УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава IV. Разоблачение предателя
 

Отныне события развертываются с ужасающей быстротой. Последние и самые упрямые защитники Азефа в центральном комитете хотя еще и колеблются и не решаются открыто сознаться перед общественным мнением в той перемене, которая медленно совершалась в их сознании, чувствуют, однако, близость развязки. После 3 января В. Чернов, которому было поручено его товарищами по ЦК составить доклад, резюмирующий все данные обвинения и защиты Азефа, заключает по существу виновность Азефа. Но прежде чем предпринимать решительные действия, необходимо было, однако, дождаться подтверждения— последнего ложного алиби в Берлине.
Во вторник, 5 января, в два часа пополудни получилась, наконец, телеграмма от эмиссара центрального комитета в Берлине, с лаконической краткостью извещавшая о решительных результатах расследования, убийственных для Азефа; Центральный комитет решился в тот же день на последний и крайний шаг. В десять часов вечера трое членов центрального комитета и «боевой организации» явились на квартиру Азефа и попросили его уделить им некоторое время для очень важного и безотлагательного разговора.
Когда они остались од ни, с глазу на глаз, они сразу заметили страшную перемену, происшедшую в лице и в манерах Азефа. Растерянный — в буквальном смысле слова «остолбеневший», как заявил нам один из свидетелей этой сцены,— Азеф торопливым лихорадочным движением схватил доклад саратовского комитета партии, который ему протягивал один из его обвинителей. С очевидным намерением скрыть свое волнение он стал читать и перечитывать подробности своих похождений в большом приволжском городе, странные совладения, обнаруженные участниками и свидетелями саратовской истории, которые, при новом освещении, образовывали неразрывную цепь уничтожающих улик. Азеф, казалось, углубился в чтение документа, но по лицу его видно было; что его мысль далеко и что его глаза только механически следят за строчками... (см. приложение №2).
Затем последовало бурное объяснение,
Теснимый со всех сторон, путаясь и сбиваясь в своих ответах, попадая беспрестанно под перекрестным огнем неожиданных вопросов в безысходные противоречия, Азеф понял, что Дело проиграно. Несколько часов спустя он так объяснял эту сцену своей жене:
— Нет ничего удивительного, что я растерялся и стал противоречить себе... Я был как труп в их руках. Впрочем, ведь я только в мелочах...
В самом деле, бесподобный актер, никогда ни словом, ни жестом, ни выражением ни в чем не выдававший себя, предатель вскоре оправился, готовый с своим обычным самообладанием отпарировать все удары. Усилием своей железной воли он в несколько минут овладел собой и стал прежним Азефом. Спокойный, высокомерный, он сообщил все подробнейшие обстоятельства своего пребывания в Берлине. Потом вдруг с угрюмостью отказался отвечать на вопросы. Разговор, длившийся полтора часа, закончился словами, дышавшими непримиримой ненавистью и глухими угрозами смерти.
Едва поздние гости успели выйти, как жена Азефа, испуганная его расстроенным мрачным видом, стала допрашивать его:
— Что случилось... Что они тебе сказали... Для чего они приходили?
— Они решили убить меня...
И лицо Азефа, до тех пор остававшееся холодным, неподвижным, выражало при этом самую безумную тревогу.
Несчастная женщина, которой не были известны последние неоспоримые улики и которая продолжала верить в своего мужа, как в самую себя, охваченная паническим страхом за его жизнь, стала уговаривать его сейчас же, не теряя ни минуты, ни секунды, бежать.
— Уезжай! Уезжай! Прежде всего спасай себя. Когда ты будешь в безопасности далеко отсюда, ты предпримешь все для своей защиты, для восстановления своего имени, своей чести...
В сопровождении жены Азеф осторожно, крадучись, выбрался из дому. Странное, фантастическое, жуткое бегство от невидимых врагов, от преследующих призраков началось по городу. Под порывами холодного пронизывающего ветра, в продолжение долгих часов скитались они по улицам спящего Парижа, едва обмениваясь редкими словами, подавленные каждый своими думами: он полный страха и, может быть, позднего раскаяния изобличенного преступника, чувствующего свою окончательную гибель, она — проникнутая сложным чувством боли, обиды, негодования за него, за его поруганную честь...
На каждом повороте, на каждом перекрестке помутившемуся воображению Азефа мерещились чьи-то подозрительные тени.
— Люба, Люба... Посмотри, вон там на углу...
— Это они... агенты центрального комитета. Они нас выследили и теперь следуют за нами...
— Но ведь это нелепо, разве ты не видишь, что это простые французы... Умоляю тебя, успокойся.
— Да, да, они все предусмотрели... Знаю, что мне знакомы в лицо все парижские эмигранты, они наняли частных сыщиков, чтоб следить за мною и не терять меня из виду... Мне не избежать их мести...
Азеф изменился до неузнаваемости... Прохожие возбуждали в нем непреодолимый страх. С боязливой пытливостью всматривался он в лицо каждого встречного, и не один поздний гуляка впоследствии с недоумением, наверное, спрашивал себя, чем он мог вызвать такой страшный испуг у этого куда-то торопившегося толстяка с покорно следовавшей за ним женщиной...
В смертельной тревоге, без цели, без направления переходили они с улицы на улицу, охваченные одним стремлением: бежать, бежать... Под утро они очутились, сами не зная как,— вряд ли они помнили о пройденном ими пути,— у входа Гар дю Нор (Северный вокзал), и там им пришлось еще целый мучительный час прождать в громадном, нетопленном зале, до отхода курьерского поезда в Кельн [35].

Азеф бежал. Центральный комитет, грозный карательный аппарат которого наводил такой ужас на Азефа во время его бегства, не позаботился в действительности устроить хотя бы наблюдение за его домом. Не было произведено также и необходимого обыска на его квартире. Колеблющиеся, неуверенные, не решаясь еще принять какие-нибудь меры, представитетели центрального комитета ограничились в последнюю ночь наивным приглашением провокатора на новое свидание, назначенное на другой день.
Не следует, однако, удивляться этому бездействию ЦК, который впоследствии многие из левых с.-р. обвиняли даже в попустительстве. Дело в том, что, несмотря на подавляющие улики, вера в Азефа у значительной части его сторонников осталась еще очень сильной. Так, например, на собрании партии большинство, в том числе трагически покончившая с собою спустя некоторое время Лапина, высказалось против каких бы то ни было решительных действий по отношению к Азефу. Положение создалось чрезвычайно острое, запутанное и тревожное. Так, уже после обнаружения его провокации один из боевиков заявил, что перестреляет членов центрального комитета, если они посмеют тронуть Азефа [36]. Даже после его бегства некоторые продолжали все еще верить... [37]

В такой обстановке понятны были колебания представителей центрального комитета.
Но не прошло и двух дней, как обозначился резкий перелом. Настроение даже среди самых закоренелых приверженцев Азефа изменилось. Все сомнения рассеялись. Но какой горькою, дорогою ценой была куплена истина — Азеф бежал без всякой надежды спасти положение. И все-таки он же мог отказаться от последнего слова. Из Берлина он на другой же день пишет письмо (помеченное четвергом 7/I) жене, в котором повторяет, что он невинен. В то же самое время он посылает одному из членов центрального комитета другое письмо, которое является настоящим шедевром бесстыдства, письмо, сильное своей цельностью и дерзостью, насквозь фальшивое и все же не лишенное известного чувства. В этом «человеческом документе» сказался весь Азеф — величайший предатель современности.
Мы приведем здесь полный и точный текст этого письма.
«7 января 1809 (вместо 1909 г.). Ваш приход в мою квартиру вечером 5 января и предъявление мне какого-то гнусного ультиматума, без суда надо мною, без дачи мне какой-либо возможности защититься против возведенного полицией и ее агентами гнусного на меня обвинения, возмутителен и противоречит всем понятиям и представлениям о революционной чести и этике. Даже Татарову, работавшему в нашей партии без году неделю, дали возможность выслушать все обвинения против него и защищаться.
Мне же, одному из основателей партии социалистов-революционеров, вынесшему на своих плечах всю ее работу в разные периоды и поднявшему, благодаря своей энергии и настойчивости, партию на высоту, на которой никогда не стояла другая революционная организация, приходят и говорят: «сознайся или мы тебя убьем!»
Это ваше поведение будет, конечно, историей оценено. Мне же такое ваше поведение дает моральную силу предпринять самому на свой риск все действия для установления своей правоты и очистки своей чести, запятнанной полицией и вами.
Оскорбление такое, какое мне нанесено, вам, знайте, не прощу, и не забывайте — будет время, когда вы дадите отчет за это перед партией и моими близкими. В этом я уверен. В настоящее время я счастлив, что чувствую силу с вами, господа, не считаться.
Моя работа в прошлом дает мне эти силы, подымает меня над смрадом и грязью, которыми вы теперь и забросали меня.
«Иван Николаевич»: Я требую, чтоб это письмо стало известно большому кругу социалистов-революционеров».
Через несколько часов по получении этого необыкновенного послания центральный комитет после предварительного обсуждения решил выпустить следующее заявление, которое было воспроизведено потом всей мировой печатью.
«Центральный комитет партии с.-р. доводит до сведения партийных товарищей, что инженер Евгений Филиппович Азеф, 38 лет (партийная клички: «Толстый», «Иван Николаевич», «Валентин Кузьмич»), состоявший членом партии с.-р. с самого основания, неоднократно избиравшийся в центральные учреждения партии, состоявший членом «боевой организации» и ЦК, уличен в сношениях с русской политической полицией и объявляется провокатором.
Скрывшись до окончания следствия над ним, Азеф, в виду своих личных качеств, является человеком крайне опасным и вредным для партии. Подробные сведения о провокаторской деятельности Азефа и ее разоблачения будут напечатаны в ближайшем времени.
26 декабря 1908 г. 8 января 1909 г.
Центральный комитет».
Глубокое волнение охватило всю русскую колонию в Париже по мере того, как сенсационная новость распространялась в широких ее кругах. Эта новость взволновала также, не в таких, конечно, размерах, и французское общественное мнение, как только подробности дела стали известны из газет «Temps» и «Humanité».
В Англии, Италии, Германии и других странах печать, следуя примеру французской, из которой она черпала значительную часть своих сведений, уделяла неслыханной полицейской панаме чуть ли не первое место. В России царское правительство вначале запретило говорить об Азефе, но потом вынуждено было снять запрет, и дело Азефа вызвало настоящую бурю.
В среде политических эмигрантов раскрытие измены Азефа произвело ошеломляющее впечатление. День и ночь происходили беспрерывные споры и обмен мнений по поводу провокации Азефа, политической подкладки дела и т. д. Устраивались закрытые собрания, читались доклады, происходили ожесточенные схватки между сторонниками «центра» и левой группой с.-р. Азефщина отодвинула на задний план все другие интересы, заслонила их собою. Но чудовищное предательство вызывало также у многих общую нравственную подавленность, отвращение к жизни и даже случаи самоубийства.
Спор, возникший между Бурцевым и главарями партии с.-р. об истинной роли Азефа, не только не прекратился, но, наоборот, возобновился в новой еще более острой форме. В «Извещении», напечатанном в «Humanité» [38], центральный комитет, описывая роль Азефа в жизни партии и историю его предательства, указал, между прочим, на то, что Азеф ставил террористическую работу против министра Плеве, направил из-за границы отряд Савинкова для убийства великого князя Сергея Александровича, в январе 1906 г. ставил покушение на министра Дурново, перед роспуском I Думы работал над организацией покушения против председателя совета министров Столыпина, в период же времени с лета 1907 г. до лета 1908 г. вел в широких размерах дело по подготовке покушения на государя. В том же «Извещении» центральный комитет заявил, что он, считая себя ответственным за случившееся, примет меры к собранию такого полномочного партийного коллектива, которому он мог бы передать отставку.

 «Положение, созданное провокацией Азефа,— говорилось в «Извещении»,— несомненно угрожающее. Правда, вскрыта и уничтожена язва, разъедавшая и ослаблявшая партию, вырвано оружие, которым пользовалась так долго государственная полиция, но вместе с тем нанесен тяжелый удар моральному сознанию партийных товарищей, обнаружена шаткость многих лиц и предприятий... Партия переживает глубокий кризис. Тем больше становится долг каждого отдельного члена партии помочь ей выйти из настоящего положения. Раскрытие опасности должно послужить для истинно партийных людей в этот час испытания призывом к усиленной, исключительной деятельности по восстановлению рядов партии и сплочению и объединению партийной мысли и действия. Центральный комитет выражает твердую уверенность, что из этого небывалого в истории испытания партии «Партия Социалистов-Революционеров» выйдет победительницей».
Несколько дней спустя после опубликования этого «Извещения» центральный комитет выпустил дополнение к нему и в нем вновь категорически подтвердил, что Азеф подготовлял покушение на императора Николая II «Предпринятая «боевой организацией»,— значится в дополнении,— кампания против царя была начата летом 1907 г. и продолжалась до осени 1908 г.
За этот период имели место несколько неудавшихся попыток цареубийства, которыми руководил Азеф, участники этих попыток правительством не были обнаружены. Расследование этих попыток, уже после обнаружения факта провокации Азефа, указывает на то, что Азеф употреблял все усилия довести покушение до конца; их неудачи следует отнести за счет случайных обстоятельств».
Партия социалистов-революционеров, убедившись в его измене, объявила ему смертный приговор, правительство же, не имея тогда в своем распоряжении всех данных относительно непосредственного участия Азефа в важнейших преступлениях, до убийства великого князя включительно, еще продолжало смотреть на него только как на секретного агента, «сотрудника», вредившего партии. Уже много позже правительство поверило в его двойную игру и провокацию и объявило его подлежащим розыску на предмет предания суду.
Бурцев отвечал, что гипотеза «двойной игры» совершенно бессмысленна, и подкреплял свое положение следующими доводами:
«От 1902 до 1905 г. Азеф до такой степени превратился в покорное орудие высших чинов охраны, что для него было бы абсолютно невозможно скрывать от них свое участие в крупнейших покушениях, как, например, убийство Богдановича, Плеве и великого князя Сергея. Нет сомнения, что полиции все было известно» [39].
И он добавлял:
«Если бы даже Азеф захотел обмануть полицию, другие провокаторы открыли бы ей глаза на двойственную роль Азефа. Так, Татаров, казненный по постановлению партии, до своего разоблачения пользовавшийся огромным доверием, не преминул бы, конечно, осведомить полицию о настоящей роли Азефа» [40].
Бурцев приводил еще целый ряд второстепенных доводов, устанавливавших всю неправдоподобность гипотезы центрального комитета.
В этой полемике Бурцев встретил поддержку со стороны левой группы социалистов-революционеров, натянутые, отношения которой к центральному комитету еще больше обострились после разоблачения Азефа. Эта группа настойчиво требовала немедленной реорганизации партии [41].
Тем временем со всех сторон о деятельности и прошлом Азефа, как из рога изобилия, посыпались тысячи сведений, тысячи слухов, в которых фантастическое переплеталось с действительным, грубый вымысел с неоспоримыми фактами, явный вздор с яркой истиной. Создались целые мифы и легенды, из-за которых настоящий образ провокатора туманно расплывался или вырастал до размеров сверхчеловека, сатанински насмехавшегося и над правительством и над революцией и одинаково предававшего и правительство и революцию. Согласно старому психологическому закону все вдруг стали утверждать, что давно предчувствовали, давно угадывали в Азефе провокатора. Не обошлось и без комических аберраций. Некоторые русские газеты поведали своим изумленным читателям, что еще ребенком, в реальном училище, Азеф был заподозрен своими малолетними товарищами как агент-провокатор.
Но среди кучи бессмысленных измышлений и басен оказалось множество фактов, точных, достоверных, которые проливали такой яркий свет на истинную роль Азефа, что становилось почти непонятным, как они давно уже не возбудили сомнений и прямых подозрений против провокатора.
Значительная часть этих фактов была собрана «конспиративной комиссией». Эта комиссия была образована за год до разоблачения Азефа левой парижской группой с.-р., всполошенной неожиданным провалом «северного летучего боевого отряда», который во всем своем составе попал в руки полиции при обстоятельствах, невольно возбуждавших крайнее недоверие. Комиссия деятельно занялась расследованием этого провала. Ее работа, протекавшая параллельно с работой Бурцева, не закончилась таким шумным успехом, но все же немало способствовала раскрытию измены в центре партии.
Первым результатом расследований комиссии было точное установление того. Что арест всего «северного летучего отряда», накануне совершения им задуманного и подготовленного акта, не мог быть объяснен иначе, как предательством.
Точно так же свирепый и совершенно непонятный приговор, вынесенный против двух членов «центрального боевого отряда» Льва Зильберберга и Сулятицкого, не мог быть объяснен иначе, как при предположении, что Правительство было точнейшим образом осведомлено об их настоящей роли.
Единственной уликой, выдвинутой против них на суде, являлось свидетельское показание полового из гостиницы. Этот сомнительный свидетель заявил, что видел их в обществе неизвестного, скрывавшегося под кличкой «Адмирал», который убил градоначальника фон дер Лауница и вслед за тем сам покончил с собою.
Как бы ни было безжалостно и жестоко царское правосудие — даже военно-полевых судов,— казалось невероятным, что оба революционера были осуждены и казнены 16 июля 1907 г. только на основании такого ничтожного обвинения. «Конспиративная комиссия» справедливо узрела в этом деле руку агента-провокатора.
Два других факта, гораздо более значительные, стали известны членам «конспиративной комиссии».
Одному шлиссельбургскому узнику, а именно Мельникову, осужденному по делу Гершуни, вспомнилось в заключении кое-что подозрительное в личности и в положении Азефа. При обыске у одного товарища полицией было захвачено вместе с другими документами письмо с адресом, по которому легко было добраться до Азефа, жившего тогда в Москве. Несмотря на это, последнего даже не потревожили.
Мельников сообщил сомнения и тревоги Гершуни, который, схватившись за голову, воскликнул:
«Азеф —провокатор! Тогда и на отца родного нельзя положиться».
Через некоторое время Егор Сазонов, попавший после казни Плеве тоже в Шлиссельбургскую крепость, сообщил Мельникову, вероятно по поручению Гершуни, что «Азеф безукоризненный революционер и продолжает работать в партии».
Мельников не был единственным революционером, который смутно догадывался о настоящей роли Азефа. Максималист Рысс, основываясь на совершенно иных данных, формально обвинял Азефа в 1906 г. как провокатора. Брат казненного сообщил в «Avanti» чрезвычайно интересные сведения об его бесплодной борьбе против Азефа, проливающие любопытный свет на факты, сообщенные «конспиративной комиссией».
«В начале 1906 г.,— пишет он,— мой брат Соломон Рысс, известный в революционных кругах под именем «Мортимер», был арестован, когда со своими товарищами пытался произвести экспроприацию. Ввиду того, что Мортимер был одним из видных максималистов, последние решили устроить ему побег и с этой целью вошли в сношение со стражей, предлагая ей крупную сумму за содействие побегу. Стража согласилась, но в последний момент жандарм, охранявший камеру, струсил и сообщил обо всем своему начальству. Тогда киевский начальник охранного отделения Кулябко дал знать Мортимеру, что ему устроят побег, буде он согласится служить в департаменте полиции.
Получив это предложение, Мортимер решил использовать его в интересах революции и дал согласие. Жандарм и городовой, охранявшие камеру, получили приказ не мешать побегу — и Мортимер скрылся.
На свободе Рысс-Мортимер немедленно сообщил своим товарищам о данном им обещании служить в охранном отделении, заявив, что хотел воспользоваться этим для революционных целей. Товарищи Мортимера, руководители партии максималистов, выразили ему доверие, дав согласие на его службу в департаменте полиции.
Благодаря своей способности обращаться с людьми Мортимер проник в тайны департамента и тотчас же узнал, что Евгений Азеф, он же «Толстый», он же «Иван Николаевич», служит в департаменте на амплуа агента-провокатора.
В начале сентября 1906 г., встретив меня в Петербурге на улице, Мортимер просил меня немедленно передать социалистам-революционерам о роли Азефа.
Я счел своим долгом в тот же день сообщить об этом лицу, имевшему сношения с с.-р. и «боевой организацией». Однако заявление мое было встречено возмущением и даже угрозами по моему адресу: «Дорого заплатите за клевету».
Желая в корне убить слухи об Азефе и загрязнить источник слухов, ЦК партии с.-р. стал усиленно распространять слухи о «провокаторе Мортимере».
В октябре 1907 г. Рысс-Мортимер был арестован в Юзовке, в кандалах доставлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость. В феврале месяце он был отвезен, закованный в ручные и ножные кандалы, в Киев, судим военно-окружным судом и казнен.
Приехав в Париж весной того же года, я открыто заявил о провокаторстве Азефа, предъявляя в то же время требование ЦК партии с.-р. представить данные о роли, приписываемой им Мортимеру. Приглашенный в июне ЦК, я повторил свое требование. В ответ мне было заявлено, что ЦК намерен меня привлечь к суду за распространяемые слухи «о некоем лице» и предлагает мне представить ЦК документы о провокаторстве «этого лица». Не питая никакого доверия к ЦК, я ему никаких данных дать не желал, Но заявил, что охотно пойду на суд и предпочитаю, чтоб суд этот состоялся в ближайшем времени. Однако мои требования не дали никаких результатов».
Из подозрений, относящихся к более раннему периоду, только одно кажется нам заслуживающим доверия. В открытом письме бывший председатель союза союзов Петерс, опровергая появившийся в печати рассказ о нем, как о друге Азефа, заявил, что он в действительности был товарищем Азефа по университету в Карлсруэ и что уже тогда до него доходили темные слухи, обвиняющие Азефа в сношениях с полицией и посольством [42].
Все эти косвенные улики, прямые доказательства, личные обвинения, прибавленные к тем фактам, которые нами приводились в главе о борьбе и показаниях Бурцева, а именно к саратовской истории, к одновременному посещению Азефом и Раскиным железнодорожника в Варшаве, к подозрительному поведению Азефа в деле Трепова и, наконец, к знаменитому письму Меньщикова, в котором обвиняется наряду с Татаровым и Азеф, — образуют вместе поистине страшный обвинительный акт.
И все-таки этот обвинительный акт не в состоянии был хоть сколько-нибудь поколебать положение Азефа.
Понадобились исключительные усилия и исключительное стечение обстоятельств, чтоб сорвать, наконец, маску с предателя [43].

 

Глава V. Жизнь провокатора
1. Первые шаги
 

Борьба «за» и «против» Азефа внутри партии кончилась. Азеф был объявлен провокатором. С трудом укладывавшееся в обычные рамки, противоестественное представление об Азефе — основателе партии, главе боевой, организации и т. д. и сотруднике департамента полиции было, наконец, принято, усвоено и распространено, несмотря на всю свою чудовищность. Но все-таки некоторые иллюзии еще сохранились. В революционной среде преобладающее мнение было, что, прежде чем спуститься до гнусной роли агента-провокатора, Азеф в
продолжение нескольких лет, по крайней мере, оставался искренним революционером. Однако и это последнее предположение оказалось ошибочным и должно было рухнуть после торжественной декларации Столыпина в Государственной думе. В самом деле, председатель совета министров категорически за явил, что Евно Азеф принадлежал к русскому политическому сыску еще с 1892 г.
Первая связь Азефа с русским правительством относится, таким образом, ко времени его пребывания в Карлсруэ. Там, будучи студентом Политехнической школы, он вступил в сношение с посольством и представителями русской политической полиции за границей. Такова официальная версия. Но не исключена, конечно, возможность, что еще прежде, чем покинуть Россию, Азеф соприкасался с полицейским миром. Азеф еще в старших классах реального училища был замечен в предательстве: так он якобы выдал несколько тайных кружков, которые в Ростове-на-Дону, как и во всех других городах России, составлялись из наиболее пылкой, великодушной и развитой части учащейся молодежи. На деньги, получаемые от полиции, ему удалось, по словам некоторых, кончить свое учение.
Роль Азефа в Карлсруэ в точности не установлена. Задача его заключалась, по-видимому, в том, чтоб наблюдать и шпионить за своими товарищами, проведывать обо всём мало-мальски подозрительном и посылать пространные доклады своему начальству. На него в это время смотрели, вероятно, как на мелкого, хотя и не бесполезного сотрудника [44].

Что заставило Азефа вступить в позорную связь с охранниками? Какая сила толкнула его на путь измены и предательства? Мы здесь в области самых смелых и произвольных догадок. Все, что мы знаем и что могло бы хоть несколько осветить этот вопрос, отличается крайней обрывочностью, разрозненностью и сбивчивостью. Несомненно одно: Азеф был очень беден. С раннего детства он испытал все виды нужды; крайние лишения, может и были причиной его первого грехопадения. Страсть к интригам, лживость, скрытность, чрезмерное себялюбие, грубые и низкие склонности, то есть все те качества, которыми в таком изобилии наделяли Азефа после его разоблачения и которые в известной мере были ему действительно свойственны, делали из него легкую добычу для полицейских.
И первая же встреча с ними должна была бесповоротно определить все его будущее...
Но каковы бы ни были побуждения, заставившие Азефа продаться охранке, действовал ли он из алчности или нужды или других причин, связался ли он с нею случайно или по холодному преднамеренному расчету — для непредубежденного ума должно быть яснее ясного, что Азеф никогда не играл да и не мог играть роли того простого осведомителя, введенного правительством в ряды революционеров, как это перед всей Думой утверждал Столыпин. Вряд ли сам Столыпин верил тому, что говорил, и вряд ли деятельность Азефа представлялась ему такой простой и невинной.
Азеф даже в первом периоде не подходит под характеристику правительственного осведомителя», данную Столыпиным. Он, без сомнения, не был никогда обыкновенным шпионом.
С самого начала своей необычайной карьеры Азеф стал вести то двойственное существование, которое ему удалось на протяжении семнадцати лет так искусно скрыть от всех, что никому и в голову не могла прийти мысль задавать себе нелепый вопрос об искренности и убежденности Азефа. Его разоблачение вызвало резкую реакцию. Белое стало сплошь черным, беспорочная чистота революционера Азефа — сплошной нечистой порочностью Азефа-провокатора...
Все позволят, однако, думать, что в первые годы Азеф смотрел на полицию как на источник, из которого он мог извлекать денежные выгоды, — служа одновременно революции, он, может быть, даже надеялся, что сможет при желании порвать с нею... Но не порвал, а, наоборот, стал ее вернейшим соратником.
Виктор Чернов дал прекрасный анализ его положения в этот период: «Грошовое на первых порах полицейское вознаграждение в его положении—целое богатство; полицейские деньги, а может быть, и рекомендации делают не редко знавшего голод и лишения Евно Азефа инженером-электротехником, на прекрасном жаловании, с постепенно растущим «дополнительным доходом» в полиции. Перед ним открывается путь в новый мир — мир материальных благ и наслаждений, мир неизведанный и соблазнительный со своим контрастом с эпохой жалкого прозябания в пригнетенной, презираемой бедствующей семье портного... и его спаситель — полиция, с которой он отныне связан такими узами, освободиться от которых и при желании трудно. Здесь коготок увяз — всей птичке пропасть.
Письма Азефа к его будущей жене Менкиной, относящиеся к этому периоду (эти письма были нам предоставлены для ознакомления), дают некоторый ключ к пониманию тогдашних его настроений.
При чтении этих интимных писем (за период от 1894 до 1899 г.) ни на одну секунду не возникает мысль об их неискренности и диким кажется, что их писал человек, на совести которого лежало не одно мерзкое преступление. Все они полны какого-то раздумья и глубокой грусти «народного печальника» и одновременно порывов борца, проникнутого пламенным идеализмом. Со страстностью Азеф обсуждает в них важнейшие проблемы революционной тактики, разбирает и критикует все прочитанные книги и брошюры.
Часто в письмах повторяется один и тот же припев:
«Я очень несчастлив», «моя жизнь печальна...» Полный романтического лиризма, он пишет: «Буду ли я всегда похож на того молодого человека с самыми смелыми надеждами, который, для того чтоб добиться успеха, должен совершать большое путешествие, но который во время переезда терпит кораблекрушение? Осужденный оставаться на необитаемом острове, он чувствует, как трудно ему вернуться к жизни, и приходит в отчаяние перед окружающими силами, которые мешают ему... Он мечтает об избавлении, но все, что кругом него, так мало похоже на его мечты...» (1896).
Что означает эта туманная и немного наивная символистика? Что это, угрызения совести мучившие Азефа, или просто бесцельная, никчемная фразеология? Невольно напрашивается сравнение между тогдашним положением Азефа и этими странными жалобами, и встает вопрос, не происходила ли в нем, в самом деле, в это время жестокая внутренняя борьба?
Почти во всех письмах первых лет попадаются горячие выражения любви к жене и... преданности делу.
«Клянусь тебе всем, что для нас есть самого дорогого, нашим счастьем, нашим революционным делом освобождения нашего народа, что все, что я тебе говорю, не отражение мечты, а действительное проявление моей любви к тебе...» (тот же период). И он продолжает: «Что я люблю а тебе,— это твою благородную, прекрасную, чистую душу. Почему тебя нет здесь возле меня... Мне так нужно твое присутствие...»
И беспрестанно повторяются также советы учиться, читать, писать:
«Для великой борьбы нужны великие силы, нужно работать» работать... Береги свое здоровье... Я хочу, чтоб та, кого я люблю, была сильной, энергичной подругой, которую не страшили бы никакие опасности борьбы...»
В письмах рассыпаны частые жалобы на денежную нужду, на лишения, на тяжелые материальные затруднения всякого рода... Было ли то простым комедиантством и ловким притворством, или действительно он очень нуждался, получая еще слишком ничтожную плату от мало ценившего его правительства.
Его роль в этот период была, во всяком случае, посредственная, и сведения, доставляемые им, крайне незначительны.
Мы уже указали, что после кратковременного пребывания в социал-демократической группе в Карлсруэ Азеф примкнул в 1895 г. к новой возникшей тогда организации «Союз — социалистов-революционеров».
Раппопорт, один из основателей «Союза», рассказывал нам, что он сохранил лишь смутное воспоминание об Азефе, который, во всяком случае, был совершенно незначительной фигурой в их кружке. Азеф производил на него неприятное впечатление, и, насколько он помнит, о его личных нравах и частной жизни шли очень неблагоприятные слухи...
Деятельность «Союза», составленного главным образом из эмигрантов, была очень ограничена, почти ничтожна. Он издавал небольшую газетку «Русский рабочий». В 1896 г. «Союз» попытался послать своего представителя на Международный лондонский социалистический съезд, но натолкнулся на резковраждебное отношение со стороны русской социал-демократической делегации. Г. В. Плеханов, стоявший во главе этой делегации, со злой иронией выразился, что «все члены союза могли бы прекрасно поместиться на небольшом диванчике», что у «Союза» не было никаких связей с настоящим движением в России.
Услуги Азефа как члена этой маловажной организации с крайне эфемерным будущим не могли, конечно, иметь большую ценность в глазах полиции. Да и обо всем ли доносил ей Азеф? Трудно сказать. Так, например, один из наиболее деятельных членов группы Розенблюм был арестован на границе с транспортом пропагандистских брошюр и довольно большого количества «Русского рабочего». Этот провал мог быть случайным. Но возможно также, что Розенблюм был выдан Азефом.
Главнейшие моменты его предательской деятельности за этот период совершенно ускользают от всякого изучения. В 1899 г. мы его встречаем в Москве, где он примкнул к «Северному союзу социалистов-революционеров», в котором он сразу, стал играть выдающуюся роль. С его выступлением всякого рода несчастья начали обрушиваться на молодую организацию.
Тайная типография, которая выпустила первые два номера ее органа «Революционная Россия», была арестована в Томске, угроза провала нависла почти над всеми членами «Союза».
В неизданном отрывке своих воспоминаний напечатанных в «Былом», Бакай следующим образом передает эпизод с томской типографией, в котором главную роль он приписывает Раскину. В это время (когда был им написан приводимый нами отрывок) он еще не знал, кто скрывается за таинственным именем этого провокатора, и поэтому сообщаемые им сведения могут считаться абсолютно достоверными:
«В охранке,— пишет он,— мне представилась возможность ознакомиться с докладом Зубатова об аресте томской типографии. Этот официальный документ, точно так же как и разговоры с Мельниковым, с тем же Зубатовым и с агентом Дмитрием Яковлевым, специально занятым филерской частью, убедили меня, что какой-то инженер, член партии социалистов-революционеров, которая в то время перестраивалась, был провокатором. Он в охранке носил кличку Раскина. Он состоял на постоянном жалованье департамента полиции.
От этого Раскина получалась сведения, что такого-то числа такое-то лицо — я забыл его имя — отправляется в юго-восточную часть России с поручением от партии. В случае, если бы этот революционер не проехал через Москву, он должен прямо направиться в Томск, где была установлена тайная типография для напечатания «Революционной России».
К означенному лицу были приставлены для наблюдения два агента, Яковлев и, если не ошибаюсь, Попов, которые всюду следовали за ним по пятам. Благодаря слежке им удалось открыть местонахождение типографии, что не представляло, впрочем, большого труда» [45].
А те, которых Азеф предавал, собирались в это время поручить ему самую высокую и ответственную миссию, состоявшую в том, чтоб начать переговоры между различными террористическими группами, рассеянными по России, и добиться их слияния. Эту миссию Азеф вместе с Гершуни блестяще выполнил в 1901 г.
По жестокой иронии судьбы первое крупное предательство Азефа должно было послужить отправной точкой для его быстрого возвышения в революционном мире.
Азеф с этих пор начинает получать от полиции триста пятьдесят рублей в месяц. Его значение растет в лагере охранников.

 

2. Первые покушения
 

После провала томской типографии в течение двух следовавших затем лет, 1900-й и 1901-й, деятельность Азефа беспрерывно росла и расширялась. Он с неутомимой энергией принялся за дело объединения социал-революционных элементов, раздробленных и разбросанных по громадной территории империи и большею частью лишенных даже возможности сообщаться между собою. Благодаря его упорству, его умению преодолевать все препятствия, улаживать все конфликты, осуществление намеченной цели — создание новой партии социалистов-революционеров — перешло скоро из области намерений и планов в область живой, конкретной действительности. В 1901 г. Азеф отправился в Швейцарию со всеми связями и полномочиями, полученными им от «Северного союза с.-р.», самой сильной и влиятельной террористической организации, и примыкавших к ней групп, чтобы встретиться с Гершуни, приехавшим с юга как представитель всех южных, поволжских и некоторых других организаций. В Женеве Азеф и Гершуни вместе вырабатывают договорные отношения и закладывают общий фундамент будущей партии.
В декабре месяце того же года партия социалистов-революционеров была формально образована. Гершуни и Азеф включили в нее Михаила Гоца, В. Чернова и др., живших тогда за границей, и поручили им редактирование центрального органа «Революционная Россия». Через шесть-семь месяцев из этих лиц составился центральный комитет, действующими силами которого Азеф и Гершуни стали на театре революционных действий в России.
Азеф был не только членом центрального комитета, он одновременно стал душою петербургского комитета. Его деятельность обнимала решительно все области, где только проявлялась жизнь партии. Он объезжал все провинциальные организации и группы; основывал новые там, где было нужно; организовывал в большом масштабе ввоз революционных брошюр и листков в домашних ледниках или в бочках с салом; устраивал склады литературы; ставил типографии; одним словом, проявлял весь свой «практический гений» в общеорганизационной работе, как должен был скоро проявлять его в области террора...
И рядом одновременно с этим продолжал свое предательское дело. Его «работа» в охранке отличалась такой «Азефской» тщательностью, продуманностью, тонкостью, что не только не могла подорвать его престижа среди революционеров, но даже вызвать малейшую тень подозрения. Полиция никогда не производила обысков и арестов прямо по его данным, что могло бы внушить мысль о предательстве. Все делалось так, чтоб рука провокатора не была видна. Провалы литературных транспортов, аресты революционеров приписывались партией, благодаря искусной инсценировке, ловкости и организованности охраны, а не внутренней измене. Пока Азеф лично руководил каким-нибудь делом, полиция тщательно избегала вмешиваться в него, и только тогда, когда дело переходило в другие руки и Азеф совершенно отделялся от него «и по существу и даже географически», она приступала к его ликвидации, выбрав для этого какой-нибудь удачный внешний повод, который в глазах революционеров легко объяснил бы их неудачу. Несомненно также, что Азеф с этой целью давал полиции неясные и неполные сведения с рассчитанными опозданиями, с намеренными искажениями, скомбинированными так, чтоб полиции пришлось долго кружиться, прежде чем напасть на настоящий, верный след.
Два известных нам случая дают яркое представление о приемах Азефа и его дьявольской изобретательности.
Большой транспорт нелегальной литературы должен был быть отправлен через Лодзь. Департамент полиции, предупрежденный Азефом, сообщил местному сыску лишь имя лица (Шнеурова), которое было контрагентом по этому делу, но умолчал о способе транспортирования. Бакай, служивший тогда в Варшавском охранном отделении, поручил двум филерам следить за Шнеуровым. Филеры ничего не выследили. На соответствующее донесение департаменту полиции о бесплодных результатах установленного наблюдения последний ответил приказанием следить с большим усердием. Наконец, по данным от киевской агентуры был прослежен при поездке в Лодзь и арестован на обратном пути с литературой член тамошней организации. После этого только полиция решилась произвести обыск у Шнеурова, «наткнулась» на комнатные ледники и случайно, из-за поцарапанной стенки одного из них, вскрыла и нашла пустое место там, где должен был находиться исландский мох. Факт транспортирования, как и его оригинальный способ, были таким образом точно установлены.
Еще более «тонко» было проведено другое дело. Приемщик бочек с салом, наполненных революционными изданиями, был арестован благодаря адресу, случайно найденному во время одного обыска. Полиция «не обратила внимания» на сало, которое было продано потом с аукциона самым естественным образом. Но каково же было изумление и ужас торговца, когда вместо сала в купленных им бочках оказалась запрещенная литература. Само собою разумеется, что он сейчас же дал знать о своей необычайной находке полиции. Делу был дан новый оборот.
Оба провала в свое время не возбудили, конечно, ни в ком ни малейшего подозрения...
Общепартийная «работа» Азефа охватывает 1902—1904 и часть 1905 г. Но терроризм, служивший одной из главных основ новой партии, мало-помалу начал поглощать почти всю ее деятельность и отнимал все ее крупные живые силы. Азеф почти целиком отдался террору. И тут перед ним открылось гораздо более широкое поприще для его предательской деятельности, чем прежде, когда он ограничивался одной выдачей мелких пропагандистских организаций или провалом тайных типографий и транспортов с литературой...
Гершуни и Азеф в 1901 г. выработали план террористической кампании и как необходимое средство новой действенной тактики партии создали «боевую организацию», которая в продолжение шести лет сосредоточивала на себе почти всю работу по террору.
Но еще до создания «боевой организации», или, вернее, прежде чем она стала функционировать, был совершен довольно крупный террористический акт. Душою предприятия был Гершуни, который, однако, действовал в этом деле в полном согласии с Азефом.
Григорий Гершуни был романтиком революции. Борец и поэт, с железной волей и самой пылкой фантазией, он любил придавать подготовляемым им покушениям внешнюю декоративность и блеск; он всегда стремился сочетать безупречную технику, мастерство исполнения с красивой формой. Редко кто из революционных деятелей умел оказывать на рядовых революции такое глубокое влияние своим словом, своим примером, своей верой и несокрушимой волей. Для него самого не было ничего выше революционного дела, все его интересы, все его помыслы были сосредоточены на служение революции, которой он отдавал свою молодость и свою жизнь. И русская история сохранила об этом выдающемся деятеле дореволюционного периода самую светлую память.
Первые удары должны были быть направлены согласно выработанному террористами плану против двух наиболее ненавистных и опасных столпов самодержавия: министра Сипягина и всемогущего обер-прокурора Святейшего синода Г. Победоносцева.
Выбор остановился прежде всего на Сипягине, который в недавнем прошлом отличился своими бесчеловечными и кровавыми репрессиями. Сипягину была поручена царем расправа с университетским движением. Студенческие демонстрации в период 1899 и 1901 гг. были им подавлены с невероятной жестокостью. На другой день после студенческих беспорядков он грозил «потопить Петербург в крови», если будет сделана другая попытка уличных манифестаций.
Исполнение приговора было поручено молодому и смелому революционеру Степану Балмашеву. Балмашев родился в революционной семье: его отец принимал когда-то участие в движении и был сослан в Архангельскую губернию. Воспитание, врожденный революционный темперамент, исключительная сила воли и отважность характера делали его наиболее пригодным для задуманного дела. С гордым радостным чувством принял он опасную миссию, которую партия ему доверила.
Во вторник, 2 апреля 1902 г., приблизительно в час дня к подъезду Мариинского дворца подкатила шикарная пролетка; из нее вышел молодой флигель-адъютант и обратился к дежурившему унтер-офицеру с вопросом, приехал ли уже министр внутренних дел. Получив отрицательный ответ, флигель-адъютант сперва заявил, что он в таком случае поедет к министру на дом, но потом раздумал и решил подождать его во дворце. Его блестящий вид, его спокойное и естественное обращение, его властные манеры и повелительный голос произвели такое благоприятное впечатление, что никому и в голову не приходило заподозрить его в самозванстве. Войдя в приемную, он заявил, что он с личным поручением к министру от великого князя Сергея Александровича. Несмотря на натянутые отношения, существовавшие между министром и царским дядей, это заявление никого не удивило и не вызвало ни в ком недоверия.
Ровно в час в Мариинский дворец прибыл Сипягин. Ему доложили, что в приемной его дожидается специальный курьер великого князя Сергея Александровича. Крайне изумленный Сипягин направился в приемную и с протянутой рукой пошел навстречу Балмашеву, чтобы взять протянутый им пакет...
— Этот пакет,— громко сказал Балмашев,— передан мне от имени великого князя для вручения вашему высокопревосходительству...
— От чьего имени? — с удивлением спросил Сипягин.
— От имени великого князя Сергея Александровича.
И, отступив на два шага назад, мнимый флигель-адъютант направил прямо на министра свой браунинг, из которого сделал несколько выстрелов.
— Так поступают с врагами народа!— громовым голосом воскликнул он.
Через несколько, минут смертельно раненный Сипягин скончался.
Балмашев был предан военному суду. Его поведение на суде было мужественное и гордое. На вопрос, были ли у него сообщники, он вначале отказался ответить, но потом воскликнул:
— Мои сообщники — правительство с царем во главе.
Им место — здесь, на скамье подсудимых.
Свой смертный приговор Балмашев выслушал спокойно, с холодным равнодушием. Его мать хлопотала о его помиловании, но царь ответил, что оно будет даровано осужденному только в том случае, если он сам подаст прошение. Дурново ходил в одиночную камеру Балмашева и уговаривал его подать это прошение, но все попытки его кончились полной неудачей. По собственному выражению Дурново, он «натолкнулся на скалу».
— Вам гораздо труднее меня повесить,— иронически кинул ему на прощание Балмашев,—чем мне умереть. Я от вас не хочу никаких милостей. Единственное, о чем я прошу, это выбрать веревку покрепче, так как вы и вешать-то не умеете как следует тех, кого вы приговариваете к смерти [46].

3 мая 1902 г., в пять часов утра, Степан Балмашев был повешен на тюремном дворе Шлиссельбургской крепости. Спокойствие и мужество не покидали молодого революционера до самого последнего мгновения, и, когда перед смертью поп попытался подойти к нему и причастить его, он твердым, недопускающим возражения голосом сказал ему:
— Я не умею лицемерить...
Роль Азефа в организации этого покушения установлена только в общих чертах. Известно, что он в нем принимал, по крайней мере, такое же деятельное участие, как и Григорий Гершуни.
Обвинительный акт против Л. А. Лопухина, содержащий подробный, хотя и неполный разбор «услуг», оказанных Азефом, указывает среди этих «услуг» на доклад, посланный им после смерти министра внутренних дел и в котором перечислены все участники дела Сипягина. Но чиновник, который составлял этот удивительный документ для личной надобности и осведомления Столыпина, не заметил грубой и нелепой ошибки, совершенной им цитированием этого доклада, доказывающего, что Азеф все знало приготовлениях затевающегося убийства Сипягина. Нельзя же, в самом деле, допустить, чтоб он узнал все подробности дела сейчас же после его исполнения.
Так или иначе, но полиция узнала через Азефа, что убийство Сипягина было организовано Гершуни вместе с Михаилом Мельниковым и Павлом Крафтом. Благодаря его указаниям Мельников попал через некоторое время в руки полиции.
За казнью Сипягина должно было последовать убийство Победоносцева. Всесильный обер-прокурор Святейшего синода был живым воплощением самодержавия, которого он являлся самым умным и талантливым теоретиком и самым убежденным защитником. «Великий инквизитор», как прозвали этого действительно русского Торквемаду, был вплоть до самой своей смерти предметом самой страстной ненависти со стороны всей свободомыслящей России. Его мрачная тень легла на целые десятилетия умственного и политического развития России.
Покушение на Победоносцева было назначено в день погребения Сипягина. Обер-прокурор Святейшего синода должен был участвовать в похоронном шествии, и убийство предполагалось совершить или во время шествия, или же во время самого обряда погребения [47].

Два артиллерийских офицера Михаил Григорьев и Недаров взялись за выполнение приговора над Победоносцевым. Оба они были преданы Азефом и арестованы. М. Григорьев в тюрьме стал выдавать под влиянием своей жены, игравшей плачевную и позорную роль.
Он дал «чистосердечные» показания обо всем, что ему было известно.
Покушение на Победоносцева никогда больше не повторилось. Если этому вреднейшему изуверу царизма, задержавшему русское народное образование на много лет, оказавшему гибельное влияние на все решительно стороны русской жизни, суждено было умереть спокойной естественной смертью, то это, главным образом, благодаря предательству Азефа.
Между покушениями на Сипягина и Победоносцева и последующими покушениями лежит промежуток времени в три месяца, ознаменовавшийся гибелью террористической группы, основанной фельдшерицей Ременниковой, близкой и преданной сотрудницей Гершуни. Провал, несомненно, был делом рук Азефа.
«Боевая организация» наметила следующей жертвой харьковского губернатора князя Оболенского. Этот губернский чиновник стяжал себе мрачную славу жестоким подавлением аграрных беспорядков, вспыхнувших в Харьковской губернии. Усмиренные крестьяне были подвергнуты по его приказу позорным телесным наказаниям. Партия решила для примера казнить его, чтобы показать, что подобные преступления не могут оставаться безнаказанными:
Фома Качура, простой крестьянин, приехавший в Харьков из Екатеринослава, познакомился с Гершуни незадолго до покушения. Он просился в «боевую организаций», предлагая себя для выполнения первого террористического акта, который партия сочтет необходимым совершить.
22 июля 1902 г., около десяти часов вечера, в саду увеселительного заведения «Тиволи» Качура спешными шагами приблизился к прогуливавшемуся там кн. Оболенскому и выстрелил в него из своего револьвера. Но боязнь попасть при этом в даму, которая шла об руку с князем, помешала ему хорошо прицелиться, и пуля только слегка задела князя за шею. Вторая пуля не попала в цель, потому что дама схватила Качуру в это время за руку. Сбежавшиеся со всех сторон сыщики и городовые накинулись на Качуру, который успел тем не менее дать еще два выстрела, ранив в ногу харьковского полицмейстера Вессонова.
Заключенный в Шлиссельбургскую крепость Качура в конце первого же года поддался обольщениям полиции и сделался предателем. Он выдал одного из своих товарищей Вейценфельда, участие которого в покушении было ничтожно. Правительство сумело, таким образом, составить обвинительный акт так, что туда могли войти все данные, которые оно получало от своих «сотрудников». Ведь и Азеф предупреждал о готовящемся покушении, а между тем его показания не могли по вполне естественным причинам фигурировать в официальных документах.
Среди тогдашних провинциальных бурбонов особенно дурной славой пользовался уфимский губернатор Богданович, отличившийся своими репрессалиями против рабочих. Во время мирной манифестации, устроенной златоустовскими рудокопами, Богданович приказал войскам открыть без предупреждения стрельбу по безоружной толпе, не ждавшей такого вероломно-преступного нападения. На месте осталось большое количество убитых, среди которых были женщины и дети.
6 мая 1903 г. в пять часов вечера губернатор Богданович прогуливался в городском саду, как вдруг на одной из уединенных боковых аллей он очутился лицом к лицу с каким-то незнакомцем, который на него набросился. Раздалось несколько револьверных выстрелов, и генерал, окровавленный, упал без сознания на землю. Сбежавшаяся публика и сыщики нашли его при последнем издыхании. Все их попытки задержать революционера, стрелявшего в Богдановича, остались тщетными. Этот смелый террорист вместе с сопровождавшими его товарищами, отстреливаясь на бегу и держа на почтительном расстоянии преследовавших, успел скрыться, не оставив за собою никаких следов.
На земле рядом с жертвой был найден конверт — «смертный приговор «боевой организации» с.-р. генералу Богдановичу за его гнусную роль в златоустовских событиях.
Несмотря на все отчаянные усилия, уфимской охранке не удалось обнаружить преступников.
Какую роль играл Азеф в этом покушении? Если бы нам пришлось судить о ней по данным обвинительного акта против Лопухина, то мы из него должны были бы заключить, что Азеф не имел никакого прикосновения к этому делу: официальный судебный документ ни одного слова, ни одного намека не содержит относительно убийства Богдановича. В действительности же Азеф участвовал вместе с Гершуни в выработке плана и в мельчайших подготовлениях к уфимскому покушению, одновременно осведомляя департамент полиции о ходе событий. Террорист Б. В. Савинков, который сообщил нам для нашей книги немалоценных сведений, передавал нам, что Азеф лично участвовал в выборе двух революционеров, первоначально назначенных для уфимского дела. Эти два революционера были недолго спустя, вероятно по доносу Азефа, арестованы в Двинске.
Но Гершуни нашел других исполнителей и лично поехал в Уфу, чтоб иметь возможность на месте наблюдать за приготовлениями, а также чтоб ускорить покушение.
Департамент полиции, всесторонне осведомленный о роли Гершуни, давно уже отдал приказ о его розыске и даже назначил крупную премию (10 000 руб.) за его, спешную поимку. Когда из донесений Азефа стало известно, что Гершуни собирается в Уфу, чтоб организовать покушение против Богдановича, туда немедленно был послан Пресловутый Медников. К несчастью для этого охранника, он не успел вовремя приехать в Уфу и по дороге, в поезде, получил телеграмму Азефа, извещавшего его, что покушение совершилось и что Гершуни уехал в Киев. Гершуни был арестован в Киеве 13 мая, то есть ровно через неделю после убийства Богдановича, но только другим сыщиком, которому больше повезло, чем Медникову, и который получил обещанную награду.
Зная, что за ним охотятся, Гершуни принял все меры предосторожности, чтоб не попасться в руки полиции. Вместо того чтоб доехать до самого Киева, он сошел на одной из пригородных станций. Но там его уже ждали пять охранников, которые арестовали «го и препроводили в киевское охранное отделение, где один из главных чиновников встретил его, прямо называя по имени (арестовавшие его сыщики сами не знали, с кем они имеют дело). Гершуни сразу овладели смутные подозрения, он понял, что кем-то был выдан, но его подозрения были беспредметные, не падая ни на одно определенное лицо. В своих «записках» он рассказывает, что за ним не было никакой слежки и что, видно, он был арестован по приказу и указаниям, полученным свыше. Он не скрывает дальше своего недоверчивого отношения к правительственной версии, согласно которой его арест произошел будто бы благодаря доносу какого-то студента, случайно узнавшего о его приезде в Киев и продавшего свой секрет жандармам за крупную сумму денег.
Преданный военному суду Григорий Гершуни держал себя на суде так, что вызвал восхищение даже у злейших своих врагов. Какой-то великий князь, внимательно следивший за процессом, воскликнул в присутствии своих приближенных: «Этот еврей — герой», а один из судей заявил:
«Вот человек».
Гершуни был приговорен к смертной казни. Но самодержавное правительство почему-то не сочло нужным привести в исполнение этот приговор, и несмотря на то, что Гершуни решительно отказался просить помилования, как это ему предлагали, смертная казнь была ему заменена бессрочным заключением в Шлиссельбургскую крепость, откуда через несколько лет он был переведен в Сибирь.
Об обстоятельствах, при которых совершилось покушение на губернатора Богдановича, существуют самые разнообразные и противоречивые данные. Если верить заявлениям Лопухина, сделанным им Борису Савинкову во время их свидания в Лондоне, департамент полиции, как учреждение, не был предупрежден нисколько о том, что затевалось в Уфе. В своих показаниях на суде Лопухин подтвердил это свое заявление. Возможно, мы эту гипотезу не считаем исключенной, что полицейская банда, во главе которой находился Рачковский, была — в этом случае, как и во многих других,— хорошо осведомлена, но скрывала от директора департамента и от правительства дело, сулившее ей несомненные выгоды. Рачковский и К° всячески избегали сообщать что-либо уфимской охранке, преследуя свои особые цели, и тем позволили террористам привести в исполнение задуманный ими террористический акт. Впрочем, во время прений на своем процессе Лопухин заявил по этому поводу, что Азеф «не был в непосредственном распоряжении департамента полиции... и что сношения с ним имели исключительно Рачковский и Ратаев» [48].

Убийство Богдановича и последовавший затем арест Гершуни знаменуют собою конец первого периода террористической деятельности Азефа. До тех пор он разделял власть вместе с незабвенным Гершуни, своим «ближайшим другом», которого он упрятал сперва в Шлиссельбургскую крепость, потом в Акатуйскую каторжную тюрьму, в Сибири. С устранением Гершуни верховное, единоличное и полновластное руководительство «боевой организацией» переходит исключительно к нему.
Отныне вся партия в руках Азефа.
В одном из своих писем к жене, относящихся к этому периоду и представляющих яркий образчик двоедушия и лицемерия, он пишет:
«Какое несчастье, что в нашей революционной партии так мало инициативы. Приходится все делать самому; когда меня нет,—все делается спустя рукава. Думаешь, что имеешь дело со взрослыми, разумными людьми,— на самом же деле это мальчишки... Я был в Москве, виделся кое с кем из стариков, но и там все разговоры, разговоры, а дела мало... Больше болтают, чем делом занимаются... А то, что делается,— делается со страхом и колебаниями»...
Мы в следующие главах увидим, каков был на деле сам автор этих строк, столь чудовищным образом воплощавший в себе идею террора.
У Новицкого была, таким образом, возможность следить шаг за шагом за приготовлениями покушения против губернатора Богдановича.
Он знал имена всех участников, и когда через портного и его дочь ему стало известно, что они собираются уже ехать в Уфу, то он послал шифрованную телеграмму министру внутренних дел фон Плеве с подробным изложением дела и с просьбой немедленно послать ему соответствующие инструкции.
Телеграмма ушла в 11 часов вечера. Новицкий надеялся получить ответ к двум-трем часам ночи. Он мог бы тогда приступить к арестам с раннего утра.
Но наступил третий час, прошел еще час — ответа, не было. Тогда Новицкий телеграфировал вторично. Никакого ответа. Между тем каждая минута дорога — надо было спешить. Наконец, в 10 часов утра пришла телеграмма министра, которая ошеломила бравого генерала, когда он ее расшифровал. Плеве приказывал ему ограничиваться получением сведений и немедленной их передачей по телеграфу министру. Новицкий повиновался. Он дал террористам спокойно уехать, а через два-три дня Богданович был убит.
Согласно этой версии, которую мы здесь воспроизводим ввиду ее крайней пикантности, но к которой мы относимся с большим недоверием, Плеве сознательно дал совершиться этому покушению для того, чтоб оправдать свою политику жестоких репрессий.

 

3. Возвышение Азефа

 

 «Великое дело» Азефа, которое создало ему революционную славу, сделало из него общепризнанного вождя и окружило небывалым обаянием,— это два действительно удивительных по размаху, устройству и исполнению покушения против диктатора фон Плеве и великого князя Сергея Александровича. Понятно, почему эта слава делала Азефа в продолжение многих лет совершенно неуязвимым для всяких подозрений и обвинений, откуда бы они ни исходили.
После ареста Гершуни Азеф немедленно уехал, в мае 1903 г., в Женеву. Там он занялся изучением тех условий, при которых сызнова могла бы быть налажена революционно-террористическая деятельность партии. Он приходит к выводу о необходимости употребления новых, более могучих и действительных средств и в короткое время убеждает всех в верности своих взглядов. Уже старые террористы эпохи 1879—1880гг. пришли на основании своего богатого террористического опыта к подобному же заключению. Их аргументация была метко и ярко выражена в любимой народовольческой поговорке «мало веры в револьверы». Гершуни часто повторял эту поговорку, восхищаясь ее краткостью и силой. Но Гершуни только мечтал о новых методах борьбы...
Азеф ввел террор в более высокий фазис развития. Он разрешил вопрос о, новой динамитной основе террора. Это считалось одной из крупнейших его заслуг. Он лично занялся тщательным изучением взрывчатых веществ и руководил оборудованием лабораторий. Азеф выработал целую систему чрезвычайно важных приемов, обеспечивавших впоследствии, по мнению боевиков, успех предприятий. Эти приемы беспрекословно были приняты партией, и Азеф следил за строгим и систематическим проведением их в жизнь. Они сводились к следующим основным принципам. Боевое дело должно было быть абсолютно отделено от общепартийной среды. Отделение это заходило так далеко, что боевики не имели права пользоваться никакими явками и квартирами, полученными через общую организацию, прерывали все связи с лицами, принадлежавшими к этой организации, и не должны были даже пользоваться ее паспортами, которые изготовляли или добывались самостоятельно «боевой организацией».
С своей обычной хладнокровной смелостью Азеф утверждал, что «при большой распространенности провокации в организациях массового характера, общение с ними для боевого дела будет гибельно».
Такое изолированное положение лишало, конечно, террористический отряд возможности получать от общей организации попадающие в ее руки сведения об образе жизни высокопоставленных лиц их привычках, знакомствах, деловых или должностных выездах и т. д. Но Азеф категорически утверждал, что и такие сведения дают мало пользы, часто проблематичны, а вместе с тем опасны. Он их отвергал, возводя зато в целую систему внешнее наблюдение за этими лицами, силами самой «боевой организаций». Все пускалось в ход, для этого азефская изобретательность была неисчерпаема.
Переодетые разносчиками, газетчиками, посыльными, извозчиками, простыми фланерами, нанимателями квартир в стратегических пунктах и т. п. революционеры деятельно собирали необходимые сведения. Дифференциация и обособленность шли еще дальше. Слежка, техника и выполнители были строго отделены друг от друга и связь между ними поддерживалась специальными лицами, на которых возлагались обязанности посредничества и руководства.
До тех пор пока покушение не было окончательно подготовлено, будущие исполнителя часто жили мирной «подчеркнуто-обывательской жизнью вдали», но зато когда наступил их час, со сцены сходили, по общему правилу, все те, чья помощь не нужна была, одним словом, все лишние люди. Оставались лишь революционеры, которые должны были по плану идти с бомбами, затем техник, изготовляющий бомбы и в случае неудачи снова принимающий и разряжающий их, да наконец, «старший офицер», служивший посредником между ними и лично наблюдающий за выполнением плана

Картина, нарисованная выше, была бы неполной, если бы мы не прибавили к этому, что Азеф ввел в «боевую организацию» железную дисциплину, которой слепо подчинялись все находившиеся под его руководством боевики.
На этих новых началах Азеф преобразовал в июле 1903 г. «боевую организацию» и выработал во всех мельчайших подробностях план покушения против Плеве.
Преемник Сипягина, бывший директор департамента полиции фон Плеве, стал первым лицом в империи, чем-то вроде диктатора, без присвоения этого названия, облеченным безграничной и бесконтрольной властью над страной. Достигнув высшей ступени бюрократической лестницы, новый министр внутренних дел открыл новую эру самой разнузданной реакции. В лице этого бессердечного, холодно-жестокого честолюбца самодержавие приобрело крупную силу, беспощадную в репрессиях, хитрую, изворотливую, изобретательную и неутомимую в своей борьбе с революцией. Плеве не останавливался ни перед какими средствами для достижения своих целей. Первые кровавые погромы в Гомеле и Кишиневе были организованы, несомненно, им при помощи подонков общества, знаменитой впоследствии «Черной сотней», которой Плеве по праву может считаться в широкой степени основателем. Террористы надеялись, казнив его, обезглавить реакцию.
В начале 1903 г., когда еще Гершуни находился вместе с Азефом во главе «боевой организации», была сделана попытка покончить с Плеве, но средства, которыми располагали террористы, оказались недостаточными. Кроме того, полиция, предупрежденная Азефом, как это подтвердил обвинительный акт по делу Лопухина, приняла все меры предосторожности. Однако Азеф, сила влияния которого была построена главным образом на искусно рассчитанном обмане обеих сторон, не счел на этот раз нужным или выгодным для себя выдать террористов полиции, как не счел, вероятно, выгодным дать террористам убить Плеве. Имена участников покушения были им тщательно скрыты от правительства. Но полиции, благодаря указаниям Азефа, достаточно было изменить маршрут министра, чтоб покушение не удалось. Гершуни, приведенный в отчаяние этой неудачей, воскликнул: «Нет, видно это дело мне не по плечу».
И вот Азеф взялся, при восторженном одобрении своих ближайших друзей, привести в исполнение это трудное дело, оказавшееся не по силам Григорию Гершуни. В обстановке самой глубокой тайны, с крайней разборчивостью и проницательностью, привлекая самых одаренных, смелых и преданных молодых революционеров, он составил отборный отряд из Сазонова, Швейцера, Каляева, Доры Бриллиант, Покотилова, Савинкова и многих других. В этой работе ему оказывал некоторую поддержку только один Михаил Гоц.
Дальнейшие подготовления в продолжение последних месяцев 1903 г. происходили в Париже, куда Азеф перенес весь свой главный штаб. Члены «боевой организации», снабженные исправными паспортами, отправились по распоряжению Азефа один за другим в Россию. Через несколько недель Азеф сам последовал за ними, чтоб на месте лично руководить их действиями.
Как раз в это время против всемогущего министра внутренних дел велось аналогичное предприятие одной независимой революционной группой. Во главе этой группы находилась молодая террористка Серафима Клитчоглу. Когда Азеф при осуществлении своего плана наткнулся на параллельную деятельность этой группы, он заявил Клитчоглу и ее товарищам, что они должны немедленно отказаться от своих намерений и прекратить немедленно свою работу. Клитчоглу наотрез отказалась выполнить это требование. Азеф продолжал настаивать на своем. Он отрицал за своими соперниками право на свой риск и страх предпринимать дела, принадлежавшие исключительно ведению одной «боевой организации». Видя бесплодность дальнейших переговоров, Азеф резко порвал с Клитчоглу. Спустя некоторое время группа вся целиком попала в руки полиции. Среди революционеров этот крупный провал объясняли неопытностью и неосторожностью молодых террористов, которых Азеф тщательно пытался предостеречь и отвлечь, от слишком большого, непосильного дела, но которые, к несчастью, не хотели считаться с его «добрыми советами». На самом деле Клитчоглу с товарищами были выданы Азефом. Провокатор не любил соперничества и противоречия и без жалости отстранял все препятствия, оказывавшиеся на его пути. Донос повлек за собою не только гибель всей группы, но и многочисленные аресты среди революционеров, имевших непосредственные сношения с группой. В Петербурге в связи с этим делом было арестовано 31 человек, в Москве — 12, в Киеве — 14, в Ростове-на-Дону — 1 и т. д.
Но, выдавая одной рукою отряд Клитчоглу, Азеф другою продолжал налаживать свое «лучшее дело» против Плеве. Полицейская его деятельность здесь наиболее чудовищным образом переплелась с его террористической деятельностью; обе они взаимно укрепляли и обеспечивали друг друга; в полицейском и в революционном мирах устанавливалось искреннее и глубокое убеждение, что Азеф служил каждому из них правдой и верой, между тем как он, в сущности, не служил ни тому ни другому. Доказательств этого слепого доверия верхов революции мы привели достаточно. Речь, произнесенная Столыпиным в Государственной думе, отрывки которой мы приводим в главе о политических последствиях азефщины, служит яркой иллюстрацией отношения к нему со стороны правительства.
Первая попытка «боевой организации» имела место 18 марта, поблизости от дома Плеве. За три недели до совершения убийства Азеф приехал в Петербург, поселился на конспиративной квартире Савинкова и Сазонова, прожил там безвыездно десять дней и оттуда руководил всем заговором. Когда последние подготовления были закончены, последние распоряжения отданы, Азеф, по своему обыкновению, покинул Петербург под предлогом чрезвычайно важного дела, которое требовало его присутствия в центральном комитете. Исполнение плана было поручено определенному числу террористов, между прочим, Сазонову, Каляеву, Савинкову, Швейцеру, Покотилову и др. Сазонов был переодет извозчиком. Четыре метальщика с бомбами ждали проезда министра. Но несмотря на предварительную добросовестную слежку, террористический отряд прождал напрасно два часа на своих постах и должен был удалиться, не встретившись с Плеве. Азеф назначил свидание Савинкову в Двинске. Но Савинков его там не нашел и в продолжение трех недель оставался вместе с остальными товарищами по «боевой организации» без всяких сведений о нем. Судьба Азефа их очень беспокоила, и некоторые высказывали опасение, не был ли он где-нибудь арестован. Тем не менее они упорно преследовали осуществление намеченного плана. Покушение было вторично назначено во второй раз на десятое апреля. За несколько дней до этого Покотилов по дороге в Петербург встретил случайно в поезде Азефа. Он рассказал ему о глубокой тревоге и опасениях, которое вызвало в «боевой организации» его исчезновение, о неудачах, постигших террористов, и об условиях, в которых они продолжают работать над делом Плеве. Азеф одобрил все принятые ими меры. Но в Петербург он все-таки не поехал.
Но не успел Покотилов пробыть несколько дней в Петербурге, как страшная катастрофа разразилась над террористами и расстроила все их планы. Покотилов поселился под вымышленным именем в Северной гостинице. Первого апреля привезенные им бомбы по неизвестной несчастной случайности взорвались, убив его наповал... Прошло несколько месяцев, прежде чем властям удалось установить личность погибшего... но и тут не обошлось без, правда, запоздалой помощи Азефа, который в обстоятельном донесении от 4 июля выяснил личность убитого.
Придя в уныние от этой новой постигшей их неудачи, члены «боевой организации», на которых отсутствие их «великого вождя» тоже действовало угнетающим образом, решили употребить свои силы на более легкое сравнительно предприятие. Постановлено было казнить свирепого киевского губернатора генерала Клейгельса, имя которого стало синонимом зверской расправы и мстительных бесчеловечных преследований революции.
Савинков и его товарищи направились в Киев. В этом городе Савинков внезапно очутился лицом к лицу с Азефом, которому он поспешил сообщить новые планы организации. Верховный глава «боевой организации» не скрыл своего крайнего недовольства этим явным нарушением его распоряжений: «Мы решили начать дело Плеве,— сказал он,— нужно довести его до конца. Как ваш глава, я формально запрещаю предприятие против Клейгельса и требую, чтоб вы вернулись в Петербург».
Террористы подчинились этому решению и вернулись в столицу.
В продолжение двух месяцев шли лихорадочные приготовления к «великому делу». В отряд были введены Азефом новые члены; техника доведена им до еще большего совершенства; все, что могло обеспечить успех и что могло быть предвидено человеческим умом, сделано. Покушение было назначено на 8 июля. Кольцо фатально смыкалось вокруг жизни Плеве. Но сама судьба, казалось, ожесточилась против террористов, преследуя их своими неудачами и точно охраняя жизнь первого министра Николая II. Один из главных участников покушения опоздал на поезд, который должен был доставить его в Петербург, и остальные члены «боевой организации» не могли из-за этой нелепой случайности собраться вовремя в назначенном месте. Исполнение плана было еще раз отложено на 15 июля. 2
Накануне 8 июля Азеф под предлогом нового неотложного дела уехал в Вильно. После неудачи между ним и Савинковым состоялось в этом городе условленное свидание. Азеф через него передал свои последние распоряжения «боевой организации» и назначил Савинкову свидание в Варшаве после покушения, которое на этот раз должно было, заявил Азеф, во что бы то ни стало удасться. Савинков, родившийся и долгое время живший в Варшаве, заметил Азефу на неудобства, которые представляет для него свидание в этом городе, где его легко могли узнать и арестовать. «Как,— насмешливо ответил ему Азеф,— ты боишься?» Насмешка достигла своей цели. Савинков, едва ли когда-либо испытывавший чувство страха, спокойно и коротко ответил: «Хорошо. Как хочешь. Я буду в Варшаве».
Савинков молча удалился. Никто за ним не следил. В тот же день он без всяких затруднений выехал из Петербурга. За исключением Сазонова и Сикорского, арестованных на месте взрыва, всем остальным членам «боевой организации» удалось разъехаться и отправиться за границу. Швейцер покинул столицу только на другой день, увезя с собою мешок с динамитом; несмотря на то, что вокзалы, о которых накануне растерявшаяся и ополоумевшая полиция совершенно забыла, охранялись полчищами шпионов и жандармов, ему удалось благополучно выбраться со своим опасным грузом .
В Варшаве Савинкова ждало разочарование. Азефа там не оказалось. Он выехал оттуда в Вену и из этого города послал в самый день покушения телеграмму в департамент полиции, создавая себе, таким образом, благоразумное и верное алиби.
Трудно разрешить запутанный и сложный вопрос о роли Азефа как «сотрудника» в этом необыкновенном деле. В какой степени полицейская камарилья, орудием которой он являлся, была осведомлена о действиях провокатора и прикрывала его? Эти вопросы связаны с общим и основным толкованием деятельности Азефа. Мы ниже изложим все гипотезы, которые были приведены, и подвергнем их беспристрастному анализу и оценке при свете собранных нами фактов.
Согласно гипотезе Бурцева «хозяин» Азефа, начальник политической полиции за границей Рачковский, все знал о заговоре. Эта странная личность, роль которой в организации русской провокации на протяжении чуть ли не нескольких десятков лет громадна, попала неизвестно по какой причине в опалу при всемогущем Плеве. Одним из мотивов удаления Рачковского явилось, как об этом заявил представитель социал-демократической фракции в Думе Покровский, его участие в провокационном убийстве в Париже генерала Сильвестрова, посланного за границу для наблюдения за русскими революционерами.
По другой версии, которую мы здесь приводим с большими оговорками и то только вследствие ее любопытного анекдотического характера, отстранение от дел всесильного сверхсыщика Рачковского имело другие, более «серьезные» причины. Царь Николай очень приблизил к себе некоего Филиппа, марсельца, спирита и пройдоху, которому удалось при помощи столоверчения, вызывания духов, в том числе духа «обожаемого родителя», совершенно овладеть духом самого всероссийского самодержца. Некоторые придворные котерии, которым новый фаворит стал поперек дороги, решили во что бы то ни стало отделаться от него и обратились к Плеве с просьбой выяснить темное прошлое авантюриста. Плеве это дело поручил Рачковскому. Но Филипп каким-то образом пронюхал о готовящейся против него интриге и прямо пошел горько жаловаться на это царю. Разгневанный Николай II приказал Плеве немедленно отрешить от должности Рачковского, что тем и было исполнено.
С этого дня Рачковский якобы возненавидел всеми силами своей души всемогущего министра. После своей опалы он занял пост директора какой-то кружевной фабрики в Варшаве, принадлежавшей бельгийской компании. Но мирная работа администратора мало удовлетворяла «мастера сыска», который глубоко тосковал по своей старой профессии. Он постоянно мечтал о возвращении к делам и мести виновнику своих бедствий.
Как бы там ни было и как бы маловероятной ни казалась эта версия, не подлежит никакому сомнению, что Рачковский поддерживал постоянные сношения с Азефом во время подготовительного периода покушения против Плеве и несколько раз встречался с ним в Варшаве, как об этом свидетельствует Бакай, служивший тогда в варшавском охранное отделении. Настойчивость Азефа при назначении свидания с Савинковым именно в Варшаве отчасти также подтверждает гипотезу о возможности сообщничества Рачковского.
Спустя две недели после казни Плеве Азеф участвовал в качестве члена русской делегации партии с.-р. на Международном социалистическом конгрессе в Амстердаме, о котором послал русскому правительству чрезвычайно обстоятельный доклад 1. «Законспирированный с ног до головы», он в силу необходимости вынужден был на этом съезде стушеваться и избегать слишком публичных выступлений. Из конспиративных же соображений его друзья соскоблили на негативе фотографии, на которой были сняты участники конгресса, изображение главы «боевой организации».
В том же году, в сентябре, Азеф выдал правительству одного из наиболее преданных и одаренных пропагандистов партии, Слетова, который лично рассказал нам об обстоятельствах, предшествовавших его аресту и, по всей вероятности, определивших его. Между Слетовым и Азефом произошло крупное столкновение в одной группе по одному внутреннему организационному вопросу. После очень оживленных прений Слетов решил в знак протеста выйти из группы. Через некоторое время он отправился в Россию с очень важной пропагандистской миссией, которая была известна Азефу и нескольким старым лидерам. На границе Слетов был арестован. Впоследствии стало известно, что о его прибытии власти были предупреждены обстоятельной телеграммой в самый день его отъезда из Парижа.
Осенью 1904 года состоялась в Париже конференция всех оппозиционных партий России, за исключением российской соц.-дем. рабочей партии 2. Азеф и Чернов представляли на этой конференции партию социалистов-революционеров, рядом с делегатами кадетов, Милюковым, П. Струве, кн. Долгоруким и представителями польских и финляндских партий. Эта конференция должна была быть строго конспиративной. Она должна была выработать общий план действий всех оппозиционных сил страны против царизма. План этот стал известен правительству даже прежде, чем он был сообщен главнейшим деятелям заинтересованных партий. Азеф в своем донесений описал все, что происходило на конференции, подробно излагая ход прений и воспроизводя все принятые там резолюции.
Благодаря Азефу в этот же период расстраиваются два довольно значительных террористических акта. В Сибири подготовлялось покушение против иркутского генерал-губернатора гр. Кутайсова. Азеф выдал террориста, которому было поручено совершение этого акта, и предприятие не удалось. По какой-то непонятной причине этот террорист не был арестован. Одновременно с этим Азеф освещает деятельность социалистов-революционеров на Кавказе и дает точные указания о покушении, готовящемся Владимиром Вольским против бакинского губернатора князя Накашидзе 3. Вольский был арестован и предан военному суду.
Князь Дмитрий Хилков, известный аграрный деятель, решил вернуться в Россию, чтоб организовать крестьянские дружины. Азеф донес об этом намерении департаменту полиции. Он известил также об отправке отряда революционеров-техников в Болгарию для изучения особых способов изготовления взрывчатых веществ чрезвычайной силы, известных под названием «македонских снарядов».
Этой своей усиленной предательской деятельностью Азеф как будто старался сгладить или, вернее, уничтожить в правительственном лагере чьи-то подозрения, которые могли возникнуть после убийства Плеве. Возможно также, что он рассчитывал выдавать правительству как можно больше жертв в этот период, чтоб тем свободнее действовать впоследствии, создавая для себя и ближайших своих помощников своего рода полицейский иммунитет. Со слов Столыпина видно, что департамент полиции, слепо доверявший Азефу, руководился во всем, что касается террора, показаниями Азефа. Молчание Азефа было часто равносильно гарантии безопасности... Как бы там ни было, это обилие предательств в промежутке между двумя самыми крупными «делами» Азефа очень знаменательно.
Члены «боевой организация», не видавшие Азефа со времени покушения на Плеве, встретились с ним осенью 1904 г. в Женеве. При ближайшем участии Швейцера Азеф выработал план террористической кампании на следующий год. Дело Плеве, доставившее громкую славу «боевой организации» и вызвавшее сочувственный отголосок во всем мире, привлекло множество молодых революционеров из других общепартийных организаций к террору; Азеф выбрал из числа желающих несколько человек и затем разделил пополненную таким образом и усилившуюся «боевую организацию» на три отряда. Во главе первого отряда был поставлен Швейцер. Азеф отправил его в Петербург для исполнения приговора над генералом Треповым и великим князем Владимиром Александровичем, тем самым, который 9/22 января 1905 года устроил избиение рабочего народа Петербурга.
Второй отряд, предводительствуемый Борисом Савинковым, был послан в Москву. Его целью является убийство царского дяди, великого князя Сергея Александровича, прославившегося своим реакционным изуверством и своим усердным покровительством черносотенцев и союза русского народа.
Наконец, третий отряд, имевший своим назначением Киев, должен был организовать казнь генерал-губернатора Клейгельса.
Азеф до мельчайших подробностей выработал план каждого из этих покушений. Он снабдил террористов паспортами, при помощи которых они переправились через границу. Им же был дан динамит, которым была впоследствии начинена бомба Каляева. Все роли были им предварительно распределены, все случайности предвидены, всевозможные затруднения учтены и заранее устранены. Сам глава «боевой организации» остался за границей, где он рассчитывал пробыть в Женеве или в Париже до середины 1905 г.
Из всех предполагавшихся покушений наименее значительным было покушение на Клейгельса. Киевский отряд был поэтому также и менее многочисленным. Самый сильный и многочисленный отряд был петербургский. Среднее место занимал московский отряд под командою Савинкова. Казнь великого князя Сергея, которая среди террористических актов может быть поставлена почти наряду с казнью Александра II, была совершена сравнительно слабыми силами.
В Киеве террористов преследовала неудача за неудачей. Все их попытки разбивались о выраставшие непредвиденные препятствия. Казалось, что полиция была предупреждена и рядом искусных мер расстраивала все сложные махинации и планы революционеров. Однако ни один из участников этого дела не был арестован.
Заговор против великого князя Сергея, руководимый Савинковым, принял с самого начала благоприятный оборот. Начальник отряда следовал при выполнении плана точным и подробнейшим предначертаниям Азефа. Исполнителем был избран Каляев. Вначале покушение было назначено на 2 февраля. Оно не состоялось в этот день по причинам, о которых в ярких и прочувствованных выражениях Савинков рассказал потом в своих воспоминаниях о Каляеве.
«Великий князь уже в театре. Его карета мелькнула белыми огнями и скрылась. Прошли мгновения, годы... И я ничего не слышал...
Мгла и холод. Одинокие фонари мерцают. В далеких углах — ни зги, только какие-то тени...
И над башнями Кремля тучи — тяжелые, черные.
Вот он идет. Идет тревожно. Ищет глазами меня. Замерзший, усталый. Снег хрустит под ногами, и он уже близко, молчит и смотрит.
Пойми... Я боюсь: не преступленье ли против нас всех... Но иначе не мог, пойми... не мог... Рука сама опустилась... Ведь женщина, дети... Дети... За что... Пусть судят все, пусть ты судишь... Ведь ты мне веришь... Я не мог, я и теперь не могу... он весь дрожит и окоченевшими пальцами крепко сжимает свой сверток. Как бы боится расстаться.
Скажи, хорошо ли?.. Ведь хорошо... Пусть живут... Разве они виноваты? Или ты думаешь, я боюсь. Нет, ты так не думаешь... Я подбежал к самой карете. Я замахнулся... Я увидел их и его... И хотел бросить... в него... и не мог... Рука опустилась... Понял, — умрут и они... Что делать?.. Что делать?..
Поднимается ветер. По темным дорожкам сада вьется морозная пыль. Деревья стонут и осыпают нас искрами инея. Холодно. Пусть. Мы молчим и близко-близко жмемся друг к другу. Он говорит. И я слушаю его:
— Решай ты. Я один не берусь. Если нужно для нас, для партии, для всех,— на обратном пути их не будет. Ни его, ни ее, ни детей...
И опять молчит. Потом тихо добавляет:
— Ни меня... Думай. Но не обо мне. О партии и о них. Как решим, так и будет... Понял?! Как решим, так и будет!
Я вижу его глаза... И мне становится страшно. Мы вместе выходим. Вьюга бьет нас. Свистит и колет снежными иглами. Где-то вверху жалобно стонут куранты... Я целую его... И вдруг — жгучая боль, счастье без имени, без слов и без предела».
4 февраля великий князь был убит. В два часа с половиною пополудни карета Сергея Александровича покинула Николаевский дворец; когда она приблизилась к Сенатской площади, раздался оглушительный взрыв, который был слышен даже на отдаленных окраинах обширного города. Бомба, брошенная Каляевым, сразу убила великого князя, тело которого оказалось разорванным, раздробленным на мелкие клочья. Голова, шея, грудь и правая рука были оторваны и превращены в неузнаваемую массу, левая рука была сломана. Карета была разбита на тысячу мелких кусков, а кучер тяжело, смертельно ранен.
На одной из смежных улиц, спускавшейся к Кремлю, Савинков и Дора Бриллиант, которая изготовила бомбу Каляева, ждали развязки. Молодая девушка была взволнована, но непреклонна и сурова, проникнутая, как и ее сотоварищ, мыслью, что нельзя чувствовать жалости к тому, кто никогда не испытывал ее к другим, сожалеть о пролитой крови того, кто безжалостно и потоками проливал «черную» кровь.
Вдруг вдали показался бегущий куда-то в изорванном платье, без шапки уличный мальчишка, выкрикивающий испуганным задыхающимся голосом:
— Великого князя убили. Ему оторвало голову. Каляев был арестован через несколько минут после покушения, весь окровавленный, но со спокойным и ясным выражением на лице. Преданный военно-полевому суду, он был приговорен к смертной Казни. Всем известна история посещения его в тюрьме великой княгиней Елизаветой, женой убитого сатрапа. Каляев сам описал в потрясающем рассказе это свидание и свой разговор с княгиней. В этом столкновении с особенной яркостью выделилась простая и благородная личность террориста с его немного наивною и глубоко мистическою верой в великое дело. Для Каляева революция была религией. И смерть его была смертью великомученика.
Иван Платонович Каляев был казнен 11 мая в Петербурге, в Петропавловской крепости. Когда, за несколько дней до смерти, он узнал из письма матери, что в городе распространились слухи о его помиловании, он немедленно написал министру юстиции: «Как революционер, верный преданиям Народной Воли, я считаю, что долг и совесть моя приказывают мне отказаться от помилования».
При его казни присутствовали только несколько официальных лиц. Перед самой смертью он обернулся к дежурному офицеру и произнес с глубокой силой следующие слова:
— Скажите моим товарищам, что я вечно буду с ними...
Как в деле Плеве, так и в деле вел. кн. Сергея, Азеф резко отступил от своей обычной тактики, заключавшейся в том, что он отчасти, а иногда целиком, разрушал одной рукой, в интересах охраны, то, что создавал другой, в интересах революции. Азеф не дал департаменту полиции ни одного сведения, ни одного указания, ни одного косвенного намека о готовящихся покушениях в Москве, Киеве и Петербурге 1. Действуя таким образом, он, несомненно, следовал не голосу убеждения или темного революционного чувства, как склонны были думать некоторые, а холодного, бессердечного, расчета, подсказывавшего авантюристу необходимость укрепить навсегда свое положение в партии.
Мы считаем тем не менее небесполезным дать здесь место тем многоразличным толкованиям этого наиболее крупного и вместе с тем наиболее темного дела Азефа.
В каждом из этих толкований могут содержаться кое-какие крупицы истины.
Все шаги и начертания террористического отряда были известны московской охранке. Но Петербург ничего не знал. Директор департамента полиции Лопухин ни о чем не был предупрежден своими подчиненными, Рачковским и др. Московские сыщики в продолжение нескольких дней не прекращали внешнего наблюдения за террористами и по пятам следили в особенности за тремя из них, в том числе Каляевым. Они даже телеграфировали в Петербург, испрашивая разрешения арестовать участников заговора, но им ответили, что не следует ничего предпринимать до получения специальных инструкций из столицы. Великий князь Сергей был тоже оставлен, как уверяет Бакай, в полном неведении о грозящей ему опасности. Охрана ограничилась усилением полицейской охраны, которой он обычно был окружен. В день покушения вел. князь выехал, не предупредив охраны. В тот же день получился, наконец, приказ об аресте Б. Савинкова и его сообщников... Но было уже поздно... Он не был даже арестован после покушения и ему удалось, благодаря паспорту, который ему был дан Азефом, покинуть без всяких затруднений первопрестольную. С такой же легкостью выбралась из Москвы и Дора Бриллиант, в продолжение многих месяцев свободно разъезжавшая потом по югу России.
Что произошло в Москве? Убийство великого князя совершилось ли вследствие нерадения местной охраны, не торопившейся с арестами из-за вмешательства департамента полиции?.. Существовали ли еще и другие скрытные факторы, более могущественные, которые сознательно и умышленно не давали Рачковскому и его сообщникам действовать вовремя? Погиб ли дядя царя жертвой одной из тех драм, как об этом писал Жорес, которые вызываются беспощадной борьбою котерий, неизбежных в самодержавном строе? Вряд ли мы когда-нибудь об этом узнаем точную фактическую истину.
Но если даже допустить соучастие или сообщничество царской полиции в этом покушении, а следовательно, и ее осведомленность, то вопрос о роли Азефа должен быть разрешен отрицательно: Азеф ничего не сообщил полиции. Полученные ею сведения, если действительно таковые она получила, исходили, как и сведения о петербургском отряде, из другого источника.
Судьба этого последнего отряда была самая трагическая. Несмотря на его многочисленность, на его строгую организованность, на совершенство планов, выработанных до мельчайших деталей, ни одна из поставленных им целей не была осуществлена. Все члены его были выданы Татаровым, который сообщил правительству все, что он знал о заговоре, а знал он многое. Уже после провала отряда Азеф послал дополнительные 1 сведения. Почти весь отряд был захвачен; предательство Татарова стоило жизни многим из участников неудавшихся покушений.
Дело вообще началось при дурных предзнаменованиях. Глава отряда Максимилиан Швейцер, вернувшийся в Россию под видом английского артиста Мак-Куллоха, остановился в Петербурге в гостинице «Бристоль». 26 февраля в комнате швейцара, где он хранил в чемодане привезенные им бомбы, произошел неизвестно от какой причины страшный взрыв, во время которого погиб и сам Швейцер. Но несмотря на эту жестокую потерю, отряд все-таки продолжал свою работу.
В продолжение девятнадцати дней полиция оставляла террористов на свободе. Система Рачковского заключалась в том, что в делах, освещаемых секретными сотрудниками, к арестам приступали только в последнюю минуту, накануне или в самый день покушения, чтоб дать участникам как можно больше бы себя скомпрометировать и позволить полиции собрать о них как можно больше сведений. Таким образом, первоисточник этих сведений мог быть скрыт и от «сотрудника» отметались возможные подозрения.
Террористы были переодеты извозчиками, рассыльными и т. д. Взрывчатые вещества и бомбы хранились в верном месте, куда, казалось, охранники никогда не догадались бы сами направить свои поиски, а именно: на квартире дочери владимирского губернатора Татьяны Леонтьевой, прославившейся впоследствии своим убийством в Люцерне мирного французского коммерсанта, которого она приняла за Дурново 3.
Леонтьева состояла в это время членом «боевой организации». Полиция усиленно следила за террористами. Ни один их шаг не ускользал от внимательно наблюдавших за ними филерами. Начиная с 14 марта заговорщики стали бродить или поблизости от дома Трепова, или в окрестностях, где жил Булыгин, или же возле Мариинского дворца, где собирался совет министров. 16-го были произведены массовые аресты на улицах. Было взято больше двадцати человек. Среди арестованных оказались Татьяна Леонтьева, Барышанский, Марков, Трофимов, Моисеенко и др. У некоторых — Барышанского и Маркова — были с собою бомбы. Трофимов оказал при аресте энергичное сопротивление полиции. Он был осужден вместе с Марковым и Барышанским к бессрочной каторге. Остальные подпали под амнистию, провозглашенную после манифеста 30 октября.
Но все эти тяжелые неудачи с лихвой искупались блестящим успехом 4 февраля. После казни великого князя Сергея слава Азефа достигла своей высшей точки. Никогда еще в русских революционных партиях вождь не пользовался таким авторитетом и обаянием и таким слепым доверием своих товарищей. Под прикрытием партийного иммунитета, чувствуя свою полную безнаказанность и неуязвимость, Азеф открывает новую кровавую серию измен и предательств, точно стремясь окончательно упрочить свое положение в мире сыска и охраны.
Первою его жертвой стала Зинаида Коноплянникова, убившая впоследствии генерала Мина. Молодая террористка устроила в Москве динамитную мастерскую и организовала покушение против московского генерал-губернатора Дурново и московского же градоначальника ген. Медена. Выданная Азефом, Коноплянникова была арестована 12 сентября в Смоленске. В ее сумке была найдена гремучая ртуть для бомб и разные препараты, необходимые для изготовления взрывчатых веществ.
К этому же времени относится знаменитая саратовская история с выдачей и бегством «бабушки» Екатерины Брешковской, о которой нам уже пришлось говорить в предыдущих главах.
Азефская «манера» особенно ярко проявилась в этот период.
После последних покушений из членов «боевой организации» уцелело только три человека: Савинков, Дора Бриллиант и Азеф. Весною того же года Азеф обновил ее состав и принял в нее Зильберберга и несколько других террористов. Савинков и Зильберберг отправились в Киев для казни Клейгельса. Предприятие опять не удалось, так как Азеф предупредил полицию о готовящемся террористическом акте. Тогда ввиду трудности и сложности положения Азеф созвал в Нижний Новгород виднейших деятелей партии для обсуждения и выработки плана террористических действий в ближайшем будущем. На конференции он предложил организовать покушение на нижегородского губернатора Унтерберга. В то же самоё время он донес департаменту полиции о собравшейся, по его собственной инициативе, конференции и сообщил о принятом на ней решении убить Унтерберга. Затем Азеф на несколько дней уехал в Москву и по возвращении предупредил членов конференции, что они выслежены полицией и что им следовало немедленно разъехаться. Таким образом, предатель своим двойным ходом убил двух зайцев: добился одобрения в департаменте полиции за ценные указания и благодарности со стороны революционеров за то, что он «спас конференцию».
Савинкову, которому Азеф назначил свидание в Петербурге, он заметил, что слежка за ним не прекратилась. Савинков отправился к одному своему другу, у которого провел несколько часов. После его ухода полиция нагрянула к этому другу и, не найдя гостя, которого она искала, арестовала хозяина. В Финляндии Савинков узнал об этом аресте. Одновременно до него дошла другая новость, более печальная и более тяжелая: центральный комитет в Петербурге получил письмо, в котором известный политический деятель Татаров обвинялся в провокации. Речь, очевидно, шла об известной анонимке Меньшикова. Были также какие-то неясные слухи об Азефе. Но они не зародили в Савинкове «и тени сомнения в честности Азефа».
Глава «боевой организации» был выше всяких подозрений!

 

4. Азеф и революция
 

Русско-японская война, погубившая сотни тысяч людей ради империалистических грабительских интересов кучки царедворцев, бюрократов и промышленных дельцов, разбудила от вековой спячки темные массы народа, который мало-помалу стал понимать смысл бойни, устроенной самодержавием на далеких, чуждых полях Маньчжурии. Недовольство широко разливалось по стране. Все растущее сознание пролетарских масс в больших городах, организованных и воспитанных социал-демократией, оказывало свое влияние и на многомиллионную деревню, для которой не прошло бесследно освободительное движение последних десятилетий. Выступление рабочего класса всколыхнуло и крестьянство.
Началось это с грандиозного и мирного шествия рабочих к царю «за правдой» 9/22 января 1905 г., которое, как известно, кончилось кровавым побоищем. Волнения охватили всю страну. Они росли, крепли, усиливались и расширялись, проникая в самые отдаленные провинции. В ответ на забастовку петербургского пролетариата откликнулись все рабочие России. К забастовке сразу примкнули железнодорожники. Движение, точно по мановению волшебного жезла, остановилось всюду. В городах заводы, фабрики, мастерские и трамваи прекратили свою работу. Точно вся жизнь замерла, и, казалось, сосредоточенная, напряженная, сознавшая свою мощь страна ждала, готовая к отпору или к революционному нападению. Против самодержавия ополчились все общественные силы: интеллигенция, студенчество, часть крестьянства и даже часть буржуазии. Перепуганный надвигающейся революцией, царь капитулировал и 17 октября издал манифест, призывавший выборных народа к законодательству и управлению страной. Под напором народного движения правительство вынуждено было открыть двери тюрем и даровать свободу своим злейшим вчерашним врагам.
Ввиду создавшегося нового положения центральный комитет партии социалистов-революционеров постановил прекратить террор и распустить «боевую организацию».
Однако террористическая деятельность должна была в скором времени возродиться как в провинции, так и в самом Петербурге.
Реакция не сложила оружия и не признала себя побежденной. На другой же день после обнародования манифеста от одного конца империи до другого раздался клич, призывавший все «патриотические» элементы страны сплотиться вокруг «царя и православной веры» для борьбы с революцией. В сотнях городов были устроены «черной сотней» или «Союзом русского народа» при благосклонном содействии властей кровавые контрреволюционные беспорядки. Были организованы также многочисленные еврейские погромы. Но избивались без различия национальностей студенты, интеллигенты, сознательные рабочие, одним словом, все, кто только был заподозрен в сочувствии революции.
В ответ на все более и более угрожающий ход контрреволюции Советы рабочих депутатов в Петербурге и Москве решили провозгласить вторую всеобщую забастовку в ноябре месяце. Забастовка прошла с блестящим успехом в столице, но не распространилась на остальную Россию. Третья всеобщая забастовка, вызванная провокационной политикой обнаглевшего правительства, кончилась еще более плачевно: она потерпела полное крушение в Петербурге, несмотря на то, что была единодушно поддержана провинцией.
Пока в России развертывались эти трагические события, Азеф не бездействовал. Существуют, правда, самые противоречивые и смутные сведения об этой полосе его деятельности. Ему приписывали чрезвычайно крупную роль в московском и кронштадтских восстаниях. Он якобы находился во главе значительных революционных сил, которые он сознательно, предательски вел к гибели...
Но еще раньше, как только стали намечаться грозные революционные события, Азеф занялся выработкой обширного террористического плана против петербургского охранного отделения. Несколько раз он возвращался к этому плану, хотя мы напрасно стали бы искать упоминания о нём в официальных документах или заявлениях. Все осталось только в области проекта. Не было приступлено даже к попытке его осуществления. Тем не менее этот план, зародившийся в голове предателя в момент, когда торжество революции казалось некоторым почти обеспеченным, представляет огромный психологический интерес. Боязнь разоблачения, почти неизбежного при новом режиме, заставила его решиться на смелый фантастический и кошмарно-преступный шаг. Единственное спасение представлялось ему в уничтожении всех следов и живых свидетелей его преступлений. Громадные здания, хранившие документы политического сыска, вместе с его обитателями должны были быть разрушены, похоронив под своими развалинами личную тайну Азефа. С дьявольской изобретательностью он стал изыскивать и скоро нашел практический способ осуществления своего плана, требовавшего, правда, гибели нескольких террористов. Но чужая жизнь давно уж не имела никакой ценности в глазах Азефа, привыкшего ради личных своих целей с полным равнодушием посылать на виселицу даже «близких товарищей».
Специальный отряд террористов должен был в определенный час и день проникнуть в охранное отделение. На каждом из участников дела должен быть начиненный динамитом пояс. Это им давало бы большую свободу действий и отвлекало бы подозрение, которое вызывал бы непременно сверток в руках каждого из них. По условному знаку террористы, превратившиеся, таким образом, в живые бомбы, должны были одновременно взорвать себя и разрушить своим героическим жестом вековой архив худших преступлений царизма. Этот акт был бы, по словам Азефа, достойным завершением террористической деятельности партии.
Относительно достоверности этого плана не может быть никаких сомнений. Он нам лично был подтвержден Борисом Савинковым. Странным кажется лишь то, что Азеф не сделал ни малейшей попытки его практического осуществления. Подействовал ли на него быстрый упадок революции, которая (он не мог этого не предвидеть) была тогда уже проиграна, были ли у него еще какие-нибудь другие соображения, но он больше никогда не возвращался к своему фантастическому плану.
Вторая ноябрьская всеобщая стачка, как известно, ограничилась только Петербургом. Москва оказалась тогда неготовой и не поддержала столицы. Но это происходило не вследствие ее нереволюционности. Через несколько недель после ноябрьской попытки в Москве вспыхнуло могучее революционное восстание. Вся первопрестольная оказалась в одну ночь покрытой бесчисленными баррикадами. Перетрусившее правительство решило, однако, исчерпать все насильственные средства, чтоб раздавить восстание, прекрасно понимая, что речь идет о том, быть или не быть самодержавию, и что малейшая слабость, малейшее колебание, проявленное им, будет равносильно окончательному поражению и смерти старого строя. Из Петербурга были вызваны два гвардейских полка: Преображенский и Семеновский для подкрепления. Адмирал Дубасов, командовавший правительственными войсками, получил самые широкие полномочия и не остановился перед разрушением целых кварталов. В ход была пущена даже тяжелая артиллерия. Расстрелу подвергались отдельные дома, в которых засели революционеры. Несмотря на отчаянное сопротивление московских рабочих революция была побеждена. Порядок был водворен, зловещий «порядок» военно-полевых судов и виселиц.
Главная роль в организации и руководство московским революционным движением принадлежали социал-демократии. Понятно, что деятельность Азефа, даже в том случае, если бы он принимал непосредственное участие в революционных событиях, могла бы быть только второстепенной, не выходя из рамок деятельности его собственной партии. Склонность видеть во всех несчастьях, во всех неудачах и провалах предательскую руку Азефа заставила многих преувеличить его значение и его влияние там, где оно было ничтожно или где его совсем не было. По имеющимся у нас точным сведениям, которые мы лично почерпнули в официальном источнике партии социалистов-революционеров, Азеф приезжал в Москву в сопровождении В. Чернова до восстания и пробыл там всего несколько дней. Он даже высказывался против восстания, которое было неизбежно, неотвратимо. Вряд ли он мог в таких условиях значительно способствовать поражению революционных сил. Возможно, конечно, что хорошо осведомленный обо всем, что происходило в Москве, он сообщал департаменту или Рачковскому все, что ему было известно.
Иначе обстояло дело в Петербурге. Азеф предупредил правительство о подготовляемом партией социалистов-революционеров восстании в столице и выдал динамитную лабораторию, в которой Дора Бриллиант изготовляла бомбы для этого восстания. В продолжение всего этого периода терроризм был децентрализован и принял форму, главным образом, аграрных репрессий. Круг влияния Азефа, как и круг его предательства, оказался сильно суженным. Один за другим следовали казни саратовского губернатора С. Ахарова, черниговского — Хвостова, тамбовского вице-губернатора Богдановича и т. д. К этому же времени относится знаменитый террористический акт Марии Спиридоновой против организатора черной сотни Луженовского. Всем памятно мученичество этой молодой девушки, подвергшейся грубым насилиям и обесчещенной двумя казацкими офицерами, которые впоследствии заплатили жизнью за свое гнусное и преступное поведение.
После второй всеобщей стачки и Московского вооруженного восстания правительственный произвол проявляется с особенной разнузданностью вплоть до мая 1906 г., то есть до момента созыва I Государственной думы. Партия социалистов-революционеров решила возобновить свою террористическую деятельность еще в январе 1906 г. Целый ряд покушений был организован против министра Дурново, представлявшего самые крайние реакционные элементы в кабинете Витте, против адмирала Дубасова — усмирителя Москвы, против военного министра генерала Редигера, против великого князя Николая Николаевича, против генералов Мина и Римана и министра юстиции Акимова. В деятельности Азефа происходит резкая перемена. Он теперь служит исключительно интересам охраны. Он ничего не скрывает, ничего не утаивает от главарей сыска. Он систематически расстраивает и проваливает все предприятия, внося в ряды партии разрушение и несчастье. И только в последний год, когда над его головой стали собираться мрачные тучи подозрения, опять наметился поворот к старой тактике обмана на два фронта. Но к этому последнему периоду его карьеры мы еще вернемся ниже.
В мае 1906 г. Государственная дума собралась в Таврическом дворце. Первая сессия русского парламента, в котором преобладало оппозиционное большинство, вызвало в стране большие надежды. От Думы некоторые ждали разрешения всех жгучих, наболевших вопросов русской действительности. Партия с.-р. решила опять прекратить на время свою террористическую деятельность, которая возобновилась только после разгона первого русского представительного собрания. В тот момент, когда члены собрания приступили к разрешению аграрного вопроса... правительство вооруженной силой заставило их разойтись. Большинство депутатов, собравшихся в Выборге, решили выпустить воззвание, в котором советовали народу отказаться от уплаты налогов и военной службы. Почти одновременно трудовики и социал-демократы, заседавшие в Териоках, выпустили обращение к армии и флоту, призывая их восстать на защиту свободы.
Во многих городах отдельные воинские части откликнулись на призыв. Но эти беспорядочные бунты, не связанные между собою одним организационным планом, были всюду быстро подавлены. Самой крупной из этих попыток следует считать кронштадтское восстание, вспыхнувшее вслед за выступлением свеаборгского гарнизона. К восставшим примкнули пехота, часть кавалерии и матросы. На стороне революционеров оказались значительные силы, и в их руки попала большая часть фортов.
Во главе восстания находился исполнительный комитет, состоявший из пяти представителей социал-демократической партии и партии социалистов-революционеров. Кроме того, в работах комитета участвовали два делегата от центральных учреждений обеих партий. Если верить Бурцеву, Азеф был одним из этих делегатов и его роль и влияние было самым пагубным. Экипажи многих военных судов должны были перейти на сторону восстания, но когда к ним являлись с вестью, что все готово, то оказывалось, что они даже не были предупреждены. Часть из них выступала, но остальные войска» участие которых обеспечило бы победу, отказывались.
Кроме того, значительный отряд «бунтовщиков» был введен в заблуждение своим начальником, который,— может быть, по приказу Азефа,— вместо того чтоб овладеть некоторыми фортами, как это было заранее условлено, направил своих людей в противоположную сторону, где они столкнулись с «верными» правительственными войсками.
Восстание было жестоко подавлено. В продолжение многих недель военно-полевой суд выносил беспрерывно смертные приговоры или же осуждения на бессрочную каторгу. Террористы решили взорвать это кровавое судилище. Выбор Азефа пал на двух молодых женщин Мамаеву и Бенедиктову, которые без колебания и с героическим самопожертвованием согласились выполнить революционный приговор. Но в планы Азефа не входило успешное доведение до конца этого дела. Он обо всем предупредил полицию. Обе террористки были арестованы на одной из улиц Кронштадта в день покушения. На них были найдены две бомбы и они были приговорены к смертной казни. Бенедиктова, несмотря на свою беременность,— царские судьи не считались с подобными сентиментальностями — была расстреляна вместе со своей подругой.

 

5. Соперники

 

Положение Азефа в полицейском мире было исключительным. Правительство высоко ценило своего тайного сотрудника за неисчислимые услуги, оказываемые им в течение его многолетней службы. Если оно и знало о кое-каких его революционных «грехах», то охотно закрывало глаза на неизбежное зло. Чем выше поднимался Азеф, благодаря своей террористической деятельности, по революционной лестнице, тем больше дорожили им служители и охранители трона. Но как ни велика была, в их мнении, осведомленность провокатора, охранники пытались ввести в центр и других сотрудников. Два раза Азеф наталкивался на двух значительных соперников, которые, как и он, старались создать себе выгодное и крупное положение в партии и в полиции. И оба раза Азеф сумел удачно воспользоваться случайными обстоятельствами, чтоб избавиться от опасных конкурентов.
Мы уже упоминали выше об анонимке Меньщикова, полученной центральным комитетом в августе 1905 г. В этом документе разоблачались «некий Азиев» и бывший ссыльный Татаров. Но в то время как первый обвинялся в сравнительно мелких предательствах, второму приписывались такие крупные преступления, как выдача заговора против Трепова. В очень интересной статье С. Р. «Мои отношения к Азефу», помещенной в 9—10-й книжке «Былого», автор сообщает любопытные подробности об этой анонимке. Он находился на квартире у Р. как раз в то время, когда тому принесли знаменитое письмо. Р., просмотрев письмо, бросился в переднюю, чтобы расспросить посыльного, но того уже и след простыл. В письме, между прочим, указывался один из псевдонимов Азефа (Валуйский), под которым он прожил несколько дней в Москве. В тот же день Азеф зашел к Р. Тот, знавший Азефа только по партийной кличке «Ивана Николаевича», счел необходимым ознакомить его, как представителя центрального комитета, с полученной анонимкой. Азеф, прочитав письмо, возвратил его хозяину и заявил, что один из обвиняемых, а именно Азиев, это он — Иван Николаевич. Азеф был страшно взволнован и растерян. В Москве, куда он скоро уехал, Азеф явился к одному видному работнику, со слезами рассказал ему о случившемся заявил, что ему ничего другого не остается, как пустить себе пулю в лоб. Товарищ его стал успокаивать, уверяя его, что ни один партийный человек не усумнится в политическом характере доноса, явной целью которого являлось желание погубить «великого террориста», организовавшего дело Плеве и великого князя Сергея. Но эти слова, казалось, не умиротворили Азефа.
Письмо еще долго продолжало волновать и беспокоить его. Б. В. Савинков рассказывал нам, что, встретившись с Азефом некоторое время спустя, за границей, у М. Гоца, он стал ему передавать что-то об анонимке. Азеф его прервал, сказав, что он обо всем уже знает от самого Р. Он казался раздраженным, недовольным, говорил с возмущением о «гнусном письме», заявил, что ему нужно отдохнуть, что он устал, переработался и что, кроме того; его утомили все эти дрязги. Азеф уехал после этого в Италию.
Если донос не в состоянии был набросить даже тень недоверия и подозрения на Азефа, громкое прошлое которого создавало ему род партийной неприкосновенности, то он не мог во всяком случае пройти бесследно для Татарова. Известна интерпретация этого документа: чтоб погубить «неуловимого» и страшного ей террориста, полиция решила пожертвовать настоящим, подлинным и очень ценным сотрудником. Партия назначила комиссию для суда над Татаровым. Расследование по этому делу затянулось с осени 1905 г. до марта 1906 г. В сентябре вернувшемуся из Италии Азефу сообщили о медленном ходе работы комиссии.
— Эх вы! Зря тянете с этим делом!— презрительно воскликнул Азеф.— Тут не расследовать надо, а убить! Каких вам еще надо улик? Разве в таких делах бывают достаточные улики? Разве не видите, что это провокатор?!
Татаров защищался с мужеством отчаяния. Во время одного из допросов он пытался свалить всю вину на Азефа, которого он обвинил в свою очередь как агента-провокатора. Но в его обвинении ясно было желание выгородить себя — и на него не обратили никакого внимания. Кроме того, от некоторых партийных работников, амнистированных после 30 октября, получились показания, неопровержимым образом установившие роль Татарова в деле Трепова. Предатель был убит 22 марта в Варшаве. Один из членов «боевой организации» явился к нему неожиданно на квартиру и, не говоря ни слова, быстро вынул свой револьвер и выстрелил в него в упор. Татаров тут же скончался. Его убийца никогда не был раскрыт.
Татаров занимал в партии довольно крупное положение. Он был кандидатом в центральный комитет. В охранке на него, вероятно, тоже смотрели, как на восходящую звезду. Азефа это не могло не беспокоить. Татаров его стеснял. Он грозил ему в будущем всяческими Осложнениями. Не мудрено, что Азеф ухватился за первую же возможность отделаться от соперника.
Гапон казался, Азефу более серьезным и опасным противником, чем Татаров. И сообразно с этим его роль в казни запутавшегося в интригах священника была гораздо более активная и решительная. Жизнь Гапона зависела от Азефа. И казнь совершилась, потому что такова была воля Азефа.
Мы уже указывали, что побуждения, приведшие героя 9/22 января к сделке с царским правительством и царской полицией, остались еще до сих пор крайне неясными. Мы не можем здесь заняться вопросом о том, продался ли Гапон грубо и корыстно за деньги, или же он пытался двусмысленной тактикой, понятной у человека, лишённого твердых социалистических принципов и нравственного и политического чутья, обмануть бдительность врага и тем легче добиться осуществления своих революционных целей. Мы должны признать, что эта вторая гипотеза, разделявшаяся довольно значительной частью русского общественного мнения, находится в непримиримом противоречии с резкими и категорическими утверждениями Петра Рутенберга, организовавшего убийство Гапона.
В заявлении, напечатанном в центральном органе партии с.-р. «Знамя Труда», П. Рутенберг подробно изложил как историю измены Гапона, так и ту огромную, ответственную роль, которую Азеф сыграл в его трагическом конце.
9/22 января, когда петербургский рабочий люд разбегался в панике под братоубийственным огнем, открытым по нему по приказанию великого князя Владимира темной массой солдат, Гапон чуть было не погиб.
Он свалился рядом с Рутенбергом. Когда он пришел в себя, кругом него направо и налево валялись трупы. Рутенберг предложил выбраться оттуда, и они ползком добрались до какого-то двора, переполненного ранеными рабочими. По настоянию Рутенберга Гапон надел пальто и шапку одного из рабочих и передал ему все компрометирующие бумаги: доверенность от рабочих и петиции, которые он нес царю. Потом Рутенберг предложил ему остричься. Гапон не возражал. Окружавшие их рабочие с обнаженными головами и с благоговением, точно при великом таинстве, следили за этим символическим пострижением.
Волосы Гапона разошлись потом среди петербургских рабочих и хранились ими как реликвии.
С большим трудом Рутенбергу удалось спасти Гапона. С тех пор, несмотря на частое расхождение в мнениях, Рутенберг сделался его самым преданным другом. В своих воспоминаниях, в которых немного поражает суровость суждения автора о Гапоне даже первого периода, Рутенберг подробно рассказал всю историю взаимных отношений между ним и Гапоном. После 9 января он почти безотлучно состоял при Гапоне, поехал вслед за ним за границу и там сопровождал его всюду, помогая ему, направляя его и часто удерживая от ошибок и выпутывая его, из неловких положений, в которые он попадал благодаря своему полному незнанию революционной среды и неумению разбираться в партийных различиях и разногласиях. Вообще, если верить Рутенбергу, то он имел большое и благотворное влияние на Гапона, хотя с тревогой и болью замечал, что тот все мельчал, и нравственно и духовно падал под влиянием многочисленных и сложных факторов. Рутенберг должен был по поручению партии уезжать несколько раз в Россию, был даже раз арестован, и в его сношениях с Гапоном происходили значительные перерывы. После возвращения Гапона в Россию Рутенберг лишь случайно сталкивается с ним, относясь отрицательно к его возобновившейся деятельности среди рабочих, и, наконец, с декабря 1905 г., вследствие своего перехода на нелегальное положение, совершенно потерял его из виду.
6 февраля 1906 г. Гапон явился к нему в Москву и, если верить его заявлению, в грубой циничной форме предложил ему вступить в сношения с Рачковским, обещавшим 100 000 рублей за выдачу «боевой организации». В то же самое время Гапон рассказал ему о своих сношениях с министрами Витте и Дурново и с высшими чинами департамента полиции Рачковским, Лопухиным, Мануйловым и Герасимовым. Он также сообщил, что получил от правительства 30 000 рублей для организации рабочих и фальшивый паспорт для проживания за границей.
Рутенберг немедленно решил известить обо всем центральный комитет. Для этого он выехал в Петербург, но так никого не застал. Узнав, что Иван Николаевич (Азеф) находится в Выборге, он направился туда и передал ему со всеми подробностями свой разговор с Гапоном. Азеф был возмущен и ошеломлен рассказом Рутенберга и заявил, что с Гапоном нужно покончить, как с гадиной. Первоначально он предложил вызвать его на свидание в Крестовский сад, остаться там ужинать поздно ночью и, когда все разъедутся, поехать на лихаче «боевой организации» в лес и там «ткнуть его ножом и выбросить из саней». Но Азеф сам отказался от этого плана. Посоветовавшись с приехавшим членом центрального комитета Красновым, который указал на то, что при слепой вере в попа значительной части рабочих может создаться легенда, что он убит из-за зависти революционерами, которым он мешал и которые выдумали, что он предатель. Азеф пришел к выводу, что ввиду отсутствия всяких существенных доказательств виновности Гапона лучшим решением вопроса следует признать его убийство на месте преступления, во время его свидания с Рачковским. Рутенберг должен был согласиться на предложение Гапона, пойти вместе с ним в условленный ресторан для личных переговоров с Рачковским и там, в отдельном кабинете, убить их обоих. Азеф при этом заявил, что его особенно удовлетворит двойной удар: Гапон и Рачковский, так как давно уже думал о покушении на Рачковского... План был целиком выработан Азефом. Предполагалось симулировать убийство Дурново, чтоб поднять ценность Рутенберга в глазах Рачковского и заставить его вопреки своей обычной подозрительности искать свидания с Рутенбергом. Азеф дал этому последнему детальные инструкции: где, на каких улицах, в какие часы ставить извозчиков, где, в каких ресторанах бывать, как сноситься с ним, как получить разрывной снаряд и т. д. Рутенберг должен был порвать все связи с партийными организациями, не имел права ни с кем видеться, ни с кем сноситься. В случае неудачи Рутенберг должен был убить одного Гапона. Азеф, предвидевший возможность этой неудачи, все подготовил для убийства одного Гапона, которое по его настойчивому требованию должно было совершиться в Финляндии, между Петербургом и Выборгом... Но в последнюю минуту Рутенберг отступил от данных ему инструкций, увидя всю неуместность этого акта на финляндской территории, и нанял дачу в Озерках...
Рачковский назначил Рутенбергу свидание на 17 марта, в 10 час. вечера в отдельном кабинете у Контана. Но это, видно, был только пробный камень. Мастер сыска на свидание не явился. В начавшихся затем переговорах искусившийся в уловлении душ сыщик дал понять, что на свидание он согласится только в том случае, если Рутенберг докажет свои искренние намерения предварительной выдачей через посредство Гапона кое-каких ценных и секретных сведений.
Против Гапона начался как раз в это время жестокий поход в большой печати. Его обвиняли в присвоении рабочих денег, истраченных им на личные нужды, и в подозрительных сношениях с правительством 1. Над Гапоном, отчасти по его собственной инициативе, должен был состояться общественный суд, в состав которого входили представители различных партий, в том числе и партии с.-р., публично изъявившей согласие на участие в этом суде. Рутенберг, конечно, не мог об этом не знать. И убедившись, что ему не удастся казнить одновременно Рачковского и Гапона и, следовательно, отмести возможные в будущем недоразумения, он решил еще раз повидаться с Азефом, чтоб получить определенные приказания от центрального комитета. Узнав, что его инструкции не исполнялись, Азеф «обозлился, стал грубо обвинять Рутенберга... в его неумелости, проваливающей все и всех»... и так и не дал определенного ответа 1. Это было последнее свидание с Азефом. «В пятницу 24 марта,— пишет Рутенберг,— я сообщил лицу, через которое сносился с центральным комитетом (Азефом), что все готово. Но ни дня, ни места не сообщил. В субботу это лицо передало это лично Азефу. Азеф при этом имел возможность снестись со мною лично или через посредника по телефону»... Разумеется, не в интересах Азефа было предупредить приближавшуюся трагическую развязку... Со свойственной ему, ловкостью создав все условия преступления, сделав его почти неизбежным, он сам остался в стороне и мог впоследствии утверждать, что Рутенберг действовал на свой риск и страх. Если поведение Азефа, оперировавшего, кстати сказать, с крайней осторожностью в этом деле, вполне ясно, то этого отнюдь, к сожалению, нельзя сказать о поведении Рутенберга, принявшего молчание Азефа за согласие ЦК (принципиально не могшего дать подобного согласия ввиду суда) и забывшего, что все, что он знал о предательстве Гапона, он знал один и что если казнь Гапона вместе с Рачковским не нуждалась в санкциях и объяснениях, то убийство одного только Гапона должно было остаться загадочным...
Правда, Рутенберг решил заменить «улику» Рачковского «свидетельскими показаниями» и для этого пригласил группу рабочих, которые должны были подслушать разговор с Гапоном и убедиться в его виновности. Но несмотря на то, что этот план Рутенберга вполне удался, нельзя при чтении его записок отделаться от мысли, что, может быть, последние слова Гапона были искренни и что он действительно надеялся перехитрить правительство и ценою маленького предательства добиться великого успеха— Может быть, общественный суд был бы более справедливым и политически разумным решением вопроса, чем казнь... Но не следует упускать из виду, что по субъективным причинам Рутенберг не мог поступить иначе, чем он поступил...
Мы здесь воспроизводим почти целиком рассказ Рутенберга о трагическом конце Гапона.
Рутенберг вызвал его приехать в Озерки во вторник 28 марта.
«Гапона я застал в условленном месте... Встретил он меня, подсмеиваясь над моей нерешительностью: хочу, да духу не хватает идти к Рачковскому. Я ответил, что главная причина моих колебаний то, что люди погибнут. Всех повесят.
Гапон возражал и успокаивал меня:
— Можно будет их предупредить, они скроются. Наконец сорганизовать побег...
Он спрашивал, сколько это может стоить, предлагал деньги для этого... и развивал разные планы, как избавить тех, которых он выдал, от виселицы...
Мы подошли к даче... Рабочие находились в верхнем этаже, в боковой маленькой комнате, за дверью с висячим замком. Предполагалось, что я открою эту дверь, чтоб войти вместе с Гапоном, рабочие его обезоружат. Если надо будет — связать его, а потом судить.
Гапон первый поднялся наверх. Войдя в первую большую комнату, сбросил с себя шубу и уселся на диване, стоявшем в противоположном от дверей углу. Открыть дверь и выпустить оттуда людей я не мог. Началась бы стрельба, и я все и всех провалил бы. Я ходил по комнате, думая как быть. А Гапон говорил. И неожиданно для меня заговорил так цинично, каким я его ни разу не слыхал. Он был уверен, что мы одни, что теперь ему следует говорить со мною начистую.
Он был совершенно откровенен. Рабочие все слышали. Мне осталось только поддерживать разговор.
— Надо кончать. И чего ты ломаешься? 25 000 большие деньги.
— Ты ведь говорил мне в Москве, что Рачковский дает сто тысяч.
— Я тебе этого не говорил. Это недоразумение. Они предлагают хорошие деньги. Ты напрасно не решаешься. И это за одно дело, за одно. Но можешь свободно заработать и сто тысяч за четыре дела.
И Гапон повторил, что Рачковский божится, клянется, что дело Леонтьевой обошлось им в 5000 рублей всего.
— Они в очень затруднительном положении. Рачковский говорит, что у с.-р. у них сейчас никого нет. Были да провалились.
— Он назвал кого-нибудь?
— Нет. Сказал только, что два человека очень серьезные совсем было добрались до центра. Да провалились. Товарищи узнали. А им надо — понимаешь. А что, в Москве у вас есть что-нибудь?— спросил он, вспомнив что-то.
— Есть. С Дубасовым.
Он больше не расспрашивал, предоставив, очевидно, дальнейшее Рачковскому.
Я высказал опасение, что Рачковский меня обманет. Все расскажу, а он денег не даст. Гапон уверял, что этого не случится.
— Завтра в 10 часов вечера у Кюба. Ты можешь свободно ему все говорить. Он безусловно порядочный человек (sic!) и не надует. Заплатит даже с благодарностью, как только убедится, что дело серьезное. Ты в этом не сомневайся. Я тебе говорю. На всякий случай можно сразу всех карт не открывать. А если надует, мы его убьем.
Я ему опять сказал, что главное препятствие для меня в том, что люди погибнут.
— Да ты не смущайся. Ведь я тебе рассказывал, что они арестовывают только тогда, когда все созреет, как бутон. Значит, ты сможешь предупредить товарищей. Скажешь, что узнал из верного источника, что неладно и что надо немедленно скрыться. И все. А мы тут ни при чем. Мы скажем Рачковскому, что люди заметили слежку и разбежались.
— Как же они скроются. Рачковский на другой день после нашего свидания приставит к каждому из них по десяти сыщиков. Ведь их всех повесят.
— Как нибудь устроим побег.
— Ну убежит часть. Остальных все-таки повесят.
— Жаль... Ничего не поделаешь. Посылаешь же ты, наконец, Каляева на виселицу...
— Да, ну ладно.
Я заговорил о риске с моей стороны.
— Если X. узнает о моих сношениях с Рачковским, он без разговоров пустит мне пулю в лоб.
— Неужели пустит?
— И глазом не моргнет.
Некоторое время молчание. Гапон ходит в раздумье по комнате.
— Нет, не сможет он этого сделать. А главное—доказательств нет. Не пойман за руку — не вор. Пусть докажут. Документов ведь никаких нет. А обставить дело практически так, чтоб товарищи тебя не заподозрили, об этом позаботится Рачковский. Он человек опытный. В его практике много уж таких случаев было. Те теперь благоденствуют. Почтенные члены общества. И никто ничего не знает...
Я спросил, сколько он получает от Рачковского за это дело. Гапон ответил, что покуда ничего, а сколько получит — не знает.
— Ты богач теперь. У тебя много денег должно быть.
— Почему?
— За книгу получил тысячу фунтов стерлингов. Да 50 000 от Сокова.
— Все израсходовано. (Гапон говорил об этом не охотно.) Рабочим много денег отдал. У меня теперь рублей тысяча всего осталось. Но мне и не надо много... Ты видел, как я скромно живу.
— Куда же ты девал деньги? Ведь отделы ты устраивал на виттевские.
— Петров за границу уезжал. Пришлось на дорогу дать. Другим еще. Есть семьи рабочих, которые я поддерживаю каждый месяц.
Рутенберг спросил его, что он думает о суде, о выдвинутых против него обвинениях в расхищении рабочих денег, которые ему были доверены. Гапон ответил с пренебрежением, что это пустяки.
— Ну, а если бы рабочие, хотя бы твои, узнали про твои сношения с Рачковским?
— Ничего они не узнают. А если бы я узнали, я скажу, что сносился для их же пользы.
— А если бы они узнали все, что я про тебя знаю. Что ты меня назвал Рачковскому членом боевой организации, другими словами, выдал меня; что ты взялся соблазнить меня в провокаторы, что ты взялся узнать через меня и выдать боевую организацию, записал покаянное письмо Дурново?..
— Никто этого не знает и узнать не может.
— А если бы я опубликовал все это?
— Ты, конечно, этого не сделаешь и говорить не стоит. (Подумав немного.) А если бы и сделал, я напечатал бы в газетах, что ты сумасшедший, что я знать ничего не знаю. Ни доказательств, ни свидетелей у тебя нет. И мне, конечно, поверили бы.
Я невольно направился к двери, чтобы показать ему «свидетелей», но сдержался... Говорить мне с ним больше незачем было. Но чтоб выиграть время, сообразить и решить, как быть, я возвращался к прежним вопросам и опасениям. Из его ответов я узнал, что о «нашем деле» знают только Рачковский, Дурново и царь.
Тут произошла следующее. Гапон меня спросил, где уборная. Я спустился с ним вниз, показал и сам хотел вернуться наверх.
Дверь уборной находилась рядом с дверью черной лестницы, ведущей на верх дачи. Товарищ, игравший роль «слуги», находился не вместе с другими, в маленькой комнате, а рядом за дверью. Когда он услышал, что мы спускаемся, ему вздумалось тоже сойти вниз но своей лестнице. А когда Гапон подошел к уборной, они столкнулись лицом к лицу. Слуга опешил и бросился назад по лестнице. Гапон в свою очередь кинулся ко мне, на стеклянную террасу, выходящую на озеро.
— Какой ужас. Нас слушали.
— Кто слушал?
Он стал описывать одежду и лицо человека.
— У тебя револьвер есть? — вдруг спросил он.
— Нет. У тебя есть?
— Тоже нет. Всегда ношу с собою, а сегодня, как нарочно, не взял. Пойдем посмотрим.
Мы прошли низом дачи и поднялись наверх. Гапон шел впереди. Заметив открытую дверь на черную лестницу, он прошел туда, заглянул за дверь и увидел того, кого искал.
Он отскочил, как ужаленный. Молча, с остановившимися зрачками, стал меня толкать туда. Потом шепотом сказал:
— Он там.
Я пошел. Вывел за руку оттуда «слугу» и не успел слова сказать, как Гапон одним прыжком бросился на него, умудрился в один миг обшарить его, уцепился за руку и карман, где у того был револьвер, и прижал его к стене.
— У него револьвер. Его надо убить. Я подошел, засунул руку в карман «слуги», забрал револьвер, опустил его молча в свой карман.
Я дернул замок, открыл дверь и позвал рабочих.
— Вот мои свидетели,— сказал я Гапону. То, что рабочие услышали, стоя за дверью, превзошло все их ожидания. Они давно ждали, чтоб я их выпустил. Теперь они не вышли, а выскочили, прыжками, бросились на него со стоном: «А-а-а-а!» и вцепились в него. Гапон крикнул было в первую минуту: «Мартын!»— но увидел перед собою знакомое лицо рабочего и понял все.
Они его поволокли в маленькую комнату. А он просил:
— Товарищи, дорогие товарищи. Не надо.
— Мы тебе не товарищи. Молчи. Рабочие его связали. Он отчаянно боролся.
— Товарищи, все, что вы слышали — неправда,— говорил он, пытаясь кричать.
— Знаем. Молчи!
— Я сделал все это ради бывшей у меня идеи...
— Знаем твои идеи!
Все было ясно. Гапон — предатель, провокатор, растратил деньги рабочих. Он осквернил честь и память товарищей, павших 9 января. Гапона казнить...
Гапону дали предсмертное слово.
Он просил пощадить его во имя прошлого.
— Нет у тебя прошлого. Ты его бросил к ногам грязных сыщиков, — ответил ему один из присутствующих.
...В семь часов вечера все было кончено.
Я не присутствовал при казни. Поднялся наверх, только когда мне сказали, что Гапон скончался. Я видел его висящим на крюке вешалки в петле. На этом крюке он остался висеть. Его только развязали и укрыли шубой...
Все ушли... Дачу заперли».
Смерть Гапона, в котором многие продолжали видеть славного героя 9 января, произвела ошеломляющее впечатление на русское общество. Всех волновал вопрос: кем был убит Гапон — революционерами или правительством. Молва утверждала даже, что труп, найденный в Озерках, вовсе не был трупом Гапона. И вокруг загадочного исчезновения создавалась медленно целая легенда.
На Рутенберга отказ центрального комитета признать убийство Гапона партийным актом подействовал потрясающим образом. Напрасно он доказывал в целом ряде официальных писем и обращений, что он получил вполне ясные и точные инструкции от Азефа (принятые этим последним на совещании с Субботиным и Красновым, в присутствии самого Рутенберга),—центральный комитет это отрицал. Да и на самом деле Азеф сумел себя так поставить, что формально был прав. Напрасно также Рутенберг требовал назначения следствия — Азеф этому воспротивился. Этого было вполне достаточно. Азефу слепо доверяли. К его мнению присоединились, не вникнув в сущность дела. И только после разоблачения провокатора стал понятен истинный смысл его роли в убийстве Гапона.
Сообщал ли Азеф о готовящемся убийстве Гапона Рачковскому? Вряд ли. Против этого говорит слишком искреннее желание Азефа отделаться одновременно от своего «вдохновителя и учителя». И не его была вина, если «двойной удар, который его особенно удовлетворил бы», не удался. Он мог по крайней мере утешаться тем, что хоть часть плана выполнена и опасный конкурент навсегда устранен.
Возможно, что Рачковский сам предвидел кровавую развязку в Озерках. Он был слишком опытный совратитель и знаток, чтоб понимать, куда заведет Гапона его опасная игра. Ведь он должен был знать, что Рутенберг не принадлежал к «боевой организации» (через Азефа или Татарова), и, вероятно, догадывался, что тем руководят иные побуждения, чем желание продаться в провокаторы. К тому же Рутенберг вопреки инструкциям Азефа ничего не сделал для симуляции убийства Дурново, что Рачковскому нетрудно было установить и сделать надлежащий вывод.
Сам Гапон как «сотрудник» не представлял никакой ценности, так как он был слишком скомпрометирован. Но он представлял известную опасность для правительства своим влиянием на рабочих и возможностью повторения 9 января. Рачковский, кажется, разгадал Гапона, способного на падения, но способного также наделать и большие неприятности в будущем. И он решил толкнуть его на «вешалку»
 

6. Разгул предательства
 

Систематический и всесторонний обман, основанный на тонком, почти безошибочном, математическом расчете, проходит красной нитью через всю деятельность Азефа, вплоть до 1906 г. Вся эта деятельность— искусная, двойная игра, сложная и замысловатая интрига, соединение предательства, холодного и бессердечного, с «упорным, безупречным служением революции», постоянного расстраивания одних покушений с умелым ведением и доведением до конца других, и притом таких смелых, как предприятие против Плеве и великого князя Сергея. Однако уже за этот, самый продолжительный, период его деятельности, легко установить, что предательский, полицейский элемент постоянно, последовательно нарастал... Но с 1906 г. в «тактике» Азефа произошел неожиданный и резкий перелом. Почти все террористические покушения стали неизменно проваливаться, и если некоторые удавались, то только благодаря необыкновенным стечениям обстоятельств, совершенно ускользающим от человеческого предвидения и против которых оказывались бессильными все полицейские ухищрения.
Вместе с провалом предприятий, которым, казалось, был обеспечен верный успех, погибали целые организации. Когда дело касалось «боевой организации», то есть непосредственных сотрудников Азефа, то всегда как-то так выходило, что в последнюю минуту, при, казалось, безвыходном положении, она ускользала от окончательной гибели. Азеф «спасал» ее, заставляя «всех удивляться своей ловкости». Щадили ли эту центральную группу ради ее главы, или действительно Азеф искусным ходом ее выводил из опасного тупика, куда сам толкнул ее,—трудно сказать. Но так или иначе, а все попытки террористов кончались для них полным посрамлением; Работа «боевой организации» превращалась в бесплодное и деморализующее топтание на одном месте.
Судьба независимых и автономных организаций была гораздо плачевнее. Азефу и полиции незачем было их сохранять. И каждый раз, когда Азефу попадали в руки какие-нибудь тайные сведения о готовившихся покушениях, он не только старался расстраивать их, но выдавал головою их организаторов. Вот эти-то повторные и частые провалы, эти катастрофические бедствия, разражавшиеся над целыми коллективами, это упорное, методическое разрушение, вносимое опытной рукой в спаянные железной дисциплиной и непроницаемой конспиративностью боевые группы и отряды, и привели многих к убеждению в центральной провокации: мало-помалу все подозрения концентрировались на Азефе. Эти подозрения встречали, конечно, резкий, негодующий отпор со стороны центра, который помимо «славного прошлого» был еще ослеплен фактом сохранности «боевой организации», то есть непосредственных помощников, сотрудников и подчиненных Азефа, как вообще всех близко с ним соприкасавшихся работников. Обвинения, помимо всего остального, не находили реальной почвы и отвергались с омерзением и угрозами.
Последний фазис полного, безудержного разгула предательства в деятельности Азефа совпадает с моментом его ареста в марте 1906 г. в Петрограде. В своем показании на процессе Лопухина генерал Герасимов рассказал, при каких обстоятельствах произошло это странное событие. Агенты охраны в результате слежки арестовали какого-то неизвестного, предъявившего бумаги на имя Черкасова. Через два дня после его задержания он объявил, что он раньше служил в департаменте полиции, под именем Виноградова. По словам Герасимова, Азеф с некоторого времени порвал свои сношения с полицией. Но это заявление также, «вероятно», соответствовало истине, как другое утверждение генерала-охранника, что Виноградов-Черкасов-Раскин-Азеф только к этому времени вступил в «боевую организацию».
По мнению Бориса Савинкова, этот арест имел целью заставить Азефа с большим усердием и добросовестностью относиться к своим полицейским обязанностям. Его упрекали в том, что он скрыл от департамента полиции много известных ему фактов, и предостерегали от подобной забывчивости в будущем, намекая на неприятные последствия, которые это может повлечь. Во всяком случае, с этой минуты Азеф больше не подавал политическому сыску поводов к недовольству...
Первый ряд крупных террористических неудач относится к концу января и началу мая 1906 г., то есть ко времени открытия Государственной думы. Многочисленные покушения, направленные против Дурново, которыми Азеф сам руководил на месте (с Савинковым, в качестве главного помощника), все без исключения проваливаются или вследствие постоянных изменений маршрута (предупреждений) министра, или же вследствие усиленной слежки (по счастью), вовремя обнаруживаемой Азефом. Затем следуют бесплодные попытки, кончающиеся неуспехом по аналогичным же причинам, против великого князя Николая Николаевича, министров Акимова и Редигера, генералов Римана и Минна, которые совместно с русским Галиффе—Дубасовым — поработали над кровавым подавлением московского вооруженного восстания. Против адмирала Дубасова было организовано, по крайне мере, 9 покушений. Все эти покушения постигает одна и та же жалкая участь. В последнем из них роль Азефа была более двусмысленной.
Это покушение (23 апреля 1906 г.) отличалось чрезвычайной драматичностью. Азеф лично расставлял террористов по улицам, по которым должен был проезжать Дубасов. Кровавый адмирал мог выбрать один из трех имевшихся путей, а между тем в динамитной лаборатории успели изготовить только две бомбы, с которыми метальщики заняли два господствующих пункта. Но, видно, сама судьба преследовала террористов. Дубасов «выбрал» третий путь... Борис Мищенко-Вноровский, один из участников этого дела — он в предыдущих попытках участвовал то одетый кучером богатого аристократического дома, то корнетом, то мичманом Черноморского флота, — вдруг заметил Дубасова, проезжавшего по другой улице. С бомбой в руках — он с нею не расставался в продолжение последних нескольких недель — он бросился вперед на эту улицу, на которой не было метальщика, и, добежав на десяток шагов от кареты Дубасова, размахнулся и с силою кинул в нее свой снаряд. Бомба легко ранила самого Дубасова, убив наповал его адъютанта, графа Коновницына, и виновника взрыва, самоотверженного Мищенко-Вноровского.
В этом деле (и в деле Дурново) Азеф круто изменил свои личные приемы. Обыкновенно, даже при самых крупных покушениях, организованных, им, он в последнюю минуту удалялся, стараясь находиться как можно дальше от театра террористических действий. На этот раз он сам на месте руководил всем заговором: Он все время находился поблизости, в кофейной Филиппова, следя за ходом развертывающихся событий и готовый в любую минуту отдавать необходимые приказания. Когда после взрыва полиция стала хватать и арестовывать всех, казавшихся ей подозрительными, Азеф попался вместе с другими. Само собой разумеется, что дело замяли, и Азефа скоро отпустили... Товарищам он рассказал, что его задержали, но что в участке он сумел так импонировать своим видом и своими прекрасными бумагами, что полиция, извинившись, его немедленно освободила. Нетрудно догадаться; какого рода были эти «бумаги».
После перерыва террористических действий, вызванного созывом первой Государственной думы, партия решила возобновить свои активные выступления против правительства, которое отдало приказ о разгоне Думы. Первый удар должен был быть направлен против виновника государственного переворота, председателя совета министров Столыпина. «Боевая организация» в продолжение нескольких недель деятельно занимается внешним наблюдением за Столыпиным, устанавливает точно его маршруты, часы его выездов и вообще перемещений, но каждый раз, когда она пытается перейти к реализации своих планов, она наталкивается на непреодолимые препятствия. Якобы обескураженный, Азеф, наконец, заявляет, что он не может больше руководить боевой деятельностью, что при наличных технических средствах борьбы, которыми он располагает, он бессилен достигнуть каких-нибудь существенных результатов... В специальном докладе ЦК он подробно изложил эту свою точку зрения, прибавив, что, пока «не будут найдены более могучие технические средства борьбы», он не сможет продолжать свою работу. Распустив «боевую организацию» (дело происходило осенью 1906 г.), Азеф уехал за границу.
Весь состав «боевой организации» стал на точку зрения Азефа. Все решили уйти от работы, чтоб вернуться к ней лишь тогда... «когда создастся новая техническая база борьбы, настолько же высшая по сравнению с динамитной, насколько динамит действительнее традиционного браунинга».
Какие тайные цели преследовал Азеф? Стремился ли он привести партию к упразднению, под благовидным предлогом, террора? Или же им руководили личные соображения, и, чувствуя, что игра, которую он вел последний год, слишком опасна и может привести его к страшному провалу, хотел с честью выйти из создавшегося положения, сохранив неприкосновенным и свой былой авторитет, и ореол прошлого величия? Возможно, что действовали разом оба побуждения.
Центральный комитет партии, хотя и не протестовал против роспуска «боевой организации», отнесся, однако, отрицательно к этому акту. Он не разделял точки зрения Азефа. Часть боевиков поколебалась и вернулась к работе, но террор перешел теперь в руки независимых автономных организаций, состоявших часто из бывших боевиков центра, но действовавших за собственный риск и страх и под своей ответственностью. Центральный комитет и Азеф, конечно, были осведомлены о всех предприятиях, затеваемых ими. На этот раз дело далеко перешло границы невинной «игры вничью». Зловещие пророчества Азефа сбылись. Наступила полоса провалов и виселиц. Гибель грозила всем, и ничто не могло спасти их. Ведь Азеф был «непричастен» к этим организациям.
Террор в этот период сосредоточился, главным образом, в руках двух «летучих отрядов» — центрального и северного, которые взяли на себя задачу беспощадной противоправительственной борьбы. Во главе «центрального боевого отряда» находился, бывший член «боевой организации» Лев Зильберберг, более известный под именем Штифтаря, молодой студент-естественник Московского университета, двадцати одного года: Штифтарь был присужден к четырехлетней ссылке в Сибирь. Благодаря амнистии 30 октября ему не пришлось отбывать срок ссылки. Выйдя на свободу, он вскоре вступил в главную террористическую организацию. Летом 1906 г. он устроил успешный побег Савинкова. В партии на него смотрели как на выдающуюся сильную личность.
Первая попытка «центрального боевого отряда» была направлена против графа Игнатьева, одного из столпов ультрареакционной придворной камарильи, вдохновителя и щедрого покровителя черной сотни. Этот свирепый царский опричник пал 9/22 декабря 1906 г. под выстрелами Сергея Николаевича Минского.
Азефа тогда не было в России. Но как член ЦК он внимательно следил за деятельностью «летучих отрядов», и в своем уме решив их участь, собирался сообщить полиции все известные ему данные. В деле гр. Игнатьева не оказалось никаких следов его предательства. Непосредственно за этим убийством отряд приступил к организации нового покушения — против петербургского градоначальника фон дер Лауница. Этот крупный чиновник давно уже был предметом ненависти широких слоев населения. Еще в бытность свою тамбовским губернатором он отличился своим жестоким характером, безграничным произволом и самодурством, проявленными им в вверенном ему крае, и в особенности своим бесчеловечным отношением к политическим. При нем произошла история с Марией Спиридоновой...
В Петербурге он успел восстановить против себя решительно всех своими репрессивными мерами.
Азеф предупредил департамент полиции о подготовлении длившегося несколько недель покушения против петербургского градоначальника, но, находясь за границей, он не мог сообщать полиции о тех видоизменениях, которые обстоятельства заставляли иногда внезапно вносить в первоначальный план революционеров.
Три члена «центрального боевого отряда» играли главную роль в этом деле. Это были: Лев Зильберберг, Сулятицкий и террорист, носивший кличку «Адмирал» и настоящее имя которого так и осталось нераскрытым.
В последнюю минуту «Адмиралу» удалось раздобыть пригласительный билет на освящение какой-то больницы, на котором должен был присутствовать фон дер Лауниц, Это обстоятельство опрокинуло все планы «центрального боевого отряда» и ускорило час развязки. «Адмирал», не предупреждая товарищей, отправился (21 декабря 1906г.) на официальное торжество и там, приблизившись к фон дер Лауницу, стоявшему рядом с принцессой Ольденбургской, произвел в него из браунинга три выстрела. Фон дер Лауниц, тяжело раненный, упал и через несколько минут скончался. Во время происшедшей затем паники «Адмирал» был убит двумя выстрелами в упор каким-то жандармским офицером. Таким образом, в этом покушении непредвиденное обстоятельство и быстрое и внезапное решение одного из организаторов разрушили все хитроумные расчеты полиции и Азефа.
Спустя короткое время уцелевшие главари «центрального боевого отряда», Зильберберг и Сулятицкий, были захвачены полицией. Их арест совпал с возвращением Азефа в Россию.
Мы уже указывали (в главе «Разоблачение предателя») на некоторые подозрительные странности Шемякина суда, устроенного над этими молодыми террористами. Нет никакого сомнения, что смертный приговор и казнь были результатом «добросовестного освещения» их деятельности Азефом, который сообщил исчерпывающие в убийственные данные о них полиции. На основании этих показаний предателя Зильберберг и Сулятицкий обвинялись не только в соучастии в деле убийства фон дер Лауница, но и в попытках покушения против великого князя Николая Николаевича, ставшего после смерти Сергея и полуотстранения Владимира средоточением всех реакционных элементов при дворе.
План «центрального боевого отряда», состоявший в том, чтоб взорвать поезд, в котором великий князь ездил в Царское Село, отличался чрезвычайной простотой и тем не менее план пришлось слегка изменить. Последняя попытка практически осуществить его потерпела неудачу из-за бессмысленной случайности. За несколько минут до прихода поезда один из исполнителей проник через калитку, ключ от которой революционеры успели предварительно достать, на полотно железнодорожного пути, воспрещенного для доступа посторонних лиц. Исполнитель был одет железнодорожным служащим. Но в то время, как он опускал на землю свой ящик с гремучей ртутью, к нему подошел какой-то контролер, которому его поведение показалось, видно, подозрительным. Видя, что дело провалено, террорист выхватил револьвер и приставил его прямо к груди контролера, который с криком в ужасе пустился от него бежать во весь дух. На вокзале произошло неописуемое смятение. Поезд великого князя был немедленно остановлен телеграфным приказанием. Что касается виновника неудавшегося покушения, то ему удалось скрыться в первые же минуты замешательства.
Вина за разгром другой независимой организации также всецело лежит на совести Евно Азефа. «Северный летучий боевой отряд» состоял исключительно из одаренных революционеров, замечательных техников, людей редкой отваги и конспиративной выдержки. В их числе можно назвать Альберта Трауберга, известного под именем Карла, находившегося во главе отряда; Лебединцева, вернувшегося в Россию с итальянским паспортом на имя журналиста Кальвино и казненного под этим ложным именем; Лидии Стурэ, молодой студентки, умной, энергичной и самоотверженной, под сильным нравственным обаянием которой находились все знавшие ее, и много других...
«Северный летучий боевой отряд» привел в исполнение два террористических плена, о которых Азеф случайно не знал или, вернее, узнал только с некоторым опозданием.
Первым из этих актов была казнь военного прокурора Павлова, того самого Павлова, которого Государственная дума в порыве возмущения чуть ли не единодушно позорно изгнала из зала при криках «убийца». 27 января 1907 г. этот царский палач был убит террористом Егоровым.
Вторым было покушение против начальника тюремного ведомства Максимовского, который прославился своими издевательствами над политическими заключенными. Мстительницей должна была явиться, как в некоторых других аналогичных случаях, женщина: Рогозинникова. Она выполнила революционный приговор просто, спокойно, без колебания. После убийства Максимовского у арестованной Рогозинниковой нашли сверток динамита, обернутый вокруг ее тела, и адскую машину, которая легко могла взорвать на воздух все здание московского охранного отделения. В письме к своим друзьям Рогозинникова заявила, что только мысль и опасение о невинных жертвах удержали ее от исполнения страшного плана. Она была приговорена к смертной казни и повешена.
За несколько минут до смерти молодая девушка написала удивительное письмо к своей матери и родным, которое является замечательным документом психологии террориста. Наряду с редкой нравственной красотой переживаний и благородным чувством самоотвержения в этом письме можно найти наиболее яркое выражение наивной сентиментальной веры в сверхценность личности, способной единичными усилиями разрушить целый политический и социальный строй... Это письмо убийцы вызывало крики восторга даже у такого закоренелого реакционера, как Эдуард Друммон, который посвятил ему длинную статью в своей газете «La Parole Libre».
Однако дни «северного летучего боевого отряда» были сочтены. Грозная катастрофа надвигалась. Она разразилась неожиданно и уничтожила весь отряд, целиком. Азеф, посвященный во все тайны и планы этой организации, выдал полиции не только вождей, но и весь ее состав. На этот раз полиция была более предусмотрительной и не стала дожидаться начала террористических действий или попыток к осуществлению задуманных планов, чтобы покончить с террористами.
«Карл» Трауберг выработал несколько обширных и смелых проектов. Наблюдение и слежка, организованные им, распространялись на самых видных членов царской семьи и наиболее влиятельных и вредных министров. Между прочим, он предполагал разрушить при помощи динамита весь Государственный совет в момент пленарного заседания. Но 22 декабря 1907 г. «Карл» был арестован вместе с Еленой Ивановой, Альвином Шаубергом и некоторыми другими, взятыми полицией на несколько дней позже. В числе одиннадцати человек они были преданы военному суду, приговорившему двоих к смертной казни, а остальных к каторжным работам.
Но главный удар «северному летучему боевому отряду» был нанесен 7 февраля 1908 г, когда были захвачены все остальные его члены. Это было последнее крупное предательство Азефа. Оно явилось венцом его полицейско-террористической карьеры. Но оно также явилось началом ее конца.
«Северный летучий боевой отряд», во главе которого после гибели Трауберга находился Кальвино-Лебединцев, сосредоточил все свои силы на покушении против великого князя Николая Николаевича. Полиция, подробнейшим образом осведомленная Азефом о готовившемся акте, зорко следила за террористами. В самый день, назначенный для совершения убийства, организаторы его были все арестованы: Лидия Стурэ, Лев Синегуб, Анна Распутина, С. Баранов и др. были взяты вблизи великокняжеского дворца. У Л. Синегуба нашли разрывной снаряд, скрытый у него под пальто, где он особым способом был прикреплен к поясу. Лидия Стурэ оказала при своем аресте отчаянное сопротивление и выстрелила в одного из охранников.
На одной из близприлегавших улиц был схвачен сам Кальвино-Лебединцев, при котором тоже был обнаружен разрывной снаряд.
Все эти провалы не прошли бесследно для революционеров. У многих возникли смутные подозрения. И все они прямым путем приводили к Азефу. Последний понимал, что положение его в партии может поколебаться и рухнуть. И вот, чтоб предотвратить беду, он серьезно взялся за ведение дела против царя, смерть которого сделала бы его абсолютно недосягаемым и уничтожила бы в корне всякую возможность подозрений. И, вероятно, так оно и было бы, удайся Азефу цареубийство, и никакие обвинения, никакой суд не были бы страшны предателю.
Уже в мае 1907 года Азеф сообща с Гершуни выработал план покушения против царя. Но этот план, точно так же как и следующий, выработанный незначительно позже, почти не осуществлялся. По словам одного видного деятеля, Азеф вел это дело чисто формально, закутывая его в непроницаемый туман, доведенный до крайних пределов конспирации. Совершенно в ином свете представляется позднейшая его попытка в начале 1908 года.
Азеф тщательно подготовляет заговор против Николая II. Если верить официальным заявлениям центрального комитета партии социалистов-революционеров и некоторым более подробным сообщениям, сделанным нам лично наиболее видными его членами, Азефу ни в коем случае не может быть поставлена в вину неудача этого дела. Покушение должно было произойти на царской яхте. Два матроса должны были привести в исполнение революционный приговор. Оба они до того с радостью и с гордостью согласились. Но в последнюю минуту, когда нужно было нанести удар, они оба вдруг пали духом, и Николай II остался жив.

 

7. Азеф и его вдохновители
 

Самые разнообразные непротиворечивые толкования были даны об истинной роли Азефа. Мы уже вскользь упоминали о полемике, возникшей по этому поводу между Владимиром Бурцевым и центральным комитетом партии с.-р. Даже сама личность «великого провокатора», казавшаяся очень многим настоящей загадкой, сделалась предметом взаимно исключающих друг друга оценок, поражающих своей крайней смелостью, фантастичностью и порою грубой необоснованностью.
Среди большой публики, не исключая революционной, об Азефе сложилось представление, как о существе демоническом, находившем высочайшее удовлетворение в том, чтоб сеять кругом себя смерть и разрушение, и с одинаковым равнодушием игравшем жизнью преданных ему террористов и веривших ему сановников. Законспирированный с ног до головы и благодаря этому почти никому не известный, он находил особое острое наслаждение в сознании своего «анонимного» могущества, своей чудовищной власти над партией.
Другие, наоборот, видели в нем заурядного преступника, очень ограниченного, грубого, жестокого, лишенного всяких нравственных устоев, «кретина», как писала «Ре-волюционная Мысль», который в своих руках держал судьбы партии, но который был обязан ореолом своей славы исключительно слепому доверию центрального комитета.
Обе оценки личности Евно Азефа кажутся нам одинаково преувеличенными и необоснованными.
Что касается его политической роли, то о ней существуют многочисленные гипотезы, из которых мы здесь приведем главнейшие три.
Правящие круги партии в лице ее центрального комитета, точка зрения которого нашла себе выражение в ряде остроумных статей Виктора Чернова («Знамя Труда»), выставляют его как крупного авантюриста, чрезвычайно одаренного, но с наличностью ярких патологических свойств, полуреволюционера и полусыщика всю свою жизнь стремившегося болезненно концентрировать на себе общее внимание, играть первую роль, быть в центре какой-нибудь сложной и хитросплетенной интриги» и одновременно, а иногда и попеременно служившего революции и полиции.
Вторая гипотеза, которую нам лично изложил Борис Савинков и которая разделялась значительным кругом лиц, менее сложна. Она представляет тем больший интерес, что принадлежит человеку, который в продолжение долгих лет был в «боевой организации» правой рукой Азефа и верил ему до самой последней минуты. Сущность ее такова: Азеф был простым агентом-провокатором, но только не все свои тайны выдавал полиции. Терроризм для него являлся неисчерпаемым источником выгод и наслаждений, и он считал безрассудным и нерасчетливым убивать курицу, приносившую ему золотые яйца. Естественно, что он всячески скрывал от полиции некоторые из своих предприятий, оберегал от нее своих ближайших сотрудников. Сохранить «боевую организацию» значило для него сохранить те тридцать тысяч сребреников, которые он получал от департамента полиции.
Гипотеза центрального комитета прежде всего наталкивалась на чисто логическое и непреодолимое препятствие: невозможность одновременного служения и революции и полиции. Кроме того, Бурцев выдвинул против нее целый ряд очень сильных доводов. Как, например, было объяснить, что непосредственное начальство Азефа якобы ничего не знало о террористической деятельности его, имея в рядах партии других провокаторов (и таких влиятельных, как Татаров, Жученко и др.), которые не могли не быть осведомлены о том, что было известно всякому среднему работнику. С другой стороны, множество темных событий, на которые гипотеза Чернова, казалось, проливала яркий свет истины, оказалось после опубликования обвинительного акта против А. Лопухина, простыми случаями предательства. Выводы, к которым В. Бурцев пришел чисто дедуктивным путем, мало-помалу подтверждались по мере того, как обнаруживались новые факты или же делались правительством вынужденные признания.
Что касается гипотезы Бориса Савинкова, то она нам кажется верной лишь постольку, поскольку она может, быть применена к какому бы то ни было провокатору. Но она в то же самое время совершенно ошибочна, потому что она неполна. Если бы желание Азефа сохранить «боевую организацию», обеспечивавшую ему его четырнадцать тысяч рублей, не совпадало с определенными интересами охраны, он долго не мог бы нести свою опасную игру и неминуемо на этой игре сломил бы себе шею.
В действительности вся преступная деятельность провокатора могла быть объяснена только при допущении известного дуализма царского политического сыска и постоянной общности интересов одной ее части с личными интересами Евно Азефа.
На протяжении чуть ли не всей жизненной карьеры Азефа мы часто наталкивались на любопытную фигуру начальника политической полиции Рачковского, который, несомненно, был главным вдохновителем предателя. Рачковский создал из провокации настоящее специфическое искусство. Его рука видна во всех крупнейших «провокационных актах» начиная с 1892 г., когда он с прославившимся впоследствии Ландезеном-Гартингом организовал в Париже динамитную лабораторию и подстроил знаменитое «дело бомбистов», к которому мы еще вернемся ниже. К какому году относится начало его сношений с Азефом, неизвестно, но уже в 1902 г. он обратился к бывшему тогда директором департамента полиции А. А. Лопухину с ходатайством о выдаче пятисот рублей Е. Азефу для передачи Гершуни «на устройство тайной типографии и динамитной мастерской».
После казни фон Плеве, которая расчистила ему путь к возвращению на службу, Рачковский, конечно, прекрасно был осведомлен о настоящем положении своего выученика в партии социалистов-революционеров. Во время процесса Лопухина один из свидетелей, бывший министр внутренних дел князь Святополк-Мирский, показал, что в 1904 г. непосредственно подчиненный ему Лопухин докладывал ему, что «сотрудник» Азеф вступил в центральный комитет партии с.-р. и что поэтому он предложил бы отказаться в будущем от его услуг. Лопухин находил, что подобное сочетание функций члена центрального комитета и правительственного агента не может быть терпимо в современном государстве и является вопиющим противозаконном. Однако Азеф остался. Рачковский, знавший о нем гораздо больше, обладал, видно, более гибкой совестью и менее наивными взглядами на задачи полицейского сыска. Волнение Лопухина должно было казаться ему смешным, сведения, получаемые им от Азефа, способствовали его быстрому повышению. Все неудачи террористов, как, например, в деле Трепова, великого князя Владимира и др., ставились ему в заслугу. Он вскоре в вознаграждение был назначен директором или заведующим политическим отделом с совершенно независимым, автономным положением и перестал давать отчет в своих действиях не только непосредственному своему начальству, но даже и министрам.
Рачковский завел в Москве своих клевретов. Он там организовал свою специальную агентуру, которая вступила в глухую борьбу с местным настоящим полицейским сатрапом. С каждым неудачным покушением влияние его усиливалось. Помимо чинов и орденов, он из своего исключительного положения извлекал значительные денежные выгоды. Так, за свои «услуги» в подавлении московского вооруженного восстания он получил от благодарного царя подарок в 72 000 рублей. «Боевая организация» была в руках Рачковского вернейшим орудием, которым он умело пользовался для достижения личных, корыстных целей. В департаменте полиции мало кто догадывался о прикосновенности Рачковского к самым темным делам, к самым чудовищным интригам. А между тем этот «величайший мастер сыска», лишенный элементарных чувств совести и чести, никогда не останавливался ни перед какими преступлениями и нередко прибегал к убийству как к средству приобретения иди сохранения власти. Несмотря на то что он согласно официальным заявлениям был якобы после разоблачения Азефа отстранен от департамента полиции, Рачковский продолжал, без сомнения, оказывать влияние на ведение сыска провокации через своих ставленников, вроде ген. Герасимова. Если верить Бурцеву, Рачковский пользовался «высоким правом» адресовать свои доклады лично царю Николаю. Одно это делало его всемогущим и страшным даже для верхов бюрократии.
Отношения Азефа и Рачковского были отношениями друзей-сообщников. Многолетняя тесная связь исключала «долговечность» революционной «тайны» Азефа, а общность интересов должна была быстро привести их к тайному соглашению.

 

8. Две полиции

 

Темные безответственные силы всегда являлись неизбежным порождением самодержавного строя. Власть в таких государствах часто попадает в руки случайных фаворитов придворной своры, отдельных министров-ставленников этой своры, которая произвольно и самолично распоряжается судьбами страны. С другой стороны, в большом современном государстве необходимым орудием деспотизма является бюрократия. Но могущество этой последней, держащей в своих руках весь государственный аппарат, превращает ее в силу ее бесконтрольности в настоящую олигархию.
Русская царская полиция представляла наиболее поучительный пример такого бесконтрольного аппарата. Ей присваивались обширные права, так как правительство на нее возлагало задачи по борьбе со всеми «неблагонадежными» элементами, которые она обязана была обезвреживать и уничтожать. Даже сам А. А. Лопухин, еще в бытность свою директором департамента полиции, представил в совет министров (в 1904 г.) обстоятельный доклад, ярко характеризующий вею русскую полицию.
«К обыскам прибегают, — писал он, — как к средству удостоверения политической благонадежности населения». Все полицейские чиновники, до простых городовых включительно, считают себя вправе производить обыски и очень часто пользуются этим правом. В этом отношении «произвол до такой степени вошел в нравы полиции и административной власти, что само министерство бессильно помешать ему, тем более что оно при этом не может опираться на закон (?)». То же самое относится к арестам, на которые власти смотрели не только как на меры, пресечения, но исправления и которые очень часто производились с целью помещать судебным властям вмешиваться «не в свое дело». Достаточно было агенту сделать соответствующее донесение, чтоб людей арестовали. И часто даже центральная администрация была лишена всякого контроля над действиями местных и низших чинов полиции.
«Ибо, — писал Лопухин, — только жалобы самих арестованных или их родных могут позволить проверить законность полицейских мер». Но такие жалобы приносились чрезвычайно редко, так как в обществе укоренилась уверенность, что все аресты производятся согласно приказаниям департамента полиции. Что же касается административной ссылки, «то она применяется с некоторого времени к студентам за участие в университетских беспорядках, не имеющих никакого политического характера; к рабочим за мирные стачки, преследующие исключительно экономические цели; к крестьянам, которые после бесконечных ссор и столкновений с крупными земле владельцами запахивают землю, предмет их спора; к лицам, виновным в уголовных преступлениях, следствие над которыми сопряжено для полиции с известными затруднениями; наконец, к ней прибегают даже в случаях оскорбления должностных лиц». Конечно, административная ссылка применялась также и к лицам «действительно опасным для государства: но она постигает еще и всех независимо мыслящих и гораздо чаще этих последних, чем первых».
Таким образом, при старом строе полиция, благодаря своей полной безнаказанности и безответственности, становилась мало-помалу независимой силой, действовавшей в своих собственных интересах в такой же степени, в какой она служила интересам абсолютного государства.
Чины полиции под предлогом охраны царского строя принимали участие в подготовлении покушений и заговоров, которые они должны были бы уничтожать в самом корне, но которые давали им возможность отличаться, получать чины, места и деньги. Дело Азефа явилось только наиболее ярким и чудовищным выражением этой системы, но оно далеко не было единственным, случайным эпизодом. В прошлом мы находим прототип этого дела в неудавшейся попытке Дегаева. За последние двадцать лет (1895—1915) в России разыгрывались в меньшем, конечно, масштабе тысячи маленьких азевиад. В своих записках Бакай приводит десятки типичных разоблачений из практики польской охраны. Другие не менее красноречивые примеры цитировались с думской трибуны во время запроса по делу Азефа. Местные власти по примеру центральных учреждений пользовались широко излюбленным средством борьбы против революционеров — провокацией; нередко им удавалось даже перещеголять Рачковских и Ратаевых.
В силу специфических условий царского режима деятельность полиции неизбежно выражалась в деятельности соперничающих и воюющих полицейских кланов. Рядом с департаментом полиции, как мы это видели при изучении роли Рачковского, существовал и процветал независимый и конкурирующий орган. К регулярной политической полиции, исполнительными агентами которой являлись жандармы, прибавлялась, а часто противополагалась охрана, полицейское учреждение исключительно гражданского характера, существовавшее только в некоторых городах империи.
Внутри самого департамента полиции, как и в охранных отделениях, произвол и интрига свили себе прочное гнездо. В интересах клики или отдельных лиц совершались самые кровавые преступления. Гнуснейшие заговоры замышлялись ими, поощрялись с прямого ведома полицейских воротил. Все незаконные действия, творившиеся этими своеобразными исполнителями закона, совершались, конечно, в величайшей тайне и глубочайшем мраке. Такая взаимная борьба различных полицейских учреждений не составляла, впрочем, исключительного свойства русского политического сыска. Она всюду на Западе, как и в России, являлась и является прямым и неизбежным результатом самого существования различных полиций. Во Франции в эпоху первой Империи, подвизалось несколько полиций: Фушэ, Мюрата, Дюрока, Ренье, Савари и др., которые зорко следили друг за другом и стремились наперерыв отличиться раскрытием какого-нибудь сенсационного заговора, нередко ими же спровоцированного. Все эти полиции набирались из подонков общества и наводили неописуемый ужас на мирных обывателей. Из мемуаров Керары, парижского префекта начала Третьей республики, видно, что множество соперничающих друг с другом полиций существовало и при Наполеоне III. К 4 сентября в Париже была масса полиций: императрица имела свою полицию, император имел другую, Руэр и Пьетри и их подчиненные Нюсс и Лагранж имели в своем распоряжении отдельные полицейские штаты, и всем этим агентам, мало или совершенно не знавшим друг друга, было поручено наблюдать и шпионить один за другим. Нервом этой своеобразной конкуренции многочисленных и разнородных агентур является самая наглая и разнузданная провокация: сыщики изощряют свою изобретательность в деле искоренения «крамолы», и ни один почти заговор не обходился без их участия или содействия.
Директор департамента большею частью совершенно не знал о тех темных закулисных интригах и злоумышлениях, которые затевались в его ведомстве его непосредственными подчиненными. Лопухин в ярких и резких выражениях описал это положение вещей, хотя он далеко не все знал из того, что происходило иногда в его непосредственной близости. В письме, адресованном П. Столыпину — отрывки из него мы воспроизводим ниже, — он разоблачал прямое и действенное участие некоторых высших чинов своего ведомства в подготовлении еврейских погромов, являвшихся другим излюбленным средством царского правительства в его борьбе против освободительного движения. Царская полиция издавна пользовалась темнотою и невежеством народных масс, разжигая в них национальную и расовую вражду и искусно направляя накопившееся социальное недовольство по ложному пути. Провокация масс к погромам составляла интегральную часть общей системы провокации.
А. А. Лопухин открыл в самом помещении департамента тайную типографию, установленную и прекрасно оборудованную Рачковским. В этой типографии печатались прокламации и воззвания, содержавшие проповедь погромов и избиения евреев. Жандармы и жандармские офицеры набирали эту черносотенную литературу, которая тут же печаталась на собственных машинах.
Когда Лопухин довел об этом до сведения тогдашнего министра внутренних дел гр. Витте, этот последний пригласил к себе немедленно главного сотрудника Рачковского жандармского подполковника Комиссарова, который ему во всем признался, не скрыв ничего из своей «литературно-погромной деятельности». По приказу министра Комиссаров распорядился о том, чтоб машины были приведены в негодность, несмотря на формальное воспрещение Рачковского, который не хотел отказаться от своего предприятия.
И Лопухин, описав этот невероятный случай, продолжает свой рассказ:
«В настоящее время любой полицейский чиновник, любой жандармский офицер со своими секретными агентами становится полным господином всякого жителя и в последнем счете всей России».
Понятно, что эта записка навлекла на их автора всю ненависть, на которую только были способны те, кто, по собственному выражению Лопухина, «были способны на все». Мы воспроизвели здесь отрывки из этой записки ввиду ее несомненного интереса и ее документального характера, позволяющего составить себе ясное и точное представление о функционировании полицейско-правительственной машины.
Записки Бакая дают не менее богатый материал для изучения нравов русской полиции. Они переносят нас в совершенно особый мир, отличающийся своеобразной психологией и этикой, и воочию показывают, что провокация является естественным плодом самого общественного бытия царской полиции. Вот один из многочисленных примеров, приводимых Бакаем.
«Однажды,— пишет он,— зайдя в кабинет Шевякова, я там застал Щигельского.
Последний докладывал начальнику охраны о замышлявшемся несколькими молодыми людьми изготовлении бомб к предстоявшему первому маю.
— Известны ли вам имена этих молодых людей? — спросил его Шевяков.
— Нет,— ответил агент-провокатор,— ни их имен, ни их местожительства я не знаю. Но мне известны клички некоторых из них.
— Так постарайтесь открыть, где изготовляют бомбы, чтоб их можно было захватить на месте преступления. Вы получите щедрую награду...
Щигельский обещал постараться... Через пару дней Щигельский вновь явился к Шевякову и заявил ему, что революционеры ввиду отсутствия подходящего помещения для изготовления бомб решили отказаться от своего замысла.
Шевяков принял разочарованный вид и с неудовольствием воззрился на доносчика.
Но Щигельский сразу успокоил его.
— У меня есть свой план,— сказал он.— Я предложу революционерам воспользоваться для своих целей находящимся в моем распоряжении сараем. Когда все будет готово, я предупрежу полицию, которая должна будет немедленно нагрянуть в указанное место. Что касается меня лично, то подозрения легко будет отвлечь от меня следующим образом: я выведу товарищей на двор, оттуда легче всего будет скрыться от полиции, остальное — кого поймает, кого нет — дело самой полиции.
Этот план очень понравился Шевякову, и он тут же был разработан во всех его деталях.
В условный день значительное число секретных агентов было сосредоточено поблизости от сарая Щигельского. По знаку, данному Щигельским, охранники проникли во двор и арестовали всех находившихся там. В числе, арестованных оказались лица, совершенно неприкосновенные к делу.
Сам Щигельский тоже был взят. Ему не удалось бежать из-за неловкости или ошибки одного из охранников. В сарае была найдена бомба и взрывчатые вещества.
По указаниям Щигельского были задержаны и подвергнуты тюремному заключению только четверо из арестованных революционеров: Калловский, Шушенэк, Зелинский и Курек. Остальные были выпущены на свободу вместе с Щигельским. Таким образом, освобождение Щигельского не вызывало ничьего подозрения в его предательстве.
Даже следствие, произведенное чинами охранного отделения, установило главенствующую и гнусную роль Щигельского в этом деле. Арестованные рабочие хотя и добыли взрывчатые вещества, но по разным соображениям отказались в известный момент от своих намерений и собирались эти вещества уничтожить. Щигельский настаивал на необходимости действовать. Он сам участвовал в изготовлении бомбы. Когда бомба была готова, он предложил оставить ее в своем сарае: Его провокационная роль была ясна, и, когда следственные документы были переданы в руки прокурора, этот последний запросил охранное отделение, на каком основании оно выпустило на свободу Щигельского, который являлся главным виновником заговора.
Шевяков ответил, что в день обнаружения бомбы в сарае Щигельского и ареста находившихся там людей, были выпущены охраной множество лиц, казавшиеся неприкосновенными».



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU