего письма. Это вам может показаться странным, но странного в этом, право, ничего нет».
В письмах Попова, как и в письмах Морозова, больше всего внимания уделено воспоминаниям жизни в семье. С некоторыми членами семьи он расстался, когда они были подростками и детьми. В стенах Шлиссельбурга он именно такими мысленно видит их перед собою, когда прочитывает их письма, когда смотрит их фотографические карточки.
Вопросы политики совсем не находят места в письме этого революционера.
В большей степени, чем Морозову, удавалось Попову упоминать об условиях содержания в крепости. Уже в письме от 12 сентября 1897 г. он писал матери о том, что даже и осень в крепости совсем особенная: «Здесь уж осень, только не та наша осень, которую вы, мама, любите, а серая, ровно кто застлал небо солдатской или арестантской шинелью, мокрая, грязная, с болотным запахом,— кратко,— скверная, чухонская осень. Такая скверная, что даже мы, которым камера, казалось бы, должна представляться самым худшим из всего худого,— мы не всегда охотно меняем ее на свежий воздух под таким скучным небом». Сравнение серого неба над Шлиссельбургским островом с арестантской шинелью не встретишь нигде ни в поэзии, ни в прозе, но оно удачно звучит в устах обитателя Шлиссельбургской тюрьмы. В одном из своих писем Попов, не имея права касаться своих тюремных переживаний, дал своим сестрам указание, как можно познакомиться с его тюремной психологией. Он советовал им прочесть роман Диккенса «История двух городов» и добавил, что описанные в романе переживания доктора Манета, узника бастилии, напоминают переживания Попова; читая Диккенса, он часто говорил себе: «Да, совершенно верно, и со мною так бывает».
Однако на психологии одиночного заключения специально остановился уже после освобождения из Шлиссельбурга Морозов. В частности, он остановился на душевных заболеваниях в крепости. Такие заболевания были у многих узников. По правильному объяснению Морозова, психические расстройства были неизбежным следствием всего тюремного режима для тех заключенных, кто, по словам Морозова, не имел возможности заниматься трудом.
Такая участь постигла Щедрина, Конашевича и др. Щедрин ревел медведем и другими звериными голосами и бил кулаками в железную дверь камеры. Этот звериный рев совмещался у Щедрина с изображением себя всероссийском императором. Конашевич, считавший себя гетманом, распевал романсы. -267-

Душевными заболеваниями страдали Похитонов, Минаков, Мышкин, Поливанов и др. Вопли, дикие крики и стуки в дверь этих больных разносились по всей тюрьме и причиняли всем узникам много страданий.
Н. А. Морозов, указывая на истребление народовольцев правительством в тюрьме, где они умирали голодной смертью, верно указывал и на другое средство их истребления: режим тюрьмы ставил своей целью «убивать и калечить душу» узников. Указанный автор дал описание душевных заболеваний в крепости. Нет надобности воспроизводить его, подчеркнем только, что и другие авторы воспоминаний отмечали широкое распространение душевных заболеваний в крепости17.
Таковы тяжелые условия режима в крепости. Борьба с ним узников закончилась победой заключенных и постепенным улучшением их положения.

 

§ 45. Изменение режима в Шлиссельбургской крепости

 

До сих пор мы писали о том, как в Шлиссельбурге убивали, как в этой тюрьме умирали, как там шла борьба за жизнь. Но всех не убили. Нам предстоит ознакомиться с тем, как Шлиссельбургская крепость постепенно оживала.
В нашем дальнейшем изложении мы отметим поистине огромные завоевания заключенных в результате их борьбы. Никогда не надо забывать, ценой каких великих жертв были достигнуты эти завоевания. Между тем в записках Новорусского описания достигнутых результатов заслонили собой тяжесть смертельной борьбы за них. Поэтому правильным является замечание Н. А. Морозова, что по описанию Новорусского может показаться, что последние 15 лет пребывания в Шлиссельбургской крепости были «тихой работой в каком-то культурном уголке, тогда как на деле узники находились в самой глубине самодержавного пекла». Морозов называет такие описания «серебряной парчой на гробах заживо погребенных людей»18. Было бы ошибочно объяснять изменение тюремного режима
Шлиссельбургской крепости лишь борьбой самих заключенных внутри тюремных стен Шлиссельбурга. На смягчение тюремного -268- режима оказывало большое влияние и общее положение внутри всей страны. Начиная с 90-х годов, царизм все более и более чувствовал рост оппозиционных настроений в обществе, рост рабочего движения в стране. Под ногами царского правительства почва не была так тверда и крепка, как в 80-е годы, после победы над народовольцами.
Оппозиционные настроения в самых разнообразных формах сказывались в широких слоях интеллигенции, в особенности среди студенчества. Еще более обращало на себя внимание правительства разраставшееся рабочее движение с его забастовками, маевками, с его массовым характером, организованностью открытых выступлений, с успехами тайной пропаганды. Таким образом, смягчение режима в Шлиссельбургской крепости обязано своим происхождением развитию революционной борьбы внутри страны. Этого не следует забывать при оценке каждого изменения шлиссельбургского режима в сторону смягчения.
Когда оглядываешь путь, пройденный Шлиссельбургской крепостью за период с 1884 по 1906 гг., то ясно видно, что самым крупным завоеванием заключенных была полученная ими возможность физического труда на огородах. Именно из этого труда постепенно развились другие формы облегчения положения узников в государственной тюрьме.
Напоминаем, что первой формой труда в новой тюрьме было пересыпание с места на место кучи песка летом или снега зимой. Это было весьма бессмысленное занятие. Узники пытались осмыслить его, делая из песка или снега географические карты или какие-нибудь фигуры. Конечно, после того как такого оригинального «чертежника», «географа» или «художника» уводили с дворика, жандармы тщательно уничтожали эти произведения искусства.
Но однообразие тюремного уклада нарушило не столько это занятие безрезультатным трудом, сколько разрешение совместной прогулки одновременно двоим заключенным. По-видимому, первое такое разрешение последовало летом 1885 года, когда на один и тот же дворик были приведены Ювачев и Морозов. Такие попарные прогулки были разрешены не всем заключенным одновременно, это видно из слов В. Фигнер, получившей подобное разрешение на совместную прогулку с Волкенштейн лишь 14 января 1886 г.
Занятие продуктивным трудом началось в 1886 году, когда были устроены 12 огородов, разделенных между собою высокими деревянными заборами. Заключенным были розданы железные лопаты, семена и предоставлены баки с водою для поливки. Большинство заключенных совсем не было знакомо с -269- огородничеством. Но это обстоятельство не останавливало рвения работников и не уменьшало радости труда.
Мы не будем останавливаться на описании переживаний узников, когда некоторые из них увидели друг друга и получили возможность разговаривать друг с другом, слышать живую речь вместо прежнего стука через стенку. Мы не будем также останавливаться на влиянии творческого труда на психологию заключенных после ряда лет полного бездействия, но скажем только, что эти великие радости не сломили упорства в борьбе узников за общее дело в тюрьме. Так, например, когда выяснилось, что совместные прогулки и занятия на огородах предоставлены не всем заключенным, пятеро заключенных — Фигнер, Волкенштейн, Шебалин, Попов и Богданович — отказались от работы на огородах и от совместных прогулок, пока эти льготы не были предоставлены всем товарищам.
Полтора года длилась эта героическая борьба и закончилась победой узников. Для того чтобы оценить всю тягость этой борьбы, надо припомнить весь ужас одиночества и всю важность физического труда для заключенных. Значение огородов для сохранения здоровья и жизни шлиссельбуржцев было очень велико.
У них появилось много новых интересов: они выбирали растения для разведения. Самый выбор растений и выращивание их для разведения были не легким делом, но перед трудностями не останавливались. По воспоминаниям Новорусского, шлиссельбургские садоводы развели за разное время более 175 родов садовых растений (не считая видов).
Допущение работы на огородах было важно и по тем последствиям, которые оно за собой повлекло. Первоначально работа на огородах производилась в одиночку, а затем и совместно несколькими заключенными. Этого требовал в некоторых случаях самый характер труда. Успех огородничества потребовал и продления времени пребывания узников на огородах. Они там стали бывать с 8 часов утра до 6 час. 30 мин. вечера (при коменданте Гудзе).
Первоначально огородники, работавшие в соседних между собою огородах, могли видеть друг друга лишь через щели, образовавшиеся со временем в заборах. Позднее доски в верхней части заборов были заменены деревянными решетками под предлогом доступа солнца на огороды. Узники устраивали у этих заборов скамьи и, становясь на них, могли видеть друг друга. Весной 1903 года при новом коменданте были вновь введены заборы без решеток. Протест заключенных привел лишь к устройству -270- этих решеток на высоте четырех аршин, что затрудняло общение заключенных.
Впрочем, к этому времени узники Шлиссельбурга завоевали себе право общения в широких размерах. Этому способствовали работы в мастерских.
После же разрешения работы в мастерских шлиссельбуржцы устроили, по воспоминаниям Новорусского, на своих двориках беседки из хмеля, а потом дощатые навесы, чтобы укрываться от дождя. Там ставили столики, шкафчики, полки, скамьи или кресла.
Открытие первой мастерской — столярной — последовало в 1889 году. Под мастерские были отведены камеры в старой тюрьме, коридор в которой был завален всяким материалом. Работа в ней была предоставлена одному Варынскому. Следующей мастерской была сапожная, в которой начал работать Новорусский. Затем были открыты переплетная мастерская, токарная и развились другие ремесла. Была открыта в 1900 году и кузница19. Всем этим видам труда заключенные обучались самостоятельно, но достигли больших успехов.
Работа в мастерских разбивала строгости тюремного режима, так как требовала общения заключенных между собой для обмена инструментами или для помощи в работе. Показателем стремления администрации не допускать этого общения служит следующий факт: сначала требование инструмента у товарища происходило лишь через жандарма, позднее — путем передачи товарищу соответствующей записки и затем, наконец, путем живого непосредственного общения. При некоторых работах взаимная помощь была неизбежна.
Заключенные работали в мастерских для своих собственных нужд и по заказам местной тюремной администрации, начиная от старшей и кончая жандармами, но последним затем было запрещено делать эти заказы, очевидно, из боязни, что они, как и низшие чины тюремной администрации, могут быть подкуплены работой заключенных.
При оценке достижений заключенных как в мастерских, так и на огородах не следует забывать, что и здесь ничего не далось без борьбы. Во многих случаях администрация продолжала крепко держаться за те или другие ограничения, несмотря на их полную нелепость. Например, узники оставались запертыми в -271- одиночных мастерских, но общались через окошко в двери этих одиночек. Так, Вера Фигнер преподавала переплетное мастерство одновременно двум товарищам через оконце своей одиночной мастерской. Ограничение встреч между собой в мастерских было гем более нелепым, что заключенные уже общались свободно между собой на огородах. Тем не менее приходилось в течение долгого времени терпеть эти стеснения, прежде чем удалось пробить в них брешь. Труд в мастерских был таким же средством спасения физического и духовного здоровья заключенных, как и работа на огородах.
Оригинальный и увлекательный для заключенных вид труда появился в 1897 году, когда при содействии коменданта крепости Гангардта и при помощи крепостного доктора Безродного начали изготовлять различные коллекции для Подвижного музея учебных пособий в Петербурге. Из представленных музеем материалов изготовлялись разнообразные коллекции по минералогии, геологии, кристаллографии, зоологии и ботанике. Но шлиссельбуржцы и сами занимались собиранием материалов для этих коллекций в пределах тюрьмы на острове, не выходя за стены новой и старой тюрем. Для коллекций по минералогии удалось получить материалы с Урала и даже из-за границы.
Занятие оформлением коллекций для Подвижного музея учебных пособий дало возможность узникам не только заполнить свою жизнь новыми и притом очень большими интересами, но и расширить круг своих знаний. Другую такую возможность расширения умственного кругозора дала переплетная мастерская. В ней переплетались книги из тюремной библиотеки, а затем и те, которые передавались комендантом крепости и жандармами. Среди этих последних книг оказались и журналы прежних лет, но далеко не того содержания, которое удовлетворяло бы спрос шлиссельбуржцев.
Стоит вспомнить историю развития права чтения в Шлиссельбургской крепости. Полный запрет доступа туда всякой научной и беллетристической литературы постепенно сменился доступом в той или другой степени книг серьезного научного содержания. Насколько медленно происходил этот процесс, видно из факта первоначального допущения сюда книг по истории, не позднее чем за XVIII век. В 1892 году были впервые допущены сюда разные журналы за прошлый год: «Нива», «Звезда», «Исторический вестник», «Живописное обозрение», «Природа и люди», сатирические журналы — «Будильник», «Стрекоза» и др. Была прислана «Нива» за 5—6 прошедших лет. Но уже в 1890 году был выдан и свежий журнал «Паломник» издания духовного ведомства. -272-
Заключенные буквально набросились на журнал, так как у всех было страстное желание узнать что-нибудь о современности.
В переплетную мастерскую поступало большое число книг и журналов уже с 1892 года. Это дало возможность некоторого выбора книг для чтения. В 1894 году была разрешена выписка «Вестника финансов», а в 1896 году разрешено чтение всех журналов за прошлый год. В 1898 году удалось получить разрешение на выписку еженедельной газеты «Восход». Следующая памятная дата — январь 1900 года, когда были выданы разрозненные номера газеты «Новое время» за прошлый год.
В 1900 году доктор Безродный достал для чтения даже такие журналы, как «Начало», «Жизнь», «Новое слово», «Образование». Он передавал их переплетать как свои.
Из повседневной печати в Шлиссельбургской тюрьме получали в 1899—1900 гг. газету «Сын отечества».
Каждый из заключенных жаждал поскорее получить свежие журналы и новые книги. Заключенными была выработана такая система распределения этих книг, которая удовлетворяла всех читателей. Особое значение получила доставка книг из Подвижного музея: библиотека музея не только присылала свои новинки, но и делала подбор книг, удовлетворяя спрос читателей Шлиссельбургской тюрьмы. Таким образом, создалась возможность более или менее систематического чтения.
Подробнее всех других шлиссельбуржцев о составлении коллекций говорит в своих воспоминаниях Новорусский. Когда мы прочитываем соответствующие страницы этих воспоминаний, перед нами встает картина огромнейшего и разнообразнейшего труда шлиссельбуржцев. В перечне изготовленных Новорусским коллекций названы даже тысячные цифры. Например, были изготовлены тысячи листов гербария. Но эти цифры еще не говорят о всей грандиозности работ, выполненных шлиссельбуржцами для Подвижного музея. Они оформили огромное число коллекций по разным вопросам специальных разделов естествознания. Для того чтобы составить себе хоть некоторое представление о размерах произведенных работ, воспроизведем следующий, сделанный Новорусским перечень коллекций по ботанике: огородных гербариев — 14, систематических гербариев — 21 (из них один в 470 видов), гербариев по органографии — 7, гербариев бесцветковых растений — 10, коллекций плодов и семян — 4, пластинок по органографии цветка — 14. Для того чтобы оценить эту работу шлиссельбуржцев, надо иметь в виду еще и то, что во многих случаях они производили оформление коллекций по узко специальным вопросам. Так, например, было оформлено 15 коллекций птичьих лапок. -273-

Процесс оформления коллекций требовал разнообразной подготовительной работы в виде изготовления различных пластинок, листов, альбомов, футляров, коробок, ящиков и пр. Шлиссельбуржцы делали все это сами. Стоит ли говорить, что оформление коллекций требовало и больших научных знаний.
Так трудились узники, запертые в государевой тюрьме на Шлиссельбургском острове.
Напомним и ту тяжелую борьбу, которая дала в руки шлиссельбуржцев новые книги и новые журналы. В 1889 году директор департамента полиции Дурново, случайно увидавший в камере одного из заключенных разрешенную цензурой книгу по истории французской революции, приказал исключить из библиотеки тюрьмы, по словам Новорусского 20 книг, а по словам В. Фигнер, — 35. Этот приказ вызвал голодовку заключенных, продолжавшуюся девять дней. Протест не имел успеха, книги были возвращены в библиотеку только через три года.
Точно так же потерпела неудачу попытка коменданта Гангардта в 1894 году брать для заключенных книги из частной библиотеки.
Выписка новых книг по заказам шлиссельбуржцев встречала иногда ничем не объяснимые препятствия. Так, были допущены II и III тома «Капитала» Маркса, а запрещено сочинение либерального буржуазного экономиста проф. Янжула. Получение книг через Подвижной музей школьных пособий и при содействии доктора Безродного было неофициальным и скоро оборвалось.
Путь, пройденный узниками в области права чтения и вообще занятий умственным трудом, был тернистый и долгий, но привел к победе. Минаков заплатил своей жизнью за право узников получать книги не только духовно-религиозного содержания. В последние же годы существования «государевой тюрьмы» ее заключенные получали даже иностранные журналы.
Продолжительный перерыв в получении журналов и газет произошел в период 1902—1904 гг. Прекращение выдачи газет и журналов последовало в начале 1902 года с установлением нового курса политики министром Плеве. Перестали выдавать даже журнал «Хозяин», календари, кроме отрывных, «Известия книжного магазина Вольфа», а из иностранных научных журналов вырывали страницы со всякими объявлениями.
Насколько тщательно охраняли Шлиссельбургскую тюрьму от доступа политических новостей, видно из того факта, что о начале войны с Японией узники узнали лишь случайно из подброшенного кем-то обрывка газеты. С ноября 1904 года начали вновь выдавать периодическую печать (за исключением газет), но лишь -274- за предшествующий год. Узники читали «новости» хроники текущих событий лишь через 11 месяцев. О первом месяце войны, таким образом, было прочитано только тогда, когда пали Мукден и Порт-Артур.
Даже в революционный 1905 год из текущих журналов заключенные получали лишь «Известия книжного магазина Вольфа». Номер «Правительственного вестника» с положением о булыгинской думе был выдан только по особой просьбе заключенных.
Однако возникает вопрос, почему не была ими развернута прежняя борьба за допущение текущих журналов. Объяснение следует искать в изменении условий их жизни. От прежних строгостей одиночного заключения осталось мало. Много было разнообразных интересов. С утра до вечера жизнь шла в непрерывном труде. Таким образом, отсутствие свежих журналов переносилось менее тяжело. Прибывшие в тюрьму как раз за эти годы новые осужденные сообщали вместе с тем и новости, которых не давала периодическая печать.
В воспоминаниях шлиссельбуржцев находятся указания на огромное количество печатного материала, прочитанного ими.
Новорусский предполагает, что ими было прочитано в тюрьме так много, как едва ли многими на свободе. Переплетная мастерская особенно расширяла возможность такого чтения. После разрешения общения чтение производилось даже и в компании: занимались ручным трудом под чтение вслух. Более серьезные же книги читали большей частью в своих камерах.
Прочитанное становилось нередко предметом горячего обсуждения и споров. В 1896—1898 гг. предметом такого спора был вопрос об общине. Некоторые из шлиссельбуржцев, осужденные как члены партии «Народная воля», пришли за эти годы к убеждениям противоположного характера и причисляли себя к марксистам. Новорусский называет, кроме себя, также Морозова, Яновича, Лукашевича и Шебалина. Он вспоминал, что вместе с некоторыми товарищами «приветствовал капитализм как силу, не только организующую рабочих и составляющую революционные кадры, но и создающую промышленное богатство страны», а остальные товарищи «предавали капитализм проклятию как причину обезземеления и обеднения народов»20. -275-
Эти идейные политические споры вспоминает и Фигнер. Она связывает их начало с получением от коменданта Гангардта для переплета в 1895—1896 гг. журнала «Новое слово». Она сравнивает впечатление, произведенное этим журналом, с действием «идейной бомбы», неожиданно взорвавшейся в среде заключенных. Горячим спорам не было конца. Политические разногласия внесли свежую струю в жизнь тюрьмы21.
Шлиссельбуржцы не раз делали попытки издания своих журналов. На содержании этих журналов сказывалось политическое разномыслие их издателей. Так, например, идейными соперниками были журналы, один из которых издавался Новорусским и Лукашевичем, а другой — С. Ивановым, Лаговским и Поповым. Попыткой объединить враждовавшие лагери явился журнал «Паутинка», редакторами которого были Новорусский, Лукашевич и Фигнер. Впрочем, эти и другие попытки издания журналов не шли дальше выпуска одного или двух номеров.
Издание журналов открывало простор для творческой мысли заключенных. В них были статьи публицистического, научного характера, а также беллетристика, стихи и пр.
Творческая работа началась в Шлиссельбургской крепости лишь через три года после открытия тюрьмы. Возможность для такой работы создавалась после выдачи заключенным бумаги и письменных принадлежностей. При выдаче бумаги последовало предупреждение о сдаче написанного администрации. Это означало, что все написанное пойдет в департамент полиции.
Первой формой творчества были стихи, писанием которых занялось большинство заключенных. Фигнер насчитала 16 новоявленных поэтов в Шлиссельбургской тюрьме, которую она шутя назвала «Парнасом». Так как передача написанного друг другу была невозможна, то, как мы указали выше, оно передавалось стуком через стенку.
Работа мысли не могла остановиться только на поэтическом творчестве. Высокое интеллектуальное развитие большинства шлиссельбуржцев и большие знания многих в различных областях науки неудержимо влекли их к более глубокой умственной работе. С тех пор как библиотека тюрьмы пополнилась разнообразной литературой, началась научная и литературная работа -276- шлиссельбуржцев. Именно здесь, в тюремных стенах, были созданы работы, явившиеся вкладом в науку.
Здесь же были написаны воспоминания, беллетристические очерки, стихи, позднее появившиеся в печати. Здесь Лукашевич написал несколько томов своего труда: «Элементарное начало научной философии». За опубликованные им после выхода из тюрьмы две части этого исследования («Неорганическая жизнь земли») он получил золотую медаль от Географического общества и премию от Академии наук.
При выходе из тюрьмы шлиссельбуржцы уже имели возможность вывезти с собой свои рукописи и материалы, собранные за годы заточения.
Говоря об умственной жизни в Шлиссельбургской крепости, следует иметь в виду некоторые характерные особенности. С одной стороны, узники стремились пополнить свои научные знания путем самообразования, а с другой — употребляли все усилия помочь друг другу в культурном развитии.
Почти все они изучили за время пребывания в крепости иностранные языки. По словам Ашенбреннера, почти все свободно читали на двух и даже на трех языках, а некоторые изучили еще большее количество языков, и в том числе такие, знакомство с которыми было мало распространено в России. Например, Фигнер изучила итальянский язык; Поливанов — итальянский, испанский и польский; Лопатин—латинский и греческий и т. д. Знающие иностранные языки широко делились своими познаниями с товарищами, делая для них переводы не только статей из журналов и газет, но и монографий. Некоторые капитальные сочинения были переведены даже дважды. Кроме научных сочинений, делались переводы иностранных беллетристов и поэтических произведений. Переводчики-шлиссельбуржцы были воодушевлены сознанием, что труд их обогащает познания товарищей.
Стремление поделиться знаниями и желание приобрести новые знания привели к организации лекций, чтению докладов, к устройству практических занятий при помощи микроскопа и к работам лабораторного типа, например, по химии. Лекции и доклады в более поздние годы читались под открытым небом во время пребывания на огородах. Шлиссельбургская крепость сделалась, таким образом, своего рода университетом. Это ясно видно из литературной и общественной деятельности узников после освобождения из крепости.
Морозов, Фигнер, Ашенбреннер, Новорусский, Панкратов, Попов, Лукашевич и другие дали русскому читателю и русской -277- науке так много, как нельзя было ожидать от людей, вырванных царизмом на долгие годы из жизни.
Научное творчество давало большое нравственное удовлетворение узникам. Но ни эта творческая работа, ни занятие физическим трудом не могли погасить интереса к политической жизни за стенами тюрьмы. Поступавшие в тюрьму книги, журналы и газеты удовлетворяли эти запросы только частично.
Политические споры между заключенными порождали ряд вопросов, ответы на которые не могло дать подцензурное печатное слово, живого же слова о новостях революционной борьбы узники в Шлиссельбургской крепости не слышали в продолжение многих лет. В период 1891—1900 гг. новых осужденных в Шлиссельбургскую крепость не поступало. У ее узников зарождались подозрения, не заглохла ли революционная борьба.
В 1901 году в жизни шлиссельбуржцев произошло событие первостепенной важности. В тюрьму был доставлен новый заключенный. Это был Карпович, осужденный на 20 лет каторжных работ за убийство министра народного просвещения Боголепова.
Так как комендант крепости ставил препятствия к общению прежних заключенных со вновь прибывшим и не разрешал Карповичу занятий в мастерских, последний провел 11-дневную голодовку, закончившуюся его победой.
Он изучил в тюрьме переплетное дело, столярное, сапожное, кузнечное мастерство, огородничество и пр.
Общение Карповича с узниками внесло в их жизнь небывалое оживление. Он передал им подробности революционной борьбы в России, рассказал о рабочем движении, о стачках многих тысяч рабочих, об уличных демонстрациях, о студенческих волнениях. Обладая прекрасной памятью, он ознакомил их с программами революционных партий, содержанием нелегальных изданий, резолюциями партийных съездов и пр. Из бесед с ним шлиссельбуржцы узнали о развитии революционного движения в родной стране. Карпович предсказывал скорое наступление революции.
Таким образом, прибытие Карповича в Шлиссельбургскую крепость восполнило то, чего более всего не хватало узникам этой крепости — знания о развивающейся революции.
Через три года после прибытия Карповича в крепость в тюрьме произошло крупное событие. За двадцать лет существования новой государственной тюрьмы на острове Шлиссельбурге никто из посторонних лиц не имел в нее доступа. Ее периодически посещали лишь различные чины министерства внутренних дел -278- в качестве ревизоров. Эти посещения, особенно в первые годы, оставляли у заключенных тяжелое впечатление. Например, один из посетителей при осмотре камер позволил себе громко говорить о том, что в заключенных уже по физиономиям можно узнать террористов и что их надо бить плетьми. Эти посещения сановников не только оставляли тяжелое впечатление, но и приносили новые стеснения. Одним из наиболее тяжких стеснений было отобрание в 1889 году из тюремной библиотеки, как указывалось выше, книг. Высшие чины министерства внутренних дел входили в камеры, окруженные свитой и надежным конвоем. Никто из них не решался остаться наедине с заключенными и спросить об их нуждах. Узники предпочитали не вступать в разговоры с этими представителями власти22.
Так наступил 1904 год. В конце этого года комендант крепости сообщил заключенным о желании одной «высокопоставленной дамы» посетить тех заключенных, которые на это согласны. В начале июля камеры Веры Фигнер, Морозова и Новорусского посетила княжна Дондукова-Корсакова. Она входила к заключенным одна, но ее беседу с ними подслушивал комендант. Эти визиты повторились, и Дондукова-Корсакова посетила и других заключенных.
Вскоре заключенных посетил петербургский митрополит Антоний, предварительно испросив на это согласие узников. Шлиссельбуржец Попов указывает в своих воспоминаниях, что посещения Дондуковой и митрополита, разрешенные министром внутренних дел Плеве, имели целью заглянуть в душу узников.
Визиты Дондуковой и митрополита, конечно, входили в программу действий министра Плеве, не в обычаях которого было смягчать участь политических врагов царизма. Указанными визитами не ограничивались «новшества» в режиме Шлиссельбургской крепости. Комендант крепости довел до сведения всех заключенных о разрешении директора департамента полиции вести свободную переписку с митрополитом Антонием. При этом было разъяснено, что письма заключенных могут быть запечатаны сургучной печатью и не будут просматриваться департаментом полиции. Староста заключенных отвечал коменданту, что письма его товарищей не будут содержать каких-либо секретов.
Четверо шлиссельбуржцев написали письма митрополиту. Морозов просил доставить ему книги для его труда -229- «Откровение в грозе и буре». Только он и получил ответ митрополита на свое письмо.
Остались без ответа два других письма. Автор одного из этих писем доказывал бесцельность наказания в борьбе с теми, кто действует из идейных побуждений. Автор другого письма просил митрополита содействовать получению шлиссельбуржцами заказа на экспонаты для музея.
Кроме названных писем, было еще одно письмо митрополиту. Автор его, Стародворский, заявлял о своем желании пойти добровольцем на фронт в войне с Японией. Это письмо имело своим последствием явление, небывалое в истории Шлиссельбургской крепости: Стародворский, проведший безвыходно на острове Шлиссельбурге 18 лет, был вывезен из крепости к директору департамента полиции. Последний говорил Стародворскому о ближайшем окончании войны с Японией, а потому об опоздании его заявления пойти на фронт, вместе с тем этот сановник, либеральничая, говорил о бездарности русских генералов, об ошибках правительства, мало обращавшего внимания на экономическое и культурное положение крестьянства. Он интересовался и политическим мировоззрением Стародворского, его отношением к социал-демократам и пр.
Впоследствии стало известно, что Стародворский тайно от товарищей по Шлиссельбургу подал просьбу о помиловании с выражением раскаяния в своих заблуждениях. В результате этого 25 августа 1905 г. он был переведен из Шлиссельбургской крепости в Трубецкой бастион. Он подал свое прошение в полный разрез с революционной этикой, за два месяца до того дня (28 октября 1905 г.), когда первая революция заставила царизм освободить из Шлиссельбургской крепости ее узников и закрыть эту государственную тюрьму.
К этому времени, т. е. к началу первой революции, небольшое число шлиссельбуржцев, остававшихся в тюрьме, было спаяно между собой готовностью вести борьбу за то исключительное положение, которое было завоевано дорогой ценой здоровья и жизни заключенных.
Такая их организованность вырабатывалась из года в год и вылилась в своеобразные формы. Поразительным является тот факт, что заключенные в одиночные камеры с запрещением, по инструкции, всякого общения между собой добились образования своеобразной артели заключенных. Они широко применяли выборное начало для несения разнообразных обязанностей в интересах правильного удовлетворения своих потребностей.
Для сношения с администрацией была создана должность старосты. Конечно, инструкция о Шлиссельбургской крепости -280- такой должности не предусматривала. Однако она была настолько необходима после введения труда на огородах и в мастерских, что комендант крепости и смотритель тюрьмы начали свои сношения с заключенными через их старосту. В старосты избирали товарищей, которые умели устранять трения с начальством Я добиваться новых льгот в жизни заключенных.
Кроме старосты, были и другие должности. Так, после того, когда были разрешены совместные прогулки в одиночных двориках по два человека одновременно, один из товарищей был занят составлением списков очередей для прогулок таким образом, чтобы заключенные могли прогуливаться в парах, составленных по их желанию.
Напомним также, что работа на огородах и в мастерских вызывала необходимость сношений с администрацией и между самими заключенными, и здесь на помощь являлась организованность шлиссельбуржцев.
Описанные нами завоевания шлиссельбуржцев, изменившие условия тюремного быта в крепости, давали заключенным возможность жить, не ведя прежней напряженной борьбы. Конечно, борьба окончательно не прерывалась, но она не брала все силы узников и касалась вопросов более мелкого значения.
Но такому «мирному житию» неожиданно был нанесен сильный удар. Это случилось 2 марта 1902 г. Смотритель тюрьмы, обходя камеры заключенных, объявил каждому из них о предстоящем введении тюремной инструкции, фактически не применявшейся много лет. Исполнение этого означало возврат к страшному режиму первых лет существования новой тюрьмы в Шлиссельбургской крепости.
Лишь позднее выяснился повод к такому распоряжению: Попов пытался переправить письмо к матери через солдата крепости. Об этом узнал комендант крепости, который сообщил о поступке Попова начальству, распорядившись одновременно применять тюремную инструкцию.
Фигнер, опасаясь приведения в исполнение распоряжения коменданта крепости, написала письмо матери с просьбой обратиться в министерство внутренних дел о производстве расследования. Комендант отказался переслать письмо. При объявлении смотрителем отказа Фигнер сорвала с него погоны. Этот поступок грозил ей смертной казнью. Фигнер готова была умереть в борьбе за сохранение достигнутых облегчений тюремного режима. Для ее товарищей настали дни томительной тревоги. Из департамента полиции прибыла ревизия и следователь для производства расследования. Сверх всякого ожидания Фигнер не была предана суду и не была подвергнута дисциплинарному -281- наказанию. Но целый ряд изменений произошел в тюремном режиме. Они были вызваны рапортом ревизора об установившихся порядках в тюрьме.
Из Петербурга последовало распоряжение (от 23 марта 1902 г.) не допускать арестантов друг к другу и «поставить арестантов № 3 (Карпович) и № 11 (Фигнер) в полное разобщение с другими арестантами», не тушить ночью свет в камерах, не занавешивать окна одеялами, отобрать керосин, лампы, стеклянные предметы и жидкости.
Надо признать, что распоряжение из Петербурга об устранении допущенных отступлений от инструкции не отличалось той решительностью, которой можно было бы ожидать. Но начальник жандармского управления Шлиссельбургской крепости Обухов и смотритель Гудзь были уволены23.
В жизни заключенных началась новая полоса стеснений. Они были связаны с решением царского правительства снова сделать Шлиссельбургскую крепость местом казней для осужденных за государственные преступления. Следует вспомнить, что привезенные для казни помещались в старой тюрьме. Но теперь эта тюрьма была занята мастерскими, а на дворе ее были парники, сад, огороды, кузница и пр. Заключенные свободно ходили в тюрьму и на ее двор. Ввиду предстоявших казней всему этому был положен конец. Об этом подробно вспоминает Ашенбреннер24. Мастерские были переведены из старой тюрьмы в новую. Была отнята кухня при этой тюрьме, где заключенные нередко приготовляли себе сами кушанья. Кузница была перенесена в один из огородов.
Тюрьма готовилась к казни, заключенные, конечно, этого не знали. В архивном деле имеется такая телеграмма от 3 мая 1902 г.: «Приговор исполнен сегодня в четыре часа утра. Полковник Яковлев». Это было сообщение о казни Балмашева. Она была совершена на малом дворе старой тюрьмы. Балмашев был осужден за убийство министра внутренних дел Сипягина. Предшествующие казни были совершены в Шлиссельбургской крепости в 1887 году, но о них мы скажем ниже. Комендант Яковлев в добавление к телеграмме послал шефу жандармов отказ Балмашева принять священника и дать какие-либо показания товарищу прокурора. По словам рапорта, Балмашев отказался приложиться к кресту у эшафота, сказав священнику: «С лицемерами дела -282- не желаю иметь». Рапорт добавлял, что осужденный «оставался не снятым с петли 25 минут», после чего его тело было положено в гроб. Комендант извещал, что казненный будет вечером предан погребению на месте казни.
В акте об этой казни записано, что при исполнении казни присутствовал городской голова города Шлиссельбурга. Никаких других подробностей об исполнении приговора неизвестно. Но из сухого официального донесения коменданта видно героическое поведение Балмашева перед смертью и его презрение к палачам25.
Из воспоминаний узников мы знаем, что от их внимания не ускользнула казнь Балмашева, фамилию которого они узнали лишь позднее. В то время стекла тюремных окон уже не были закрашены, и через них из некоторых камер видны были ворота крепости и путь от них в канцелярию.
Утром 2 мая заключенный Антонов увидел группу людей, направлявшуюся от ворот в канцелярию, и в середине ее молодого человека в нагольном полушубке. Этот молодой человек, увидев здание тюрьмы, приветственно махнул в направлении его шапкой. Это приветствие обреченного на казнь старым революционерам было выражением глубокого уважения нового борца революции к ее старым борцам.
Заключенные установили наблюдение за канцелярией. Они проследили приход туда священника и некоторых других лиц, а ранним утром 3 мая вывод оттуда обреченного на казнь и переход участников казни из канцелярии к зданию старой тюрьмы. Несколько позднее они увидели и возвращение их оттуда. Совершив свое постыдное дело, эти исполнители и свидетели казни набожно крестились на церковь. Не было никаких сомнений: казнь была совершена26. Фигнер описала безмерную тяжесть переживаний по этому поводу.
Первыми осужденными, привезенными специально в Шлиссельбургскую крепость для казни, были Штромберг и Рогачев. -283-

Они были казнены 10 октября 1884 г., подробности их казни неизвестны.
Следующими привезенными сюда для казни были приговоренные по делу так называемого «второго» «первого марта» (1887 г.)- Пятеро студентов — Александр Ульянов, Андреюшкин, Генералов, Осипанов и Шевырев, готовившиеся бросить бомбы в Александра III, были казнены 8 мая 1887 г. на большом дворе старой тюрьмы. Об этой казни комендант крепости Покрошинский донес начальнику штаба корпуса жандармов с такой подробностью, которая не понравилась этому начальнику. В рапорте сообщалось: «При возведении палачом осужденных Андреюшкина, Генералова и Осипанова на эшафот, первый из них произнес слабым голосом: «Да здравствует народная воля!», второй только успел сказать: «Да здравствует...», а последний: «Да здравствует исполнительный комитет...»
Против этих слов начальник штаба корпуса жандармов написал на полях: «Зачем нам эти подробности». Очевидно, ему не понравилось сообщение о мужественной смерти осужденных. В архивном деле имеется черновик заготовленного выговора Покрошинскому за излишнее многословие с угрозой отнести на его счет стоимость телеграммы. Впрочем, дело ограничилось устным выговором27. В рапорте также сообщалось об отказе всех пятерых приговоренных принять священника.
Обращает на себя внимание упоминание о возведении на эшафот троих осужденных — Андреюшкина, Генералова и Осипанова. В этом факте мы видим подтверждение правильности корреспонденции, напечатанной после казни во французской газете «Cri du Peuple». В ней сообщалось об устройстве виселицы для одновременной казни лишь троих осужденных. Корреспонденция сообщала, что в то время, когда вешали Андреюшкина, Генералова и Осипанова, двое других осужденных стояли тут же в ожидании своей очереди: «В продолжение получаса у них перед глазами было потрясающее зрелище троих повешенных на концах веревок в мучительных конвульсиях...»28.
Почти через три года после казни Балмашева, 10 мая 1905 г., в крепости была произведена казнь Каляева, осужденного за убийство великого князя Сергея Романова. В рапорте коменданта об исполнении приговора не содержится никаких -284- подробностей. Каляев отказался от напутствия священника, ограничившись разговором с ним.
Явившийся в крепость защитник Жданов не был допущен, несмотря на полученное им в Петербурге разрешение видеться с Каляевым. Департамент полиции секретно распорядился не допускать Жданова, несмотря на это разрешение.
Известно, что Каляев в день казни много писал, но передал лишь письмо для матери. В нем он, между прочим, писал: «Итак, я умираю. Я счастлив за себя и с полным самообладанием могу отнестись к моему концу. Пусть же ваше горе, дорогие мои все: мать, братья, сестры, потонет в том сиянии, которым светит торжество моего духа. Прощайте. Привет всем, кто меня знал и помнит»29.
Присяжный поверенный Жданов возвращался с острова Шлиссельбурга на одном пароходе с жандармским полковником бароном Медемом, распоряжавшимся казнью Каляева. Этот жандарм вез с собой часть веревки, на которой был повешен осужденный. Он вез ее с собой на счастье. Так, Каляев в предсмертном письме писал о своем счастье — об ожидающей его смерти, а жандарм запасался «для счастья», по народному поверью, веревкой с виселицы.
Никаких подробностей не содержат сообщения о казнях 20 августа 1905 г. Гершковича и Васильева.
В 1906 году в Шлиссельбургской крепости были совершены две казни: 29 августа была казнена Зинаида Коноплянникова, осужденная военно-окружным судом за убийство полковника Мина, усмирителя Московского восстания 1905 года. В списке казненных в стенах Шлиссельбургской крепости «не хватало» женского имени. Коноплянникова заполнила этот пробел. Она была доставлена в эту крепость в 8 час. 30 мин. утра, а казнена в 9 час. 26 мин. утра 29 августа30.
Об ее казни было напечатано короткое сообщение офицера, присутствовавшего со взводом солдат при исполнении казни31.
Менее чем через месяц — 19 сентября 1906 г. — была совершена казнь Васильева-Финкельштейна, осужденного за террористический акт. Он ошибочно убил генерала Козлова, приняв его за генерала Трепова. Это была последняя казнь, совершенная в стенах Шлиссельбургской крепости. -285-

Эти казни 1906 года в стенах Шлиссельбургской крепости завершили историю государственной тюрьмы за период 1884— 1906 гг.
Мы выше указывали, что с 1902 года режим Шлиссельбургской крепости резко ухудшился. Так продолжалось до 1904 года. Поражения в войне с Японией, следовавшие одно за другим, и рост революционного движения в России отразились на тюремном режиме. Новорусский вспоминает, что еще в 1896 году шлиссельбуржец Янович в докладе товарищам о политическом и экономическом росте Японии предсказывал ее войну с Россией.
Тюремная администрация не допускала в 1904 году к узникам никаких известий о начале войны и о ее ходе. Из писем к узникам цензура вымарывала всякие сообщения о войне. Однако заключенным удалось прочесть под замаранными словами указания на войну. Как мы уже знаем, был подброшен газетный обрывок с соответствующими сообщениями о войне.
В 1905 году в тюрьму был допущен журнал текущего года «Известия книжного магазина Вольфа». В журнале сообщались названия новых книг и брошюр. Узники Шлиссельбурга увидели, что политическая литература издается в большом количестве.
Наконец, была предоставлена возможность ознакомиться с текстом закона о Государственной думе по проекту Булыгина. Шлиссельбуржцы ознакомились с этим текстом и поняли, что он не удовлетворит народ. Морозов в шуточных стихах писал тогда:
Скоро, скоро куртку куцую

Перешьют нам в конституцию;

Будет новая заплатушка

На тебе, Россия-матушка32.
Между тем события на воле быстро разрастались. В день опубликования указа об амнистии 21 октября 1905 г. и в последующие дни шлиссельбуржцы не были осведомлены о происшедшем. Лишь 26 октября все одиннадцать заключенных были собраны вместе на огороде № 1. Здесь комендант крепости прочел им указ об освобождении из крепости восьмерых узников, содержавшихся в новой тюрьме. Это были: Морозов, Лопатин, Фроленко, Лукашевич, Попов, Антонов, Иванов и Новорусский. Остальные узники, содержавшиеся в новой тюрьме, получили сокращение срока заключения, а именно: Карпович наполовину, -286- а Мельникову и Гершуни бессрочная каторга заменена срочной на 15 лет.
Амнистия была применена также к Сазонову и Сикорскому, находившимся в старой тюрьме. Немедленному освобождению подлежали лишь восемь названных узников. Комендант высказал предположение об их ссылке в Иркутскую губернию, так как получил предписание снабдить их теплой одеждой.
За год перед этим освободили из этой тюрьмы Веру Фигнер. В своих воспоминаниях она отметила, что в день отъезда ее впервые назвали в канцелярии Верой Николаевной и предложили чашку чаю, от которой она отказалась.
Возвращаясь к последнему дню пребывания восьми узников в крепости (28 октября 1905 г.), отметим, что более подробное описание этого дня оставил Новорусский.
Начались поспешные хлопоты по сборам в дорогу. Было разрешено взять с собой рукописи, книги, разные коллекции и пр. У Новорусского было до 30 ящиков коллекций. Ожидая просмотра рукописей, узники многое сожгли в кузнице и потом жалели об этом, так как никакого просмотра не было произведено. Происходило свободное общение всех одиннадцати заключенных.
Ночь под 28 октября была последней, проведенной восемью узниками в Шлиссельбургской крепости. Новорусский вспоминает, что эта ночь у него была последней из 7000 ночей, проведенных в этой тюрьме. Перед выходом из тюрьмы все собрались на огороде № 1. Здесь Гершуни сказал прощальное слово, упомянув, что восемь отъезжающих товарищей провели в заточении почти 200 лет.
Освобожденные разместились по четыре человека на двух пароходиках в сопровождении восьми жандармов на каждую четверку. Администрация извинялась за необходимость этого конвоирования. Пароходы отошли от острова.
В мою задачу не входит описывать переживания бывших узников, которые много лет не видали простора. Скажу лишь, что, по признанию Новорусского, он едва не потерял сознания, когда увидал за воротами тюрьмы открывавшийся перед ним простор.
Их привезли в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Отсюда вместо Сибири они скоро уехали в разные города к родным на поруки. Некоторые из них дожили до свержения царизма и до победы пролетариата. -187-
 

Примечания

 

1 В.Н. Фигнер, Полное собрание сочинений, т. II. «Запечатленный труд» ч. 2, «Когда часы жизни остановились», М., 1933, стр. 15.

2 Там же, стр. 51.

3 Л. Волкенштейн, 13 лет в Шлиссельбургской крепости, изд. «Новый мир», год издания не обозначен, стр. 31.

4 В. Н. Фигнер, Запечатленный труд, «Когда часы жизни остановились», т. II, М., 1933, стр. 17—18.
5 Там же, стр. 100.

6 См. Е. Е. Колосов, Государева тюрьма — Шлиссельбург, П., 1924, стр. 86.
7 В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости, П, 1922, стр. 14.

8 В. С. Панкратов в своих воспоминаниях описывает свои переживания при стрижке волос: один из жандармов «берет громадные ножницы и начинает рвать волосы, не заботясь не только об эстетике, но даже и целости кожи. «Осторожней!» — вскрикиваешь, когда ножницы задевают кожу, но не столько от боли, сколько от оскорбления, которое испытываешь при этом. Все время сидишь, как на иголках, и еле сдерживаешься, чтобы не дать пощечины», «Жизнь в Шлиссельбургской крепости», П„ 1922. стр. 25.

9 Материалы дознания об этом напечатаны в статье Б. Н-ского «Скорбные страницы Шлиссельбургской крепости», «Былое» 1918 г. № 13, стр. 34—90.

10 См. Е. Е. Колосов, Государева тюрьма — Шлиссельбург, П., 1924.

11 См. Е. Е. Колосов, Государева тюрьма — Шлиссельбург, 1930, стр. 170 и дальше, где приведен ряд официальных документов об этом самоубийстве.

12 ЦГИА в Москве, архивное дело № 85 штаба отдельного корпуса жандармов по канцелярии штаба. «Дело с рапортами Шлиссельбургского жандармского управления». Начато в 1891 и окончено в 1893 году на 213 листах.

13 В. Н. Фигнер, Запечатленный груд. «Когда часы жизни остановились», т. II, М., 1933, стр. 27—28.

14 Л. Волкенштейн, 13 лет в Шлиссельбургской крепости, изд. «Новый мир», стр. 68.
15 См. Морозов Николай, Письма из Шлиссельбургской крепости. СПб., 1910.

16 М. Р. Попов, Рукопись: Письма к матери. Приношу благодарность племяннику М. Р. Попова профессору А. М. Ладыженскому и сестре М. Р. Попова С. Р. Поповой за предоставление мне этих писем.

17 См. Н. А. Морозов, Тени минувшего. Опыт психологической характеристики народовольцев Шлиссельбургской крепости, Сборник III, под ред. Якимовой-Диковской, Фроленко и др., М., 1931, стр. 41—44. См. также Н. А. Морозов, Повести моей жизни, т. III, M., 1947.
18 Н. А. Морозов, Тени минувшего, стр. 41.

19 Подробные ежемесячные сведения о выполненных каждым заключенным работах даны в архивных делах ЦГИА в Москве, дело штаба отдельного корпуса жандармов, № 102, 1895, с рапортами по Шлиссельбургской тюрьме. См. также в том же архиве дело департамента полиции, V делопроизводство, № 5213, отчеты доктора и о работах за 1890—1895 гг.

20 Новорусский, Записки шлиссельбуржца, 1920, стр. 190. В библиотеке тюрьмы были даже юридические книги, например, Андреевский, Государственное право; Мыш, Положение о земских учреждениях и Городовое положение; Пухта, Римское гражданское право; Таганцев, Уголовное право; Коркунов, Теория права. Тьер, О собственности; Лохвицкий, Обзор современных конституций; Иеринг, Цель в праве и др., «Былое», 1906, кн. 6, стр. 27.
21 Об идейных «порах вспоминает и Новорусский в статье «Из размышлений в Шлиссельбурге» («Минувшие годы» 1908 г. № 3—4). В 1902 году он, полемизируя с Фигнер, написал статью об экономическом базисе движения 70-х годов.

22 ЦГИА в Москве, фонд Шлиссельбургской крепости, дело № 89, 1901. В октябре 1902 года один из великих князей собирался посетить Шлиссельбургскую крепость. Департамент полиции рекомендовал коменданту «постараться отклонить посещение великим князем тюрьмы». Посещение ограничилось лишь крепостью, без захода в тюрьму (л. 3).

23 ЦГИА в Москве, фонд Шлиссельбургской крепости. «О Шлиссельбургской тюрьме и о допущенных в ней послаблениях по отношению содержавшихся арестантов», № 89, 1901.
24 См. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, «Былое» 1906 г. № 1, стр. 94.

25 ЦГИА в Москве, фонд Шлиссельбургской крепости. «О Шлиссельбургской тюрьме», № 89, 1901, листы 47 и 48. Л. Мельшин при посещении в 1906 году временно закрытой Шлиссельбургской крепости услышал там подробности о казни Балмашева. Палач Филипьев, войдя в камеру осужденного и объявив Балмашеву, что должен связать ему руки, спросил его, будет ли он сопротивляться. «Нет не буду», — отвечал Балмашев и, отвернувшись к окну, спокойно заложил руки за спину. Палач приблизился и связал их. («Раскрытый тайник», статья в «Русском богатстве» 1906 г. № 7, стр. 125.)
26 См. об этом подробнее В.Н. Фигнер, Запечатленный труд, «Когда часы жизни остановились», ч. II, М., 1923, стр. 204—220; Попов, Мечты о свободе, М., 1929, стр. 39—41; Колосов, Государева тюрьма — Шлиссельбург, 1930, стр. 203—205.

27 См. В. Н-ской, Скорбные страницы Шлиссельбургской крепости, «Былое» 1918 г. № 13, июль.
28 Сообщил А. С, К истории покушения А. И. Ульянова и других 1 марта 1887 г., «Красный архив» 1926 г., т. II (15), стр. 222—223.
29 М Л. Мандельштам, 1905 год в политических процессах, М., 1931, стр. 258—259.
30 ЦГИА в Москве, дело департамента полиции, VII делопроизводство, № 7934. «Об убийстве свиты его величества генерал-майора Мина», л. 72. Подробнее см. в IV томе «Истории царской тюрьмы».
31 Н., Казнь Коноплянниковой, «Былое» 1918 г. № 3.

32 Н. В. Новорусский, Выход из Шлиссельбурга на волю, «Минувшие годы» 1908 г. № 12, декабрь.



 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU