УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава 5. Борцы рабочего движения в Трубецком бастионе
§ 15. Узники Трубецкого бастиона в первые годы XX века

 

Начало истории Петропавловской крепости в XX веке совпало с огромным событием в истории революционного движения в России. В 1900—1901 гг. появились в печати первые выпуски основанной В. И. Лениным газеты «Искра». Начался переход к образованию из разрозненных групп и кружков единой Российской социал-демократической рабочей партии.
К этому же времени относится и грандиозное выступление петербургского пролетариата. На военном Обуховском заводе произошло кровавое вооруженное столкновение рабочих, отмечавших день первомайского праздника, с царскими войсками. До 800 рабочих было арестовано. Тюрьмы заполнились участниками «Обуховской обороны».
В 1902 году произошли организованные Батумским социал-демократическим комитетом забастовки батумских рабочих, отразившиеся волнениями рабочих и крестьян на пространстве всего Закавказья. В том же году в Ростове-на-Дону разразилась по почину железнодорожников стачка десятков тысяч рабочих под руководством Донского комитета РСДРП. -141-

1903 год вошел в историю рабочего движения в России как год создания большевистской партии, как год массовых политических стачек рабочих на юге, в Закавказье и на Украине. Эти стачки под руководством социал-демократических комитетов по сравнению с прежними стали более организованными и более длительными. Так рабочий класс выступил на арену борьбы с царской властью.
Это происходило в годы промышленного кризиса, захватившего Россию, повлекшего за собою массовую безработицу среди рабочих. Вследствие таких экономических и политических условий царская Россия в начале XX столетия стала узлом противоречий империализма и центром мирового революционного движения.
В третьем томе «Истории царской тюрьмы» мне приходилось приводить различные сведения, характеризующие рост рабочего движения в конце XIX века. В частности, нами были приведены цифры и различные сообщения из секретных «Обзоров важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях» за 90-е годы XIX века. Цифры свидетельствовали о неуклонном возрастании числа арестованных борцов за рабочее дело, о распространении деятельности «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», о расширении революционной агитации, о создании подпольных типографий и о быстро увеличивавшемся выпуске нелегальной политической литературы. Сам департамент полиции признавал безуспешность произведенных им арестов в конце 1895 и начале 1896 года, а затем и в августе 1896 года. Он отмечал лишь временный перерыв в деятельности «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». К началу 1897 года она, по словам жандармского отчета, «вновь оживилась». За Невской заставой делаются попытки вновь восстановить рабочие кружки. Были произведены (20—22 марта 1897 г.) новые многочисленные обыски, в том числе у Николая Баумана, заключенного вслед за тем в Трубецкой бастион1. У 15 человек, обысканных одновременно с Бауманом, была отобрана различная нелегальная литература.
Эти аресты также оказались бессильными остановить движение петербургских рабочих и агитацию среди них борцов за рабочее дело. В архиве охранного отделения были собраны обширные -143- сведения на эту тему с упоминанием и того самого Обуховского завода, на котором произошли события 1901 года. Охранное отделение сообщало в департамент полиции о появлении в ноябре 1898 года среди рабочих Шлиссельбургского района в Петербурге «преступных воззваний, воспроизведенных посредством пишущей машины и мимеографа» и подписанных «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса» и «С.-Петербургским комитетом Российской социал-демократической партии», с датой «Октябрь 1898 г.»2, и озаглавленных «К рабочим Обуховского завода».
Как доносило охранное отделение, подобные же прокламации были распространены и на других заводах со специальным обращением «К рабочим товариществам Александро-Невской мануфактуры К. Я. Паль» и «К рабочим Спасской и Петровской фабрики Губерта (Максвеля)». Под воззваниями стояли те же подписи: «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и «С.-Петербургский комитет Российской социал-демократической партии».
С.-Петербургское охранное отделение, производя слежку за агитаторами, раскрыло в декабре 1898 года организационное собрание нескольких участников рабочих кружков, рассматривавших вопрос о возобновлении издания газеты «Рабочее знамя», выход в свет которой был прерван в июле того же года. Среди выслеженных участников этого совещания оказался Сергей Андропов, ставший позднее узником Трубецкого бастиона.
При обысках и арестах в декабре 1898 года по Шлиссельбургскому району Петербурга произошли события, явившиеся в известной степени предтечей «Обуховской обороны» 1901 года в том же районе. Полиция явилась в общежитие дома № 63 по Шлиссельбургскому проспекту, где жило до 900 рабочих. Она встретила такое энергичное сопротивление рабочих, что потребовался вызов не только значительных полицейских сил, но и жандармского дивизиона.
Повторявшиеся в Петербурге по нескольку раз в году погромы и политические сыски среди борцов за рабочее дело и в особенности среди членов «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» сопровождались жандармскими погромами и в других городах. Так, например, 27 ноября 1898 г. начальник Киевского губернского жандармского управления доносил департаменту полиции, что «кроме 120 лиц, о которых подробно -144- сообщалось, привлечены к допросу еще 19 лиц»3. Грандиозные обыски и аресты 11 марта 1898 г., произведенные среди членов «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», вырвали из пролетарской среды большое число борцов за рабочее дело.
Многочисленные аресты были произведены (13 марта 1900 г.) в Петербурге, а именно, как видно из жандармского обзора, были арестованы «лица, принадлежавшие к составу противоправительственных организаций — «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» и др.4.
Одновременно массовые обыски по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» были произведены в нескольких городах (Вильно, Ковно, Гродно и др.). В марте 1901 года аресты были произведены среди членов различных рабочих организаций.
Жандармерия Петербурга, очевидно в предвидении выступления петербургского пролетариата в день рабочего праздника — Первое мая, усилила свою розыскную деятельность. Охранное отделение доносило 15 февраля 1901 г. начальнику Петербургского губернского жандармского управления, что разбитые последовательными ликвидациями 27, 28 и 29 апреля минувшего года остатки известного «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» начинают вновь организовываться в иной форме5.
Предположение охранки об «иной форме» организации «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» не отвечало действительности. В своем донесении охранное отделение дает сводку обнаружений его агентами прокламаций и листовок с точными указаниями времени, когда они были найдены, и места, где они были обнаружены, но это была та же форма агитации, которая имела место и ранее.
Представляют интерес сведения из отчета охранного отделения об обнаруженных прокламациях даже по одному району Петербурга. Это покажет нам, до какой степени была интенсивна агитационная деятельность в виде распространения воззваний среди рабочих. При этом следует иметь в виду, что, конечно, не всегда полиции и ее явным и тайным агентам удавалось обнаруживать распространение нелегальной литературы. -144-
Мы выписали сведения по Шлиссельбургскому району о прокламациях под названием «К рабочим фабрики Торнтона», найденных 16 октября на Охте, 19 октября — на фабрике Чешера и К0, 13 ноября — на фабрике Торнтона, 22 ноября — на фабрике Северной ткацкой мануфактуры Гука. В первых числах декабря полиция обнаруживает распространение «Рабочего листка», а также «Рабочей мысли» на фабриках Воронина и Чешера, на заводе Ретшке, на заводе франко-русского товарищества. Агитационная литература была обнаружена 5 января 1901 г. на Керсенской фабрике, 10—16 января — на заводе Леснера, 18 января — на заводе «Феникс», 20 января—на Путиловском заводе. Следует предположить, что обнаружение прокламаций на заводах влекло за собою обыски и аресты, но сведений об этом нет. Однако имеется указание, что в ночь на 30 января 1901 г. были произведены многочисленные обыски и аресты, и в соответствующем списке было перечислено 92 человека, обысканных и арестованных по делам «Комитета рабочей организации», «Рабочего Знамени».
К концу XIX века и к первым годам XX века относится заключение в петербургские места лишения свободы многих борцов за дело рабочего класса. Большая часть их была помещена в Дом предварительного заключения. Среди них были и члены партии большевиков.
Некоторые, пробыв в различных провинциальных тюрьмах и петербургском Доме предварительного заключения, стали впоследствии узниками Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. В числе последних оказались Н. Э. Бауман6, а также B. П. Ногин (с 3 октября 1901 г. по 29 августа 1902 г.), П. Н. Лепешинский (с 20 ноября 1902 г. по 20 февраля 1903 г.), C. Андропов (с 22 июля 1903 г. по 3 мая 1904 г.).
Из перечисленных нами революционных деятелей рабочего класса ранее других стал узником Трубецкого бастиона в XX веке В. П. Ногин. Он был заключен в крепость через четыре месяца после «Обуховской обороны» и провел в одиночной камере Трубецкого бастиона десять месяцев. Но еще за два года до этого он пробыл год в Доме предварительного заключения, куда был посажен 16 декабря 1898 г. Во время своего пребывания в Доме предварительного заключения он написал агитационную брошюру «Фабрика Паля». Высланный в Полтаву, он эмигрировал в Англию. В том же году он примкнул к группе «искровцев» и вернулся в Россию «с революционными целями», как -145- сообщалось об этом в жандармском «Обзоре важнейших дознаний». Ногину удалось провезти в Москву в чемодане с двойным дном первые номера «Искры» и «Зари» и другую нелегальную литературу. Прослеженный агентами политического сыска Ногин был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Сведений о пребывании Ногина в Трубецком бастионе не имеется, но об условиях его заточения там можно судить по воспоминаниям его товарища по партии П. Н. Лепешинского (на них мы остановимся позднее).
С 1903 года началась полоса побегов Ногина из Сибири, куда он ссылался шесть раз. После Великой Октябрьской социалистической революции он занимается творческой работой. Но пребывание в тюрьмах и в ссылке сократило его жизнь. Он умер на сорок шестом году жизни.
Менее чем через три месяца после освобождения Ногина из Трубецкого бастиона туда был заключен П. Н. Лепешинский. Последний провел в крепости ровно три месяца. Лепешинский оставил воспоминания о своем пребывании в петербургском Доме предварительного заключения и в Петропавловской крепости. Три месяца пребывания в казематах бастиона тяжело отразились на его здоровье.
Лепешинский описал здание тюрьмы, тюремную камеру и двор для прогулок. В третьем томе «Истории царской тюрьмы» было приведено несколько описаний тюремной камеры Трубецкого бастиона, сделанное заключенными в различные годы их пребывания в крепости. Описание Лепешинского было первым по времени в XX веке. Три десятка лет, протекшие со времени постройки этой государственной тюрьмы, не внесли сколько-нибудь существенных изменений во внешний вид тюрьмы. 30 лет — небольшой период в жизни каменного здания, истекшее время, казалось бы, еще не могло оказать своего разрушающего влияния. При этом высокие крепостные стены защищали со всех сторон тюрьму от действия ветров. Но стены же не допускали к тюрьме и солнечных лучей. Поэтому разрушение шло изнутри: сырость пропитывала тюремные стены. Было много сырости и мало тепла и света. Это отмечал Лепешинский так же, как на это жаловались все его предшественники, узники одиночных камер Трубецкого бастиона в XIX веке.
«Представьте себе,— пишет Лепешинский,— двухэтажное здание, расположенное замкнутым пятиугольным кольцом. Внутри здания — небольшой дворик, имеющий в диаметре саженей 12—15. По периферии дворика — дорожка для прогулок. Внутри его расположено небольшое деревянное строение — баня. Несколько торчащих деревцев придают дворику вид садика. -146-

К внутренней стене здания идут по двум этажам коридоры. К внешней стене примыкают камеры, 10 или 11 шагов в длину и 6 шагов в ширину».
Обращаясь к описанию камер, Лепешинский, как и все его предшественники, отмечал отсутствие в камере сколько-нибудь достаточного дневного света, доступ которого в камеры через окна заслонялся высокими крепостными стенами, расположенными на очень близком расстоянии от тюремных стен.
«Благодаря этому обстоятельству нижние, вечно полутемные камеры напоминали сырые подвальные помещения или погреба. Редкий из узников выживал в них несколько месяцев, не получивши чахотку и не расстроивши окончательно своего здоровья». Но и в камерах верхнего этажа дневного света так мало, что в зимние месяцы Лепешинскому удавалось «только в течение не более часа около полудня разбирать печатные строки книги».
При антисанитарном состоянии камер заключенный особенно дорожил прогулками, несмотря на их 15-минутную краткость. Интересно отметить, что за 30 лет существования в крепости места для прогулок на нем не разрослось сада, а торчали лишь несколько деревцев. Крепостные стены не давали и им солнца и воздуха, и они чахли, как чахли узники тюрьмы.
За время своего заключения Лепешинский познал тяжелый режим Трубецкого бастиона, тяжесть полнейшей изолированности, отсутствия всякого общения. На попытку перестукивания последовало полное молчание со стороны соседних камер, а со стороны тюремщиков — угроза наказанием. Сами тюремщики были как бы немы, и на обращенный к ним вопрос следовал ответ: «Разговаривать не полагается».
Бичом заточения в Петропавловской крепости для всех заключенных была невозможность каких-либо занятий в одиночных камерах. От такой бездеятельности страдали люди и физического и умственного труда. Тюрьма Трубецкого бастиона просуществовала почти полвека, и если за этот период история Трубецкого бастиона знает примеры разрешения узникам занятия научной или литературной работой, то это были редчайшие случаи.
Несколько иначе обстояло дело с чтением. Мы уже отмечали выше, что тюремная администрация не затратила ни копейки на крепостную библиотеку, созданную самими заключенными из их собственных книг. Лепешинский рассказывает о своих попытках пользоваться этой библиотекой. Оказывается, такое право предоставлялось не всякому. Еще труднее было получить для занятий бумагу, перо и чернила. -147-

Лепешинский, отмечая «могильную тишину» и «однообразие тюремной жизни» в бастионе, вложил в уста своих читателей вопрос: «Как так,— а книги? а бумага, перо и чернила,— разве это не спасительные средства переживать тяжесть тюремного одиночного заключения, разве это не истинные друзья всякого узника? Вот в том-то и штука, что этих благ я был долгое время лишен. Когда я потребовал себе книг из библиотеки, мне сказали, что я могу получить только евангелие. Я запротестовал и гордо отказался».
Получил Лепешинский отказ и на просьбу выдать ему для занятий бумагу, чернила и перо. Вместо этого ему обещали выдать позднее грифельную доску, если он будет себя хорошо вести. «Я опять зашумел,— пишет далее Лепешинский,— и стал заявлять, что на такой режим моего согласия нет и что я буду тревожить жалобами высшее начальство. В ответ на это мне было заявлено, что я не получу и грифельной доски».
В попытках занять свой мозг Лепешинский остановился на решениях математических задач. Он начал решать какую-то задачу по дифференциальному исчислению. Но не хватало сил проделать в уме сложное преобразование от начала до конца. Задача «гвоздем засела в мозгу, и не удавалось, несмотря на все старания, выкинуть ее из головы». Узник начал опасаться «какой-нибудь катастрофы: или кровоизлияния в мозг, или сумасшествия».
Так прошло несколько мучительных дней. Автор вспоминал, что он готов был бы отдать за обладание на один вечер грифельной доской весь остаток своей жизни. Заполучив обманом и хитростью от жандарма перо и использовав клочки клозетной бумаги, он сделал чернильницу из огарка стеариновой свечи и отлил в нее чернил из чернильницы, принесенной к нему для написания письма жене. Разрешив ночью свою математическую проблему, автор почувствовал некоторое ослабление своего напряженно-нервного состояния.
Мне хочется остановиться еще на нескольких строках из мемуаров Лепешинского, а именно на его воспоминаниях о переписке из крепости с женою. Эти строки имеют не какой-нибудь частный, а общий интерес, так как относятся ко многим заключенным Трубецкого бастиона. Все письма от узников на волю проходили через строгую полицейскую цензуру. Чрезвычайно подозрительная, она видела нарушение пределов дозволенного в переписке и там, где никаких посягательств на обход цензурных правил совсем не было. Заподозренные письма не отправлялись по назначению. Увеличивалось беспокойство заключенных за родных и близких, вместе с тем росло раздражение против тюремной администрации. Лепешинский вспоминал, что в этих условиях он «в бешеной злобе бегал по камере, как раненый зверь». В своем новом очередном письме под видом обращения к жене он в действительности адресовался к самой администрации, издеваясь над нею и раздражая ее. Конечно, это приносило лишь самоудовлетворение и еще более препятствовало выходу письма на свободу.
Заключению Лепешинского в Трубецком бастионе предшествовало короткое пребывание его в петербургском Доме предварительного заключения, где он находился и ранее, а именно одновременно с В. И. Лениным в декабре 1895 года. Его арест 4 ноября 1902 г. был произведен в Пскове по делу организации «Искры». В 1902 году департамент полиции завел специальное дело «О комитете Петербургской группы революционной организации «Искра».
Аресту Лепешинского жандармы придавали большое значение. В «Обзоре важнейших дознаний» за 1902 год он назван «видным членом» организации «Искры», составившим программу съезда «искровцев»7. Департамент же полиции после произведенного у Лепешинского обыска отметил, что обнаруженные у арестованного документы имеют первостепенное значение. Были забраны: реферат о съезде революционных фракций, о программе съезда и обсуждавшихся на нем вопросах революционной политики, написанный рукой его жены, рукописи и стихотворения противоправительственного содержания8.
На допросах Лепешинский держался тактики, выработанной революционерами - борцами за рабочее дело,— не давать агентам политического сыска материалов для расследования — и категорически отказался отвечать на вопросы о его знакомствах.
Для разрешения дела об «искровцах» не в судебном, а в установившемся административном порядке департамент полиции сообщил сведения об арестованном из его прошлой деятельности: о привлечении его в 1895 году к дознанию по делу с.-петербургских социал-демократических кружков, о печатании им преступных сочинений, о связях с рабочими, которых он собирал у себя на квартире, о произнесении речи в 1895 году на пароходе «Тулон», поднимающей рабочих против правительства, -149- и о последовавшей затем высылке его в Восточную Сибирь. Туда же он был отправлен и по новому делу «искровцев» и уже оттуда бежал за границу.
Наступило время, когда рост революционного движения вызвал усиление репрессий со стороны царизма.
Именно в эти годы началось резкое увеличение числа заключенных и в Петропавловской крепости. Число заключенных, поступавших в эту важнейшую государственную тюрьму, начиная с 1902 года быстро растет и увеличивается к 1904 году более чем в четыре раза. К этим годам относится и заключение в Трубецкой бастион Петропавловской крепости арестованных по делу «Искры». Число привлеченных по этому делу в Петербурге достигло 27 человек, из которых Ногин, Андропов и Флегонтов были заключены в крепость.
Современником Ногина и Лепешинского по пребыванию в Трубецком бастионе был «искровец» Флегонтов (с 10 июня 1902 г. по 26 октября 1902 г.). Он был на примете у полиции еще со времени студенчества, когда принимал участие в демонстрации учащейся молодежи по случаю смерти Марии Ветровой (см. т. 3, § 34). Позднее, в 1899 году, он был арестован за участие в нелегальной студенческой организации и исключен из университета. Ему было зачтено пребывание в Доме предварительного заключения. Он выехал за границу, где жандармерия установила его принадлежность к «Искре». При возвращении в Россию его подвергли на границе обыску и обнаружили в чемодане с двойным дном нелегальную литературу, преимущественно издания «Искры». Будучи арестован, он провел в крепости шесть с половиной месяцев9.
В одиночной камере Трубецкого бастиона в борьбе за рабочее дело был также заключен Сергей Андропов (с 22 июля
1903 г. по 3 мая 1904 г.). Как и Флегонтов, он был исключен из Петербургского университета. Его фамилия как участника группы «Рабочего Знамени» встречается в отчетах охранного отделения.
В Обзоре жандармских дознаний за 1901 год Андропову уделено довольно много внимания и, между прочим, отмечено: «В 1901 году после небольшого перерыва социал-демократы проявили свою деятельность среди рабочего населения. Руководство приняла на себя группа «Рабочее Знамя». Новые представители, -150- преимущественно студенты, устроили ряд тайных кружков. Весной 1900 года существовало уже 18 подобных кружков». К этому времени у Андропова была тесная связь с «Рабочим Знаменем». Дело Андропова и других было разрешено административно, и по повелению царя от 28 июня 1900 г. ему была назначена высылка в Восточную Сибирь на восемь лет. Будучи в ссылке, он не прерывал своей связи с «Рабочим Знаменем» и в марте 1901 года бежал в Лондон, где принял участие в издании газеты «Свободное слово», не разрешенных сочинений Л. Толстого и др. Издавал брошюры и уже «по собственной инициативе напечатал сочинение Карла Маркса «Революция и контрреволюция в Германии»10.
Из протокола допроса Андропова по делу издания «Искры» видно, что после его возвращения в Россию он признал опубликование им за границей, кроме названной брошюры Маркса, также и других брошюр. Что же касается его отношения к программам «Рабочего знамени» и «Искры», то, по его словам, экономизм «Рабочей мысли» его не удовлетворял и он был на стороне «Искры» по вопросу о способах политической борьбы11.
 

§ 16. Борьба царизма с рабочим движением в Петербурге в 1905-1917 годах
 

Начиная с 1905 года царское правительство усиливает борьбу против борцов за победу пролетариата. В самом Петербурге из года в год производились массовые обыски "и аресты. Обычным местом заключения избирался Дом предварительного заключения. Так, например, 12 и 13 декабря 1905 г. было арестовано несколько десятков человек, 77 человек привлечены к дознанию. Эти мероприятия мотивировались, по словам официального документа, необходимостью «ослабить деятельность местной организации РСДРП, которая в связи с прочими революционными организациями подготовляет вооруженное восстание»12. -151-
Петербургский градоначальник с видом победителя заявлял о ликвидации «технической», «организаторской» и «агитаторской» групп и явочных квартир работников партии. Революционное движение 1905-1906 гг. не позволило правительству размахнуться при нанесении удара по арестованным так, как оно хотело бы. Суду были преданы лишь 23 обвиняемых по ч. I ст. 126 Уголовного уложения, и притом они были преданы в руки не военной юстиции, а гражданской. Судебная палата с участием сословных представителей 12 декабря 1906 г. вынесла оправдательный приговор 17 подсудимым, а шестерым обвиняемым было назначено заключение в крепость на сроки до полутора лет с зачетом предварительного заключения.
Однако не оставались «без работы» в 1906 году также и военные следственные власти. 26 мая были произведены обыски и аресты членов «С.-Петербургской военной организации при объединенном комитете РСДРП». В объяснениях о начале этого дела, между прочим, сообщалось: «Эта организация, желая втянуть армию в водоворот политической борьбы и склонить ее к измене долгу и присяге, внести в ряды войск фермент брожения и микроб политики», занялась устной пропагандой среди солдат, а также распространением революционных изданий13.
Через полтора месяца после возбуждения описанного дела и вслед за опубликованием «Манифеста к армии и флоту» от имени трудовой группы и социал-демократической фракции
1 Государственной думы последовали многочисленные аресты. Следственными военными органами было начато дело о членах военной организации при Петербургском комитете РСДРП и о военной организации при Объединенном комитете РСДРП14. Следственные власти связывали восстание в Свеаборге и в Кронштадте с деятельностью названных военных организаций. В обвинительном заключении отмечались устная пропаганда, распространение противоправительственной литературы, собрания -152- агитаторов с солдатами и подчеркивалось, что воинские части столицы были распределены в целях пропаганды между отдельными агитаторами.
Пропаганда, между прочим, велась среди солдат кавалергардского полка, 18-го саперного батальона, гвардейского экипажа, лейб-гвардии Семеновского полка, лейб-гвардии Павловского полка, лейб-гвардии Финляндского полка и др. Военному суду были преданы 34 обвиняемых. В сентябре 1907 года Петербургский военно-окружной суд признал виновными 17 человек. Они были признаны виновными по ст. 100 и по ч. 1 ст. 102 Уголовного уложения в том, что в «Петербурге в 1906 году они разновременно вступили в тайное сообщество под названием «Военная организация при Петербургском комитете и при Объединенном комитете Российской социал-демократической рабочей партии», поставившее целью своей деятельности насильственное изменение посредством народного восстания и мятежей в частях армии и флота установленного в государстве монархического образа правления на республиканский, причем во исполнение этих задач и целей сообщество это стремилось уничтожить постоянную армию, заменив ее народной милицией; возбудить воинских чинов к нарушению присяги и долга службы; убедить их не только не стрелять по приказанию начальства, в случае вызова для подавления беспорядков политического характера, но и открыто, с оружием в руках, присоединиться к революционному движению и путем вооруженного восстания добиться указанного изменения политического строя в государстве, а равно и распределения на началах общей собственности всех средств производства,— для чего они вели устную пропаганду среди воинских чинов; устраивали недозволенные сходки; распространяли среди воинских чинов революционные издания, брошюры и прокламации, а также партийные органы повременной печати, и в частности номера издаваемой этим сообществом газеты «Казарма», специально приспособленной для пропаганды среди войск упомянутых социалистических и революционных идей»15.
Все осужденные были приговорены к каторжным работам, со смягчением этого наказания для некоторых из них ссылкою на поселение. Но и после этого 5 июня 1907 г. были арестованы 18 человек «дружинников» РСДРП, а впоследствии число забранных в тюрьмы Петербурга достигло 51 человека, из них 25 были преданы военному суду за принадлежность к «боевой -153- организации социал-демократической партии С.-Петербурга», и 13 ноября 1908 г. все они, кроме троих оправданных, были приговорены к каторжным работам на сроки от двух лет восьми месяцев до восьми лет или к ссылке на поселение16.
Прошло еще девять месяцев после указанных арестов, и 16—17 марта 1908 г. были вновь арестованы десятки лиц. Им было предъявлено обвинение в принадлежности к петербургской военной организации при ЦК РСДРП. В списке привлеченных к дознанию по этому делу стоит 48 фамилий, 27 из них были солдаты. В том же году, 15 сентября, началось рассмотрение этого дела в военно-окружном суде. На скамью подсудимые было посажено 37 обвиняемых. Приговором от 24 сентября 32 из них были признаны виновными и приговорены к наказаниям начиная от дисциплинарного батальона и кончая каторжными работами. Однако по конфирмации эти наказания были всем смягчены17.
Перечисленные нами процессы говорили о том, что в ряды борцов за победу пролетариата становилось все большее число людей.
В период 1910—1912 гг. 14 одиночных камер Трубецкого бастиона были заняты матросами различных кораблей, арестованными за подготовку к вооруженному восстанию. Эти 14 узников крепости предстали перед военно-морским судом в общем числе 59 подсудимых в июне 1912 года. Они были приговорены к каторжным работам и к заключению в различные тюрьмы.
15—22 июня 1913 г. перед военно-морским судом предстало 52 матроса. Из них 22 были узниками Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Они обвинялись в подготовке вооруженного восстания. Осужденные по этому процессу пошли в центральные каторжные тюрьмы, на каторгу в Сибирь и в тюрьмы Европейской России.
В следующем, 1914, году 9 апреля охранное отделение Петербурга совершило новый налет на Петербургский комитет РСДРП. Результатом этого налета было привлечение к ответственности 22 человек и заключение части арестованных в Дом предварительного заключения. Среди арестованных был 26-летний рабочий, токарь по металлу, член Петербургского комитета РСДРП Н. М. Шверник. Охранное отделение указывало, что -154- Шверник неоднократно подвергался арестам и обыскам. Так, были отмечены его арест 8 апреля 1911 г., обыск 21 августа
1913 г., новый обыск 7 ноября 1913 г., новый арест 9 апреля 1914 г. «как члена большевистской организации».
Одними из последних узников Петропавловской крепости из числа участников революционного движения при царизме были пять матросов, заключенных в крепость 26—27 февраля 1916 г. Все 19 матросов по этому процессу обвинялись как социал-демократы — большевики. Пятеро из них провели в Петропавловской крепости в ожидании суда восемь месяцев. Приговоренные в ноябре 1916 года к каторжным работам на сроки от четырех до восьми лет, они оставались каторжными арестантами всего четыре месяца и освобождены народом в февральскую революцию 1917 года.

 

§ 17. Склады нелегальной литературы и подпольные типографии
 

Участники революционного движения среди рабочих попадали в места лишения свободы, в том числе также и в Трубецкой бастион, по обвинению их в принадлежности к революционным организациям, в хранении и распространении противоправительственной литературы, за пропаганду и организацию подпольных типографий.
До оборудования своих собственных типографий революционные организации в России занимались доставкой на родину произведений печатного станка из-за границы. Доставка такой литературы восходит ко времени Герцена и Огарева. К этим же годам относится и начало борьбы царизма против этой литературы и заключение в Петропавловскую крепость обвиняемых и осужденных за доставку из-за рубежа в Россию «Колокола», «Полярной звезды» и пр. Эти первые издания были предназначены для узкого круга читателей и по своему тиражу были сравнительно ограничены. Рост революционного движения в широких народных массах, и в особенности среди рабочих, сопровождался и ростом пропагандистской, так называемой нелегальной литературы. Привоз ее в 90-е годы из-за границы в чемоданах с двойным дном, в переплетах книг, припрятанной в платье, багаже и посылках совсем не удовлетворял спроса на нее. Тогда дело доставки такой литературы в Россию потребовало значительного расширения. Этим занялись выделенные партией работники, с большим риском переносившие и перевозившие революционные издания контрабандным путем -155- через границы Российской империи. Известно, что В. И. Ленин, организатор издания за рубежом нелегальной большевистской печати, сам принимал участие в руководстве доставкой такой печати в Россию18.
Начиная с половины 90-х годов в различных промышленных центрах организуются подпольные издательства, действовавшие при помощи гектографов, мимеографов, типографского станка. Возникли затруднения в хранении такой литературы.
Мы встретили в бывших секретных архивах указания на создание тайных складов и хранилищ агитационной литературы.
Некоторые из складов нелегальной литературы хранили в своих стенах десятки пудов изданий, распространявшихся по всей империи.
В 1907 году охранное отделение раскрыло такой склад в С.-Петербурге. Он принадлежал комитету социал-демократической партии и находился на хранении у одного члена партии в подвальном помещении дома в особом замурованном чулане. Полиция захватила здесь 25 пудов журнала «Вперед» и прибавление к нему «К 1 мая». Было выяснено, что с февраля по 5 мая 1907 г. на этот склад поступило 800 пудов нелегальной литературы, вся она), за исключением 60 пудов, была разослана. На склад заграничные издания поступали большей частью через Финляндию, а также из тайных типографий Петербурга. Доставка и вывоз литературы проходили незамеченными благодаря тому, что на том же дворе помещался склад рогож и отсюда постоянно вывозились различные тюки.
Тюки с литературой весом обычно до двух пудов отправлялись в города: Москву, Харьков, Киев, Ригу, Саратов, Красноярск, Самару, Одессу, Минск, Белосток, Ростов-на-Дону, Уфу, Екатеринослав, Нижний Новгород, Керчь, Баку, Казань.
В том же, 1907, году охранное отделение получило богатый «улов» — около 125 пудов литературы при обыске (3—4 февраля) в столовой Петербургского университета. Были забраны различные нелегальные газеты, брошюры, воззвания, разные материалы в связи с выборами в Государственную думу, воззвание от блока левых партий, ящик с нелегальными открытками, печати РСДРП.
Охранное отделение обнаруживало в большом количестве нелегальную литературу и у отдельных лиц. Так, например, при обыске в одной квартире были обнаружены в количестве -156- 200 экземпляров журнал «Пролетарий» № 11 ив количестве 800 экземпляров журнал «Вперед» № 7.
В апреле того же года на улице Петербурга полиция захватила подводу, перевозившую 14 пудов социал-демократической литературы (журнал «Пролетарий» № 13).
В докладе начальника охранного отделения сообщалось о распространении агитационной литературы среди матросов и указывалось, что в состав революционных организаций вошли матросы с военных судов «Аврора» — 85 человек, «Рында» — 35 человек, «Минин» — 25 человек и т. д.19.
Характер нелегальной литературы, которую находили агенты охранного отделения при обысках в 900-х годах, резко изменился сравнительно с содержанием книг и брошюр, забранных при обысках в 90-х годах. В 900-е годы жандармы находили при обысках большей частью номера нелегальных газет и журналов, листки воззваний и брошюры агитационного содержания, изданные массовым тиражом. В 90-е же годы полиция нередко обнаруживала при обысках различные переводные нелегальные брошюры. Тогда же начали появляться агитационные листовки «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», прокламации и листовки различных революционных организаций.
Говоря о нелегальной литературе, нельзя умолчать и о подпольных типографиях. Конечно, организация таких типографий требовала очень больших усилий. Громадные трудности заключались в подыскании соответствующего помещения, которое должно было удовлетворять требованиям величайшей конспирации, в недостаточности денежных средств, в подборе наборного шрифта. Тема о подпольных типографиях могла бы составить предмет специального и интересного исследования, но она выходит за пределы настоящей работы. Однако подпольные типографии сделали так много для победы рабочего движения, а работники этих типографий так часто становились узниками царских тюрем, каторги и ссылки, что мне хотелось бы уделить им хотя бы несколько строк.
В архивных делах департамента полиции имеется очень большой материал по раскрытию подпольных типографий. Жандармерия считала их деятельность для государственного и общественного строя царской России очень опасной. Маленькие листовки нередко оказывались наделенными силой разрывных -157- снарядов. Недаром высшее руководство политическим сыском направляло свои усилия на обнаружение нелегального печатного станка и награждало чинами, орденами и деньгами своих агентов за раскрытие всякой подпольной типографии. Это приводило к особому виду провокаций, а именно организации тайных типографий работниками охранного отделения20.
Из многих дел департамента полиции видно, как в большинстве случаев было примитивно устройство тех подпольных типографий, которые, например, печатали социал-демократическую литературу. Как примитивны и мизерны были средства печатания и как могущественно было влияние выпущенного ими печатного слова. В 1913 году была обнаружена типография Петербургского комитета РСДРП. По этому делу в Трубецкой бастион был заключен крестьянин В. М. Щербаков. При его задержании полиция обнаружила при нем три тысячи экземпляров прокламаций (столько же было найдено и в Колпинской типографии). Оборудование же типографии было небольшое: не более пуда шрифта, принадлежности типографского станка, банка черной краски, мраморная доска для растирания краски, два резиновых вала, один малого, а другой большого размера, щетка для краски и нарезанная чистая бумага. Вот и все, что оказалось в типографии.
Начальник Петербургского охранного отделения придавал большое значение аресту Щербакова. «Привлеченный к дознанию при вверенном мне управлении в качестве обвиняемого в принадлежности к РСДРП крестьянин Василий Матвеевич Щербаков,— доносил он 25 сентября 1913 г. директору департамента полиции,— является одним из серьезных работников в местной Петербургской организации РСДРП и представляет собой человека с вполне сложившимся революционным миросозерцанием». Не только директор департамента полиции, но и прокурор считали необходимым перевести Щербакова из Дома предварительного заключения в Трубецкой бастион.
28 сентября 1913 г. Щербаков был помещен в каземат Петропавловской крепости. По заведенному правилу комендант крепости в очередном всеподданнейшем докладе со списком заключенных -158- поместил в него имя крестьянина Василия Щербакова. Совершенно необычно и по неизвестной причине царь заинтересовался причиной заключения Щербакова в крепость. Министр внутренних дел в ответ на этот вопрос доложил царю, что типография социал-демократов была переведена из Петербурга в Колпино, где Щербаков и был задержан с прокламациями. На дознании он отказался отвечать на вопросы, а так как он влиятельный член партии, то в целях помешать его сношениям с другими арестованными переведен из Дома предварительного заключения в крепость21, Щербаков оставался в крепости до 12 декабря 1913 г., когда снова был возвращен в Дом предварительного заключения.
В следующем, 1914, году департамент полиции завел новое дело «О подпольной типографии Петроградской организации РСДРП»22. Она была обнаружена в одной из трех комнат, занятых жильцами. Под кроватью найдены сундук с прокламациями, призывавшими бороться против войны, стекло, типографская краска, зубная щетка со следами типографской краски, вал из желатинной массы с двумя деревянными поперечными ручками, деревянный вал, обернутый войлоком, разные рукописи, открытки с карикатурами на Николая II и других царственных, особ. Дело о задержанных по этой типографии было передано в военно-окружной суд и закончилось для обвиняемых каторжными работами.
В 1915 году департамент полиции возбудил дело под названием «О подпольной типографии большевиков Петроградской организации РСДРП». Число арестованных достигло 25 человек.
В архивном деле мы нашли подробный перечень оборудования этой подпольной типографии. Она стояла в техническом отношении, по-видимому, выше многих других типографий. Опись забранных предметов содержит в себе более 30 названий, не считая бумаги, о которой в протоколе обыска сказано, что ее найдено «большое количество», и, кроме того, отдельно упомянуты стопа обыкновенного формата писчей бумаги и еще 1240 листов такой же бумаги, разрезанной на полулисты.
Мы не будем воспроизводить всего длинного перечня конфискованных предметов. Среди них были железный станок с деревянной ручкой и с валиком из вальцовой массы, железный -159- дутый вал, обитый в несколько рядов бумазеей, стальной цельный вал с железными коваными ручками, пять пачек набора шрифта и еще четыре железные коробки со шрифтами и пр.23
Содержание нелегальной литературы за последние 15 лет царизма менялось и касалось различных вопросов политики и тактики революционного движения.
В. И. Ленин в статье, напечатанной в 1908 году, отмечая распространение в России за период 1905—1907 гг. массы «...серьезной, теоретической с.-д. литературы,—главным образом переводной...», предсказывал, что эта литература даст свои плоды: «Социал-демократическая книжка не пропала. Она посеяна. Она растет. И она даст плоды — может быть, не завтра, не послезавтра, а несколько позже...»24.
Так было вскрыто Лениным значение социал-демократической литературы для марксистского образования. Через несколько лет, когда в 1912—1914 гг. начался подъем революционного движения, Ленин поставил перед большевистской печатью задачу развернуть боевую полемику. Он писал: «Социалистический орган должен вести полемику: наше время — время отчаянного разброда и без полемики не обойтись»25.
В этот период революционного подъема определились и новые задачи большевистской печати, и прежде всего подготовки к новому этапу революции. Эти новые задачи печати с успехом разрешались организованной в 1912 году легальной большевистской газетой «Правда». Эта газета явилась удачным сочетанием легальной агитации с нелегальной революционной деятельностью большевиков. -160-
 

Примечания

 

1 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 4 делопроизводство, 1897, № 96, т. 1, опись. 138, «О лицах, обвиняемых в принадлежности к преступной организации, именующейся «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса» (л. 12). При обыске у Баумана были отобраны работа Карла Маркса «Теория, ценности и денег» и тетрадь под заглавием «Прибавочная стоимость».

2 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 4 делопроизводство, 1899, № 13, т. 1, «О преступном обществе, присвоившем себе наименование «Группа рабочего знамени» (лл. 1—2).

3 Эти сведения взяты нами из архивного дела «О тайном сообществе, именующем себя «Киевский Союз борьбы за освобождение рабочего класса» {ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 4 делопроизводство, 1898, № 120. т. III).
4 См. «Обзор важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1900 год», т. XXIV, СПб., 1902, стр. 111.
5 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 4 делопроизводство, 1901, № 82, т. 1, «О союзе борьбы за освобождение рабочего класса» (л. 159 я оборот).

6 О пребывании Н. Э. Баумана в Трубецком бастионе подробнее см. «История царской тюрьмы», т. 3.

7 См. «Обзор важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1902 год», СПб., 1902, стр. 33, 35.
8 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1902, № 1655, «О комитете Петербургской группы революционной организации «Искра» (начато 16 ноября 1902 г.— конечно 2 ноября 1904 г.).

9 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, бывшее 4 делопроизводство, а позднее 7, 1901, № 891, т. \, «По делу Сергея Андропова, Виктора Ногина и других лиц, участвовавших в заграничной организации «Искра» (л. 156, оборот).

10 «Обзор важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1901 год», СПб., 1901, стр. 26 и 31.
11 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 1901, № 871, т. 1, указанное дело Андропова, 9 ноября 1901 г. (л. 63, оборот) и 23 января 1902 г. (л. 89, оборот). Андропов показал, что вернулся в Россию по собственному желанию, а не в качестве какого-нибудь делегата и что его симпатии перешли на сторону «Искры».

12 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1905, № 7367, «Дело по наблюдению за формальным дознанием о боевой дружине РСДРП» (л. 42). См. подробности о боевой организации большевиков в книге «Первая боевая организация большевиков 1905—1907 гг.», составила С. М. Познер, изд. «Старый большевик», М., 1934 (с предисловием М. Горького). Здесь напечатаны статьи, воспоминания и документы, которые очень обстоятельно знакомят с историей «Первой боевой организации большевиков».
13 ЦГИА в Москве. Фонд № 545, 1906, дело № 341, т. 4. Дознание, произведенное при С.-Петербургском губернском жандармском управлении, «О военной организации и объединенном комитете РСДРП» (ст. 102, Уголовного уложения) (в деле шесть томов, или 15 переплетенных книг).
14 ЦГВИА в Москве. Фонд 11, 1907, опись 1, № 8627, Дело штаба войск гвардии и Петербургского военного округа, «Заключения военно-прокурорского надзора и предание военно-окружному суду гражданских лиц».

15 ЦГВИА в Москве. Фонд 11, опись 1, дело № 8627 (л. 397, оборот, и л. 399, оборот).

16 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1907, «О ликвидации 1 июня членов боевой организации при С.-Петербургском комитете РСДРП».
17 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1908, № 1713, «О членах местной Петербургской военной организации при ЦК РСДРП, арестованных 16—17 марта 1908 г. в Петербурге».

18 См., например, письмо В. И. Ленина к Н. Э. Бауману от 26 июня 1901 г., в котором Ленин сообщает о пересылке в Россию контрабандой литературы, четыре с половиной пуда которой уже находится в надежном месте (В. И. Ленин, Соч., т. 34, стр. 52).

19 ЦГИА в Москве. Петербургское охранное отделение, 1907, «Доклады начальника Петербургского охранного отделения петербургскому градоначальнику о деятельности Петербургской социал-демократической и социал-революционной организации, об обысках и арестах членов названных организаций и о студенческом движении» (лл. 5, 25, оборот, лл. 49, 289).

20 Роль провокации в организации подпольных типографий раскрыта во многих случаях. Близкая ко двору жена известного реакционного деятеля А. В. Богданович записала в своем дневнике 24 октября 1904 г.: «Бывший агент полиции Феофанов рассказывал сегодня, что охрана у нас поставлена из рук вон плохо. Начальники охранного учреждения сами, чтобы выслужиться перед начальством, устраивают тайные типографии, чтобы их затем якобы открыть и получить награду. Так поступили полковник Кременецкий, его помощники Модль и Коттен» (А. В. Богданович, Дневник «Три последних самодержца», М.—А., 1924, стр. 300).

21 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1913, № 1366, «О членах местной организации РСДРП» (лл. 37—39, 86, 118, 119, 145).
22 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1914, № 2105, «О подпольной типографии Петроградской организации РСДРП».

23 ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1915, № 3977, «О подпольной типографии большевиков Петроградской организации РСДРП».
24 В. И. Ленин, Соч., т. 15, стр. 263.
25 В. И. Ленин, Соч., т. 35, стр. 18.

 

Глава 6. Максим Горький в Трубецком бастионе
§ 18. 9 января и воззвание Максима Горького
 

"Кровавое воскресенье" 9 января 1905 г. было попыткой царизма одним решительным ударом расправиться с возраставшим революционным движением рабочих, которое ширилось под влиянием целого ряда причин, и прежде всего под влиянием осознания рабочими их тяжелого экономического положения и политического бесправия. Немалую роль играло поражение царских войск на фронтах русско-японской войны. Чтобы подавить нарастающее революционное движение, царская охранка провокационно задумала и организовала шествие рабочих к царю с петицией. Большевикам не удалось предотвратить это шествие рабочих к царю, которое, как предупреждали большевики, Должно было закончиться кровопролитием, но им удалось включить в требования рабочих и ряд таких пунктов, которые носили не только экономический, но и политический характер.
День 9 января Ленин назвал началом русской революции. Ленин писал о 9 января: «Величайшие исторические события происходят в России. Пролетариат восстал против царизма. Пролетариат был доведен до восстания правительством»1.-161-
Направляя свой основной удар по рабочему классу, самодержавие вместе с тем нанесло удар передовой русской общественности, в том числе крупнейшему ее представителю, великому писателю Максиму Горькому. Однако расправиться с Горьким царизму помешала поднявшаяся волна революции.
Огромное влияние на политическое мировоззрение Горького оказал В. И. Ленин, по приглашению которого он принял ближайшее участие в газете «Новая жизнь» (выходила с 9 ноября по 16 декабря 1905 г.).
Печатавшиеся в этой газете статьи Ленина «постепенно раскрыли перед Горьким глубокий исторический смысл первой русской революции, ее социалистические перспективы, без понимания которых Горький не мог стать основоположником социалистической литературы в России и во всем мире»2.
В том же, 1905, году (27 ноября) состоялась первая встреча Горького с В. И. Лениным на заседании Центрального Комитета партии в Петербурге. Приехавший из Москвы Горький рассказывал на заседании ЦК о настроении московских рабочих3. В дни декабрьского московского восстания Горький был вместе с восставшими рабочими, поведение которых в бою он высоко расценивал, клеймя расправу генерала Дубасова. После подавления восстания Горький покинул Москву лишь по указанию ЦК РСДРП(б) в декабре 1905 года.
Приехав в Петербург в первых числах января 1905 года, Горький узнал о готовящемся шествии рабочих к царю. Он предвидел возможность тяжелых последствий данного шествия и в разговоре с рабочими указывал на это.
Горький был очевидцем происшедшей бойни и описал ее в строках, больно сжимающих сердце читателей.
0 9 января 1905 г. имеется много литературы. Наибольшая ее часть появилась уже после Великой Октябрьской социалистической революции. В первое время после «кровавого воскресенья» в печати было разрешено перепечатывать о нем лишь правительственные сообщения и сообщения, допущенные цензурой4. -162-
9 января, когда народная кровь была пролита перед Зимним дворцом, когда еще продолжали звучать залпы и кавалерия пускала в дело свои шашки, Горький взялся за перо. Он апеллировал не к правительству. Под непосредственным впечатлением всего виденного он обращался с воззванием «Ко всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств». Он доводил до их сведения о преступлениях царизма и обвинял министров и царя в убийстве: «Мы обвиняем министра внутренних дел Святополк-Мирского в предумышленном, не вызванном положением дела, в бессмысленном убийстве множества русских граждан. А так как Николай II был осведомлен о характере рабочего движения и о миролюбивых намерениях его бывших подданных, безвинно убитых солдатами, и, зная это, допустил избиение их — мы и его обвиняем в убийстве мирных людей, ничем не вызвавших такой меры против них»5.
Это был голос революционера. Горький призывал к общей борьбе за свержение самодержавия.
Описание фактической стороны расстрела рабочих было сделано им не по каким-либо письменным или печатным источникам, которые еще отсутствовали, а по личным впечатлениям и со слов очевидцев. В строках воззвания, написанных через два-три часа после кровавых событий, Горький разоблачил царскую расправу над рабочими. Он описал отдельные эпизоды: «9 января в разных местах города Петербурга началось движение рабочих, мирно шедших к Зимнему дворцу, и нижеподписавшиеся частью сами видели, частью знают от других очевидцев такие факты: когда рабочие Путиловского завода с церковными хоругвями, портретами государя и государыни в руках, во главе со священником, отцом Георгием Гапоном, и с крестом в руке, подошли к Нарвской заставе, по ним без всякого предупреждения со стороны офицеров, командовавших войсками, и полиции был дан троекратный залп боевыми патронами. Несколько десятков людей упало ранеными и убитыми, остальная толпа частью бросилась бежать, частью же легла на землю, дабы спасти себя от пуль, но когда они поднялись, по ним снова был дан троекратный залп, и это повторилось дважды.
Когда рабочие Петербургской стороны подошли к Троицкому мосту, по ним опять-таки без приглашения разойтись был дан залп, которым человек шестьдесят ранено и убито.
Один из нас лично видел четырнадцать человек раненых, из них пять женщин, и троих убитых, он же видел, как во время -163- конной атаки на Невском, около Полицейского моста, солдат с коня выстрелил в упавшего на землю человека.
Расстреливали, а также били шашками рабочих и публику у Адмиралтейства, на Мойке».
Так Горький отметил в своем воззвании три-четыре эпизода «кровавого воскресенья» из сотни таких эпизодов. Позднее он писал: «9 января 1905 года я с утра был на улицах, видел, как рубили и расстреливали людей, видел жалкую фигуру раздавленного «вождя» и «героя дня» Гапона, видел «больших» людей наших в мучительном сознании ими своего бессилия. Все было жутко, все подавляло в этот проклятый, но поучительный день»6.
Говоря словами Ленина, первый день русской революции «...показал агонию исконной крестьянской веры в царя-батюшку и рождение революционного народа в лице городского пролетариата»7. Ленин подвел итог расстрела рабочих: «Царь-батюшка» своей кровавой расправой с безоружными рабочими сам толкнул на баррикады и дал им первые уроки борьбы на баррикадах. Уроки «батюшки-царя» не пропадут даром»8. Горький выявил эту агонию веры в царизм с мастерством великого художника, со всей чуткостью и наблюдательностью писателя-революционера.
Воззвание Горького было написано, как видно из жандармского протокола, лиловыми чернилами на двух листах бумаги, графленных синими линейками. Я уже приводил из этого воззвания как раз те места, в которых министерство внутренних дел и прокуратура усмотрели наличие состава преступления в призыве к ниспровержению государственного строя. Приведенные мною части воззвания послужили для администрации основанием привлечь Алексея Максимовича Пешкова к ответственности по ст. 132 Уголовного уложения, которая гласит: Виновный: 1) в составлении сочинения или изображения, статьями 128 и 129 указанных с целью распространения или публичного их выставления, если распространение или публичное выставление оных не последовало. Наказывается заключением в крепость не свыше 3 лет9.
Воззвание, перехваченное полицией, распространения не получило, и события 9 января побудили писателя-гражданина еще -164- раз взяться за перо в 1906 году. Он пишет очерк «9 января». На этот раз царская цензура ограничилась запрещением распространения очерка в России, вышедшего за границей в издательстве И. П. Ладыжникова. Самые рьяные и самые верноподданные представители суда и политического сыска не решились привлечь Горького к ответственности за оскорбление «величества» или за призыв к ниспровержению его трона. А между тем весь очерк «9 января» с первой до последней строки является призывом к борьбе с виновниками кровопролития в памятный день «кровавого воскресенья».
Очерк Горького, написанный в период начинавшегося разгула реакции, должен был поднять революционное настроение широких народных масс. Перед читателем вновь воскресала картина расстрела — убитые, раненые, кровь на снегу. Вновь слышались залпы, которыми расстреливали не только самих рабочих, но и их веру в царя, бога, в возможность искать освобождения от гнета путем петиций, с хоругвями. Так в муках народа рождалась революция.
Горький отметил в своем очерке превращение просителей, шедших к дворцу с иконами и царскими портретами, в борцов. Здесь, на улице, как писал Горький,— «выросла фигура человека, и в сумраке звучно загудел призыв: «Кто хочет драться за свободу? За народ, за право человека на жизнь, на труд? Кто хочет умереть в бою за будущее — иди на помощь!».
Те, которые вняли горячему призыву борца-революционера, «шли к нему, и среди улицы образовалось плотное ядро густо сомкнутых тел, другие спешно отходили куда-то прочь».
Всероссийская революция зарождалась под лозунгом борьбы «за свободу, за народ, за право человека на жизнь, на труд». Сбылись пророческие слова Ленина: «Остатки детской веры в царя вымрут теперь так же скоро, как скоро перешли петербургские рабочие от петиции к баррикадам»10. И через 12 лет наступил октябрь 1917 года.
 

§ 19. Обыск у Максима Горького и его арест
 

Вечером 8 января 1905 г. восемь писателей и ученых во главе с Максимом Горьким вошли в помещение к министру внутренних дел Святополк-Мирскому. Он не принял их и отказался выслушать заявление о готовившемся мирном шествии рабочих -165- к царю для вручения ему своей петиции и о необходимости предотвратить агрессивные действия войск и полиции.
Все члены депутации оставили в приемной министра свои визитные карточки.
Уже через день сотрудники департамента полиции и жандармерии имели приказ арестовать независимо от результатов обыска всех визитеров и препроводить их в Петропавловскую крепость.
Ночью с 10 на 11 января они с успехом выполнили свою миссию в отношении семи человек, но восьмого — Максима Горького — они не застали дома. Он в это время был уже в пути из Петербурга в Ригу.
Еще вечером 10 января управляющий делами издательства «Знание» Пятницкий, в квартире которого Горький находился эти дни, проводил Алексея Максимовича на Балтийский вокзал к поезду, отошедшему в Ригу в 7 час. 30 мин. вечера. Вслед за отошедшим из Петербурга поездом, на котором уехал Горький, полетела в Ригу телеграмма начальника Петербургского охранного отделения к начальнику губернского жандармского управления в Риге с предписанием «безотлагательно обыскать писателя Алексея Максимовича Пешкова (псевдоним — Максим Горький), арестовать его и препроводить в охранное отделение Петербурга»11.
Жандармерия нагрянула к приехавшему Горькому в 1 час. 15 мин. пополудни 11 января, и начался в квартире Горького тщательный обыск. Об этом сохранилось описание очевидца. Автором воспоминаний об обыске был Марджанишвили. Он пришел к Горькому тогда, когда обыск уже начался: «Я поздоровался с Горьким, и он мне сказал, указывая на жандармского полковника, возившегося у его письменного стола: «Видите красоты неприкосновенности жилища?». А. М. был спокоен, но сердит, а жандарм как-то подло вежлив, он как раз в это время вытаскивал какое-то письмо из конверта, и искоса взглянув на меня, обратился к Горькому: «Вы позволите?». А. М. буркнул: «Чего спрашиваете? Все равно без разрешения моего прочитаете»,— и вышел в столовую, где ему приготовлен был завтрак. Долго, нудно тянулся тщательный обыск»12.
Автор воспоминаний отмечает, что Горький привез с собою из Петербурга «часть реликвий после расстрела рабочих», но -166- старый слуга М. Ф. Андреевой, у которой находился Горький, будучи в Риге, «успел бросить в топившуюся печь все реликвии и в том числе красное знамя, кажется, Выборгского района». Когда жандармы увезли Горького и задержанный на время обыска Марджанишвили получил свободу, он побежал к студентам грузинского землячества в Риге и с ними безуспешно пытался освободить Горького13.
Одновременно с отправкой Горького в Петербург рижское жандармское управление послало докладную записку в Петербургское охранное отделение: «Секретно-арестантское. Начальнику С.-Петербургского охранного отделения. Вследствие телеграммы вашей от 11 января 1905 г. препровождаю при сем арестованного Алексея Максимовича Пешкова (Горького) со всеми вещами, взятыми у него при обыске, а также протоколом обыска, постановлением о заключении его под стражу». Из Риги в Петербург Горького везли через Псков. Начальнику Псковского жандармского управления было дано распоряжение: «А. М. Пешкова (Горького) с пакетом № 194 и запечатанным тюком» отправить в распоряжение С.-Петербургского охранного отделения14.
Об условиях перевозки Алексея Максимовича под охраной жандармов Петербургского охранного отделения у нас никаких сведений нет. Сам Горький не оставил воспоминаний об этом путешествии в качестве арестованного. Это путешествие под охраной жандармов не было первым на революционном пути Горького.
 

§ 20. Протест передовой мировой общественности против ареста Горького и его заключения в Петропавловскую крепость
 

Известие об аресте Максима Горького в связи с событиями «кровавого воскресенья» 9 января и о заключении его в Петропавловскую крепость с поразительной быстротой распространилось по всему миру. Повсюду оно было встречено с большой -167- тревогой за участь писателя. Сам факт быстрого распространения за границей данных о насилии над Горьким показывал, как велика была его популярность уже в то время. Можно сказать, что описания расстрела рабочих на улицах Петербурга и заключение в тюрьму Горького вытесняли в то время все другие события и занимали главное внимание передового общественного мнения.
Заточение общепризнанного великого русского писателя именно в Петропавловскую крепость вызывало особую тревогу: с этой крепостью неразрывно связывалось представление как о такой государственной тюрьме, откуда выход открывался лишь на каторгу, на поселение или на виселицу.
Симпатии мировой демократии к Максиму Горькому и опасения потерять его вызвали бурю протестов в Германии, Франции, Австрии, Италии, Дании, Венгрии, Румынии, Испании, Португалии, Норвегии, Америке и других странах. О протестах за рубежом проникали сведения в русскую печать, которой было строжайше запрещено сообщать о таких же протестах в родной стране великого писателя. Протесты прокатились волной по России.
На первом месте здесь были протесты фабричных и заводских рабочих. И понятно: жертвы, понесенные петербургским пролетариатом, были жертвами всего рабочего класса. И требование освобождения Горького становилось лишь одним из политических требований рабочих.
Застрельщиками таких протестов явились рабочие заводов в Петербурге: Обуховского, Семянниковского судостроительного и резиновой мануфактуры.
В нескольких городах протесты против ареста Горького вылились в демонстрации в театрах, где шли его пьесы. На родине писателя «горячую речь о начавшейся в России революции произнес с галерки Нижегородского театра организатор большевистской группы города, один из крупнейших строителей большевистской партии, друг М. Горького — Яков Михайлович Свердлов» 15
У И. Кубланова дано подробное описание демонстрации за освобождение Горького во время представления в Кишиневском, Двинском, Киевском и Казанском театрах. Требуя освободить Горького из Петропавловской крепости, демонстранты рисковали своей свободой. Негодующие голоса, раздававшиеся в помещении театров, не были голосами, «вопиющими в пустыне»: -168- они подхватывались другими и сливались в громкие общие протесты. В отдельных случаях они происходили безмолвно в виде сбрасывания с галерки прокламаций, и тогда зрители ловили на лету эти печатные или рукописные воззвания, пока их не отбирала полиция.
Сила протестов была не только в их враждебном царскому правительству содержании, но и в многочисленности подписей под этими обращениями к правительству, в том числе людей с мировой известностью.
Французский писатель Анатоль Франс, прежде чем обратиться с призывом к своим соотечественникам, поспешил откликнуться на призыв знаменитого германского ученого — профессора Геккеля. Он писал ему: «От всего сердца присоединяюсь к великодушному Вашему движению в пользу Горького. Люди просвещенные, люди науки России, Германии, Италии, Франции, соединимся! Дело Горького — дело наше общее. Такой талант, как Горький, принадлежит всему миру. Весь мир заинтересован в его освобождении».
Вслед за тем Анатоль Франс напечатал во французской прессе обращение, адресованное французским писателям, ученым, общественным деятелям. Оно близко по содержанию к только что приведенному его письму Геккелю. Но Анатоль Франс желал, чтобы голос его страны звучал громко «в великом протестующем крике». В своем обращении он писал: «...французские интеллигенты должны сделать не меньше, чем немецкие профессора и итальянские депутаты, которые протестуют в пользу мощного, чуткого сердцем писателя. Такой человек, как Горький, принадлежит всему миру» 16.
Из двух приведенных нами обращений Анатоля Франса по делу Максима Горького видно, как глубоко встревожила его судьба писателя, посаженного в каземат страшной Петропавловской крепости. Он допускал, что от царского правительства можно ожидать применения самых крайних мер к Горькому. Такая оценка деятельности русского правительства была сделана им в протесте против смертной казни всего через несколько месяцев после выступления в защиту Максима Горького. Он писал тогда нам, редакторам сборника «Против смертной казни»: «Как! После Манчжурии надо еще советовать вашим палачам-бюрократам щадить кровь России?.. Пусть судьи ваши одумаются: они не судят, а убивают. Они обвиняют свои жертвы за покушения на «общественное благо». Но ведь в России еще не установлено общественное благо. -169-
Напрасно они станут утирать окровавленные руки о тексты законов, более смертоносные, чем японские снаряды. Эти законы гнета и насилия заранее оправдывают всякое возмущение. Они дают русскому народу право законной самозащиты против дикого безумия агонизирующего старого порядка» 17.
Для того чтобы писать с таким пламенным негодованием, надо было всем сердцем ненавидеть «агонизирующий старый порядок», «палачей-бюрократов», законы, не признающие «общественного блага». Заточение Максима Горького в Петропавловскую крепость, против чего протестовал Анатоль Франс, еще более укрепляло его ненависть и презрение к царским судьям и законам бюрократии.
Под протестом французов наряду с подписью академика Анатоля Франса стояли подписи многих известных представителей литературы, искусства, науки Франции: писателей Октава Мирбо, Марселя Прево, драматурга, романиста и академика Галлеви, скульптора Родэна и др.
Социалистическая рабочая газета Франции «Humanite» стала главным органом протестов во Франции против ареста Горького.
В Германии особую энергию в борьбе за освобождение Горького развила социал-демократическая газета «Vorwarts». Уже через два дня после того, как жандармы захватили Горького, названная газета напечатала: «В субботу утром всему миру стало известно сообщение, способное заморозить кровь в жилах. Петербургский палач хочет завершить свое дело: он хочет раздавить голову русской революции, которая является также головой интеллектуальной России. Во власть запятнанных кровью палачей попала группа благородных и высокоодаренных писателей и политических деятелей, среди которых находится Максим Горький, чье имя особенно ярко блещет над всем цивилизованным миром» 18.
Конечно, под этой протестующей статьей социал-демократической газеты Берлина было бы напрасно искать подписи либеральных немецких ученых и писателей того времени. Тон этого воззвания был для их уха непомерно резок. Инициативу собирания подписей под протестом взяла на себя берлинская газета «Berliner Tageblatt». Под протестами против ареста -170- Горького подписалось в Германии очень большое число литераторов, ученых и политических деятелей19.
Наряду с индивидуальными подписями стоят и коллективные — в виде редакций периодических органов, различных обществ литераторов, деятелей науки и художников. Число подписей возрастало с необычайной быстротой, но произошла кратковременная задержка поступления этих подписей. Она была вызвана напечатанием не соответствующего действительности известия об освобождении Горького. После опровержения этого ошибочного, а может быть, и лживого сообщения снова полился поток подписей.
Газета «Berliner Tageblatt», прежде чем направить собранные ею подписи в Россию, обратилась к председателю комитета министров Витте с вопросом, кому направить собранный ею материал — петицию об освобождении Горького. Может быть, газета рассчитывала на содействие этого сановника в вопросе об освобождении Горького из крепости. Но председатель комитета министров предложил направить ходатайство в министерство внутренних дел, добавив: «Мои полномочия не позволяют мне никакого вмешательства: личное же мое влияние немного стоит».
Витте, для того чтобы не оказаться в неловком положении перед министрами и другими представителями петроградской русской бюрократии с ходатайством за Горького, не постеснялся расписаться в своем бессилии.
Широкой волной разлились протесты против ареста Горького в Австрии, Италии, Англии. В Австрии организатором коллективного протеста выступил союз журналистов: единогласно была принята соответствующая резолюция, под которой появились подписи отдельных представителей литературы и науки, а также подписи от имени различных организаций (руссинский парламентский клуб, общество австрийских художников и др.). В Италии инициаторами протестов явились студенты. В Риме и других университетских городах они устроили демонстрацию в защиту русского писателя. В Англии зачинателем протеста явился романист Томас Гарди.
Движение за освобождение Горького приняло небывалый по своей силе и по своему объему характер мирового протеста. -171- Он стал настоящим политическим протестом. Форма его не всегда была одинаковой: в одних случаях это—петиция, в других— негодующий, самый резкий протест, но цель его везде была одна и та же: спасти общепризнанного великого писателя от расправы царизма.
 

§ 21. Горький в Трубецком бастионе

 

В предшествующих томах «Истории царской тюрьмы» мне не раз приходилось пользоваться воспоминаниями бывших заключенных о их пребывании в тюрьмах. К сожалению, я не могу сделать этого в отношении Алексея Максимовича Горького. Он не оставил воспоминаний о своем заточении в Трубецком бастионе Петропавловской крепости и о пребывании в других местах лишения свободы, в которых он побывал с молодых лет, начиная с Нижегородской тюрьмы.
Такое отношение писателя к неоднократным случаям заключения его в тюрьму вызывает на первый взгляд удивление. Казалось бы, что тюрьма давала ему материал, который представил бы для читателя огромный интерес. Но у Горького на этот счет была своя точка зрения. Он отрицательно относился к воспоминаниям тех авторов, побывавших в тюрьме, которые спешили поведать читателю о перенесенных ими лишениях в местах заключения. В одном из своих очерков он писал: «Каждый русский, посидев «за политику» месяц в тюрьме или год в ссылке, считает священной обязанностью своей подарить России книгу воспоминаний о том, как он страдал»20
Здесь Горький был не совсем прав. Слишком много русских попадало «за политику» в царские тюрьмы. Если бы каждый из них действительно печатал мемуары о своем заточении, то получилась бы необъятная литература. Между тем она крайне ограниченна, и приходится жалеть об этом. В тех же случаях, когда немногие авторы тюремных мемуаров и писали о перенесенных ими страданиях, за всеми этими жестокостями тюремного режима всегда вырисовывалась картина бесправия и гнета политического режима всей царской России.
Надо признать, что в тюремных воспоминаниях личные лишения обычно стушевываются перед постоянным подчеркиванием социальной неправды, борьба с которой заселяла тюрьмы политическими узниками. В этом большое политическое значение книг и статей с воспоминаниями о тюрьме и ссылке. -172-
Следует также добавить, что не всегда краткость срока пребывания политического узника в тюрьме делала такое заточение мало интересным с политической точки зрения. Это целиком относится и к заключению Максима Горького в тюрьму Трубецкого бастиона. Из проведенного им здесь месячного срока он две недели был совершенно лишен возможности литературного творчества.
Департамент полиции рассчитывал заточить Горького в каземат Петропавловской крепости 11 января, или, правильнее, в ночь с 10 на 11 января. Для коменданта крепости еще 10 января были предусмотрительно заготовлены уведомления о предстоявших направлениях к нему в одиночные камеры восьми человек. В числе них было и уведомление (за № 205) с предложением принять арестованного Алексея Пешкова.
Мы уже знаем, что департаменту полиции удалось арестовать Горького только 11 января в Риге и 12 января он был доставлен коменданту Петропавловской крепости с бумагой, заготовленной и помеченной 10 января 1905 г. Это препроводительное отношение не переделывали, хотя в нем неправильно был помечен день ареста — не 11, а 10 января. Только на этой бумаге была сделана пометка о получении ее комендантом крепости 12 января.
Так началось заключение Алексея Максимовича Горького в крепости. Одновременно об этом было «всеподданнейше донесено государю императору» и сообщено в департамент полиции.
Несмотря на то, что тюрьма Трубецкого бастиона была местом предварительного заключения, поступавшие сюда арестованные немедленно переодевались в арестантское платье. Их собственная одежда и обувь уносились на хранение в цейхгауз и выдавались лишь на время прогулок по тюремному двору, при свиданиях с родными, при отъездах на допросы вне крепости.
Известно, что переодевание в арестантское платье доставляло большинству заключенных большие мучения. Отобрание привычного белья и платья с заменой его другим, часто более грубым и не по росту и не по комплекции, несло с собою нередко физические неприятности, но тяжелее были психические переживания, связанные с насильственным вторжением в личную свободу человека, которого наряжали в какую-то форму, постоянно напоминавшую ему, что даже и в этом отношении он уже сам себе не хозяин.
В деле Горького имеются прямые указания на то, что он небезразлично отнесся к переодеванию его в арестантское -173- платье. Его жена Е. П. Пешкова 24 января обратилась в департамент полиции с заявлением, в котором указывала, что мужу «не позволяют носить обычное платье, заставили одеть арестантское белье и арестантский халат». Она указывала: «При состоянии его здоровья ношение арестантского костюма в комнате с холодным полом может вызвать новый приступ болезни». Указывая, что Алексей Максимович находится на положении подследственного, она считала «применение к нему мер, имеющих характер наказания, совершенно незаконным». На основании всего изложенного она объявляла, что «признает себя вправе требовать, чтобы ему разрешили носить собственное белье, обувь и платье».
Несмотря на всю основательность этого требования Пешковой, несмотря на угрозу здоровью Алексея Максимовича, комендант отказал в разрешении Горькому носить собственное белье, платье и обувь, сославшись на запрещение этого правилами крепости. В арестантском халате и в арестантских туфлях на холодном полу должен был провести Горький в крепости самое холодное время года.
Горький был помещен в камеру № 39 во втором этаже тюрьмы. Теперь, когда вся тюрьма Трубецкого бастиона превращена в государственный музей, камера № 39 особо отмечена. Все камеры бастиона совершенно одинаковы и не один раз описывались теми, кто побывал в них. Но мне хочется воспроизвести здесь описание камеры № 39, сделанное человеком, видевшим эту камеру, когда она стала уже частью государственного музея в Ленинграде.
Автор осматривал камеру в качестве участника многолюдной экскурсии в Петропавловскую крепость. Экскурсия была приурочена к кануну трехлетия со дня смерти Алексея Максимовича.
«Ничто не изменилось в этой темной и сырой камере за минувшие 34 года; она такая же страшная и сейчас зияет своим вечным безмолвием, своей пронизывающей сыростью, своим сочащимся откуда-то сверху, из решетчатого окошка, мутным и немощным лучом солнца. Поразительно толстые стены бастиона вместе с тем поразительно «тонки»: словно рассчитанные на то, чтобы психологически раздавить узника своей непреодолимостью, они вместе с тем свободно пропускают и холод и воду. Если подняться на стуле к верхней амбразуре, можно увидеть сквозь ржавую решетку широкую гладь Невы, Зимний дворец по ту сторону реки, громады дворцов вдоль парадной набережной. Но Горький в своей темнице не мог подниматься к маленькому окошку — единственному источнику света в камере № 39. -174-
Его железный табурет тогда был намертво прикован к полу. Прикованы к полу железные нары, на которых лежал Горький, наглухо прикована к стене и холодная железная плоскость, служившая Горькому «столом». Томимый муками пленного бойца, Горький писал здесь, в этой камере, свою пьесу «Дети солнца». За этим столом «Дети солнца» и были им написаны до конца. Узник вставал с нар и, чтобы не дать одеревенеть телу, шагал по диагонали из угла в угол камеры — ходил час, два, три. Камера «исхожена» Горьким в каждой пяди»21.
Если Горький не оставил воспоминаний о своем пребывании в одиночной камере Трубецкого бастиона, то до нас дошел мало кому известный, сделанный им самим рисунок этой камеры. Он был напечатан в иностранном журнале22 вскоре после освобождения Горького из крепости. Из пояснительного текста к рисунку видно, что он был сделан Алексеем Максимовичем в записной книжке корреспондента. Подлинность рисунка не оставляет никаких сомнений тем более, что на рисунке имеются не только отдельные слова, надписанные рукою Горького, но и собственноручная его подпись «М. Горький». Мы воспроизводим здесь этот рисунок (см. рис. 9).
У нас имеются некоторые основания предполагать, что этот рисунок был сделан Горьким в половине февраля 1905 года, т. е. в самые первые дни прибытия Алексея Максимовича из Петербурга в Ригу. В своем письме к Пятницкому от 15 февраля 1905 г. он, между прочим, писал, что его уже успел посетить иностранный корреспондент, которого за такое проворство Горький и называет «молодчагой»23.
Обстановка одиночной камеры глубоко врезалась Горькому в память. Он отметил на плане место нахождения койки, стола, умывальника, ватерклозета, двери и окна. Исходивши эту камеру вдоль и поперек, он твердо запомнил ее размеры и отметил на соответствующих сторонях начерченного им прямоугольника: «12 шагов и 8 шагов». Этот чертеж плана тюремной камеры с ее обстановкой восполняется схематическим чертежом тюремного окна за решеткой и тюремной двери с пояснительными надписями: 1) «отверстие для наблюдения за арестованными», 2) «окошечко, в которое подают пищу». Ниже общего плана всей тюремной камеры, несколько вправо, дана зарисовка -175- столика в виде металлической доски, прикрепленной к стене камеры. Весь рисунок скреплен подписью «М. Горький»24.
Отверстие в тюремной двери для наблюдения через него за заключенными получило название «глазка».
В воспоминаниях бывших узников часто встречаются указания на их впечатления, связанные с видом устремленного на них глаза тюремного стражника. Эти переживания были у многих, если не у всех, довольно тягостны.
Горький в своем рассказе «Тюрьма» несколько раз упоминает о впечатлениях заключенного при виде устремленного на него глаза тюремного надзирателя: «В окошке появился мертвый глаз надзирателя... Несколько секунд глаз тускло поблестел, потом медленно всплыл вверх», или: «Миша вздрогнул, обернулся,— из квадрата, прорезанного в двери, на него смотрел холодный неподвижный глаз...» и т. д.25.
Второй рисунок Горького, воспроизведенный иностранным корреспондентом из его записной книжки, представляет собой план тюремного двора, по которому совершал свои прогулки арестованный писатель26. На плане и в пояснении к нему корреспондента отмечены две будки для вооруженной стражи, наблюдавшей -176- за арестованным во время его прогулки. На чертеже Горький изобразил пунктиром дорожку, по которой он совершал свои ежедневные кратковременные прогулки. Эти указания на совершение прогулок восполняют отсутствие пропавшей в архиве Трубецкого бастиона специальной книги за 1905 год с записями о прогулках заключенных27.
Мы поставили своей задачей исследовать пребывание Алексея Максимовича в Трубецком бастионе как можно подробнее. К сожалению, материал, собранный нами со всей тщательностью, оказался неисчерпывающим. В нашем распоряжении были архивные дела комендатуры С.-Петербургской крепости за 1905 год, а именно: 1) помесячные доклады коменданта крепости царю о прибывших и выбывших заключенных; 2) переписка о заключенных с департаментом полиции; 3) документы о медицинском освидетельствовании секретно арестованных лиц. Кроме того, было использовано дело департамента полиции об Алексее Пешкове, обвиняемом по ст. 132 Уголовного уложения, -177- а также выписки из дела петербургской судебной палаты, хранящиеся в Московском музее Максима Горького. Мы использовали литературу как в виде монографий, так и статей в газетах и журналах. Нам была очень полезна и личная беседа с Екатериной Павловной Пешковой, поделившейся с нами своими воспоминаниями о пребывании Алексея Максимовича в крепости.
В результате представилась возможность составить хронологический дневник пребывания Горького в Трубецком бастионе. В этот дневник были включены сведения о событиях, относившихся к пребыванию Алексея Максимовича в крепости, как, например, отправка им писем и получение таковых, его допросы властями, подача различных заявлений как им самим, так и Е. П. Пешковой и его друзьями, а также распоряжения администрации.
 

Дневник пребывания Горького в Трубецком бастионе в 1905 году
 

10 января 1905 г. сообщение за № 205 департамента полиции коменданту С.-Петербургской крепости о принятии для содержания в крепости арестованного писателя Алексея Максимовича Пешкова. На бумаге сделана пометка: «получена 12 января».
11 января телеграмма Петербургского охранного отделения за подписью подполковника Кременецкого начальнику губернского жандармского управления в Риге о безотлагательном обыске у Горького, его аресте и препровождении в Петербургское охранное отделение.
11 января начальник Лифляндского губернского жандармского управления Волков приказывает своему помощнику Балабину произвести обыск у А. М. Пешкова, арестовать его, препроводить в тюрьму.
11 января от 1 час. 15 мин. дня обыск у Горького в Риге и его арест.
11 января постановление жандармского ротмистра Балабина в Риге содержать Алексея Пешкова под стражей впредь до выяснения обстоятельств.
11 января в 3 час. 20 мин. начальник Рижского исправительно-арестантского отделения принял арестованного А. М. Пешкова.
11 января Рижское жандармское управление препроводило арестованного Горького в Псковское жандармское управление для направления его в С.-Петербургское охранное отделение.
11 января арестованный Горький отправлен в Петербург через начальника Псковского жандармского управления с пакетом № 194 и запечатанным тюком.
11 января донесение начальника Рижского губернского охранного отделения начальнику Петербургского охранного отделения о препровождении в Петербург Горького «со всеми вещами, взятыми у него при обыске, а также протоколом обыска, постановлением о заключении его под стражу».
12 января расписка жандармов Апесюрь и Аболина о сдаче ими А. М. Пешкова Псковскому губернскому жандармскому управлению. -178-

12 января прибытие Горького в Петербург и заключение его в крепость.
12 января рапорт "коменданта крепости царю о заключении Горького в крепость и сообщение коменданта крепости о том же в департамент полиции.
14 января комендант посылает в департамент полиции письмо и телеграмму Горького.
15 января сообщение департамента полиции коменданту крепости о неимении препятствий к отправке телеграммы Горького.
15 января постановление подполковника отдельного корпуса жандармов Конисского о предъявлении Алексею Пешкову обвинения по ст. ст. 126 и 132.
17 января (предположительно) передача жандармом Конисским Горькому письма управляющего делами издательства «Знание» Пятницкого.
17 января первый допрос А. М. Пешкова на жандармском дознании.
18 января письмо А. М. Горького к Пятницкому.
18 января комендант крепости пересылает в департамент полиции письмо Пешкова.
19 января прошение Пятницкого разрешить ему деловые свидания с Горьким.
20 января уведомление департамента полиции разрешить Е. П. Пешковой свидание с мужем.
20 января второй допрос А. М. Пешкова на жандармском дознании.
21 января комендант крепости пересылает в департамент полиции письмо Пешкова.
24 января департамент полиции препровождает коменданту крепости для выдачи Пешкову адресованное ему письмо.
24 января просьба Е. П. Пешковой в департамент полиции разрешить ее мужу носить свое платье и дать ему бумагу для работы.
25 января комендант крепости разрешил выдать А. М. Пешкову письменные принадлежности.
25 января департамент полиции известил Пятницкого о разрешении ем179у постоянных свиданий с Горьким.
25 января Е. П. Пешкова просит департамент полиции разрешить ей с малолетним сыном свидания с мужем два раза в неделю не через решетку.
25 января комендант крепости пересылает в департамент полиции письмо Пешкова.
25 января комендант крепости препровождает в департамент полиции телеграмму от Пешкова.
26 января департамент полиции посылает коменданту крепости прошение Е. П. Пешковой разрешить мужу носить свое платье и белье и дать ему бумагу и чернила для работы.
27 января комендант крепости сообщает департаменту полиции, что уже 25 января разрешил пользование письменными принадлежностями, а ношение своего белья и платья запрещено правилами Петропавловской крепости.
27 января третий допрос А. М. Пешкова на жандармском дознании.
28 января комендант крепости пересылает в департамент полиции письмо Пешкова.
29 января департамент полиции через коменданта крепости извещает А. М. Пешкова о доставлении его телеграммы доктору Канегиссеру,
29 января заявление А. М. Пешкова коменданту крепости разрешить ему заниматься до 2 час. ночи.
31 января Пешкову в камеру были переданы книги. -179-

1 февраля комендант крепости разрешил А. М. Пешкову работать до 2 час. ночи.
1 февраля четвертый допрос Горького на жандармском дознании.
2 февраля возбуждение «Обществом пособия нуждающимся литераторам» ходатайства у министра юстиции об освобождении А. Пешкова.
3 февраля департамент полиции пересылает коменданту крепости письмо для выдачи Пешкову.
3 февраля прошение Пятницкого в департамент полиции о разрешении свидания с Пешковым раз в неделю.
3 февраля департамент полиции отклонил просьбу Сергея Кочиновского о свидании с А. М. Пешковым.
4 февраля пятый допрос Горького на жандармском дознании.
5 февраля департамент полиции извещает коменданта о неимении препятствий к личным свиданиям Е. П. Пешковой с мужем.
5 февраля Е. П. Пешкова подает ходатайство в департамент полиции об освобождении своего мужа.
8 февраля комендант крепости пересылает в департамент полиции письмо Пешкова.
8 февраля переданы Пешкову в камеру книги.
8 февраля шестой допрос Горького на жандармском дознании.
9 февраля предписание коменданта крепости старшему врачу крепости произвести 9 февраля в 12 час. 30 мин. освидетельствование состояния здоровья А. М. Пешкова.
9 февраля старший врач освидетельствует здоровье А. М. Пешкова.
9 февраля комендант крепости препровождает в департамент полиции рапорт врача об освидетельствовании состояния здоровья А. М. Пешкова.
9 февраля начальник Петербургского губернского жандармского управления сообщает в департамент полиции о замене меры пересечения — заключения в крепости денежным поручительством в 10 тыс. руб.
11 февраля департамент полиции сообщает коменданту крепости о предстоящем переводе А. М. Пешкова в Дом предварительного заключения.
11 февраля департамент полиции предлагает коменданту крепости выдать А. М. Пешкова поручику Протопопову.
12 февраля Горький переведен из крепости в Дом предварительного
заключения.
14 февраля Горький освобожден из охранного отделения под поручительство в 10 тыс. руб.
14 февраля по требованию охранного отделения А. М. Горький был вновь арестован и возвращен в жандармское управление.
14 февраля А. М. Горький был вторично освобожден и вечером выехал в Ригу.
15 февраля письмо Горького Пятницкому из Риги.
15 февраля сообщение Лифляндского губернского жандармского управления о приезде Горького в Ригу.
Одним из тяжелых переживаний заключенного в тюрьму и особенно в одиночную камеру является лишение его связей с внешним миром, с родными и близкими, тревога за судьбу оставленных домашних и друзей, особенно если пришлось оставить их больными или если не удалось повидаться с ними перед арестом. Как раз оба эти условия были налицо при аресте Алексея Максимовича. Они отразились на его письме из Трубецкого бастиона, отправленном Марии Федоровне Андреевой, -180- находившейся в то время на излечении в одном петербургском институте. Письмо было адресовано доктору института Н.С. Канегиссеру для передачи его Марии Федоровне.
Алексей Максимович начинает письмо с выражения неуверенности, находится ли Мария Федоровна в петербургской лечебнице или еще в Риге. Он отмечает, что уже дней десять не имеет никаких точных сведений о ней. Прикрывая свое беспокойство юмором, он продолжает в своем письме: «Это вызывает сильную зубную боль в сердце, к тому же и собственные мои зубы ноют так, точно еврейский оркестр из «Вишневого сада» играет и как будто ему заплатили за неделю вперед». Ниже Алексей Максимович спешит успокоить Марию Федоровну: «А в общем я существую недурно — читаю много и, может быть, буду писать, если разрешат. Выписал себе учебники». К сожалению, дальнейшие строки письма, относившиеся, по-видимому, к пребыванию Горького в крепости, нам не известны. Но на последней, четвертой, странице Горький спешит успокоить М. Ф. Андрееву: «Честное слово,— я чувствую себя довольно сносно и нет причин, чтобы это самочувствие изменилось к худшему».
Предполагаемая нами дата отправления этого письма Горьким из крепости — 21 января 1905 г. К этому дню истекло десять дней со времени ареста Горького в Риге, и 21 января комендант крепости переслал в департамент полиции какое-то письмо Горького для отсылки его по назначению. Упоминаемое в письме намерение заняться литературным творчеством после получения на это разрешения могло осуществиться лишь с 25 января, когда это разрешение, наконец, было дано.
По архивной книге Трубецкого бастиона нам удалось выяснить, что за месяц пребывания в крепости Горькому были переданы всего три письма и от него переправлены шесть писем и одна телеграмма. Конечно, это ничтожные цифры для человека, которому на свободе писали не только со всех концов родной страны, но и из-за границы знакомые и незнакомые люди.
Первое письмо, полученное Горьким в крепости, было в виде записки Пятницкого, переданной Алексею Максимовичу через жандармского подполковника Конисского, вероятно, 17 января. Пятницкий опубликовал в 1927 году ответ Горького на эту его записку. В своем ответе Алексей Максимович после нескольких строк, посвященных близким и родным, писал: «Я здоров и мне недурно. Очень прошу Вас прислать мне: Иностранцева — геологию, т. 1-й, Лункевича — биологию, Гааке — происхождение животного мира, Ферворна — общую физиологию, Келлера — жизнь моря и Туссена — самоучитель -181- французского языка. Направить это нужно через жандармское управление.
Обеспеченный такими славными книгами и добрыми вестями о здоровье N., я заживу великолепно, чего от всей души желаю и Вам, мой дорогой и уважаемый друг. Крепко жму руку. А. Пешков»28.
Кроме этого письма Пятницкому, телеграммы доктору Канегиссеру и письма М. Ф. Андреевой, Алексей Максимович отправил еще четыре корреспонденции, но адресаты в соответствующей книге управления комендатуры крепости не указаны. Письма были отправлены 14, 18, 21, 25, 28 января и 8 февраля. Также не известно, от кого им были получены в тюрьме письма 17, 24 января и 3 февраля. Таким образом, наши сведения о переписке Горького в крепости ограничиваются этой небольшой справкой.
Что же касается содержания этой переписки, то оно осталось совсем неизвестным, за исключением уже приведенных нами строк из двух писем Алексея Максимовича к Пятницкому и Андреевой. Из этих строк можно вывести два заключения. Во-первых, видно беспокойство автора писем о судьбе родных и близких ему людей и, во-вторых, его стремление успокоить их за себя лично; не соответствовало, конечно, действительности уверение Горького о том, «что ему живется недурно и что он здоров». Ниже мы увидим, что здоровья ему не доставало. Заключение в сырой, почти темной камере с асфальтовым полом должно было быстро разрушать здоровье человека, больного туберкулезом.
Вместе с тем из письма видно, что душевная бодрость Горького не была сломлена тюремной обстановкой. Будучи уже не новичком по пребыванию в местах заключения для «политических», А. М. Горький с первых же дней принимает меры к тому, чтобы обеспечить себя книгами для чтения и научных занятий.

 

Примечания

 

1 В. И. Ленин, Соч., т. 8, стр. 77.

2 В. И. Борщуков, Роль В. И. Ленина в формировании мировоззрения М. Горького, «Вопросы философии» 1951 г. № 6, стр. 67. Автор цитированной статьи подчеркивает, что если в своем воззвании «Ко всем русским гражданам» Горький призывал к борьбе против самодержавия, то после этого сделал дальнейший шаг в борьбе за социализм (см., например, воззвание к французским рабочим в 1906 году и письмо того же года к английским рабочим).
3 См. названную статью В. И. Борщукова, стр. 73, а также С. Д. Балухатый, Горьковский семинарий, Л., 1946, стр. 49.
4 См. «Право» 1905 г. № 2, «Хроника», стр. 103.

5 Центрархив, Революционный путь Горького, 1933, стр. 97.

6 М. Горький, Из воспоминаний об Н. Ф. Анненском, Соч., т. 22, 1931, стр. 174.
7 В. И. Ленин, Соч., т. 8, стр. 91.
8 Там же, стр. 93.
9 Статья 128 говорит о «дерзостном неуважении» верховной власти. Статья 129 говорит о «возбуждении к учинению бунтовщического или изменнического деяния».

10 В. И. Ленин, Соч., т. 8, стр. 87.

11 «Советская Латвия» 16 июня 1946 г. № 139, «К десятилетию со дня смерти А. М. Горького»; «А. М. Горький в Риге» (по данным государственного архива).
12 Н. К. Пиксанов, Горький и национальные литературы, М., 1946, стр. 158.

13 В рижском архиве имеется расписка начальника исправительно-арестантских отделений о принятии в тюрьму Горького: «Присланный при постановлении ротмистра Балабина от 11 января 1905 г. мещанин Алексей Максимович Пешков в рижском исправительно-арестантском отделении принят в 3 ч. 20 м. 11 января 1905 г.».
14 См. «Советская Латвия» 16 июня 1946 г. № 139, «К десятилетию со дня смерти А. М. Горького». В архивном деле имеется расписка жандармов Апесюрь и Аболина о сдаче ими А. М. Пешкова Псковскому губернскому жандармскому управлению 12 января.

15 И. Кубланов, Провал царского суда над Горьким, «Новый мир» 1941 г. № 6, стр. 191.

16 «Новости дня» 23 января 1905 г. № 7774.

17 «Против смертной казни», Сборник статей под ред. М. Н. Гернета и др., М., 1906, стр. 307.
18 И. Кубланов, Провал царского суда над Горьким, «Новый мир» 1941 г. № 6, стр. 193.

19 См. «Новости дня» 23 января 1905 г.; «Русские ведомости» 22 января 1905 г. № 20, стр. 2. Среди 269 подписавшихся под протестом были: от литературных и ученых обществ — 29, от торговли и промышленности — 11, от редакций — 27, директоров театров и артистов—30, ученых—18, государственных чинов и политиков — 32, писателей — 94, художников — 28 («Новый мир» 1928 г. № 3).

20 М. Горький, Собрание сочинений, т. 22, М, 1931, стр. 203.

21 М. Константинович, В Трубецком бастионе, «Курортная газета» 18 июня 1939 г. № 138.
22 «Illustrated London News» 18 марта 1905 г. № 381.
23 Пятницкий воспроизвел это письмо в «Ленинградской правде» 3 марта 1927 г. № 51.

24 На рисунке рукой корреспондента пометка: «3 марта» (т. е. 18 февраля по старому стилю).
25 М. Горький, Рассказ «Тюрьма», изд. 2-е, 1932, т. 6, стр. 10, 12, 13 и др. Этот рассказ был впервые опубликован в 1904 году, т. е. за год до заключения Горького в Петропавловскую крепость, но у Алексея Максимовича было уже личное знакомство с тюрьмами еще в 1897 и 1901 годах.
26 Этот рисунок помечен корреспондентом 1 марта (т. е. 16 февраля по старому стилю).

27 Екатерина Павловна Пешкова в моей личной беседе с нею подтвердила, что она при посещении Алексея Максимовича в Трубецком бастионе слышала от Горького о его ежедневных прогулках на дворе крепости, продолжавшихся от 15 до 30 минут.
28 К. Пятницкий, Дело о Горьком и 9 января, «Ленинградская правда» 3 марта 1927 г. № 51.
 

§ 22 Литературные занятия Горького в крепости
 

Прошло две недели после заключения Горького в крепость, прежде чем на крохотном металлическом столике одиночной камеры № 39 появились бумага, перо и чернильница. Екатерина Павловна Пешкова 24 января заявила департаменту полиции требование о предоставлении ее мужу письменных принадлежностей. -182- Это было ее первое требование после свидания с ним в крепости. Очевидно, сам Алексей Максимович информировал ее о том, что его лишили возможности заниматься литературной работой. На следующий день после обращения жены Горького комендант крепости разрешил Алексею Максимовичу письменные занятия в его камере.
Мы не имеем сведений о том, в чем выразились занятия арестованного писателя. Сам же он лишь 29 января заявил о желательной тематике его труда в тюрьме. Он вынужден был сделать такое заявление, так как иначе по существовавшим правилам крепости не мог бы рассчитывать на возвращение ему его рукописи.
В бумаге, адресованной коменданту С.-Петербургской крепости, А. М. Пешков мотивирует свою просьбу разрешить ему писать необходимостью заработка для содержания его семьи. Вместе с тем он называет и задуманный им труд, ограничиваясь, впрочем, лишь упоминанием, что это будет комедия. Прекрасно зная, что администрация может запретить ему литературную работу из опасения ее нежелательного для правительства содержания, Горький спешит предупредить своих тюремщиков, «что работа, имея характер чисто психологический и нравоописательный, не касается так называемых «общественных вопросов». Он знает о решающей роли в данном вопросе не коменданта крепости, а департамента полиции и потому просит о направлении его рукописи после ее окончания в департамент полиции для последующей выдачи ее лично ему или его жене.
Но мог ли наш великий писатель обойти молчанием «так называемые общественные вопросы»? Горький не был бы Горьким, если бы в своем произведении ограничился лишь «психологией и нравоописанием». Если у коменданта крепости и у генералов из департамента полиции и не было уверенности в таком «безобидном» содержании творения заключенного писателя, то они ничем не рисковали. У них оставалась возможность не выпустить из своих рук нового произведения Горького. Мы увидим позднее, какой резкий отрицательный отзыв дал цензор о политической направленности пьесы Максима Горького.
В той же самой бумаге, в которой писатель, заключенный в крепость, добивался разрешения продолжать свою писательскую работу, он заявил также просьбу о позволении ему работать, по старой привычке, по ночам. Последнее комендант крепости разрешил собственной властью, а вопрос о писании комедии передал на рассмотрение департамента полиции, откуда лишь 5 февраля он получил положительный ответ. -183-

Надо предполагать, что Алексей Максимович начал писать свою пьесу, не дожидаясь официальных разрешений. Он имел для этого фактическую возможность. Перед ним на том самом столике, который служил ему в качестве обеденного стола, теперь лежала пронумерованная бумага и стояла чернильница. Разве могло хватить у него человеческих сил, чтобы не использовать эти орудия писательского труда и не творить? Ведь прошли день за днем целых две недели томительного бездействия, без привычного труда. Можно предположительно определить начальный срок писания комедии — 25 января1. В этот день ему были предоставлены письменные принадлежности.
Спешим оговориться, что мы не располагаем доказательствами безусловной правильности нашего предположения о начальном сроке написания комедии.
В полутемной камере Трубецкого бастиона, куда никогда не проникал луч солнца, писал Горький свою пьесу под таким бодрящим и лучезарным заглавием — «Дети солнца».
Напомним оброненные самим Горьким слова «об его неистовом хохоте к соблазну и удивлению тюремной стражи» во время его работы над пьесой2. Что это был за смех? В пьесе как будто нет таких мест, которые давали бы основание бурному смеху самого автора над выведенными им персонажами. Думаем, что в обычной обстановке литературного творчества Горький не вел бы себя так и не смеялся. Одиночная же камера -184- до крайности обостряла его настроение, и оно выливалось совсем в необычную форму.
Через четыре месяца после выхода из Петропавловской крепости Алексей Максимович находился в Финляндии в Куокала в доме художника И. Е. Репина, где 5 июня 1905 г. читал перед немногими собравшимися свою пьесу «Дети солнца». Великий русский художник изобразил на полотне этот момент. Об этом рисунке И. С. Зильберштейн — автор специальной работы об И. Е. Репине отозвался так: «Это превосходный рисунок, сделанный итальянским карандашом, чуть тронутый сангиной. Бесспорно, это один из лучших листов в огромном наследии Репина-рисовальщика. Рисунок сохранил всю силу и очарование наиболее замечательных произведений этого рода,— в нем чувствуется «трепет живого наблюдения, ощущения жизни». Горький сидит за столом и держит в руках рукопись; необычная для Горького бородка была им отпущена во время пребывания в Петропавловской крепости. Рядом с писателем сидит В. В. Стасов, в глубине Репин набросал три фигуры. Фигура Горького — в центре этого большого листа; художнику удалось передать одухотворенность лица писателя, увлеченного чтением»3 (см. рис. 12).
Автор цитированной работы отметил «одухотворенность лица писателя, увлеченного чтением».
Законченную пьесу Горький передал коменданту крепости. Этот последний через два дня после оставления писателем крепости переслал его рукопись (14 февраля) директору департамента полиции. В своем отношении он, ссылаясь на «мелкий и очень неразборчивый почерк» рукописи, предупреждал департамент, что он был лишен возможности «просмотреть внимательно работу Пешкова». Однако он добавлял, что, «бегло перелистав ее, полагает, что необходимо подвергнуть ее цензуре». Этим он предусмотрительно снимал с себя ответственность за выпуск из крепости пьесы, написанной в ее стенах узником.
Так началось странствие рукописи по разным учреждениям. Из крепости она перешла в департамент полиции, отсюда в -185- С.-Петербургское жандармское управление, а от жандармов — к цензору драматических сочинений и от него — в главное управление по делам печати.
Здесь уместно привести оценку цензором пьесы Горького со стороны ее политического содержания. Он не мог не разглядеть, что автор комедии совсем не выполнил своего намерения, высказанного в его просьбе разрешить писать пьесу, не касаясь «общественных вопросов».
Мы приводим из заключения цензора выдержку: «считаю долгом присовокупить, что у меня не возникает ни малейших сомнений в совершенной недопустимости (постановки) на сцене рассматриваемого произведения ввиду его крайней тенденциозности, могущей вызвать при исполнении пьесы только нежелательные последствия».
Цензор писал: «Основной мыслью пьесы является рознь, существующая между народом, представляющим из себя «лес, полный сумрака и гниения», и богатыми классами, т. е. интеллигенцией, против которой в народе давно уже растет ненависть; затронут и рабочий вопрос изображением на сцене в роли «угнетенного и оскорбленного» именно представителя рабочего класса. Свидетельствуя, что народная ненависть уже вырвалась на улицу и люди, дикие, озлобленные, с «наслаждением истребляли друг друга», автор предвещает, что «их злоба обрушится когда-нибудь на слепую, опьяненную не делом, а только красивыми словами и мыслями интеллигенцию за невнимание к тяжелой, нечеловеческой жизни низшего класса, за то, что она сыта и хорошо одета». Вообще в пьесе то и дело подчеркивается угнетение бедного труженика, в котором не хотят даже признать «человека», этого «слепого крота», укрывающегося в «тесных норах», которому свободомыслящие «дети солнца» должны помочь выбраться из настоящего отчаянного положения и «вырасти» гордым орлом»4.
Когда цензор говорил о нежелательных последствиях, которые могут быть вызваны постановкой на сцене пьесы Горького, он имел в виду, конечно, прежде всего изображение на сцене в роли угнетенного и оскорбленного представителя рабочего класса. Цензура рассматривала рукопись пьесы в августе 1905 года. Еще ни в какой степени не изгладились из памяти народа события «кровавого воскресенья». Быстро поднималось революционное движение в России. В самой различной форме происходили протесты различных общественных групп и открытые выступления рабочих. Понятно, что не без основания представлялись -186- цензору манифестации театральной публики на спектакле «Дети солнца».
Между тем Алексей Максимович, уже освобожденный и проживавший в Риге, испытывал большие волнения и тревогу за судьбу своего труда. Он писал Пятницкому ,в Петербург о своей рукописи: «...мне все кажется, что ее уничтожат, не потому, что найдут вредной, а так, на зло». Наконец, Пятницкому удалось получить пьесу и отослать ее Алексею Максимовичу, который благодарил его за то, что вырвали рукопись «из пасти адовой»5.
Сам же Горький еще несколько месяцев стоял перед этой «адовой пастью», куда правительство готовилось его препроводить при помощи своего суда.
 

§ 23. Дознание и следствие по делу 9 января 1905 года
 

После событий 9 января 1905 г. правительственная репрессия была направлена не против виновников расправы с рабочими, шедшими ко дворцу с петицией, а против самих рабочих и против тех, кто хотел предупредить кровавую бойню, кто заявлял министрам свои опасения о возможности пролития народной крови.
Мы уже знаем, что Горький в своем революционном воззвании предъявлял обвинение царю и его министрам. Правительство же поспешило расправиться с Горьким и другими членами депутации, с самими рабочими и представителями столичной передовой интеллигенции.
Ленин в статье «Трепов хозяйничает», напечатанной за границей в газете «Вперед», уже 25 января сообщал: «Аресты посыпались как из рога изобилия». Он указывал на взятие под стражу членов депутации к министрам и на массовую высылку рабочих из столицы: «С рабочими новый диктатор совсем уже не церемонится. С четверга начали хватать их кучами и высылать на родину»6. В. И. Ленин приводил и несколько имен сотрудников печати, захваченных полицией.
Первыми были арестованы члены депутации к министрам. Департамент полиции, учитывая не соответствовавшие действительности донесения своих заграничных и столичных секретных -187- агентов, был готов в арестованных и заключенных в Петропавловскую крепость литераторах и общественных деятелях видеть членов «революционного комитета». Охранное отделение употребило именно этот термин, знакомый ему из французской революции конца XVIII века. Очевидно, департамент полиции пускал в ход это страшное для правительства наименование, чтобы сильнее напугать его и ярче выставить свои заслуги.
Департамент полиции рапортовал министру внутренних дел о заграничной конференции русских революционеров. Она якобы поставила своей задачей организовывать в России забастовки рабочих, студенческие волнения, обращения различных кружков к правительству с самыми крайними требованиями. В мнимую центральную организацию, существовавшую только в донесениях секретных агентов, Петербургское охранное отделение «зачислило» большую группу в качестве членов этой организации, а Максима Горького было готово поставить во главе организации.
Охранка задумала представить шествие рабочих к Зимнему дворцу как результат деятельности революционного комитета. Именно поэтому были произведены обыски одновременно у всех членов депутации к министрам и заточение восьмерых в Петропавловскую крепость, несмотря на то, что обыск не дал жандармам никаких документов, которые могли бы хотя сколько-нибудь быть использованы для доказательства существования революционного комитета.
Выбор Петропавловской крепости местом заключения для вновь арестованных сам по себе показывает, какое большое значение придавало правительство произведенным арестам.
Департамент, следуя давно выработанным приемам своей тактики, не сообщил заключенным в крепость причину ареста ни при их задержании, ни в ближайшие дни. Однако он проявил на этот раз несвойственную ему быстроту действий. Допросы арестованных начались уже через четыре дня, во второй половине января.
Всех арестованных спрашивали: признают ли они себя виновными «в участии в сообществе, заведомо поставившим целью своей деятельности ниспровержение существующего в России общественного строя»; во-вторых, ставился вопрос об участии «в революционном комитете из представителей всех революционных фракций, который будто бы взял на себя руководство подпольной организацией с целью ниспровержения существующего государственного порядка путем устройства повсеместных^ забастовок, волнений среди учащейся молодежи, предъявлений -188- отдельными кружками к правительству самых крайних требований».
Постановление о возбуждении дознания против А. М. Пешкова по обвинению его в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 126 и 132 Уголовного уложения, было составлено 15 января 1905 г. Оно обосновывалось сведениями департамента полиции об образовании якобы в конце 1904 года в С.-Петербурге комитета из представителей действующих в империи противоправительственных фракций, о вхождении в этот комитет А. М. Пешкова. Другим основанием для такого привлечения указывалась нахождение у одного из арестованных воззвания, написанного рукой Горького.
Постановление о предъявлении к Горькому обвинения в государственных преступлениях было подписано подполковником отдельного корпуса жандармов Конисским и товарищем прокурора А. Быковым.
М. Горький в своих воспоминаниях о В. Г. Короленко дал описание жандарма Конисского; он вспоминал, как в 1897 году после ареста в Нижнем его отвезли в Тифлис и здесь в Метехском замке его допрашивал ротмистр Конисский. «Странный человек был этот ротмистр,— писал Горький,— маленький, движения мягкие, осторожные, как будто неуверенные, уродливо большой нос грустно опущен, а бойкие глаза — точно чужие на его лице, и зрачки их забавно прячутся куда-то в переносицу»7
Не лишне будет припомнить здесь, как относился Алексей Максимович к жандармским допросам, которым он подвергался несколько раз. Его презрение к жандармам прорывалось наружу. Так, например, услышав похвалы жандармского ротмистра «своему земляку» писателю Короленко, а вместе с тем и его похвальбу своим предком епископом Конисским, которым он гордится, Горький с явной иронией задал жандарму вопрос: «Кто же больше возбуждает его гордость — предок или земляк?»— и получил ответ: «И тот и другой, конечно, и тот и другой!» Тогда Горький сердито заметил, «что он плохо понимает гордость человеком, которому чрезмерно любезное внимание жандармов так много мешало и мешает жить».
О настроении Горького во время допросов его по делу 9 января 1905 г. и по другим политическим делам можно судить по собственным его словам. Так, он писал с горечью, как, «бывало, ночами, наедине с собою, вдруг почувствуешь себя в положении непойманного уголовного преступника», его окружают -189- шпионы, следователи, прокуроры, все они ведут себя так, как будто считают преступление несчастием, печальной «ошибкой молодости», и только сознайся —- они великодушно простят тебя. Но в глубине души каждому из них непобедимо хочется уличить преступника, крикнуть в лицо ему торжествующее: «Ага-а!».
«Нередко приходилось стоять в положении ученика, вызванного на публичный экзамен по всем отраслям знания». «Како веруешь? — пытали меня начетчики сект и жрецы храмов»8. Горький называл такие допросы «пыткой словами», когда душу посещают, как ярмарочный балаган, и топчут ее...
В деле 1905 года протоколам допросов Алексея Максимовича предпослана справка из дел департамента полиции о предшествующих привлечениях его к дознаниям по делам о государственных преступлениях. Из нее можно видеть, что в январе 1905 года Горький привлекался уже пятый раз.
Зафиксированные департаментом случаи, когда ему удавалось наложить свою тяжелую руку на «нижегородского цехового и литератора», начались с 1889 года. Тогда Горькому было всего 20 лет. Во второй раз жандармерия арестовала его в 1897 году, т. е. восемь лет политическая полиция довольствовалась негласным надзором за писателем. Через четыре года, в 1901 году, Алексей Максимович привлекался дважды.
Основания для привлечения Горького к ответственности каждый раз в течение этих лет были новые. Сначала ему было поставлено в вину укрывательство революционера, привлеченного к дознанию. Затем его привлекали к ответу за участие его самого в тайном кружке пропагандистов среди рабочих. В третий раз обвинение было предъявлено в приобретении мимиографа для издания преступных воззваний к рабочим сормовских заводов. Вслед за тем Алексея Максимовича привлекли к ответственности за устройство демонстраций и недозволенных сборищ. Таким образом, на протяжении 16 лет Горький имел полную возможность ознакомиться с политическим сыском и местами заключения не только в своем родном Нижнем Новгороде, но также и в Тифлисе, в знаменитом Метехском замке. Это знакомство Горького с тюрьмами и жандармами завершилось в 1905 году заключением его в Петропавловскую крепость с кратковременным пребыванием в Рижском исправительно-арестантском отделении, охранном отделении в Доме предварительного заключения Петербурга. -190-

Перед жандармами и прокуратурой столицы предстал в 1905 году не новичок, а человек, искушенный на революционном пути, с огромным житейским опытом и именем, известным всему миру. Горький, вспоминая о допросах его Конисским по делу 9 января, писал И. Груздеву: Конисский, «допрашивая меня по делу 9 января, сказал, вздохнув: «Однажды я из-за вас уже потерпел, да вот и теперь то же, кажется, будет: арестом вашим Европа обеспокоена». Он был человек добродушный, неумный и невежественный. На третьем допросе он тихонько сообщил мне: «Знаете, за вас очень хлопочет ваш друг Дон-Педро, король португейский»9. Не известно, откуда этот жандарм получил сведения о заступничестве за Горького короля Дон-Педро, но несомненно, что это имя произвело на него большее впечатление, чем беспокойство Европы за участь арестованного писателя.
Поведение Алексея Максимовича на дознании, в противоположность поведению некоторых одновременно с ним арестованных членов депутации, было стойким. Он один из всех восьми заключенных в Петропавловскую крепость по делу 9 января признал свое присутствие в этот день на улицах Петербурга. В своем показании 17 января он открыто подтвердил написание им воззвания «под впечатлением всех ужасов, виденных им по пути от Знаменской улицы до Академии Художеств, у Дворцового моста, у Полицейского моста»10.
Точно так же в противоположность другим арестованным Горький подчеркнул в показании свою связь с рабочими. Он отказался называть какие-либо фамилии, сославшись на запамятование, а вместе с тем и на свое «нежелание вмешивать их в это печальное дело».
Горький, вероятно, отвечая на поставленный ему жандармами вопрос, отрицал свою революционную работу среди рабочих: «Революционной пропагандой среди рабочих я вообще никогда не занимался». Такой ответ не соответствовал действительности. Перед жандармами лежала уже известная нам «справка», в которой дважды отмечалось привлечение Горького к ответственности за агитацию среди рабочих. Однако в руках жандармов не было достаточных доказательств участия Горького в пропаганде среди рабочих, и потому дела были направлены на прекращение. Формально Горький оказывался -191- невиновным. С точки зрения революционной тактики он поступал совершенно правильно, отрицая свою революционную пропаганду среди рабочих.
В показаниях Горького чувствуется большая осторожность по отношению ко всем другим лицам, которых жандармы уже привлекали к дознанию. На первом допросе он поспешил подтвердить написание инкриминируемого ему воззвания лишь им одним, без всякого участия и ведома других членов депутации к министрам.
Из протокола первого допроса можно предположить об интересе жандармов к кругу лиц, с которыми был знаком или близок Алексей Максимович в Петербурге. И этот интерес агентов политического сыска не был удовлетворен. Горький ограничился самыми общими фразами и заявлением об отсутствии у него в Петербурге личных связей с петербургскими литературными кругами. Называя же своего давнишнего знакомого Н. Ф. Анненского, он добавлял, что они не бывали друг у друга. Попавший в важнейшую государственную тюрьму писатель прекрасно знал, что близость с ним не обещает ничего хорошего его знакомым и может повлечь преследования жандармами. Поэтому и видна постоянная забота Горького оградить от полицейских лап своих друзей и знакомых.
Предусмотрительно и остроумно с юридической точки зрения было показание автора «преступного воззвания» о намерении его распространить обращение к обществу лишь после одобрения написанного другими членами делегации к министрам. Поскольку коллегиального обсуждения и одобрения не последовало, а распространить воззвание предполагалось путем напечатания его в легальной печати, вставал юридический вопрос, как квалифицировать действия Горького по уголовному закону.
Такой же характер предусмотрительности носили показания Горького и в отношении рабочих — участников собрания для выработки петиции к царю и для подготовки их шествия к Зимнему дворцу. Горький подчеркивал наличие в петиции экономических требований и отсутствие в рабочей массе, шедшей ко дворцу, революционных побуждений. Он слышал от рабочих о том, что шествие ко дворцу не встречает препятствий со стороны полиции.
Эта часть показаний обрисовывала всю преступность произведенной 9 января бойни с многочисленными жертвами среди рабочих. Здесь обвиняемый А. М. Пешков превращался в обвинителя всех тех, кто совершил кровавую бойню. В своем показании он не только не скрывает, но и подчеркивает свою инициативу -193- по организации депутации к министру внутренних дел в целях предупреждения кровопролития.
Совсем не случайно Алексей Максимович записал в своем показании, что депутация направлялась к Святополк-Мирскому не только как к министру внутренних дел, но и как к «человеку». Депутация не была принята. Святополк-Мирский отказался принять ее даже и после того, как председатель совета министров звонил ему по телефону и сообщил о желании делегации, как выразительницы мнения группы литераторов и ученых, быть принятой. Ему не было никакого дела до общественного мнения; он был уже готов встретить пулями, штыками и саблями народ, направлявшийся к Зимнему дворцу.
Первый допрос Горького был наиболее подробным из всех шести. На остальных допросах Горькому приходилось лишь подтверждать свои показания по вопросу о написании им революционного воззвания.
Так, 20 января состоялся второй допрос. Охранники еще не успели сфабриковать новых пунктов обвинения, поэтому показания Алексея Максимовича не добавляли чего-либо нового к его первому показанию. Однако и 20 января с новой силой проявилось стремление Горького оградить членов депутации от ответственности за революционное воззвание. Он говорил: «К показанию моему по существу его я ничего не могу добавить, считаю только нужным повторить, что рукопись, начинающаяся словами «мы, нижеподписавшиеся», написана мною по личной моей инициативе, о намерении моем написать ее я никому не говорил из лиц, входивших в состав депутации, и вообще — никому. Без просмотра и одобрения,— буде таковое состоялось бы, со стороны лиц, составлявших депутацию,— рукопись эту я бы не выпустил из своих рук».
Однако жандармерию и прокуратуру заинтересовали и некоторые другие обстоятельства, которые она захотела использовать в своих целях для обвинения не только Горького, но и остальных членов депутации. Такими обстоятельствами были полученные на имя Горького письма из-за границы от лиц, не знавших об аресте Горького, и участие некоторых из членов делегации в конце 1904 года на одном ужине, на котором произносились речи нежелательного для администрации характера.
В конце 1904 года в одном из обширных наемных зал Петербурга состоялось торжественное очень многолюдное собрание столичной интеллигенции для празднования 40-летия со времени издания судебных уставов 1864 года. Празднование 40-летнего юбилея походило в некоторой степени на поминки по судебным уставам. Попытка жандармерии и прокуратуры представить членов -193- депутации 8 января к министрам как организаторов и руководителей преступного сообщества для ниспровержения существовавшего государственного строя потерпела настоящий провал. Поэтому 20 ноября звучали погребальные мотивы, которые не приходились по вкусу всем «власть имущим». Но собрание ьтим не ограничилось. Оно заслушало и доклад о необходимости представительного законодательного учреждения и притом не с совещательным, а с решающим голосом. Для департамента полиции это тоже была крамола.
Подвергся допросу об этом собрании и Алексей Максимович. При революционном направлении взглядов Горького доклад не представлял для него интереса. Признавая в показаниях на третьем допросе 27 января свое присутствие на упомянутом докладе, он назвал речь историка «очень длинной и скучной». Он сказал, что плохо ее слышал и, сидя в конце зала, «мало интересовался окружающим». Он признал также подписание им резолюции этого собрания, но подчеркнул, что дал свою подпись заранее на чистом листе, так как доверял автору резолюции.
Такие показания Горького о банкете 20 ноября 1904 г. не давали жандармам никакого материала для привлечения к ответственности ни его самого, ни других участников этого собрания.
Провалившись с первоначальными обвинениями, они сделали еще попытку отяготить предположенную ответственность писателя-гражданина, замыслив выдвинуть против него еще одно обвинение — его денежную помощь партии большевиков на издание ленинской газеты «Вперед». У администрации были на этот счет сведения, но не были собраны доказательства. Тем временем было перехвачено адресованное Горькому письмо некоего Афанасьева из Парижа с просьбою о высылке ему денег на поездку в Россию. Текст письма был туманен и давал возможность подозревать о революционных целях предположенной поездки.
Горький на четвертом его допросе 1 февраля дал такие объяснения, которые крайне затрудняли какое-либо использование жандармами указанного письма в интересах обвинения. Отвечая на поставленные вопросы, Алексей Максимович отозвался незнанием отправителя письма. Он не отрицал отправку им денег за границу, и в частности в Берлин, по делам издания его произведений, а также нередко и в виде помощи обращавшимся к нему за таковою. Горький допускал, что Афанасьев имел в виду какую-нибудь нелегальную деятельность, но сейчас же добавлял: «Это меня не касается, ибо я с революционными партиями сношений не имею». -194-

Конечно, это ни в какой степени не соответствовало действительности. У него эти сношения были. Однако такое отрицание связи с революционерами было разумным и вполне отвечало тактике и этике поведения революционеров на допросах. Вот почему вполне понятна категоричность его заявления 1 февраля: «А затем я еще раз повторяю, что образ мыслей моих либерален и даже радикален,— этого я никогда не скрывал и не скрываю, это видно из моих предыдущих показаний, об этом же свидетельствует и моя литературная деятельность. Но должен категорически сказать, что никогда активного участия в противоправительственной деятельности я не принимал и не считаю себя способным к такой деятельности по моему духовному строю»11
Попытка жандармерии и прокуратуры представить членов депутации 8 января к министрам как организаторов и руководителей преступного сообщества для ниспровержения существовавшего государственного строя потерпела настоящий провал. Пришлось, скрепя сердце, прекратить дело по обвинению заподозренных в составлении преступного сообщества. С политической точки зрения это был для правительства скандальный и позорный провал.
После провала «грозного обвинения» становилось излишним содержание обвиняемых в государственном преступлении в казематах Петропавловской крепости. Арестованные постепенно были выпущены на свободу.
Последним покинул Петропавловскую крепость 12 февраля 1905 г. Максим Горький. Расстаться с ним жандармам было тяжелее, чем с кем-либо из остальных арестованных. Из крепости вывезли его в черной карете с завешенными стеклами в губернское жандармское управление. Если рухнуло обвинение его как члена революционного комитета, то оставалась возможность обвинения его в написании преступного воззвания.
17 марта Алексею Максимовичу был вручен обвинительный акт в составлении им уже известного нам воззвания к обществу, причем в нем было сказано, что распространение этого воззвания не последовало по обстоятельствам, от воли Пешкова не зависевшим.
Сам Горький после освобождения его из крепости допускал возможность административной расправы с ним правительства без суда. В таком случае он решил добиваться «суда для себя — -195- позора для семейства гг. Романовых и иже с ними». В случае же его осуждения он предполагал объяснить Европе, почему он революционер и каковы мотивы его преступления «против существующего порядка избиения мирных и безоружных жителей России, включая и детей». Так он писал своему другу Пятницкому.
В судебной палате дело было назначено к слушанию на
3 мая 1905 г., но отложено для направления к доследованию. Рост революционного движения в России заставил судебную палату прекратить дело по обвинению Горького. Это произошло 4 ноября 1905 г.
 

§ 24. Болезнь А. М. Горького и его освобождение из крепости
 

Пребывание Максима Горького в сырой камере Трубецкого бастиона не могло не отразиться на его здоровье. Прогулки по тюремному дворику на 15—30 минут были совершенно недостаточны для человека, больного туберкулезом. Мы уже знаем, что требование Е. П. Пешковой, заявленное ею после первого же свидания с мужем в двадцатых числах января, о предоставлении ему собственного платья было мотивировано именно состоянием его здоровья, но требование не было удовлетворено. Таким образом, антисанитарные условия заточения продолжали оказывать свое пагубное влияние на здоровье писателя.
Между тем сюда присоединялись еще и другие обстоятельства. Участились вызовы на допросы. Арестованного писателя увозили из крепости в губернское жандармское управление четыре раза, а именно: 27 января, 1, 4 и 8 февраля. В архивном деле мы видели одинаковые печатные бланки этих вызовов на допросы, обращенные «с покорнейшей просьбой» к коменданту крепости не отказать в выдаче государственного преступника Алексея Пешкова тому или другому поименованному в бумаге жандармскому офицеру. Такие вызовы и допросы тоже оказывали пагубное влияние на здоровье Алексея Максимовича. Надо предположить, что чрезвычайно интенсивная умственная работа над пьесой «Дети солнца» также оказывала отрицательное влияние на здоровье заключенного. Известно, что он просиживал за работой до двух часов ночи.
Быстрое ухудшение здоровья Алексея Максимовича видела Екатерина Павловна Пешкова при посещениях его в крепости. Два из этих свиданий происходили по всей строгости соответствующих -196- тюремных правил: Алексей Максимович и Екатерина Павловна были отделены друг от друга двумя металлическими решетками, между которыми за столиком помещался смотритель тюрьмы; разговор происходил над его головой12.
Сведения о быстром ухудшении здоровья Максима Горького дошли до членов общества взаимопомощи работников печати — Литературного фонда. Это общество 2 февраля постановило возбудить перед генерал-губернатором ходатайство об освобождении писателя. Через несколько дней председатель Литературного фонда Вейнберг добился приема у генерал-губернатора Трепова и позднее сообщил в печати свои тяжелые впечатления от этого приема. Всесильный вершитель судеб российских граждан принял более чем сухо представителя объединения писателей. Он начал с отрицания за Литературным фондом права ходатайства за арестованного писателя: «Литературный фонд не есть учреждение, уполномоченное входить с подобными ходатайствами и имеющее право вмешиваться в распоряжения начальства».
На указания Вейнберга о необходимости лечения заболевшего арестованного Трепов сослался на наличие для этого тюремных больниц. В ответ на необходимость легочно- и сердечно-больным людям чистого воздуха Трепов указывал на их прогулки по тюремному дворику13. Представитель передовой общественности и генерал-губернатор говорили на разных языках.
Но не власть придворной знати, а передовая общественность, русская и зарубежная, вышла победительницей в этой схватке за узника-писателя. К началу февраля протесты против ареста Горького достигли высшего предела. Е. П. Пешкова, видя в требованиях об освобождении Горького опору и своим требованиям, заявила 5 февраля об ухудшении здоровья арестованного писателя и о необходимости его скорейшего освобождения. Директор департамента полиции 8 февраля предложил коменданту крепости поручить тюремному врачу освидетельствовать состояние здоровья «арестанта» А. М. Пешкова и сообщить «о влиянии на его здоровье содержания под стражей». -197-
На следующий же день, 9 февраля, комендант крепости приказал: «...в 12 час. 30 мин. дня произвести тюремному врачу в присутствии заведующего арестантскими помещениями освидетельствование состояния здоровья арестованного, содержавшегося в камере Трубецкого бастиона под № 39»14. В тот же день заключение врача, нашедшего у А. М. Пешкова «катар верхней доли левого легкого», было препровождено в департамент полиции. 12 февраля Алексей Максимович был освобожден из Петропавловской крепости, но помещен в Дом предварительного заключения. Замена одной тюрьмы другой, хотя бы и с менее суровым режимом, не отвечала целям оздоровления условий жизни писателя, чтобы спасти его от вспыхнувшего процесса в легких. Результатом дальнейших хлопот друзей Горького было освобождение его 14 февраля под залог в 10 тыс. руб.
Об освобождении Алексея Максимовича из заключения рассказал в своих воспоминаниях К. П. Пятницкий, принимавший в этом деятельное участие. Первоначально губернское жандармское управление соглашалось освободить Горького под поручительство какого-либо известного состоятельного лица, а затем согласилось освободить под залог в 10 тыс. руб.
14 февраля Пятницкий запасся 10 тыс. руб. и приехал в охранное отделение. Здесь в кабинете Конисского он нашел Алексея Максимовича. Тут же находился тяжелый чемодан, доставленный из крепости, очевидно, он был с книгами. После пересчета принесенной денежной суммы и выдачи соответствующей расписки на имя поручителя Горький был выпущен из жандармского управления. Он поехал на квартиру к Пятницкому, где находились Екатерина Павловна Пешкова с сыном Максимом. Но едва он приехал туда, как жандармский подполковник, только что отпустивший Алексея Максимовича, пригласил его по телефону немедленно вернуться в жандармское управление. Оказалось, что начальник охранного отделения самым решительным образом воспротивился оставлению Горького на свободе в столице, хотя бы и на один час. Конисский препроводил Горького в охранное отделение. Отсюда Алексей Максимович вечером был вывезен на вокзал железной дороги для выезда в Ригу. Охранное отделение послало секретных агентов сопровождать писателя до избранного им места своего пребывания в Риге. Из рук агентов Петербургского охранного отделения он попал в Риге в руки Рижского жандармского управления. Об -198- этом безотлучном сопровождении его агентами политического сыска Горький писал Пятницкому немедленно по приезде из Петербурга в Ригу. Он с иронией сообщал в письме: «Доехали мы вполне благополучно, под надежной охраной солидного человека с большим носом и рябым лицом, проводившего нас до Риги. Здесь в гостинице нам дали пару внимательных соседей, тайно образующих надзор за нашим поведением и животворящих собою мудрость властей. Вообще все идет хорошо, обычно и привычно...»15
Так начиналась жизнь А. М. Горького «на свободе». Неустанный надзор секретных агентов был привычен для писателя. Они сопровождали его не только в России, но и за пределами родной страны, далеко за границей. Надзор продолжался после «кровавого воскресенья» еще 12 лет, пока не положила конец этому Великая Октябрьская социалистическая революция. Эта слежка изо дня в день за каждым шагом пролетарского писателя была бессильна прервать его творчество. Оно росло и крепло. Росла, крепла и ширилась по всему миру слава Максима Горького как пролетарского писателя. -199-

 

Примечания

 

1 В Московском музее имени Горького имеется очень интересный экспонат. Это — фотография с подлинной рукописи Горького «Дети солнца». На первой странице рукописи имеется следующая собственноручная надпись пером рукой Горького:
«Писалось в Петропавловской крепости 16-го января — 20-го февраля 1905 г.», первая тетрадь А. Пешкова (см. рис. 13). Удивительно, что Алексей Максимович сделал в этой надписи две хронологические ошибки. Не верны ни начальная дата написания пьесы, ни конечный срок создания ее. Он никак не мог начать писать пьесу 16 января, так как не располагал в это время никакими письменными принадлежностями. Они выдавались ему лишь для написания писем и официальных заявлений и уносились немедленно вслед за написанием письма или заявления. При этом каждый листик бумаги был на учете и отбирался обратно. Начальный срок работы над пьесой не мог быть ранее 25 января, когда была получена бумага для литературной работы. Еще более удивительно обозначение Горьким конечного срока написания рукописи в Петропавловской крепости 20 февраля. Этот срок никак не мог быть позднее 12 февраля, так как именно в этот день Горький был освобожден из крепости. Горький обозначил на своей рукописи срок ее написания чуть ли не в два раза больше, чем он был в действительности. Пьеса была создана менее чем в 20 дней.
2 С. Балухатый, Работа М. Горького над пьесой «Дети солнца», «Литературный архив, М. Горький, материалы и исследования», т. I, Л., 1934, стр. 461.
3 И. С. Зильберштейн, Репин и Горький, М.—Л., 1944, стр. 53— 54. См. также «Художественное наследство Репина», т. I, ред. И. Э. Г р а-баря и И. С. Зильберштейн а, изд. Академии наук СССР, М.—-Л., 1948; на стр. 41 отмечено, что рисунок «А. М. Горький читает пьесу «Дети солнца» оставался до последнего времени неописанным и неизданным, «хотя он и является одним из наиболее замечательных в ряду репинских произведений подобного рода и в то же время входит в состав основных документов горьковской художественной иконографии».
4 Центрархив, Революционный путь Горького, 1933, стр. 92.

5 См. К. Пятницкий, Дело о Горьком и 9 января, «Ленинградская правда» 16 марта 1927 г. № 61.

6 В. И. Ленин, Соч., т. 8, стр. 111, 112.

7 М. Горький, Собрание сочинений, т. 22, Воспоминания, Заметки о В. Г. Короленко, стр. 136.

8 М. Горький, Собрание сочинений, т. 22, Воспоминания, Заметки о В. Г. Короленко, стр. 137—138.

9 И. Груздев, Горький в Тифлисе, «Молодая гвардия» 1927 г. № 10, стр. 210.
10 ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 7 делопроизводство, 1905, № 882, «Об А. М. Пешкове», первое показание Горького 17 января.

11 Архив ЦГИА в Москве. Фонд департамента полиции, 7 делопроизводство, 1905, № 882 (д. 40); см. также В. Р у д н е в; Горький — революционер, «Новый мир» 1928 г. № 3, стр. 215.

12 Е. П. Пешкова рассказала мне не лишенный интереса эпизод из истории этих свиданий в крепости. Получив разрешение департамента полиции взять на свидание с отцом маленького сына Максима, она прибыла с ним в крепость. Комендант крепости не допустил мальчика на это свидание и распорядился отправить его обратно на квартиру в сопровождении жандарма.
13 См. П. Вейнберг, статья в газете «Русское слово», 1906, № 39.

14 ЦГИА в Ленинграде. Управление коменданта С.-Петербургской крепости, фонд 1280, опись 123, 1905, «О медицинском освидетельствовании секретно арестованных лиц».

15 К Пятницкий, Дело о Горьком и 9 января, «Ленинградская правда» 11 марта 1927 г. № 58.

 
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU