УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Ерошкин Н.П. Российское самодержавие,

М.:РГГУ, 2006

 

Крепостническое самодержавие и его политические институты
Введение
Глава 1. Особенности крепостнической монархии первой половины XIX в.
Глава 2. Дворянская дореформенная бюрократия
Глава 3. Высшие органы крепостнического государства

Законодательный механизм абсолютизма
Высшая администрация и правительственный кабинет самодержавия
Высший суд и надзор за феодально-крепостнической законностью

Ведомство русской православной церкви в самодержавном крепостническом государстве

Глава 4. Место Собственной е. и. в. канцелярии в государственности первой половины XIX в. Бюрократический централизм и его порождения
Вершина централизации дореформенной России

Кодификация законов - одно из средств укрепления феодально-крепостнического строя. Кодификационные органы

Политический сыск как важнейшая функция высшей крепостнической государственности

Элементы социальной демагогии крепостнической России. Царская благотворительность и ее органы 

Реформа государственной деревни; преобразование управления Кавказом 

Поиски путей оперативности действий государственного аппарата. Высшие комитеты второй четверти XIX в.

Глава 5. Становление министерского начала в дореформенном центральном управлении. Возникновение ведомств

Заключение 

Примечания


Законодательный механизм России периода буржуазных реформ 60-70-х годов XIX века

Примечания


Самодержавие накануне краха

Введение

Глава 1. «Хозяин земли русской»
Глава 2. Паутина 

Глава 3. Россия под надзором 
Глава 4. В российском парламенте
Глава 5. Крах 

Заключение 

Примечания


 

Крепостническое самодержавие и его политические институты
 

Введение

 

Изучение политических институтов дореволюционной России имеет большое научное значение, помогает глубоко осмыслить особенности развития отечественной экономики, классов и классовой борьбы, революционного и общественного движения, внутренней и внешней политики дореволюционной России. Экономика и социальные отношения находились в тесной связи с политической надстройкой страны: самодержавием, бюрократией, государственными учреждениями. Политика классов и классовых государств всегда опиралась на экономическую силу, но, возникнув на определенной экономической базе, политическая надстройка оказывала активное обратное влияние на развитие экономического строя, содействовала этому развитию или, наоборот, задерживала его1.
Государствоведческие аспекты помогают значительно расширить изучение исторических процессов, происходивших в социально-экономической жизни дореволюционной России, познать тот лагерь, который угнетал народные массы. Являясь продуктом определенного социально-экономического развития России, самодержавие и сопутствующие ему политические институты оказывали в свою очередь значительное влияние на это развитие. Недопустима однобокость исследований, когда вместо конкретной и развернутой государственности страны фигурируют фактически обобщающие и отвлеченные понятия «царское правительство», «царские чиновники», «царская полиция» и т. п.
Изучение таких политических институтов, как государственные органы и учреждения, имеет, кроме того, и большое научно-прикладное значение: облегчает исследователям поиски материалов в государственных архивах СССР, где все документы систематизированы по фондам-комплексам, отложившимся чаще всего в результате деятельности отдельных государственных органов -45- и учреждений. Работникам государственных исторических архивов эти знания необходимы для различных видов архивной работы.
Коммунистическая партия Советского Союза всегда придавала и придает большое значение развитию исторической науки, в которой видит важнейшее орудие научного познания общественных закономерностей и средство идеологического воспитания трудящихся. Отмечая возрастающую роль общественных наук, партия подчеркивает, что «первостепенное внимание в научных исследованиях следует уделять марксистско-ленинской методологии, принципам классово-партийного, конкретно-исторического подхода к общественным явлениям»2. Большое значение придается партией активно-наступательному характеру наших общественных наук, в том числе обстоятельной критике современной буржуазной историографии3.
При определении основных направлений научно-исследовательской работы Института истории Академии наук СССР в числе актуальных проблем современной исторической науки ЦК КПСС назвал и политические институты дореволюционной России4.
В марте 1973 г. состоялось совещание руководителей ряда научных учреждений, министерств и ведомств, а также видных ученых-историков по вопросу о ходе выполнения постановления ЦК КПСС от 14 августа 1967 г. «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве» и задачах советских историков в свете решений XXIV съезда КПСС и доклада Л.И. Брежнева «О пятидесятилетии Союза Советских Социалистических Республик». В числе достижений советской исторической науки было отмечено внимание советских исследователей к более ранним этапам развития народов нашей страны и ее переходным этапам, к характеру феодального государства, развитию русского абсолютизма и его особенностям5.
Политика России, как внешняя, так и внутренняя, определялась крепостнической государственностью - самодержавием, верхами бюрократии, правительственным аппаратом. Министерства и особенно местные государственные и сословные органы и учреждения представляли собой лишь исполнительный аппарат самодержавия6. Их многообразие и конкретная история могут быть предметом специального монографического исследования.
Задачей исследования истории крепостнического самодержавия и его политических институтов в первой половине XIX в. является характеристика основных особенностей и тенденций -46- развития абсолютизма, сопутствующей ему бюрократии, кадров чиновников и методов их деятельности; основных тенденций и взаимосвязи развития высших государственных учреждений с установившейся в начале века министерской системой управления. Исследование всех этих вопросов приводит к выяснению общего состояния крепостнической государственности к середине XIX в. и неизбежности буржуазных преобразований некоторых наиболее износившихся деталей государственной машины.
Тенденции развития самодержавия, бюрократии и высших государственных учреждений показаны на сравнительно узком хронологическом отрезке ее истории - в первую половину XIX в. В опубликованных ранее работах автора показаны предшествующие и последующие этапы (периоды) развития государственности России, позволившие установить место и значение данного этапа в истории государственности.
Подлинно научной основой учения о государстве эксплуататорского общества, его функциях и аппарате является марксистско-ленинская методология. Многие работы В.И. Ленина содержат конкретные положения о российском абсолютизме, этапах его развития, специфике его изменений, характеристики бюрократии и отдельных звеньев государственного аппарата России. В работе «Попятное направление в русской социал-демократии» (1899) В.И. Ленин дает определение российского самодержавия: «Самодержавие (абсолютизм, неограниченная монархия) есть такая форма правления, при которой верховна власть принадлежит всецело и нераздельно (неограниченно) царю. Царь издает законы, назначает чиновников, собирает и расходует народные деньги без всякого участия народа в законодательстве и в контроле за управлением»7. Его указания в статьях «Как социалисты-революционеры подводят итоги революции и как революция подвела итоги социалистам-революционерам», «Наши упразднители (о г. Потресове и В. Базарове)», «По поводу юбилея» и других работах помогают установить основные этапы периодизации истории монархии в России, а также ее государственности. В.И. Ленин особо выделял «монархию первой половины XIX в.», которая была «не то, что монархия 1861-1904 годов»8. Этот период истории России он называл «крепостнической эпохой», называл самодержавие этого времени «исключительно крепостническим»9. Отмеченные в ряде ленинских работ особенности самодержавия первой половины XIX в. легли в основу концепции данного исследования.
Дореволюционная историография российской государственности весьма значительна. Крупнейшие историки государственного права А.Д. Градовский и Н.М. Коркунов освещали государственные -47- учреждения России XIX в. с традиционных идеалистических позиций государственной школы историографии. Большое влияние на эту школу оказали теоретические воззрения немецкого историка права гегельянца Лоренца Штейна. Признавая классы и даже классовую борьбу, Л. Штейн считал государство коллективным индивидуумом, возвысившимся до самосознания и предназначенным способствовать материальному и духовному развитию отдельных индивидуумов, имея в виду не выгоды какого-либо класса, а «пользу всех». Выступая как «естественный защитник притесненных», Л. Штейн был апологетом конституционной монархии, «правового государства», идеализировал юнкерскую прусскую монархию. Наиболее полное изложение этого учения на русском языке дано А.Л. Блоком10.
Наследовавшие воззрения Градовского и Коркунова кадетские историки права (Н.И. Лазаревский, В.М. Гессен, С.А. Корф, Б.Э. Нольде и др.) свели все вопросы государственности России XIX - начала XX в. к истории мирного эволюционного развития самодержавного государства в сторону «правового» государства.
Дореволюционная историография почти не затрагивала формы правления России, и историки ограничивались чаще всего пересказом первых статей «Основных законов Российской империи» 1832 г.
Более преуспело «биографическое» направление историографии самодержавия первой половины XIX в. В период резкого падения престижа самодержавия и усиления массовой борьбы против него на рубеже XIX - начала XX в. появился ряд работ официальных монархических историков Н.К. Шильдера и вел. кн. Николая Михайловича - авторов пространных биографий Александра I и Николая I, идеализировавших этих монархов крепостнической России и объяснявших все важнейшие события, в том числе и изменения ее государственного строя, через призму деятельности этих самодержцев и близких им сановников11. Большая документальная база этих работ должна была создать впечатление не только о фундаментальности их исследований, но и якобы объективности, что всегда привлекало и доныне привлекает зарубежных историков, воспринявших не только фактический материал этих исследований, но в значительной степени историческую концепцию этих авторов.
Недалеко ушли от монархистов-историков в оценке монархии Александра I и историки либерального лагеря А.Н. Пыпин, автор работы «Общественное движение в России при Александре I» (СПб., 1870), и некоторые другие, занимавшиеся подобными исследованиями. Характеристике внутренней политики первой половины XIX в. посвятил ряд работ историк -48- либерально-буржуазного направления кадет А.А. Кизеветтер, которого В.И. Ленин обвинял «в подлом оплевывании революционных традиций русской революции»12. В самодержавии Николая I Кизеветтер усматривал даже склонность к реформистской деятельности, осуждая этого монарха лишь за «разрыв с обществом»13. Оценивая самодержавие Николая I, другой кадетский историк, А.А Корнилов, даже заявил, что «правительственная система императора Николая была одной из самых последовательных попыток осуществления идей просвещенного абсолютизма»14. Биограф Николая I M. Полиевктов называл его «последним русским самодержцем», восхищался «железной фигурой тюремщика русской свободы»15.
Несмотря на различие взглядов и оценок отдельных периодов первой половины XIX в., многих этих авторов объединяет общая мысль о том, что единственными инициаторами и вдохновителями всего внутриполитического развития или тормозом его всегда были носители верховной власти.
Дореволюционная историография русской бюрократии первой половины XIX в. необыкновенно скудна. Господствующие верхи не были заинтересованы в публичном освещении таинств управления даже в историческом плане. Историография дореформенной бюрократии ограничена несколькими посредственными журнальными статьями. Пытавшийся выяснить место бюрократии в государстве казанский историк государственного права В.В. Ивановский считал, что в определенные периоды истории она имела даже «культурно-историческую миссию», которая заключалась «в осуществлении идеи порядка, примиренного со свободой»16.
Дореволюционная историко-правовая либеральная литература, за небольшим исключением, проводит мысль о почти извечном противостоянии государства и бюрократии, бюрократии и «общества». Эта оценка места и значения бюрократии дореволюционной России была также воспринята современной буржуазной историографией России XIX - начала XX в.
Гораздо больше внимания дореволюционная историография уделила биографиям виднейших деятелей высшей бюрократии дореформенной России: это исследования М.А. Корфа о М.М. Сперанском, вел. кн. Николая Михайловича - о гр. П.А. Строганове, И.Н. Божерянова - о гр. Е.Ф. Канкрине, А.П. Заболоцкого-Десятовского - о гр. П.Д. Киселеве, В. Иконникова - о гр. Н.С Мордвинове и им подобные. Чаще всего это апологетическая литература, безмерно и некритично восхвалявшая государственных деятелей крепостнической России, ближайших сотрудников Александра I и Николая I. Глубокий критический -49- анализ объемной работы А. Корфа «Жизнь графа Сперанского» (ч. 1-2. СПб., 1861) дал Н.Г. Чернышевский в одной из книг «Современника» за 1861 г.17 Вслед за Корфом он называл Сперанского «мечтателем», вкладывая в это определение совершенно иной смысл: по Корфу, это результат непонимания уровня образованности общества, по Чернышевскому - непонимание «интересов и мыслей» правящих сфер, характера «обстановки», а также переоценка либерализма Александра I.
Своеобразной разновидностью исследовательской литературы по истории государственности России были юбилейные ведомственные издания, написанные иногда чиновниками, а иногда и привлеченными для этой работы историками. По своему научному уровню они далеко не равнозначны. Написанные историками первые три тома «Исторического обзора деятельности Комитета министров. 1802-1902» (СПб., 1902) и обширная пятитомная «История Правительствующего Сената за двести лет» (СПб., 1911), а также юбилейные издания истории I и II отделений Собственной его императорского величества канцелярии выгодно отличаются от большинства юбилейных изданий министерств (кроме Министерства народного просвещения) обилием фактического материала, извлеченного нередко из архивов. Но даже лучшие юбилейные исследования имеют недостатки, характерные для всей дореволюционной историографии: деятельность государственных органов и учреждений дается в них с идеалистических позиций, трактуется в зависимости от личных качеств возглавлявших их сановников, личного внимания к этим органам самодержцев. О крепостном строе в подобных трудах упоминается лишь вскользь и попутно. Так, в весьма посредственном очерке «Министерство внутренних дел. 1802-1902» (СПб., 1901) даже недостатки в деятельности этого министерства в первую половину XIX в. объяснялись «бедностью и малой культурой русского народа»18.
Самодержавие и верхи бюрократии препятствовали написанию исследований по истории отдельных государственных органов теми авторами, которые не имели связей с правящими кругами или ведомствами. Известному либеральному историку революционного движения России XIX в. М.К. Лемке лишь частично удалось воспользоваться материалами фонда III отделения при написании своей монографии «Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг.» (СПб., 1908). Довольно значительную исследовательскую литературу о Синоде создали дореволюционные церковные историки Т.В. Барсов, И.А. Чистович, Ф.В. Благовидов и другие, преподносившие историю Синода первой половины XIX в. в духе апологетики русской православной -50- церкви, положительного влияния ее на «нравы» народных масс, затушевывавшие карательную деятельность Синода в отношении сектантов, иноверцев и др.
Весьма скупо представлена в дореволюционной историографии и неофициальная история министерств. Общая история зарождения и развития министерского начала дана в статьях историка права А.Н. Филиппова «Исторический очерк образования министерств в России»19 и формально-юридическом исследовании профессора Демидовского лицея С.П. Покровского «Министерская власть в России» (Ярославль, 1906). Оба автора, разумеется, не вскрывают социально-экономических причин образования и становления министерского начала в России. Исследование петербургского профессора Н.В. Варадинова «История министерства внутренних дел» (ч. I—IV. СПб., 1858-1862) имеет чисто справочное значение, и ее материал расположен погодно.
Государственность России в последние два десятилетия XVIII и первой половине XIX в. стала объектом пристального изучения современной буржуазной, особенно американской и западногерманской, историографии, и это не случайное явление. Воспользовавшись слабой изученностью в советской историографии политических институтов России этого периода, буржуазные историки пытаются навязать свою точку зрения на этот предмет. При всем разнообразии взглядов зарубежных буржуазных историков на государственность России в первую половину
XIX в. в их исследованиях можно усмотреть и некоторые общие черты. Все они, разумеется без исключения, полностью отрицают значение экономического развития и классовой борьбы в эволюции абсолютизма и связанной с ним государственной системы. При некотором расхождении в оценке сущности российского самодержавия буржуазные историки проводят мысль о его надклассовости, о русском абсолютизме - самодержавии как арбитре в балансе «социальных сил». А поэтому основными вопросами эволюции российского абсолютизма, по их мнению, являются взаимоотношения самодержавия с дворянством, дворянским «обществом» и особенно с бюрократией. В целом весьма высоко оценивая русское самодержавие XIX и даже начала XX в., они усматривают в нем главную движущую силу «модернизации» страны20. Эти рассуждения, как отмечалось уже в советской печати, являются отголоском старой государственной школы русской историографии21.
Значительное место в современной буржуазной историографии политического строя России первой половины XIX в. занимает ее биографическая ветвь: очерки жизни и царствования -51- самих конкретных носителей самодержавной, абсолютной власти - императоров Александра I и Николая I. Все события и преобразования дореформенной России объясняются в таких работах исключительно субъективными побуждениями императоров и близких к ним высших сановников. Общий научный уровень этой зарубежной литературы невысок и ограничивается в отношении Александра I часто всевозможными изысканиями вокруг легенды о его «таинственной смерти*» и «старце Федоре Кузьмиче**"» и т. п.
 

* Характерны названия некоторых биографических работ об Александре I: Rain P. Un tzar ideologue Alexandre 1-er. Paris, 1913; Bariatinski V. La mystere d'Alexandre 1-er. Paris, 1925; Grunwald С de. Alexandre 1-е, le mystique. Paris, 1955 (Рэн П. Царь-идеолог Александр I. Париж, 1913; Барятинский В. Тайна Александра I. Париж, 1925; Грюнвалъд К. де. Александр I - мистик. Париж, 1955). Иногда подобные изыскания приводили к весьма странным догадкам, например, о переходе Александра I к концу его жизни в католичество22.

 

** Известным отголоском легенды о «старце Федоре Кузьмиче» в советской исторической науке является статья Л.Д. Любимова «Тайна старца Федора Кузьмича (Вопросы истории. 1966. № 4. С. 209-214). Л.Д. Любимов еще до войны опубликовал обширную историографическую работу «Тайна императора Александра I» (Париж, 1938).

 

Николай I в зарубежной буржуазной исследовательской литературе выступает нередко в роли противника сближения самодержавия с «обществом», тормозом «модернизации» России23.
Прогрессивным якобы в целом тенденциям российского абсолютизма зарубежная историография противопоставляет косную и консервативную русскую бюрократию, исследованию которой в первой половине XIX в. посвящена большая работа Г. Торке24. Все недостатки русской бюрократии он склонен объяснять тем, что в России бюрократия была якобы «неправильной», не соответствовавшей ее «идеальному типу». Этот термин введен в обиход немецким буржуазным философом-неокантианцем, социологом, историком и противником марксизма М. Вебером в работе «Хозяйство и общество». «Идеальный тип» веберовского чиновника включал признаки ординарного буржуазного дельца25.
По истории государственного аппарата этого времени известный интерес представляет большая работа - справочник Э. Амбургера «История организации государственных учреждений России от Петра Великого до 1917 г.»26. -52-

Повышенный интерес к правлению Николая I, к деятельности III отделения Собственной е. и. в. канцелярии во вторую четверть XIX в. проявили американец С. Монас и англичанин Р. Сквайр27. Они уделили значительное внимание организационным вопросам политического сыска в России, а Р. Сквайр на основе архивных материалов Венского государственного архива осветил и зарубежную деятельность III отделения. Придерживаясь надуманной концепции о конфликте самодержавия Николая I с «обществом», оба автора почти полностью игнорировали роль III отделения в борьбе с крестьянским движением. По их мнению, в стране отсутствовало сколько-нибудь значительное революционное и даже общественное движение; в результате само политическое бытие этого органа у Монаса и Сквайра повисает в воздухе.
Биографическая ветвь зарубежной историографии первой половины XIX в. представлена двумя неравнозначными исследованиями: М. Раева - о М.М. Сперанском и М. Дженкинса - о его политическом антиподе А.А. Аракчееве. Работа М. Раева представляет собой большую и весьма содержательную биографию М.М. Сперанского, общетеоретические положения которой заимствованы во многом из дореволюционных работ М. Корфа, Н. Шильдера и А. Пыпина. Гораздо меньше уделяется внимания в работе Раева деятельности Сперанского в области кодификации. Исследование М. Дженкинса об Аракчееве в основном носит описательный характер, второстепенное часто оттесняет главное (в частности, очень слабо показана роль Аракчеева в насаждении военных поселений и их управлении)28.
Наиболее ярким примером необъективного подхода к истории отдельных политических институтов России первой половины XIX в. является работа западногерманского историка Л. Люиг «К истории русского Министерства внутренних дел при Николае I»29. Выставляя на первый план второстепенные сферы деятельности этого министерства - продовольственную, медицинскую и благотворительную, автор при этом высоко оценивает его как орган, который проявлял «заботу государства о благополучии верноподданных»30, а в действиях Николая I она усматривает даже «либеральные стремления», приводя в пример его сословную политику, что якобы «содействовало благосостоянию и развитию общественной жизни». Единственный упрек дворянству России высказывается за пассивность, за нежелание идти навстречу либеральным «порывам» правительства Николая I, проводимым, в частности, через Министерство внутренних дел31. Таким образом, традиционная проблема буржуазной историографии «государство» и «общество» в работе этого автора приобретает совершенно -53- особый аспект: тормозом «модернизации» выставляется дворянское общество. Работа Л. Люиг - конкретный пример ненаучного подхода к изучению истории государственности России. Книга пестрит ссылками на «авторитетных специалистов» - М.О. Гершензона, С. Франка, П. Струве и т. п.; исходя из их воззрений, Л. Люиг резко отзывается о советских исследованиях истории государственности России32.
Конечно, работа Л. Люиг лишь частный пример грубой фальсификации истории государственности России. Наряду с подобными «трудами» в зарубежной историографии есть и такие, в которых буржуазные историки в освещении отдельных проблем истории России до XX в. создают внешний фон беспристрастности и объективности. Так, Г. Торке, М. Раев, а также Д.Ш. Куртис («Русская армия при Николае I. 1825-1855 гг.»), И. Смолич («История русской церкви 1700-1917 г.»), Н. Рязановский («Николай I и официальный национализм»)33 и некоторые другие зарубежные исследователи (при полной неприемлемости общеисторической концепции) приводят обширный фактический материал, который может быть полезен в наших исследованиях.
В советской историографии проблемы истории государственности России в первую половину XIX в. до недавнего времени занимали сравнительно скромное место. Дискуссия по проблемам абсолютизма, проводимая в 1968-1972 гг., осветила многие вопросы его генезиса, социальной природы и эволюции, но весьма мало затронула специфику отдельных периодов развития российского абсолютизма, что является, на наш взгляд, причиной многих разногласий историков по проблематике абсолютизма, в том числе и вызвавшего оживленные споры вопроса о соотношении феодального и буржуазного в сущности и политике абсолютизма. Лишь один из участников дискуссии, И.А. Федосов, довольно подробно охарактеризовал абсолютизм первой половины XIX в., попытался установить грани между периодами его прогрессивного развития и упадка, обратил внимание на отдельные особенности его развития в дореформенный период34.
Попыткой конкретизации особенностей самодержавия первой половины XIX в. явилась наша статья «Самодержавие первой половины XIX века и его политические институты (к вопросу о классовой сущности абсолютизма)»35. Советская историография российской бюрократии первой половины XIX в. невелика. Некоторые аспекты ее развития (условия службы чиновников, денежное содержание, бюджет, численность, состав отдельных групп) показал в своем исследовании за весь XIX в. П.А. Зайончковский36. Значительный материал по истории чинов, званий и -54- титулов XVII-XX вв. приведен в книге Л.Е. Шепелева «Отмененные историей» (Л., 1977, гл. I). Общие тенденции развития дореволюционной бюрократии намечены нами37.
Отдельные вопросы государственности за первую половину XIX в. нашли отражение в ряде общеисторических работ. Сравнительно много внимания внутренней политике царизма и его отдельным политическим институтам уделил в своих интересных учебных пособиях С.Б. Окунь38. Другой ленинградский историк, А.В. Предтеченский, в большом исследовании «Очерки общественно-политической истории России в первую четверть XIX в.» (М.; Л., 1957), используя обширный круг опубликованных архивных материалов, впервые в советской исторической науке подверг глубокому анализу реформаторскую деятельность и политику самодержавия за четверть века, справедливо считая основной причиной ее сложную внутреннюю и международную конъюнктуру. В монографии содержится значительный материал по истории ряда высших и центральных государственных учреждений, однако в ней не затронуты вопросы развития бюрократии, содержатся некоторые спорные положения (например, о развитии министерской системы).
Фактически той же тематике и тем же проблемам посвящена докторская диссертация горьковского историка А.И. Парусова «Административные реформы в России I четверти XIX века в связи с экономической и социально-политической обстановкой» (Л., 1967). Автор, опираясь на большой фактический материал опубликованных и архивных источников, пытается в отличие от А.В. Предтеченского глубже связать основную тему своего исследования с состоянием правительственного аппарата конца XVIII в., развитием экономики и классовой борьбы, что определило особенности структуры и содержания исследования. Но в целом оно лишь частично отвечает поставленным задачам, перегружено фактическим материалом, подчас не завершается необходимыми обобщениями. Иногда главы и разделы глав не имеют логической связи. Так, интересный и очень слабо изученный советской исторической наукой материал о крестьянском движении конца XVIII в. фактически слабо связан с «либеральным курсом» первых лет правления Александра I. Административные реформы первой четверти XIX в. даны А.И. Парусовым, так же как и А.В. Предтеченским, фактически вне связи с эволюцией самодержавия, с бюрократическим строем, с тенденциями развития всего аппарата.
Определенный интерес для раскрытия специфики российского абсолютизма представляет лишь частично опубликованная кандидатская диссертация М.М. Сафонова «Самодержавие и -55- борьба вокруг государственных реформ в первые годы XIX в.» (Л., 1975), содержащая источниковедческий анализ ряда конституционных проектов начала века.
Гораздо слабее в советской исторической науке изучены процессы развития самодержавия и политических институтов второй четверти XIX в. А.Е. Пресняков в научно-популярной работе «Апогей самодержавия. Николай I» (Л., 1925) лишь наметил некоторые контуры внутренней политики этого времени (крайняя централизация, казенный национализм, бессилие власти к середине века), не связав этих процессов с общим кризисом всей системы. Такая работа была проведена С.Б. Окунем39. Однако и в этих двух различных по назначению работах дана характеристика лишь некоторых политических институтов России второй четверти XIX в.
Из обобщающих за полвека исследований можно назвать небольшую работу И.А. Емельяновой «Высшие органы государственной власти и управления России в дореформенный период» (Казань, 1962), в которой дается исторический обзор некоторых элементов высшей государственности (императорская власть, высшие государственные учреждения). Эта работа написана по опубликованным материалам. Автор совершенно не затрагивает проектов реформ высшей государственности, более того, вопреки фактам отрицается их реальное существование. Хаотична и надуманна классификация высших учреждений: в число высших органов попало Министерство императорского двора, а существовавшая более сотни лет Собственная е. и. в. канцелярия попала в разряд «чрезвычайных органов государственного управления». В работе встречаются неточности и в оценке отдельных учреждений. Смысл существования Государственного совета объясняется только тем, что в нем якобы олицетворялась «фикция участия дворянства в законодательном процессе»40. После такого пояснения невольно возникает вопрос: интересы какого же все-таки класса представляло крепостническое государство и все его органы? Ответ один - только одного класса - помещиков-дворян.
В общих курсах отечественной истории государственность России представлена весьма отрывочно, главным образом в разделах «внутренняя политика» и «реформы». В двух главах четвертого тома «Истории СССР с древнейших времен до наших дней» (М., 1967) о государственном аппарате России (особенно первой четверти XIX в.) даны весьма скупые, а иногда и неточные сведения. Многочисленные ошибки и неточности в учебнике «История государства и права СССР» С.В. Юшкова и учебнике под тем же названием под ред. К.А. Софроненко вызвали справедливую критику научной общественности41. Составители -56- учебника «История государства и права СССР» (ч. I, под ред. Г.С. Калинина и А.Ф. Гончарова. М., 1972) учли многие недостатки предшествующих изданий, но и он не лишен определенных недочетов. Так, не дана характеристика особенностей абсолютизма по периодам; периоды второй половины XVIII и первой половины XIX в. рассматриваются совместно (гл. XIII), что противоречит отмеченной выше характеристике первой половины XIX в. как совершенно самостоятельного периода в развитии государственности. Специальные учебные курсы истории «Экономическая история СССР» (М., 1963), «История дипломатии» (2-е изд., т. I. М., 1959) и другие вообще обходят государственность России.
Относительно полнее исследованы советскими историками высшие государственные учреждения и ведомства дореформенной России. Б.М. Кочаков в статье «Государственный совет и его архивные материалы» рассматривает, в частности, и его дореформенную деятельность; роль Государственного совета, а также Комитета министров в законодательстве России затрагивается этим автором в статье «Русский законодательный документ»42. Советская историография Сената первой половины XIX в. представлена частью статьи Э.С. Паиной «Сенаторские ревизии и их архивные материалы»43. В статье С.С. Дмитриева «Православная церковь и государство в предреформенной России» содержится характеристика Синода первой половины XIX в.44 Истории появления в конце XVIII в. Собственной е. и. в. канцелярии посвящена статья Ю.В. Готье45. Деятельность III отделения рассмотрел в своей научно-популярной работе историк 30-х годов М. Троцкий «Третье отделение при Николае I» (M., 1930). Отдельные материалы деятельности III отделения использовали М.Н. Гернет во втором томе «Истории царской тюрьмы» (неск. изд.), А.С Нифонтов в монографии «Россия в 1848 году» (М., 1949) и др.
История V отделения Собственной е. и. в. канцелярии и некоторых крестьянских комитетов дана в фундаментальной монографии Н.М. Дружинина «Государственные крестьяне и реформа П.Д. Киселева» (т. I. M., 1946; т. 2, 1958). Секретный крестьянский комитет 1856 г. и Главный комитет по крестьянскому делу в советской исторической литературе исследованы П.А. Зайончковским46. Суммарная история высших комитетов (секретных и несекретных) дана в диссертационном исследовании Т.Г. Архиповой «Высшие комитеты России второй четверти XIX в. К истории кризиса феодально-крепостнической государственности» (М, 1970).
В советской историографии полностью отсутствуют обобщающие исследования по истории образования и становления министерств. Значительный материал по истории деятельности -57- отдельных экономических ведомств введен в общеисторические работы (по Министерству финансов - Н.С. Киняпиной, частично П.А. Хромовым, А.П. Погребинским и С.Я. Боровым47; по управлению государственными крестьянами и имуществами - Н.М. Дружининым; по Главному управлению путей сообщения и публичных зданий - B.C. Виргинским48; Государственному контролю - А.И. Коняевым)49. Наиболее лаконичными частями серьезной монографии Л.Г. Бескровного «Русская армия и флот в XX веке» (М., 1973), к сожалению, являются разделы, посвященные Военному и Морскому министерствам.
Попыткой исследования государственности России с древнейших времен и до 1917 г. являются наши работы50.
Подводя общие итоги историографии самодержавия и его политических институтов в первую половину XIX в., следует отметить наличие многих неизученных проблем как общего характера (специфика абсолютизма и бюрократии этого времени, социально-экономические и политические причины возникновения министерств), так и частных, связанных с историей большинства высших органов государственной власти и ведомств дореформенной России.
В современной советской исторической литературе отсутствуют обобщающие исследования крепостнического самодержавия и его политических институтов, показанных не только в их взаимодействии, но и в динамике их развития. Ход развития крепостнической России привел ее в конечном итоге к глубокому кризису, вынудил самодержавие «"сверху" освобождать крестьян, разоряя их, открывая дорогу капитализму, вводя начало местных представительных учреждений буржуазии»51.
Основной базой написания данного исследования послужили разнообразные опубликованные и архивные источники. При изучении политических институтов первой половины XIX в. особое место принадлежит, естественно, источникам официального происхождения, т. е, исходящим от самого государства (законы Российской империи, циркуляры, распоряжения и приказы ведомств, отчеты и доклады высших и центральных учреждений, записки и проекты отдельных «установлений» (комитетов и комиссий), их черновые материалы и журналы заседаний, официально издаваемые списки чиновников, адрес-календари (месяцесловы) и памятные книжки, бюджетные и статистические материалы, ведомственная периодическая печать); использованы также дореволюционные и советские публикации и обзоры деятельности отдельных учреждений этого времени. Неофициальные источники темы представлены мемуарами и перепиской разных лиц, главным образом представителей бюрократии -58- всех рангов, а также публицистикой различной политической окраски.
Опубликованные в различных изданиях сборников законодательные акты России первой половины XIX в. (первое и второе издания «Полного собрания законов»; «Свод законов Российской империи», изд. 1832, 1842, 1857 гг.; «Свод военных постановлений», изд. 1838 и 1859 гг.) дают возможность исследователю истории государственности представить организационное устройство высших и центральных правительственных органов, нормы, регулирующие государственную службу чиновников, и, наконец, прерогативы самого самодержавного монарха.
Известным дополнением к законам явились циркуляры, распоряжения и приказы отдельных государственных органов, акты управления, утверждаемые главою соответствующего ведомства. Широкое распространение циркулярно-распорядительных актов с начала XIX в. свидетельствовало о возросшем динамизме ведомств, усилении бюрократизма их деятельности. Циркуляры самого важного и обширного ведомства России - Министерства внутренних дел дополняли и конкретизировали и без того пространную компетенцию этого ведомства по охранению крепостного строя52.
Весьма специфичным и сложным для анализа видом источников являются ежегодные и сводные (за несколько лет) отчеты высших и центральных государственных учреждений, подаваемые на имя императора («всеподданнейшие отчеты»). Эта форма обобщения деятельности государственных учреждений, а также контроля за ними появилась с начала XIX в. (для министерств письменные отчеты были установлены XII пунктом манифеста 8 сентября 1802 г.). Всеподданнейшие отчеты III отделения ежегодно обобщали богатейшую информацию о политических событиях, массовом крестьянском движении, происшествиях. В работе широко использованы также сводные отчеты (особенно юбилейные, представленные почти всеми ведомствами в начале 1852 г. в связи с 25-летием царствования Николая I)*.
 

* Часть их опубликована в Сборнике Русского исторического общества (далее - РИО) (т. 98, с. 299-448); некоторые остались неопубликованными и использованы по архивным материалам, например по Министерству внутренних дел (ЦГАОР. Ф. 722. Оп. 1. Д. 599. Л. 1-105об.); Министерству уделов (Там же. Д. 579. Л. 1-49), Генеральному штабу (ЦГВИА. Ф. 38. Оп. 3. Д. 321. Л. 1-335) и т. д. -59-

 

Нередко в процессе деятельности начальники отдельных правительственных органов подавали на имя царя так называемые всеподданнейшие доклады, в которых выступали сами инициаторами преобразований и изменений. Умело составленный молодым чиновником только что созданного Министерства внутренних дел М.М. Сперанским такой «доклад» для министра В.П. Кочубея о недостатках коллегиальной формы управления был даже утвержден Александром I в форме закона 18 июля 1803 г., что фактически означало переход к введению в министерствах России единоначалия.
В условиях кризиса феодально-крепостнического строя недовольные состоянием государственного аппарата отдельные представители высшей бюрократии стали проявлять инициативу, оформляя свои пожелания и соображения в виде записок-проектов преобразований как всей государственной машины, так и ее отдельных звеньев. Кроме многочисленных проектов М.М. Сперанского в данном исследовании использованы записки-проекты адмирала Н.С. Мордвинова, Г.Р. Державина, С.Р. Воронцова, П.Е. Завадовского, В.П. Кочубея, Д.А. Гурьева, а также М.А. Балугьянского, Б.Б. Кампенгаузена и других. Во вторую четверть XIX в. этот поток проектов государственных преобразований ослаб, превратился в слабый ручеек и окончательно иссяк к началу 40-х годов.
Бюрократическая практика с канцелярской тайной и секретностью полностью исключала возможность публикации каких-либо делопроизводственных материалов деятельности правительственных учреждений в первую половину XIX в. Историки извлекли и опубликовали журналы и материалы отдельных высших правительственных учреждений крепостнической России первой половины XIX в.: Негласного комитета, Непременного совета, частично Государственного совета и Комитета министров (за первую четверть века), Комитета 6 декабря 1826 г. и др.
К журналам и другим официальным материалам правительственных учреждений примыкают публикации документов деятельности отдельных правительственных учреждений, также использованные в исследовании53. О деятельности карательного аппарата крепостнического самодержавия первой половины XIX в. дают весьма интересный материал советские публикации документов по истории крестьянского и рабочего движения, судебно-следственные материалы по делам декабристов и петрашевцев.
Немаловажный интерес для истории дореформенной государственности представляют различные справочные издания по кадрам правительственного аппарата в их следующих основных -60- разновидностях: месяцесловы и адрес-календари, памятные книжки, общие и ведомственные списки чиновников.
К группе вспомогательно-справочных источников примыкают и бюджетно-статистические материалы. Особое место среди них занимают публикации цифровых данных бюджета России за первую половину XIX в. в приложениях к юбилейному изданию «Министерство финансов 1802-1902» (ч. 1. СПб., 1902). Эти материалы позволили проследить общие тенденции изменений российского бюджета за первую половину века.
С учреждением в России ведомств зародилась ведомственная периодика (журналы, газеты). В работе использованы некоторые из этих изданий - «Журнал Министерства внутренних дел», «Журнал Министерства юстиции», «Журнал Министерства народного просвещения», «Военный сборник» и др.
Кризис феодально-крепостнического строя вызывал критику состояния его государственной машины. Кроме официальной критики, исходящей от отдельных представителей высшей бюрократии, существовала и иная, более острая, критика всей крепостнической государственности, независимая от бюрократии и далекая от царских и министерских кабинетов. Это проекты и предложения служившего в Комиссии для составления законов А.Н. Радищева, эпиграммы А.С. Пушкина, показания на следствии декабристов и петрашевцев, знаменитое письмо В.Г. Белинского к Н.В. Гоголю 15 июля 1847 г., статьи Н.Г. Чернышевского в «Современнике», зарубежная бесцензурная публицистика А.И. Герцена.
Частично использованы критические замечания государственных порядков крепостнической России иностранцев-путешественников и дипломатических работников: Ж. Де Местра, М. Ансело, И.В. Пай, B.C. Пельшинского, А. Сюзанне, Г. Доре и маркиза де Кюстина.
Реформаторские настроения самодержавия в первые годы XIX в. вызывали в определенной части дворянства и чиновников критику справа. Резко выступил против проектов М.М. Сперанского с позиции охраны неприкосновенности самодержавия и государственных порядков XVIII в. Н.М. Карамзин.
Привлекается также мемуарная литература - воспоминания и дневники, главным образом представителей дореформенной бюрократии, представителей ее верхов (А. Чарторижский, М.А. Корф, А.Х. Бенкендорф, Л.В. Дубельт, В.Р. Марченко, А.С. Шишков, А.И. Дельвиг, Г.Р. Державин, И.И. Дмитриев и др.), средней прослойки (Ф.Ф. Вигель, Я. де Санглен, А.В. Никитенко, С.П. Жихарев, Н.М. Колмаков и др.). Авторы этих мемуаров - чиновники разных рангов бюрократической лестницы и -61- различных учреждений - с разной степенью осведомленности освещают события государственной жизни дореформенной России, сложившиеся порядки, характеризуют деятелей высших и центральных органов государственной власти, учреждений управления. Преломленные, разумеется, через призму субъективных оценок, симпатий и антипатий, эти источники тем не менее дают ценный познавательный материал. Как правило, глубокая осведомленность сановников позволяет исследователю государственности России извлечь из их мемуаров факты и события, выявить мнения и настроения, находящиеся всегда за кулисами официальной деятельности правительственных мероприятий, закамуфлированные нередко густой паутиной словесной лжи «всеподданнейших» докладов, отчетов, казуистических формул, законодательных актов и прочих официальных документов.
Совершенно отличны от «чиновничьих» мемуаров воспоминания представителей революционного лагеря - декабристов Н.А., А.А., М.А. Бестужевых, М.С. Лунина, Г.С. Батенькова, А.Е. Розена и других, петрашевца Д.Д. Ахшарумова, дневники и воспоминания «Былое и думы» А.И. Герцена. Для этих мемуаристов характерны благородные отличительные мотивы, острая критика крепостничества и всех его порождений, в том числе и государственности первой половины XIX в., в особенности более знакомых им карательных звеньев государственной машины: администрации, полиции, политического сыска, суда, тюрем. Мемуары революционеров крепостнической России позволяют представить более ярко и реально разложение чиновничества, всепроникающую паутину николаевской жандармерии и III отделения, бесправие народа и произвол крепостнического суда, жуткий режим губернских острогов и сибирских каторжных тюрем.
В процессе исследования проблематики круг использованных опубликованных источников был дополнен значительным количеством материалов, извлеченных из фондов государственных архивов Москвы и Ленинграда, Центрального государственного исторического архива СССР (ЦГИА), Центрального государственного архива Октябрьской революции, высших органов государственной власти и государственного управления СССР (ЦГАОР), Центрального государственного военно-исторического архива СССР (ЦГВИА), Центрального государственного архива Военно-Морского Флота СССР (ЦГАВМФ) и трех рукописных отделов государственных библиотек - Государственной библиотеки СССР имени В.И. Ленина (ГБЛ), Государственной публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина (ГПБ), Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР (П.Д.). -62-

В основной массе это архивные фонды высших правительственных, частично центральных государственных органов, а также некоторых государственных деятелей России XIX в. (ММ. Сперанского, А.А. Аракчеева, М.А. Корфа, П.Д. Киселева, А.В. Головкина, Д.А. и Н.А. Милютиных, К.Г. Репинского, А.С. Меншикова и др.). Подавляющее большинство архивных источников, использованных в работе, падает на фонды ЦГИА СССР, где находятся архивные фонды большинства высших и центральных государственных учреждений дореволюционной России. Наибольший интерес среди фондов ЦГАОР СССР представляют фонды-коллекции Зимнего и Мраморного дворцов, а также карательных органов первой половины XIX в. (Особенной канцелярии Министерства полиции - внутренних дел; Следственного комитета и Верховного уголовного суда по делу декабристов и III отделения Собственной е. и. в. канцелярии); фонды ЦГВИА и ЦГАВМФ дали необходимый материал по истории военного и военно-морского ведомств. В целом архивные материалы существенно и органически дополнили весьма значительный круг опубликованных источников. -63-

 

Примечания

 

1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 417.
2 Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (далее - КПСС в резолюциях...). М, 1972. Т. 9. С. 351.
3 Там же.
4 Письмо ЦК КПСС Институту истории АН СССР // Вопросы истории. 1969. № 4. С. 4.
5 Советская историческая наука на современном этапе // Там же. 1973. № 5. С. 8.
6 Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. 2-е изд. М., 1968. С. 166-199.
7 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 4. С. 251-252.
8 Там же. Т. 20. С. 121.
9 Там же. С. 174; Т. 21. С. 303 и др.
10 Блок А.Л. Государственная власть в европейском обществе. Взгляд на политическую теорию Лоренца Штейна. СПб., 1880.
11 Шильдер Н.К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. Т. 1-4. СПб., 1897-1898; Он же. Император Николай I. СПб., 1903; Т. 1-2. Николай Михайлович. Гр. Павел Александрович Строганов. СПб., 1908-1909; Т. 1-2. Он же. Император Александр I. СПб., 1912. Т. 1-2. и др.
12 См.: Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 16. С. 25.
13 Кизеветтер А.А. Исторические очерки. М, 1912.
14 Корнилов А. История России XIX в. М., 1912. Ч. II. С. 112-113.
15 Полиевктов М. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 1918. С. 380. (Книга была написана до свержения самодержавия.)
16 Ивановский В.В. Бюрократия как самостоятельный общественный класс // Русская мысль. 1903. Кн. VIII. С. 18.
17 Чернышевский Н.Г. Поли. собр. соч. М., 1950. Т. VII. С. 794-827.
18 Министерство внутренних дел 1802-1902. СПб., 1901. С. 31.
19 Журнал Министерства юстиции. 1902. № 9-10.
20 Mosse W.E. Alexander II and the Modernisation of Russia. N.Y., 1962; Raeff M. L'etat le gouvernement et la tradition politique en Russie imperial avant 1861 // Revue d'histoire moderne et contemporaine. Oct.-dec. 1962. P. 295-307; Black C.E. The Nature of Imperial Russian Society // The Development of the USSR. Wash., 1964. P. 175-179; Seton-Watson M. Russia and Modernisation // Ibid. P. 191-196, и др.
21 Федоров В.А. Старая концепция внутренней политики России в XVIII - первой половине XIX в. // Вопросы истории. 1963. № 8. С.192-193.
22 Pierling B.P. Un probleme historique: l'empereur Alexandre 1-er est-il mort catolique? P., 1901.
23 Grunwald С de. Tsar Nicholas I. N. Y., 1955; Monas S. The Third Section Police and Society in Russia under Nicholas I. Cambridge Mass., 1961; Riasanonsky N.V. Nicholas I and official Nationality in Russia 1825-1855. California, 1959; Berkley; Los Angeles, 1961.
24 Torke H.J. Das russische Beatentum in der ersten Hafte der 19. Jahrhundert // Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Bd. 13. Berlin, 1967. S. 7-345.
25 Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft // Grundriss der Sozialoekonomie. Abt. III. Tubingen, 1947. S. 126.
26 Amburger E. Geschichte der Behordenorganisation Russlands, von Peter dem Grossen bis 1917. Leiden, 1966. См. нашу рец.: История СССР. 1969. № 1. С. 198-200.
27 Monas S. The Third Secion Police and Society in Russia under Nicholas I. Cambridge Mass., 1961; Squire P.S. The Third Department. The establishment and practices of the Political police in the Russian Empire. N.Y., 1969.
28 Raeff M. Michael Speranski Statesman of imperial Russia 1772-1839. Hague, 1957, 1969 Jenkins M. Arakcheev // Grand vizier of the Russian Empire. N.Y., 1969.
29 Luig Lucie. Zur Geschichte der Russischen innenministeriums under Nikolaus I. Wiesbaden, 1969. S. 21.
30 Ibid.
31 Ibid. S. 102-103.
32 Ibid. S. 10.
33 Curtiss J. Sh. The Russian Army under Nicholas I (1825-1855). Durham, 1965; Smolitsch J. Geschichte der Russischen Kirche 1700-1917. Leiden, 1964; Riasanovsky N.I. Op. cit; Pintner W.N. Russian Economic policy under Nicholas I. Ithaca, 1967.
34 Федосов И.А. Социальная сущность и эволюция российского абсолютизма // Вопросы истории. 1971. № 7. С. 46-65.
35 История СССР. 1975. № 1. С. 37-59.
36 Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.
37 Ерошкин Н.П. Чиновничество // Советская историческая энциклопедия.. М., 1976. Т. 26. С. 44-52.
38 Окунь СБ. Очерки истории СССР конца XVIII - первой четверти XIX в. Л., 1956; Он же. Очерки истории СССР. Вторая четверть XIX в. Л., 1957.
39 Окунь СБ. Очерки истории СССР. Вторая четверть XIX в. Л., 1957.
40 Емельянова И.А. Высшие органы государственной власти и управления России в дореформенный период. Казань, 1962. С. 3-4, 7, 16.
41 Коммунист. 1964. № 3. С. 121-124; 1969. № 4. С. 118-125.
42 Ученые записки Ленинградского государственного ун-та. Серия ист. наук. 1941. Вып. 8; Вспомогательные исторические дисциплины: Сб. М., 1937.
43 Некоторые вопросы изучения исторических документов XIX -начала XX в.: Сб. Л., 1967. С. 147-175.
44 История СССР. 1966. № 4. С. 20-54.
45 Сборник статей по русской истории, посвященных С.Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 346-355.
46 Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. 3-е изд. М, 1968. С. 68-95,108-123.
47 Киняпина И.С. Политика русского самодержавия в области промышленности (20-50-е годы XIX в.). М, 1968; Хромов ПА. Экономическое развитие России в XIX-XX вв. М., 1950. Гл. I-VI; Погребинский АЛ. Очерки истории финансов дореволюционной России (XIX-XX вв.). М., 1954. С. 20-70; Боровой С.Я. Кредит и банки России (середина XVIII в. - 1861 г.). М., 1958.
48 Виргинский B.C. Возникновение железных дорог в России до начала 40-х годов XIX в. М., 1949; и др.
49 Коняев А.И. Финансовый контроль в дореволюционной России. М, 1959.
50 Ерошкин Н.П. Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России. М., 1960; Ерошкин Н.П., Куликов Ю.В., Чернов А.В. История государственных учреждений России до Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1965; Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М, 1968; и др.
51 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 17. С. 346.
52 Сборник циркуляров и инструкций Министерства внутренних дел. Т. I-XIV. СПб., 1854-1858.
53 Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Первого отделения Собственной е. и. в. канцелярии (Вып. I-XVI. СПб., 1876-1917); Материалы для истории православной церкви в царствование имп. Николая // РИО. Т. 113. Ч. 1-2, и др.

 

Глава 1. Особенности крепостнической монархии первой половины XIX в.
 

Абсолютизм представлял позднюю форму правления феодального государства, когда оно достигло полного экономического и политического единства. Его основным атрибутом была неограниченная власть монарха. С установлением в России абсолютизма (первая четверть XVIII в.) это понятие полностью слилось с понятием «самодержавие»1.
В силу определенных конкретно-исторических условий в любом абсолютистском государстве можно найти черты общего (характерные для всех абсолютных монархий) и особенного (характерные для развития абсолютизма каждой конкретной страны). Абсолютная монархия в России возникает и складывается в отличие от ряда западноевропейских государств не в условиях упадка и разложения феодализма, а в условиях его подъема и укрепления. Именно это определяло одноклассовую - феодальную базу российского абсолютизма, устраняло из его характеристики классическую для абсолютизма ряда западноевропейских стран формулу «равновесия». Единый феодальный класс-сословие помещиков-дворян и зарождавшийся класс буржуазии всегда нуждались в твердой и единой государственной власти, гарантировавшей охранение материальных интересов и привилегий крепостников от посягательства народных масс. Развивавшиеся в недрах феодального строя капиталистические отношения, а затем и капиталистический уклад вынуждали абсолютную монархию приспособляться к новым условиям и этим создавали объективные предпосылки к ее эволюции в сторону буржуазной монархии.
В отечественной истории первая половина XIX в. занимает особое место. Это был переходный период, кода в недрах феодальной формации уже сложился новый капиталистический уклад и несоответствие характера производительных сил производственным отношениям порождало кризисные явления, принявшие -64- к середине века облик непоправимого кризиса, который и привел к падению крепостного строя в 1861 г. Это было время формирования рынка вольнонаемного труда, вытеснения из промышленности средневековых форм эксплуатации, разложения барщинного хозяйства, роста торговли, начала промышленного переворота.
Быстрый рост рыночных отношений, роскошь и мотовство господствующего класса-сословия помещиков-дворян приводили к усилению феодальной эксплуатации, выражавшейся в возрастании барщины и оброка. Налоговый гнет вызывал классовое сопротивление эксплуатируемых масс крестьянства. В передовой части дворянства зреют антикрепостнические настроения, характеризующие дворянский этап освободительного движения, выдающимися деятелями которого были декабристы и А.И. Герцен.
Экономическая и финансовая государственная политика, особенности классовой борьбы, возросшее значение просвещения, а вместе с тем общий рост территории и населения Российской империи отражались на самодержавном, дворянско-бюрократическом аппарате, усложняли его функции, вынуждали его приспосабливаться к новым социально-экономическим условиям.
В истории государственности этот период является итогом предшествующего развития самодержавия в условиях крепостничества, дальнейшего роста и укрепления дворянской бюрократии, совершенствования ее методов управления, чрезвычайного усложнения всех звеньев государственного аппарата. Наряду с этим дореформенная государственность явилась также как бы истоком для ее последующего развития. Россия после 1861 г. наследовала в основном старую, крепостническую государственность вплоть до сохранения всех основных звеньев государственных органов и учреждений. Был сделан лишь первый робкий шаг в сторону буржуазной монархии. Государственные планы и проекты реформ крепостнической России (М.М. Сперанского, Комитета 6 декабря 1826 г. и др.) являлись нередко источником бюрократического вдохновения пореформенных правящих верхов, черпавших из глубин крепостнического прошлого начала для разработки различных реформ и преобразований России, вступившей на путь капиталистического развития.
В XVIII в. господствующий класс-сословие помещиков-дворян еще не был единым, что отражалось на состоянии абсолютной монархии. Даже среди сторонников абсолютизма боролись различные группировки, выставлявшие на престол того или иного претендента. Все эти перевороты были «до смешного легки», так как «речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой»2. В среде дворянства существовали -65- и противники абсолютизма, сторонники олигархического ограничения власти монарха. Эти тенденции проявились в попытке ограничения самодержавной власти верховника в 1730 г., в проектах Н.И. Панина в 1762 г., в настроениях некоторых представителей знати в конце XVIII - начале XIX в.
Дворцовый переворот 11 марта 1801 г. внешне не отличался от аналогичных переворотов в России XVIII в. Здесь были и инициаторы - генералы-авантюристы - гр. П.А. Пален и Л.Л. Беннигсен, и поддерживавшие их вице-канцлер гр. Н.П. Панин и английский посол Витворт, и лихие исполнители - братья Зубовы с группой гвардейских офицеров и верные им войска; ночная экспедиция в резиденцию Павла I - Михайловский замок, физическое устранение императора с наивным манифестом о его внезапной смерти от «апоплексического удара». По форме и содержанию переворот был данью традициям XVIII в. Этой теме посвящена обширная дореволюционная исследовательская литература. Авторы выдвигали различные причины данного переворота: безумие Павла I (В.О. Ключевский, П.И. Ковалевский, А.Г. Брикнер и др.), английские интриги (Е.С. Шумигорский, К. Валишевский и др.), деспотизм Павла I (В.И. Семевский), стеснение политических прав дворянства (М.В. Клочков)3. Зарубежные историки повторяют аналогичные причины4. Советские исследователи (С.Б. Окунь, А.В. Предтеченский) связывали переворот с нарушением соотношения власти самодержца с его социальной опорой5.
Необходимо отметить, что дворцовый переворот 11 марта 1801 г. определялся суммой факторов, связанных с особенностями внутриполитического, социального и государственного развития России в последнюю четверть XVIII в. Так, губернская реформа 7 ноября 1775 г. усилила влияние местного дворянства на управление и суд6. Они получили право избирать до 1/3 губернских и до 1/2 уездных должностных лиц. Это способствовало проведению децентрализации государственного аппарата: многие функции коллегий были переданы на места наместникам (генерал-губернаторам), подчиненным лично императрице и номинально - Сенату. В связи с этим в 80-е годы было закрыто большинство коллегий. За губернской последовали и другие местные реформы, из которых наибольшее значение имела «Грамота на права, вольности и преимущества благородного дворянства» 21 апреля 1785 г., которая оформила местную дворянскую корпорацию, завершила создание единого дворянского сословия. Дворянская корпорация помогала самодержавию проводить политику крепостнического государства. -66-

Но децентрализация в самодержавном государстве могла быть только временной мерой, ибо оказывалась в глубоком противоречии с верховной властью, которая всегда предпочитала строгую централизацию управления, бюрократизм и регламентацию. В свое время децентрализация управления при Екатерине II зиждилась исключительно на личном начале: наместники назначались преимущественно из наиболее доверенных императрице сановников. Павел I стремился разрушить некоторые элементы децентрализации. Так, был упразднен институт наместников, а коллегии в несколько измененном виде восстановлены; выборность местных чиновников заменена назначением. В условиях обострения классовой борьбы (крестьянские волнения 1796-1797 гг.) эти меры ослабили местные власти и контроль за ними со стороны Сената, что создавало особую опасность для крепостнического государства.
Однако централизаторские тенденции монарха привели к откровенному деспотизму, он не получил поддержки большинства господствующего класса-сословия помещиков-дворян. Монарх стремился ограничить права дворян и стеснил дворянскую корпорацию на местах, проявлял деспотизм и неуравновешенность во взаимоотношении с высшими столичными сановниками. Как впоследствии характеризовал его Ф. Энгельс, он «был упрямым, своенравным человеком... стал невыносимым, его надо было устранить»7. Заговорщики действовали наверняка, зная, что у Павла нет твердой поддержки ни в придворных кругах, ни в верхах бюрократии, ни в гвардии, ни в провинциальном дворянстве. Согласие на государственный переворот единственного законного наследника вел. кн. Александра Павловича было также получено. Робкую попытку жены свергнутого и убитого императора вел. кн. Марии Федоровны занять престол («Ich will regieren», - «Я хочу царствовать»)8 никто всерьез не принял, да к тому же эта попытка восстановить женское правление была незаконной: по изданному Павлом I «Акту о порядке престолонаследия» 5 апреля 1797 г. престол переходил по праву первородства только по мужской линии.
Дворцовый переворот 11 марта 1801 г. был последним в истории российского абсолютизма. Исчезновение этой формы замены главы неограниченной монархии свидетельствовало об известной внутренней консолидации господствующего класса-сословия помещиков-дворян, вызванной боязнью массовых крестьянских волнений, опасностью идеологического воздействия французской революции. Сыновья и внуки вдохновителей дворцовых переворотов в России, сочинителей планов ограничения самодержавной власти предпочитали в первую половину -67- XIX в. более прозаические пути служебной карьеры - заседали в Комитете министров, Государственном совете и Сенате, восседали в министерских и департаментских кабинетах, служили при императорском дворе, командовали в армии.
Острота классовой борьбы в конце XVIII в., вылившаяся широкой волной крестьянского движения в 32 губерниях России в 1796-1797 гг., в какой-то мере определила курс либеральной политики Александра I. В эти годы произошло 174 активных крестьянских выступления и было подано до 60 коллективных прошений крестьян9. Нужно отметить, что это движение лишь частично освещено в исследовательской литературе, однако без всякой связи с правительственной политикой начала XIX в.10
Как и каждый этап развития, самодержавие первой половины XIX в. имеет свои специфические особенности. Прежде всего это его ориентация на частые смены курсов внутренней политики, параллельность в проведении реакционных и либеральных мероприятий, частые реорганизации и перестройка разных звеньев государственного аппарат (одновременно в среде высшей бюрократии зарождаются планы и тенденции к робким буржуазным преобразованиям его отдельных звеньев). При этом элементы буржуазной государственности непременно сочетаются с условием сохранения феодально-крепостнического строя и феодального государства.
Самодержавие первой половины XIX в. наряду с декларацией «божественности» своего происхождения и подкреплением власти силой карательного аппарата стремится в условиях кризиса крепостничества к юридическому обоснованию «законности» как самого самодержавия, так и всей его политики. В тесной связи с этим находились и поиски более эффективных средств идеологического воздействия на народные массы, формирование официальной идеологии крепостнического самодержавия - «теории официальной народности». Отмечая способность монархии этого времени к большой политической гибкости и лавированию, В.И. Ленин писал, что «монархи то заигрывали с либерализмом, то являлись палачами Радищевых и "спускали" на верноподданных Аракчеевых...»11.
При вступлении на престол Александр I допускает ряд либеральных жестов: были восстановлены жалованные грамоты дворянству и городам, упразднена Тайная канцелярия, возвращены на службу или уволены в отставку некоторые потерявшие службу чиновники, сановники, разрешены поездки за границу и т. п. Сначала складывалось впечатление, что внук пытается исполнить обещание править «по законам и сердцу» «августейшей бабки» своей. По в результате лишь немногие одиозные фигуры -68- правления Павла I были удалены, среди них обер-шталмейстер И.П. Кутайсов, генерал-прокурор П.Х. Обольянинов, московский обер-полицмейстер Ф.Ф. фон Эртель, а в основном во всех звеньях правительственного аппарата руководящие посты сохранились за представителями павловской бюрократии. Возвратились в Петербург некоторые вельможи, бывшие в опале у прежнего монарха-самодура. Так, Н.П. Панин получил вскоре, с созданием министерств, даже пост министра иностранных дел; павловский любимец А.А. Аракчеев вскоре стал инспектором всей артиллерии. Свои многочисленные посты (петербургского военного губернатора, управляющего гражданской частью в Петербургской военной инспекции и др.) сохранял вначале П.А. Пален. «Его подпись стоит на официальных заявлениях, издаваемых в первые минуты, - писал впоследствии А. Чарторижский. -Он притязал на то, чтобы ничто не делалось без его разрешения и помимо его»12.
Наиболее влиятельной группировкой правящих кругов России в начале XIX в. оставались вельможи и выслужившиеся чиновники XVIII в., среди них князья А.Р. и С.Р. Воронцовы, гр. Н.П. Румянцев, Н.В. Чичагов, князья П.А. и В.А. Зубовы, Г.Р. Державин, Д.П. Трощинский, гр. П.В. Завадовский, кн. А.Б. Куракин, А.А. Беклешов. Большинство их рассчитывало провести «конституционные» проекты, ограничивающие власть императора. Характерна записка престарелого канцлера князя А.А. Безбородко «О потребностях империи Российской», написанная еще в 1799 г. Не посягая на основы государственного устройства, он призывал императора лишь к уважению изданных законов; предлагая возвысить Сенат, он мнил его под председательством самого императора и уповал, что через сенатские «департаменты» должны быть охвачены все управления, суд, надзор13.
Конституционный проект Н.И. Панина, составленный им еще в 80-х годах XVIII в., также отводил первенствующее место Сенату, большинство членов которого избирались местными дворянскими собраниями; ими же избиралась и вся местная администрация. Сенат по этому проекту получал законодательную власть, а император - власть исполнительную14.
Этот проект лег в основу проекта, предложенного в начале правления Александра I племянником Н.И. Панина - участником заговора 11 марта гр. Н.П. Паниным. Проекты, направленные к расширению прав Сената, представили также гр. П.А. Зубов и адмирал Н.С Мордвинов; они в свою очередь настаивали на выборности членов Сената дворянскими собраниями15.
По проекту Г.Р. Державина Сенат избирался верхами столичного дворянства и являлся представительным органом, наделенным -69- законодательной, исполнительной, судебной и «сберегательной» властью. Сенатское общее собрание он наделял правом составления, обсуждения и утверждения законов16. Находящийся в своей деревне в Вологодской губ., попавший в опалу при Павле I сенатор А. Р. Воронцов предложил учредить совет, фактически соправительствующий с императором, наделить Сенат важнейшими государственными функциями (в том числе законодательными)17. Его брат, русский посол в Лондоне гр. С.Р. Воронцов, высказывался за конституцию в России. В письме к сыну М.С. Воронцову 21 апреля 1801 г. он противопоставлял государственный строй России английскому. «Страна слишком обширна, - писал он, - чтобы государь, будь он хоть вторым Петром Великим, мог все делать сам при существующей форме правления без конституции, без твердых законов, без несменяемых и независимых судов»18.
Нельзя согласиться с выводом М.М. Сафонова, что «инициатива в постановке вопроса об изменении государственного строя России в первые годы XIX в. принадлежала руководителям дворцового переворота 11 марта 1801 г.»19. Этот круг лиц был гораздо более широким, среди них были и участники дворцового переворота. Можно различить три политические группировки, которые правительство Александра I с Негласным комитетом стремились объединить и сплотить. Представитель самой влиятельной группировки вельмож и высших чиновников XVIII в., тайный советник Д. П. Трощинский, связанный с заговором 11 марта, уже 16 марта (т. е. через несколько дней после переворота) был назначен на пост фактически первого советника Александра I, «состоящего при его величестве у исправлении дел, по особому доверию на него возлагаемых». Вместе с некоторыми участниками дворцового переворота и бывшими членами Совета при высочайшем дворе этот деятель вошел в состав эфемерно-величественного «Совета непременного» - Непременного совета.
Предложенные Александру I конституционные проекты были отвергнуты Негласным комитетом. В качестве компромиссной меры Александр I в указе от 5 июня 1801 г. предложил Сенату самому определить свое положение и права.
В кругу «друзей» по Негласному комитету император был откровеннее: 25 апреля 1801 г. он, высказывая свои взгляды на «реформы», заявил, что они должны быть «исключительно» делом самого императора и никого другого» и «реформа администрации должна быть предпочтительнее конституции»20. Это направление легло в основу всей политики реформ 1801-1811 гг.
Объективная обстановка, сложившаяся в стране, страх перед новыми крестьянскими выступлениями заставляли трезво -70- оценивать крайнее несовершенство существующей системы государственного аппарата и вынуждали Александра I и его ближайших сотрудников по Негласному комитету смотреть не назад в XVIII в., как это советовали влиятельные члены Непременного совета и сенаторы, а вперед - проводить ряд реформ по укреплению расшатавшегося государственного механизма.
Политика лавирования и игра в «конституционализм» в первые месяцы правления Александра I, а также вызванные сложностью внутри- и внешнеполитической обстановки некоторые дальнейшие преобразования, имевшие слабовыраженные буржуазные элементы (цензурная реформа 1804 г., создание всесословной системы учебных заведений в 1803-1804 гг. и др.), дали основание сделать вывод некоторым историкам, что речь идет о периоде «просвещенного абсолютизма» начала XIX в.21 Однако в отличие от соответствующих периодов XVIII в. этот период был более коротким, менее ярко выраженным, недостаточно последовательным.
С целью приспособления политических и правовых учреждений России к новым, развивавшимся в недрах крепостного строя буржуазным отношениям были проведены реформы 1801-1811 гг., которые значительно укрепили высший и центральный государственный аппарат, а местные правительственные и сословные учреждения теснее связывались с центром.
Господствовавшее в дореволюционной (а одно время и в советской) историографии противопоставление первой и второй половины правления Александра I как либерального (1801-1812 гг.) и реакционного (1815-1825 гг.) периодов внутренней политики является в значительной степени условным, ибо и политика заигрывания с либерализмом, имеющая элементы «просвещенного абсолютизма», и сменившая ее «аракчеевщина» имели одну цель - укрепление самодержавно-крепостнического строя. Государственные планы представителя умеренного бюрократического либерализма М.М. Сперанского соседствовали и уживались с созданием первых военных поселений, с восстановлением обязательных для абсолютной монархии органов политического сыска (секретного Комитета «рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокойствия», созданного 13 января 1807 г., а затем параллельно действовавшего с ним с 1810 г. Министерства полиции).
Наряду с насаждением военных поселений, Библейского общества и учреждением Министерства духовных дел и народного просвещения Александр I «дарует» Польше конституцию, а один из его вельмож - Н.Н. Новосильцев составляет «Уставную грамоту». Он же был составителем инструкции для деятельности -71- секретного органа политического сыска - Комитета 13 января 1807 г. и являлся деятельным его членом22.
Необходимость гибкой политики признавал и преемник Александра I Николай I, реакционный курс которого перемежался с обсуждением в особых секретных комитетах различных полумер по крестьянскому вопросу. Так, в 1837-1838 гг. проводится реформа государственных крестьян, создается полупривилегированная сословная прослойка «почетных граждан» (1832).
Лавирование самодержавия (абсолютизма) особенно четко прослеживается в первой половине XIX в. по отношению к буржуазии. Ход экономического развития обусловливал осуществление мероприятий, противоположных охранительным тенденциям крепостнического государства. В 1802 г. правительство пошло на создание Министерства коммерции; согласилось на проведение протекционистской политики; на учреждение в 1819 г. (чтобы «дать купечеству вящие способы к расширению коммерческого оборота») Государственного коммерческого банка; на создание при Министерстве финансов в 1828-1829 гг. Мануфактурного и Коммерческого советов - буржуазных по составу органов; на проведение финансовой реформы Ф.Ф. Канкрина; на организацию промышленных выставок в 30-40-е годы и т. д.23 Делая подобные уступки нарождавшемуся классу буржуазии, абсолютизм преследовал узкоэгоистические классовые цели крепостников, но объективно все эти меры разлагали феодализм.
Крайне противоречивые процессы в развитии государственного строя России, без сомнения, способствовали его эволюции в сторону буржуазной монархии. В первую половину XIX в. они ощущались еще неглубоко: основы абсолютизма были устойчивыми.
Нельзя согласиться с мнением, что реформы начала XIX в. были последними преобразованиями государственного аппарата самодержавно-крепостнической России и что последующий период 1815-1861 гг. «не внес ничего принципиально нового в область государственного строительства»24. 3 июля 1826 г. было учреждено III отделение Собственной е. и. в. канцелярии (фактически реформа политического сыска завершилась 1 июля 1836 г.). 22 августа 1826 г. создается Министерство императорского двора. Если «Учреждение об императорской фамилии» 5 апреля 1797 г. установило определенную четкость во взаимоотношениях между членами императорской фамилии, упорядочило индивидуальное имущественное положение каждого из них, то новое министерство было направлено на достижение согласованной деятельности отдельных административно-хозяйственных учреждений, обслуживавших императорскую фамилию. Создание Министерства -72- императорского двора явилось, таким образом, элементом общих процессов развития абсолютизма дореформенной крепостнической России.
В конце 20 - начале 30-х годов XIX в. самодержавием была проведена кодификация законов, инкорпорация огромного законодательного материала за 176 лет (с «Соборного уложения» 1649 г.) в «Полное собрание законов» с выделением из него действующих законов в «Свод законов Российской империи». Эта мера способствовала повышению оперативной деятельности всех звеньев государственного аппарата крепостнического самодержавия.
Эту же цель преследовало совершенствование бюрократии, особенно активно проводимое с середины 20-х и в 30-е годы XIX в. Значение и роль проведенной в 1837-1842 гг. обширной реформы государственной деревни подробно освещены в фундаментальной монографии Н.М. Дружинина25. Упорядочение и укрепление системы «государственного феодализма» в форме «благожелательного попечительства» рассматривалось самодержавием как средство частичного разрешения крестьянского вопроса.
Как специфическую особенность абсолютизма первой половины XIX в. следует рассматривать различные планы и проекты государственных преобразований, составляемые наиболее дальновидными представителями высшей бюрократии России; некоторые из них объективно имели буржуазный характер. Наиболее типичными в этом отношении являлись планы М.М. Сперанского, разночинца по происхождению (сын священника), но благодаря личным способностям занимавшего в начале XIX в. ряд важнейших государственных постов (директор департамента Министерства внутренних дел, статс-секретарь, государственный секретарь и др.). В октябре 1809 г. по поручению Александра I Сперанский подготовил план государственных преобразований «Введение к уложению государственных законов». Этот политический деятель признавал нарастание недовольства народных масс крепостнической системой, что «дух народный страждет в беспокойствии», а это вызвано «глухим, но сильным желанием другого вещей порядка»; он делал вывод, что существующее общественно-политическое устройство России «несвойственно уже более состоянию общественного духа»26. В целях предотвращения революции он рекомендовал Александру I дать стране конституцию. «Российская конституция, - писал он, - одолжена будет бытием своим не воспалениям страстей и крайностей обстоятельств, но благодетельному вдохновлению верховной власти, которая, устроив политическое бытие своего народа, может иметь -73- все способы дать ему самые правильные формы»27. Эта конституция должна будет только «облечь правление самодержавное всеми, так сказать, внешними формами закона, оставив в сущности его ту же силу и то же пространство самодержавия»28. Этими внешними формами, прикрывавшими самодержавие, по мнению Сперанского, должны быть: элементарная законность, выборность части чиновников и их ответственность, новые буржуазные начала организации суда и контроля, разделение властей, расширение политических прав «среднего состояния» и т. п.
По проекту Сперанского политические права получали лишь два сословия: дворянство и «среднее состояние» (купцы, мещане, государственные крестьяне). Они выбирали «законодательную» Государственную думу и распорядительные волостные, окружные и губернские думы, а также судебные органы; министры и чиновники местной администрации назначались императором. Все законодательные, исполнительные и судебные функции сосредоточивались в Государственном совете - высшем учреждении при императоре, «в коем все действия части законодательной, судной и исполнительной в главных их отношениях соединяются и через него восходят к державной власти и от нее изливаются»29.
Для третьего сословия - «народа рабочего» (крепостные крестьяне, рабочие, домашние слуги) - проект Сперанского предоставлял лишь некоторые гражданские права при сохранении крепостного строя. Не покушаясь на крепостное право, Сперанский считал, что оно будет отменено постепенно, путем развития промышленности, торговли и просвещения, так как «нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в рабстве оставаться». Сохраняя существование сословий, проект Сперанского ослаблял сословные перегородки, предусматривая более широкую возможность перехода из «среднего состояния» в дворянство путем выслуги, а из «народа рабочего» - в «среднее состояние» путем приобретения частной собственности. Объективно планы Сперанского были направлены на некоторое ограничение самодержавия путем расширения политических прав дворян и буржуазии, на более быструю эволюцию абсолютной монархии в сторону монархии буржуазной.
Глубокое знание и анализ современного состояния России подсказали М.М. Сперанскому планы преобразования государственного и общественного строя, но их реализацию этот представитель крайне умеренного, чисто бюрократического либерализма возложил на самого Александра I. Это дало основание Н.Г. Чернышевскому назвать Сперанского «мечтателем», «не понимавшим недостаточность своих средств для проведения задуманных -74- реформ»30. Деятельность Сперанского вызывала недовольство дворян, которые третировали его как выскочку. Влиятельный в придворных кругах писатель и историк Н.М. Карамзин подал на имя царя «Записку о древней и новой России», в которой, отстаивая екатерининские порядки, злобно порицал планы Сперанского31.
Самого же Александра I вполне устраивали лишь частичные преобразования крепостнической государственности, сдобренные либеральными обещаниями и отвлеченными рассуждениями в духе «просвещенного абсолютизма» о законе, свободе и пр. «Император, - писал об Александре I хорошо знавший его и близкий к нему в первые годы правления кн. А. Чарторижский, -любил наружные формы свободы подобно тому, как увлекаются зрелищами. Ему нравился призрак свободного правительства, и он хвастал им; но он домогался одних форм и наружного вида, не допуская обращения их в действительность; одним словом, он охотно даровал бы свободу всему миру при том условии, чтобы все добровольно подчинились исключительно его воле»32.
По справедливому замечанию Н.М. Дружинина, в начале XIX в. «российское самодержавие пыталось создать новую форму монархии, юридически ограничивающую абсолютизм, но фактически сохраняющую единоличную власть государя»33. Даже эти настроения правящих кругов России свидетельствовали об известных, хотя еще и очень робких, сдвигах абсолютной монархии в сторону монархии буржуазной.
Объективные условия, сложившиеся в России к началу XIX в., были таковы, что даже это формальное юридическое ограничение абсолютизма не стало необходимостью. Ознакомившись с проектом государственных преобразований Сперанского, Александр I с тревогой писал: «Что же я такое? Нуль. Из этого я вижу, что он подкапывается под самодержавие, которое я обязан вполне передать наследникам своим»34.
Проекты Сперанского перепугали господствующий класс России. Атмосферу переполоха хорошо передал чиновник - современник Сперанского Д.П. Рунич: «Самодержавие царя считалось с мнением Государственного совета! Всполошились не только администрация, но также и все дворянство. Самый недальновидный понимал, что вскоре наступят новые порядки, которые перевернут вверх дном весь существующий строй. Об этом уже говорили открыто, не зная еще, в чем состоит угрожающая опасность. Богатые помещики, имеющие крепостных, теряли головы при мысли, что конституция уничтожит крепостное право и что дворянство должно будет уступить шаг вперед плебеям»35. Однако в первое десятилетие нового века крестьянское движение -75- пошло на убыль (в 1796-1800 гг. в России было 272 крестьянских выступления, а за 1801-1810 гг.- только 20936). В эти годы буржуазные элементы в стране были слабыми, дворянская революционность переживала еще зачаточный период, а сами либеральные жесты правительства породили надежды на преобразования сверху. С 1805 г. внимание дворянской общественности было отвлечено бурными внешнеполитическими событиями.
Известная стабилизация положения абсолютизма в конце первого и в начале второго десятилетия XIX в. позволила Александру I отвернуться от либеральных планов. Аналогичная судьба постигла и проекты изменений отдельных правительственных учреждений (проекты создания правительственного «кабинета» в форме Советов министров, реорганизация Сената и т. п.).
Практически М.М. Сперанскому удалось осуществить лишь некоторые отрывочные части широкого плана: 1 января 1810 г. был учрежден законосовещательный Государственный совет, 25 июня 1811 г. - «Общее учреждение министерств, которое вводило бюрократическое единообразие в организацию и деятельность министерств; в 1810-1812 гг. был проведен ряд мероприятий в области финансов. Крах плана преобразований Сперанского в его полном виде был увенчан падением его как политического деятеля и ссылкой в марте 1812 г.
Само возникновение планов Сперанского и их дальнейшая судьба свидетельствовали о разложении и кризисе феодально-крепостнического строя и нежелании самодержавия в начале XIX в. пойти навстречу этим новым процессам в жизни страны.
Развитие российской государственности в начале XIX в. пошло более осторожным и медленным путем, нежели это предлагали М.М. Сперанский и авторы некоторых других проектов государственных преобразований.
Одной из сложных проблем государственности абсолютной монархии в России является вопрос о заимствовании ею и внешних форм абсолютизма, и соответствующих ему учреждений. Можно согласиться с мнением А.Н. Чистозвонова о том, что организация учреждений абсолютизма в России «нередко рецептируется с западноевропейских образцов, но она наполняется крепостническим содержанием и служит целям защиты крепостнических порядков»37. Но вместе с тем этот объем заимствований государственных институтов нельзя и переоценивать. Для прочности политических институтов необходимы определенные условия и предпосылки. Опыт развития государственности России XVIII в. показал, что в условиях крепостнической государственности -76- выжили лишь те заимствованные учреждения и формы их организации, которые имели определенные корни в ранее существовавшей государственной системе. Элементы коллегий существовали в центральных учреждениях Русского государства XVII в. в форме приказного судьи «с товарищи»; элементы единоначалия появились в недрах коллегий еще со второй половины XVIII в. И наоборот, попытки ввести уже в первой четверти XVIII в. разделение властей и ведомства оказались неудачными ввиду отсутствия в крепостнической России для их существования условий, сходных с западноевропейскими; эти политические институты не дожили до смерти самого их учредителя - Петра I. Созданные Екатериной II в 1775 г. по английскому образцу совестные суды, не имея прочной основы в крепостнической России, искусственно поддерживались абсолютной монархией; просуществовав более 3Д века в виде полубездействующих учреждений, они были упразднены в 1852 г., т. е. за 12 лет до судебной реформы38. Оказались безжизненными в начале XIX в. и в 20-х годах планы создания правительственного «кабинета» по примеру западноевропейских государств. Этот проект оказался совершенно чуждым крепостнической монархии с ее практикой «всеподданнейших докладов» министров абсолютному монарху, который сам и осуществлял свойственную кабинету функцию «объединения» деятельности министров. Как и в XVIII в., оказалась чуждой для России первых двух десятилетий XIX в. идея «разделения властей» даже в верхних этажах государственности (разделение Сената на Правительствующий и Судебный). Зато министерская организация буржуазной Франции оказалась весьма приемлемой для феодальной России, внутри центральной системы управления которой - в обветшалых и расшатавшихся коллегиях - давно уже появились министерские начала.
Реформы государственного аппарат 1801-1811 гг. коснулись лишь тех его звеньев, которые к началу века обветшали и потеряли свою оперативность (Сенат, центральные органы управления). Совет при высочайшем дворе, совмещавший в себе функции обсуждения проектов законов и высшего управления (одновременно с Сенатом), был уже неудобен. Усложнившиеся задачи государства потребовали создания новых высших правительственных учреждений с более четким подразделением их функций: Государственного совета - законовещательного органа, Комитета министров - высшего административного органа.
Сосредоточение функций обсуждения законопроектов и высшей администрации в особых правительственных органах сократило компетенцию Сената, который с начала XIX в. превратился в высший орган суда и надзора за правительственным аппаратом. Между созданными в 1802-1811 гг. министерствами и местными учреждениями установилась более тесная связь, все местные учреждения были распределены по министерствам - в России впервые появились ведомства.
В целом эти реформы укрепили бюрократическую машину абсолютной крепостнической монархии, и, по справедливому замечанию исследователя, они «не таили в себе ничего буржуазного», за исключением некоторых буржуазных элементов в реформах просвещения и цензуры39. Эти элементы оказались в крепостнической государственной машине совершенно инородными и были вскоре заменены более подходящими для нее политическими институтами. План государственных преобразований Сперанского не был проведен в жизнь, и как точно отметил Н.Г. Чернышевский, «осуществившаяся часть его работ приняла характер, противоположный духу, которым должна была проникнуться по его предположению»40. Практическое осуществление лишь отдельных не связанных между собой обломков плана Сперанского способствовало укреплению крепостнической государственности, утверждению более реакционных и застойных ее элементов.
Окончание войны с Наполеоном, реставрация реакционных монархических режимов в Западной Европе и создание Священного союза, крушение умеренно-бюрократических конституционных планов Сперанского, страх перед зарождавшейся дворянской революционностью и опасение нового взрыва крестьянских волнений - все это определило внутреннее послевоенное развитие России. С середины второго десятилетия в России сложился особый политический режим, называемый «аракчеевщиной». К этому времени А.А. Аракчеев превратился в первого министра самодержавной монархии Александра I, фактического руководителя всей внутренней политики России, единственного докладчика императору почти по всем высшим учреждениям и ведомствам. Характерными чертами аракчеевского режима были усиление деспотизма самодержавия, грубой военщины и бюрократического произвола, сочетавшихся с религиозным ханжеством и лицемерием в среде господствующего класса. В государственности России это нашло выражение в религиозно-мистических настроениях Александра I и его окружения, в создании Библейского общества и Министерства духовных дел и народного просвещения, в усилении цензурных репрессий и гонений на народное просвещение, в военизации государства с учреждением военных поселений и внутренней стражи, в совершенствовании целой системы органов политического сыска. -78-

Резкое усиление карательной функции государства свидетельствовало о большой неуверенности господствующего класса в незыблемости самодержавия и крепостного строя, об опасении революционных потрясений не только в опекаемой Священным союзом Западной Европе, но и внутри России. Такие опасения были небезосновательны. Вопрос о ликвидации крепостного права, свержении самодержавия и его бюрократии поставили и пытались разрешить дворянские революционеры-декабристы. «В 1825 г., - говорил В.И. Ленин, - Россия впервые видела революционное движение против царизма...»41 Но дворяне-революционеры были далеки от народа и не могли объединиться с ним, хотя выдвигаемая ими программа диктовалась стремлением улучшить положение народных масс. Самодержавная монархия без больших усилий подавила восстание дворянских революционеров в Петербурге и на юге России в конце 1825 г., сохранив и укрепив в последующие десятилетия дополнительными элементами тот политический государственный режим, который сложился в России в период «аракчеевщины». Монархия Николая I была аракчеевщиной без Аракчеева.
Реформы правительственного аппарата в начале XIX в. лишь на время укрепили политический строй крепостнического государства. Конец первой четверти века был ознаменован дальнейшим углублением кризиса, что нашло отражение не только в очередном кризисе финансовой системы крепостнической России в конце 10 - начале 20-х годов, но и в общем росте недовольства политической системой страны. Отдельные представители высшей бюрократии подают Александру I проекты преобразований государственного аппарата: в 1814 г. - гр. В.П. Кочубей, 1 декабря 1815 г. - министр финансов гр. Д.А. Гурьев, 20 ноября 1816 г. - государственный контролер Б.Б. Кампенгаузен; позднее, Николаю I в 1826 г., - главноуправляющий II отделением Собственной е. и. в. канцелярии М.А. Балугьянский42. Сановники высказывали критические замечания в отношении ряда старых государственных учреждений (особенно Сената), резко критиковали некоторые новые (Комитет министров, министерства), предлагали усовершенствование действующей системы государственного аппарата путем установления большей четкости и разделения функций между учреждениями, создания министерского «единства» с помощью нового органа (Совета государя, Комитета и т. п.) и т. д. По своему содержанию эти проекты были более умеренными и узкими, чем проекты М.М. Сперанского. Они не нашли никакого практического претворения. О проектах вспомнили только при учреждении первого из секретных комитетов - Комитета 6 декабря 1826 г., созданного -79- для усовершенствования крепостнической государственности. Из всех проектов государственных преобразований 10-х годов XIX в. выделяется конституционный проект Н.Н. Новосильцева. Во время заседания первого польского сейма в марте 1818 г. Александр I в своей речи намекнул на возможность введения в России конституции и поручил императорскому комиссару при Административном совете Царства Польского Н.Н. Новосильцеву разработать проект конституции России43. При активном содействии известного писателя П.А. Вяземского этот проект был подготовлен уже к 1819 г. и получил наименование «Государственной уставной грамоты Российской империи». Она имела даже некоторое сходство с конституцией Царства Польского, утвержденной Александром I 15 (27) ноября 1815 г. «Державную власть» в государстве сохранял император, а в делах законодательных ему «содействуют» (ст. 10, 13) народное представительство (для всего государства - двухпалатный государственный сейм Государственная дума; Сенат с назначаемым составом и Посольская палата - с выборным). По проекту конституции страна получала широкое федеральное устройство: делилась на наместничества (а те на губернии, уезды, округа). Свойственный проекту М.М. Сперанского 1809 г. имущественный принцип выборов Новосильцев заменил сословным: на дворянских собраниях («сеймиках») дворяне избирали депутатов как в наместнические сеймы, так и в Посольскую избу. Высшим органом законодательной инициативы, надзора и администрации по проекту Новосильцева становился возглавляемый самим царем Государственный совет, куда входил и чисто административный Правительственный совет из министров44. В целом проект Н.Н. Новосильцева был гораздо более умеренным, чем проект М.М. Сперанского 1809 г. В нем не содержалось никаких элементов буржуазной государственности, он являл собой конституционный проект феодально-крепостнического государства*. Но даже
 

* Исходя из чисто внешнего принципа организации местного управления (федерализм), буржуазный историк Г. Вернадский пытался установить сходство и даже родство между конституционными проектами царского чиновника Н.Н. Новосильцева и декабриста Н.М. Муравьева (Известия Таврического университета. Симферополь, 1919. Кн. 1. С. 127-141; Vemadsky G. La charte con-stitutionelle de l'Empire de Russie de Tan 1820. Paris, 1933. P. 283). Глубокую ошибочность этой точки зрения доказал Н.М. Дружинин в своей книге «Декабрист Никита Муравьев» (М., 1933. С. 242-243). -80-

 

этот вариант оказался для крепостнической монархии Александра I неприемлемым*. Александр усматривал непреодолимые трудности при введении «конституции» в России45. Сделав либеральный жест в адрес общественного мнения соотечественников и Западной Европы, самодержец предпочел сохранить режим военно-полицейской аракчеевщины.
Из современников наиболее емкую характеристику Александру I дал А. С. Пушкин, подметивший основные личные и государственные качества этого монарха**: слабоволие, хитрость, неискренность, жестокость, бездарность, трусость, низкие дипломатические способности46. Как впоследствии отмечал Ф. Энгельс, Александр I отличался слабоволием, непостоянством, лицемерием и большим самомнением.
Его преемник Николай I, по выражению Ф. Энгельса, был «посредственный человек с кругозором взводного командира»47. В условиях кризиса крепостного строя этот солдафон и гонитель просвещения в отличие от своих предшественников имеет ряд определенных «заслуг»: хотя и ограниченно, но более ясно он понимал задачи крепостнического государства в этот период и имел достаточно воли проводить в интересах помещиков-дворян политику, допуская иногда уступки, но не допуская никаких колебаний***.
 

* Во время польского восстания 1830-1831 гг. повстанцы обнаружили текст «грамоты»в бумагах Новосильцева в Варшаве и издали ее в 2 тыс. экз. Часть тиража фельдмаршал И.Ф. Паскевич доставил в Москву Николаю I. По «высочайшему повелению» 27 ноября 1831 г. эти экземпляры были сожжены в арсенальском дворе Кремля. Еще ранее в письме Паскевичу Николай I, осуждая проект, с тревогой отмечал, что «на 100 человек наших молодых офицеров 90 прочтут - не поймут или презрят, но 10 оставят в памяти, обсудят и, главное, не забудут. Это пуще всего меня беспокоит» (Шилъдер Н.К. Император Александр Первый. СПб., 1898. Т. 4. С. 466).
 

** Даже партнер Александра I по Священному союзу, Меттерних, называл его снисходительно «наибольшим ребенком»; он осуждал Александра I за либеральные жесты, вялость, нерешительность, за отсутствие цели в развитии государства; за то, что «следуя от увлечения к увлечению, от религии к религии, он все разрушал и ничего не построил» (Memoires, documents et ecrits divers laisses par le prince de Metternich. Paris, 1881. T. 3. P. 276, 531).

 

*** Яркую характеристику Николая I дал П.А. Зайончковский (Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М, 1978. С. 106-110).-81-

 

Восстание декабристов, его подавление, а также вспышка крестьянского движения в 1826 г. консолидировали и сплотили все слои господствующего класса. Вдохновителем нового политического реакционного курса явился Николай I48. «Не от дерзновенных мечтаний, всегда разрушающих, - заявлял он в манифесте 13 июля 1826 г., извещавшем о завершении расправы с декабристами, - но свыше усовершаются постепенно отечественные установления». «Установления» эти носили характер частных преобразований, направленных на охранение и консервацию феодально-крепостнического строя.
На восстание декабристов самодержавие ответило усилением военно-крепостнической диктатуры. В стране проводится военизация ряда звеньев государственного аппарата: министры назначаются из генералов; военизированы отдельные ведомства (горное, лесное, путей сообщения); во главе многих губерний были поставлены военные губернаторы, в 1803 г. из 48 губерний и областей гражданское управление имели 25; в 1850 г. из 53 губерний и областей (без Финляндии и Царства Польского) гражданское управление имели лишь 12 центральных губерний; в России к этому времени было 2 наместничества и 10 генерал-губернаторств (в 1803 г. - 3 генерал-губернаторства)49. Во всех ведомствах установился крайний бюрократический централизм; вершину здания крепостнического государства увенчала Собственная е. и. в. канцелярия, где были сосредоточены многие важнейшие вопросы управления государством. Весь этот гражданский, полумилитаризованный аппарат дополнялся военным, который осуществлял в значительной мере основную, внутреннюю функцию государства. Из 2081 волнения крестьян за 1826-1856 гг. до 1/3 были подавлены с помощью размещенных на территории каждой губернии батальонов и команд внутренней стражи, а также полевых частей армии50.
Даже в мирное время в крепостнической России сохранялись в полном комплекте все строевые единицы до армии включительно. На территории Польши и двенадцати прилегавших к ней губерний была расположена так называемая «Действующая армия», которая находилась в состоянии постоянной боевой готовности и представляла собой, по выражению будущего военного министра Д.А. Милютина, «странную аномалию среди глубокого мира»51. С помощью этой армии Николай I держал в повиновении не только Польшу, но в страхе всю Западню Европу, осуществлял роль царизма как жандарма Европы.
Крепостническое самодержавие рассчитывало не только на карательную силу. Специфической особенностью абсолютизма в России первой половины XIX в. было стремление к правовому -82- обоснованию его политических институтов. Так, в манифесте об упразднении Тайной экспедиции 2 апреля 1801 г. отмечалось, что «в благоустроенном государстве все преступления должны быть объемлемы, судимы и наказуемы общей силой закона». В указе об упразднении Комиссии составления законов 5 июня 1801 г. утверждалось, что лишь в законах - «начало и источник народного благоденствия»52.
«Истинный разум всех усовершенствований, внутренних установлений нашего отечества, - провозглашал манифест 1 января 1810 г. об учреждении Государственного совета, - состоит в том, чтобы по мере просвещения и расширения общественных дел учреждать постепенно образ правления на твердых и непременных основаниях закона»53. Смысл этой «законности» действий монарха пояснял М.М. Сперанский: «Никакая другая власть ни вне, ни внутри империи не может положить пределов верховной власти, им самим поставленных извне государственными договорами, внутри - словом императорским, суть и должны быть для него непреложны и священны. Всякое право, а следовательно и право самодержавное, потолику есть право, поколику основано на правде. Там, где кончается правда и начинается неправда, кончается право и начинается самовластие»54. Таким образом, вся «законность» упиралась фактически в выполнение неограниченным монархом самим же им данных правовых норм. Впоследствии это нашло выражение в ст. 47 «Основных законов Российской империи» 1832 г.: «Империя Российская управляется в твердых основаниях положительных законов, учреждений и уставов, от самодержавной власти исходящих»55. Самодержцы нередко оговаривались, что закон «выше» их. Одна из высочайших резолюций гласила: «Закон должен быть для всех единственен. Коль скоро я себе дозволю нарушать законы, кто тогда почтет за обязанность наблюдать их?.. Я чувствую, - заявлял Александр I, -себя обязанным первее всех наблюдать за исполнением законов»56.
Внешним выражением заинтересованности абсолютной монархии дореформенной России в «законном» закреплении своей политики была кодификация законов, проводимая во второй четверти века, выразившаяся в создании сборников законодательных актов - «Полного собрания законов Российской империи» и «Свода законов Российской империи» (1832), а также издании кодекса феодальной монархии «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г., закреплявшего основы уголовно-полицейских порядков феодально-крепостнического государства. Кодификация 30-х годов оказалась более удобной формой юридического обоснования самодержавия первой половины XIX в., чем опасный для крепостнического строя и абсолютизма -83- конституционализм начала XIX в.: не создавая ничего нового, она закрепляла «законность» действий неограниченного монарха и правящих верхов. Реформа государственной деревни была таким же паллиативом, только в области социальных отношений: ничего не меняя, она временно обновляла крепостной строй (в сфере государственного феодализма).
Незыблемость абсолютизма в России закреплялась включением в первое издание «Свода законов» (1832) так называемых «Основных законов Российской империи». Составленная Сперанским и обобщенная в единый законодательный акт, компиляция из законов и постановлений XVIII - начала XIX в. касалась общих начал государственного строя России: Воинского устава 30 марта 1716 г., Морского устава 23 января 1720 г., Духовного регламента 25 января 1721 г., манифеста 28 февраля 1730 г., манифеста 14 декабря 1766 г. о созыве депутатов в Уложенную комиссию, акта о порядке престолонаследия и «Учреждения об императорской фамилии» 5 апреля 1797 г., манифеста об образовании Государственного совета 1 января 1810 г. и др.57
Первая статья «Основных законов» определяла форму правления России: «Император Российский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной его власти не только за страх, но и за совесть сам бог повелевает»*.
Самодержавие и во второй четверти века подчеркивало свое стремление к стабильности законов. 6 августа 1832 г. управляющий I отделения Собственной е. и. в. канцелярии обратился с письмом к председателю Государственного совета и Комитета министров гр. В.П. Кочубею с объявлением ему «высочайшего повеления» о запрещении входить с представлениями, заключавшими в себе «изъятие из законов», ибо Николай I усмотрел, что «с некоторого времени испрашиваются изъятия из законов и правил всеми и столь часто, что скоро закон и правило обратиться могут и сами в изъятие»59.
По нашему мнению, недостаточно убедительно звучит утверждение С.М. Троицкого, высказанное им в дискуссионной статье об абсолютизме: «Усиление черт деспотизма», «азиатчины»
 

* Сравните с «толкованием» к ст. 20 Воинского устава 30 марта 1716 г.: «Его величество есть самовластительный монарх, который никому на свете в своих делах ответу дать не должен; но и силу и власть имеет, свои государства и земли, яко христианнейший государь по своей воле и благомнению управляет»; Духовный регламент 25 января 1721 г.: «Монархов власть есть самодержавная, которой повиноваться сам бог за совесть повелевает»58. -84-

 

во внутренней и внешней политике российского абсолютизма происходит с конца XVIII - начала XIX в.60 Как раз наоборот, по мере продвижения абсолютной монархии в направлении монархии буржуазной идет процесс высвобождения ее от элементов деспотизма. Конечно, в самом понятии «законность» в крепостнической монархии первой половины XIX в. много декларативного и показного. Александр I особенно в первые годы правления сохранял наследованные еще от Екатерины II лицемерные жесты «просвещенного монарха». В действиях Николая I было больше грубости и солдафонства. Оба заверяли в «законности» деятельности. Эта законность там, где она проявлялась, носила, разумеется, ограниченный, строго классовый характер, так как существующие в стране законы выражали волю господствующего класса помещиков. В отношении же широких народных масс деятельность всех звеньев дворянского аппарата дореформенной России, начиная с мелких полицейских чинов и уездных судов и кончая высшими «установлениями», сохраняла грубый военно-полицейский произвол, беззаконность действий чиновников, бесправие народных масс. О беззаконности действий чиновников говорили в своих показаниях декабристы61. В.Г. Белинский в известном письме к Н.В. Гоголю включил в программу-минимум передовой России такое скромное требование, как исполнение хотя бы тех законов, которые существуют. Именно эти особенности российского абсолютизма давали основание В.И. Ленину характеризовать самодержавие в России даже в конце XIX - начале XX в. «азиатски диким», «пропитанным азиатским варварством»62.
И все же, несмотря на весьма ограниченный классовый и сословный характер законности в дореформенной России, сам факт того, что самодержавная монархия вынуждена ссылаться на законность своих действий, свидетельствует: абсолютизм первой половины XIX в. уже не чувствовал себя прочно без подобного юридического основания.
Повышенный интерес к праву, законам и законности в первой половине XIX в. объяснялся еще и тем; что абсолютизм в их обоснованиях видел одно из важнейших средств укрепления всего феодально-крепостнического строя. Всю информацию о внутреннем состоянии России и настроения сословий III отделение Собственной е. и. в. канцелярии сосредоточивало в прилагаемом к ежегодному «Отчету о действиях» «нравственно-политическом обозрении». Призывая Николая I «вновь завести машину», оно рекомендовало «ключи» для этого - «правосудие и промышленность»63.
Идеологические позиции правящих кругов крепостнического государства первой половины XIX в. переживают изменения. -85- Идеология абсолютизма XVIII в. базировалась на «Правде воли монаршей» Ф. Прокоповичаи «Наказе» Екатерины II64. Лежащие в основе этих трактатов идеи естественного права и просвещения оказались после французской революции неприемлемыми и даже опасными для российского самодержавия. К концу XVIII - началу XIX в. самодержавие вынуждено вырабатывать новую официальную идеологию. Опора на русскую православную церковь не оправдала себя: та не смогла создать прочной государственной доктрины крепостнического самодержавия. Не принесло ожидаемых результатов и некоторое повышение образовательного уровня духовенства, чему способствовала духовно-учебная реформа 1808 г. Самодержавие обращается к опыту Запада, где церковь имела лучшую организацию и большее идеологическое воздействие на массы.
В начале XIX в. в России была разрешена деятельность иезуитов, открывших пансион для обучения сыновей самых знатнейших фамилий России (Голицыных, Прозоровских, Строгановых, Барятинских, Гагариных и др.), развивших бурную деятельность в Белоруссии (Полоцкая коллегия). Их деятельность нашла своего посредника в лице французского эмигранта сардинского посланника (1803-1814 гг.) гр. Жозефа де Местра. Тот обратился в 1810 г. к министру народного просвещения гр. А.К. Разумовскому с «Пятью письмами об общественном образовании в России», в которых весьма откровенно восхвалял иезуитов и иезуитское воспитание. «Это общество, - писал он, - сторожевой пес... пусть он бродит около дома и будит нас, когда это необходимо, прежде чем ваши двери будут взломаны или к вам проникнут через окна»65. В особой записке, поданной обер-прокурору Синода кн. А.Н. Голицыну в марте 1812 г., де Местр развивает программу «европеизации» русского самодержавия и связывает охрану и усиление дворянских привилегий и крепостного права с постепенным распространением католицизма как основной опоры самодержавия66.
Возросшее число «обращений» в католичество представителей знатнейших фамилий России вызвало резко отрицательную реакцию православного духовенства на деятельность иезуитов, привело к указу о высылке иезуитов из Петербурга и Москвы. К этому времени правящие верхи России наметили другой путь религиозного обновления России.
Победа над Наполеоном, реставрация реакционных монархий в Западной Европе и создание Священного союза трех императоров необычайно активизировали деятельность церкви во всей Европе. Влиянию революционных идей Запада и развитию их в России самодержавие уже в первое десятилетие XIX в. противопоставляет -86- религиозные догмы, заимствуя у некоторых западноевропейских христианских религий организационные формы и методы этой пропаганды, даже религиозно-мистическую литературу. Вдохновителем религиозно-пропагандистской кампании был сам Александр I. Дореволюционные дворянские, а также и буржуазные историки часто объясняли религиозно-мистические настроения Александра I личным «переломом» в его взглядах, психологической драмой сына - участника убийства отца и прочими чисто субъективными мотивами67.
Решающим фактором религиозно-мистических настроений, охвативших правящие круги России в это время, были все-таки общественно-политические мотивы, связанные с реакцией в Европе. Да и так называемые личные настроения Александра I имели определенную социальную подкладку. Самодержец не верил в потенциальные силы своего народа, приписывал успех победы над Наполеоном, ликвидацию его армий в России и освобождение Европы вмешательству сверхъестественных божественных сил. В манифесте 1 января 1816 г. по поводу окончания войны и водворения мира говорилось, что «самая великость дел сих показывает, что не мы то сделали. Бог для совершения сего нашими руками дал слабости нашей свою силу, простоте нашей свою мудрость, слепоте нашей свое всевидящее око»*.
6 декабря 1812 г. Александр I утвердил всеподданнейший доклад главноуправляющего духовными делами иностранных исповеданий кн. А.Н. Голицына и проект учреждения в Петербурге по западноевропейскому образцу Библейского общества, первоначально для издания книг Ветхого и Нового завета для лиц неправославного населения России - «иностранных исповеданий»; на протяжении всего 1813 г. открывались его комитеты, а с 4 сентября 1814 г. оно стало Российским.
К концу 1823 г. Российское библейское общество имело до 300 местных комитетов, 2900 корреспондентов и членов68. Президентом общества стал обер-прокурор Синода кн. А.Н. Голицын, вице-президентами - гр. В.П. Кочубей, гр. А.К. Разумовский, Р.А. Кошелев; членами комитета Библейского общества были митрополиты - петербургский (Амвросий), московский (Филарет), киевский (Серафим), епископы - черниговский (Михаил) и тверской (Серафим). В составе его членов были и иностранцы. Так, связь с английским Библейским обществом осуществляли
 

* Даже апологет Александра I Шильдер считал, что текст этого манифеста «наводил на тяжелые размышления» {Шильдер Н.К. Указ. соч. Т. 4. С. 1). -87-

английские пасторы Петерсон и Питт. Почетным членом был сам Александр I.
Активная деятельность Библейского общества проявилась в его религиозно-издательской деятельности. На разные национальные языки были переведены Библия и другие церковные книги. За 12 лет существования Библейского общества в России им было издано 876 106 экземпляров одной только Библии и ее отдельных частей69.
Верное идее «сближения церквей» Библейское общество в изобилии издавало и распространяло также отечественную и западноевропейскую религиозно-мистическую литературу вроде «Таинства креста», «Победной повести веры христианской» Юнга Штиллинга (1815), «Беседы на гробе младенца» Станкевича, «Воззвания к человекам о последовании внутреннему влечению духа христиан» (1820), двух изданий избранных творений г-жи Гион и пр. «Небесный союз веры и любви, - восторженно отмечалось в отчете общества за 1818 г., - учрежденный посредством библейских обществ в великом христианском семействе, открывает прекрасную зарю брачного дня христиан и то время, когда будет един пастырь и едино стадо, т. е. когда будет одна божественная христианская религия во всех»70.
Деятельность Библейского общества, а также Министерства духовных дел и народного просвещения вызывала недовольство и противодействие духовников православной церкви, опасавшихся усиления в России западноевропейских религий, а следовательно, ослабления позиций православной церкви. Объединенные силы церковников и Аракчеева добились ликвидации вначале ненавистного министерства (15 мая 1824 г.), а затем и Библейского общества (12 апреля 1826 г.). В канцелярии Министерства народного просвещения родилась пространная «Записка о крамолах врагов России»: деятельность Библейского общества в России характеризовалась как крамольная и направленная к ослаблению в народе русском приверженности к вере и церкви православной71.
Закрытие Библейского общества явилось следствием довольно острой борьбы двух реакционных группировок внутри господствующих верхов и духовенства из-за содержания и методов религиозного воздействия на массы*.
Таким образом, попытки заимствовать содержание и методы западноевропейской реакционной религиозной идеологии потерпели в России крах. Идет процесс зарождения чисто «национальной»
 

* Исследователь М.И. Рижский считает, что закрытие общества было последствием политической реакции72.-88-

и «самобытной» теории государственности. Конституционным проектам Сперанского Н.М. Карамзин противопоставлял незыблемость самодержавия, считал его единственной формой правления73. Церковные деятели (Питирим, Серафим, Фотий и др.), а также министр народного просвещения адмирал А.С. Шишков прославляли православие. Сам Сперанский в процессе разработки «Основных законов Российской империи» неоднократно подчеркивал божественное происхождение императорской власти. Эту двуединую формулу - самодержавие и православие - оставалось связать и дополнить третьим компонентом, подчеркивающим прочность и незыблемость крепостнической монархии.
Курс политической реакции, установившийся после подавления восстания декабристов, разрозненные и локальные крестьянские выступления создавали видимость тишины и спокойствия в империи. Это определило и третий, связующий элемент государственной доктрины крепостнической России - «народность», понимаемую правящими верхами как глубокую преданность народных масс царю, православию, помещикам-крепостникам и «патриархальным» устоям жизни. Нельзя согласиться с мнением американского исследователя этой теории Н.В. Рязановского о «сомнительности» и «спорности» третьего элемента теории официальной народности74. Как видно, триединость имела прочную внутреннюю логику.
Впервые четко и полно эта доктрина сформулирована ловким и беспринципным чиновником Министерства народного просвещения товарищем министра С.С. Уваровым в отчете о ревизии им Московского университета 4 декабря 1832 г. Он утверждал, что правильное образование должно «слиться» с глубоким убеждением и теплою верою в истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь нашего спасения и веры, залог силы и величия нашего отечества75.
Назначенный вскоре на пост управляющего, а затем и министра народного просвещения, С.С. Уваров проводит эту политику посредством своей администрации. В циркулярном предложении начальникам учебных округов он развил официальное понимание термина «народность», что являлось, по его мнению, благодеянием для России: «Тогда как другие народы не ведают покоя и слабеют от разномыслия, она (т. е. Россия. - Н. Е.) крепка единодушием беспримерным. Здесь царь любит отечество в лице народа и правит им, как отец, руководствуясь законами, а народ не умеет отделять отечество от царя и видит в нем свое счастье, силу и славу»76. Напечатанное в первом номере только что -89- созданного ведомственного «Журнала Министерства народного просвещения», это «предложение» (фактически циркулярное предписание) стало государственной доктриной крепостнического самодержавия. В отличие от религиозно-пропагандистской деятельности Министерства духовных дел и народного просвещения и Библейского общества пропаганда теории официальной народности носила более активный и разносторонний характер. Она пронизала все поры государственности России; о ней вещали манифесты и речи Николая I, писали во «всеподданнейших отчетах» III отделение и министры; она провозглашалась с церковных амвонов и с университетских кафедр, пронизывала изыскания историка М.П. Погодина, присутствовала в исторических романах М.Н. Загоскина, Н.В. Кукольника и Ф.В. Булгарина, в гимназических учебниках и периодических изданиях. Эту активность и решительность пропаганды теории официальной народности в 30-40-е годы отметил и Н.И. Рязановский77. Религиозно-мистической государственно-церковной доктрине кн. А.Н. Голицына, основанной на идее космополитического сближения церквей и заимствования в католичестве и протестантстве методов идеологического воздействия на массы, николаевская Россия в лице руководителя духовного ведомства Н.А. Протасова (1836-1855) противопоставила чисто «национальное» направление деятельности церкви в плане осуществления формулы официальной народности.
Наряду с военным аппаратом и карательной направленностью III отделения, кодификацией законов и секретными комитетами теория официальной народности была средством, с помощью которого крепостническое государство в России второй четверти XIX в. старалось держать в повиновении народные массы и бороться с передовой дворянской и зарождавшейся разночинной общественностью; «здоровые начала» самобытной и неиспорченной России противопоставлялись «гнилому» и «развращенному революционными идеями» Западу.
Революция 1848 г. в Европе укрепила веру самодержавия в спасительную силу данной теории, поставившей, по выражению С.С. Уварова, «умственную плотину» влиянию революции78. «Вот и у нас заговор, - сделал заметку управляющий III отделением Л.В. Дубельт, узнав о раскрытии кружка петрашевцев. Слава богу, что вовремя раскрыт. Надивиться нельзя, что есть такие безмозглые люди, которым нравятся заграничные порядки»79. Эта заметка второго лица жандармского ведомства России выражала определенные настроения правящих кругов России, неспособных усмотреть глубокие корни зарождения и деятельности революционных организаций в самой стране и склонных все -90- объяснять дурным влиянием «порочного» Запада. В написанных для сыновей «Заметках» Дубельт выступает с восхвалением самодержавия, личности Николая I, крепостничества, самобытности России, противопоставляя все это «бессмыслию» Запада -«гадкой помойной ямы». По его мнению, «образ правления нашего самый настоящий, сходный с природою, сходный с потребностями человека благомыслящего». «Наш народ оттого умен, - заявлял он, - что тих, а тих оттого, что не свободен». Русский человек «не избалован свободою и ни с чем не сообразными правами человека», а поэтому в России «мир, тишина, трудолюбие и подчиненность». Своеобразны взгляды Дубельта на науку и просвещение: «В нашей России должны ученые поступать, как аптекари... и отпускать учености только по рецептам правительства». «Просвещение должно состоять в познании и исполнении своих обязанностей». В своей концентрированной и грубой форме жандармская философия Л.В. Дубельта выражала основное политическое кредо феодально-крепостнического государства в России и его самодержавия.
В середине XIX в. Дубельт так идеализировал самодержавно-крепостнический строй: «Итак, я уверен, что наша Россия велика, сильна и богата оттого: 1-е, что в ней государь самодержавный; 2-е, что в ней есть помещик с властью над крестьянами, и 3-е, оттого, что есть в ней крестьянин, который кормит и себя, и горожанина, и купца, и солдата, и самого государя». Идеал Дубельта - темный, неграмотный, безропотный мужик: «Пусть наши мужички грамоте не знают... Не зная грамоты, они ведут жизнь трудолюбивую и полезную; их воображение не воспламеняется чтением журналов и всякой литературы, возбуждающей самые скверные страсти. Они постоянно читают величественную книгу природы, в которой бог начертал такие дивные вещи, - с них этого довольно! Оттого они тихи, добры, кротки и послушны...»80
Родившаяся в недрах феодально-крепостнической бюрократии теории официальной народности стала многолетней государственной доктриной самодержавной России. Она надолго пережила крепостной строй. Ее известной модификацией во внутренней политике России была попытка монархии Александра III опираться на «патриархальную» деревню и «патриархальность» в русской жизни81. «До пятого года, - писал впоследствии В.И. Ленин, - правительство могло надеяться на то, что опорой ему служит забитость и неподвижность всей массы крестьян, неспособных отделаться от веками державшихся политических предрассудков рабства, терпения, покорности»82. Вся аграрная политика самодержавия в начале XX в., события 9 января 1905 г. положили -91- конец наивному монархизму русского крестьянства. Лишенная своего многолетнего ложного базиса - «народности», формула официальной государственной доктрины самодержавной России трансформировалась в откровенный черносотенный монархизм.
К середине XIX в. разложение бюрократического аппарата крепостнической России стало настолько явным, что это признавали самые преданные сторонники существующего строя. «У нас злоупотребления срослись с общественным бытом, сделались необходимым его элементом, - писал в 1857-1859 гг. консерватор и апологет Николая I, бывший добровольный агент III отделения, публицист Н.И. Греч. - Может ли существовать порядок и благоденствие в стране, где из 60 миллионов нельзя набрать 8 умных министров и 50 честных губернаторов, где воровство, грабеж и взятки являются на каждом шагу, где нет правды в управлении?»83
Абсолютная монархия в России в начале XIX в. смогла еще провести реформы по укреплению крепостнической государственности в 1801-1811 гг. (учреждение министерств, Комитета министров, Государственного совета, систем гражданских и духовных учебных заведений, реформа Сената и др.), была еще способна на отдельные частные меры по преобразованию некоторых звеньев государственного аппарата в 20-30-е годы (кодификация, реформы государственной деревни, политического сыска, дворцового хозяйства и др.), но уже к середине 40-х годов оказалась неспособной к реформаторской деятельности. Любое, даже незначительное, преобразование упиралось в это время в наличие в России крепостного строя, находившегося в состоянии кризиса и упадка. «В том-то и беда наша, - жаловался М.А. Корфу один из его коллег - членов Комитета по устройству дворовых людей после очередного комитетского заседания 19 марта 1844 г., - коснуться одной части считают невозможным, не потрясая целого, а коснуться целого отказываются потому, что, дескать, опасность трогать 25 миллионов народу. Как же из этого выйти?» Ответ Корфа был характерен для настроения правительственных верхов в 40-х годах: «Очень просто: не трогать ни части, ни целого; так мы, может быть, более проживем»84. После Крымской войны верхи были вынуждены отказаться от такой позиции. К этому времени уже весь крепостнический строй трещал по швам, и его политическая надстройка переживала глубокий и непоправимый кризис. Основные звенья государственности: администрация, полиция, суд, цензура и, главное, армия - перестали выполнять свои задачи. Крепостническая государственность оказалась парализованной. «Благоприятствует ли развитию духовных и вещественных сил России внешнее устройство нашего государственного -92- управления?» - вопрошал один из умных представителей царской бюрократии, курляндский губернатор П.А. Валуев, в 1855 г. и отвечал: «Отличительные черты его заключаются в повсеместном недостатке истины и недоверии правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому. Многочисленность форм подавляет сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь. Взгляните на годовые отчеты - везде сделано все возможное, везде приобретены успехи, везде водворяется, если не вдруг, то по крайней мере постепенно, должный порядок. Взгляните на дело, всмотритесь в него, отделите сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды и полуправды - и редко где окажется прочная плодотворная польза. Сверху блеск, внизу гниль»85. 9 февраля 1856 г. на имя Александра II поступила записка неизвестного лица, в которой по старинке главной и единственной причиной чрезмерного развития бюрократизма в России усматривалась «недостаточность определения круга власти и ответственности мест и лиц в государственном управлении»86. П.А. Валуев откликнулся на нее «Всеподданнейшей запиской о причинах чрезмерного развития бюрократизма». Он полагал, что причины эти более сложные и тесно связаны со всем «механизмом нашего управления», а для преодоления бюрократизма важным является не только разграничение власти, «но и само устройство мест и властей», децентрализация управления, пересмотр делопроизводства, изменение в подготовке чиновников87.
В течение всего дореформенного периода, в условиях нисходящего развития, российский абсолютизм проявлял наивысшую активность, стремясь отсрочить гибель феодально-крепостнического строя. Его характерными чертами были гибкость, способность к лавированию и реформам расшатавшегося государственного аппарата, стремление к юридическому обоснованию своего политического бытия. В глубинных недрах дворянской бюрократии зарождались проекты государственных преобразований с определенными буржуазными элементами; отклоняя буржуазные начала этих проектов, крепостническое самодержавие брало из них, а также из государственной практики западноевропейских государств те начала и формы политических институтов, которые способствовали консервации существующего феодально-крепостнического строя. Организация политических институтов России этого времени была тесно связана с крепостническим самодержавием: дворянско-помещичьей была бюрократия; разветвленный аппарат армии, администрации, полиции, политического надзора и сыска, цензуры и суда был приспособлен для охраны крепостничества. Особенности данного периода наложили отпечаток на государственное -93- устройство страны: в высших государственных органах появилась хотя и нечетко выраженная, дифференциация деятельности (Государственный совет - высший законовещательный орган, Комитет министров - орган высшей администрации и пр.), коллегиальная система центрального управления была заменена более оперативной - министерской. Параллельно с укреплением карательного аппарата крепостническое государство пытается вдохнуть жизнь в отжившую идеологию (теория официальной народности).
Реформы политических институтов в начале XIX в. лишь на время укрепили крепостническое государство. Полная неспособность крепостнического самодержавия противостоять объективному социально-экономическому развитию страны выявилась к середине 40-х годов, когда прекратилась всякая реформистская деятельность правительства.
Рост крестьянских волнений и поражение в Крымской войне ускорили общий кризис крепостничества, поставили правящие круги России перед необходимостью крестьянской реформы и других буржуазных преобразований, подготовленных и проведенных самими крепостниками-помещиками. Общий кризис феодально-крепостнического строя, отмена сверху крепостного права и буржуазные реформы вызвали изменения характера самодержавия: старое крепостническое самодержавие было заменено самодержавием, сделавшим первый, очень робкий шаг в сторону буржуазной монархии, сохранив многие дореформенные, крепостнические политические институты.-94-
 

Примечания

 

1 См.: Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 4. С. 251-252.
2 Там же. Т. 37. С. 443.
3 Окунь С.Б. Дворцовый переворот 1801 г. в дореволюционной литературе // Вопросы истории, 1973. № 11. С. 34-52.
4 Grunwald С. de. L'assassinat de Paul I-er tzar de Russie. P., 1960. С 14.
5 Окунь С.Б. Очерки истории СССР конца XVIII - первой четверти XIX в. Л., 1956. С. 109; Предтеченский А.В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М., 1957. С. 14.
6 Павлова-Сильванская МЛ. Учреждение о губерниях 1775 г. и его классовая сущность. Дис... канд. ист. наук. М, 1964.
7 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 27.
8 Фонвизин М.А. Обозрение политической жизни в России // Общественное движение в России в первую половину XIX в. СПб., 1905. С. 141-142.
9 Крестьянское движение в России в 1796-1825 гг.: Сб. док. / Под ред. С.Н. Валка. М., 1961. С. 9.
10 Коренева ЕМ. Крестьянское движение в России в 1796-1798 гг. Дис... канд. ист. наук. М, 1954; Парусов A.M. К истории крестьянского движения в России в последней четверть XVIII в. // Уч. зап. Горьковского ун-та. Вып. 52,1961. С. 3-54.
11 Ленин В.И. Поли. соб. соч. Т. 5. С. 30.
12 Мемуары кн. Адама Чарторижского и его переписка с Александром I. M., 1912. Т. I. С. 203.
13 Григорович Н. Канцлер кн. А.А. Безбородко в связи с событиями его времени. СПб., 1881. Т. II. С. 643-651.
14 Сафонов М.М. Самодержавие и борьба вокруг государственных реформ в первые годы XIX в. Л., 1975. Гл. I; Он же. Конституционный проект Н.И. Панина - Д.И. Фонвизина // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1974. Вып. VI. С. 261-280.
15 Иконников B.C. Гр. Н.С. Мордвинов. СПб., 1873. С. 58.
16 Державин Г.Р. Соч. СПб., 1871. Т. 6. С. 763-764.
17 Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1864. Кн. 1. С. 120-128; Архив кн. Воронцова. М., 1883. Кн. 29. С. 451-470.
18 Архив кн. Воронцова. М., 1880. Кн. 17. С. 5.
19 Сафонов М.М. Самодержавие и борьба вокруг государственных реформ в первые годы XIX в. Автореф. дис... канд. ист. наук. Л., 1975. С. 23.
20 Николай Михайлович. Гр. Павел Александрович Строганов (1774-1817). СПб., 1909. Т. 2. С. 9.
21 Дружинин Н.М. Просвещенный абсолютизм в России // Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.): Сб. ст. М., 1964. С. 456-459; Федосов И.А. Указ. соч. С. 46-65.
22 ЦГИА. Ф. 1163. Оп. т. XVI. 1807 г. Д. 1.Л. 2-3.
23 Киняпина Н.С. Указ. соч. С. 5.
24 Федосов И.А. Указ. соч. С. 63.
25 Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д. Киселева. М., 1946,1959. Т. 1-2.
26 Сперанский М.М. Проекты и записки. M.j Л., 1961. С. 163.
27 Там же. С. 153.
28 Там же. С. 164.
29 Там же. С. 216.
30 Чернышевский Н.Г. Поли. собр. соч. М., 1950. Т. VII. С. 807.
31 Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. СПб., 1914.
32 Мемуары кн. Адама Чарторижского. Т. I. С. 344.
33 Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.). С. 457.
34 Шилъдер Н.К. Император Александр Первый. СПб., 1898. Т. 3. С. 185.
35 Рунич Д.П. Записки // Русская старина. 1901. Т. 109. С. 349-350.
36 Крестьянское движение в России в 1796-1825 гг. С. 9.
37 Чистозвонов А.Н. Некоторые аспекты проблемы генезиса абсолютизма // Вопросы истории. 1968. № 5. С. 62.
38 Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968. С. 98-99, 120-121,186.
39 Предтеченский А.В. Указ. соч. С. 428.
40 Чернышевский Н.Г. Поли. собр. соч. Т. VII. С. 796.
41 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 30. С. 315.
42 РИО. Т. 90. С. 27-127.
43 Шилъдер Н.К. Указ. соч. Т. 4. С. 152; История Польши. М., 1954. Т. I.C. 410.
44 Шилъдер Н.К. Указ. соч. Т. А. Приложения. С. 499-521.
45 Вяземский П.А. Поли. собр. соч. СПб., 1878. Т. I. С. 98.
46 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Л., 1977. Т. I. С. 381; Л., 1977. Т. П. С. 323; Л., 1978. Т. V. С. 180; и др.
47 Маркс К., Энгелъс Ф. Соч. Т. 22. С. 35.
48 Крестьянское движение в России в 1826-1849 гг.: Сб. док. М., 1961. С. 818; Пиксанов П. Дворянская реакция на декабризм // Звенья: Сб. М.; Л., 1933. Т. И. С. 131-200.
49 Подсчет автора.
50 Крестьянское движение в России в 1826-1849 гг. С. 801-802; Крестьянское движение в России в 1850-1856 гг.: Сб. док. М.,
1962. С. 732-733.
51 Милютин Д.А. Военные реформы Александра II // Вестник Европы. 1882. № 1.С. 24.
52 Полное собрание законов Российской империи. 1-е изд. (далее -ПСЗ). Т. XXVI. № 19 813; 19 904.
53 Там же. Т. XXI. № 24 064.
54 Сперанский М.М. О законах // РИО. Т. XXX. С. 37.
55 Свод законов Российской империи (далее - СЗ). 1832. Т. 1.4. 1. С. 47.

56 Русская старина. 1870. Т. 1. С. 440.
57 ГПБ. Ф. 731.Д.994.
58 Воинские артикулы Петра I. M., 1950. С. 25. Гл. III. Арт. 20; ПСЗ. Т. VI. №3718. Ч. I, п. 2.
59 ЦГИА. Ф. 1167. Oп. Т. XVI. Д. 284. Л. 1.
60 История СССР. 1969. № 3. С. 148.
61 См., например, записку А. Боровкова «Свод показаний членов злоумышленных обществ о внутреннем состоянии государства» // Декабристы. Отрывки из источников: Сб. док. / Сост. Ю.Г. Оксман. М.; Л., 1926. С. 1-3.
62 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 12. С. 10; Т. 20. С. 387.
63 Красный архив. 1929. № 6(37). С. 153.
64 Павленко Н.И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в. // Абсолютизм в России (XVII-XVIII вв.). М., 1960. С. 389-497; Иванов П.В. К вопросу о социально-политической направленности «Наказа» Екатерины II // Уч. зап. Курского гос. пед. ин-та. Т. 3. С. 1954.
65 Степанова М. Жозеф де Местр в России // Литературное наследство. М., 1937. Т. 29/30. С. 598.
66 MaistreJ. de. Quatre chapitres inedits sur la Russie, publ. par son fils le comte R. de Maistre. P., 1859. P. 151.
67 Almedingen M.E. The imperor Alexander I. N.Y., 1966; Sementowsky-Kurilo. Alexsander I von Russland. Frankfurt, 1966. С 328.
68 Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной е. и. в. канцелярии. СПб., 1903. Вып. 12. С. 328.
69 Пыпин А.Н. Религиозные движения при Александре I. Пг., 1916. С. 259.
70 Русский архив. 1868. С. 1382.
71 Там же. С. 1344.
72 Рижский ММ. История переводов Библии в России. Новосибирск, 1978. С. 132-137.
73 Карамзин ИМ. Указ. соч. С. 16, 115,126 и др.
74 Riasanovsky N.V. Op. cit. P. 32.
75 Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1891. Кн. 4. С. 82-83.
76 Журнал Министерства народного просвещения. 1834. № 1. С. VI.
77 Riasanovsky N.V. Op. cit. P. 184-234, 271.
78 Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 4. С. 85.
79 Заметки Л.В. Дубельта // Голос минувшего. 1913. № 3. С. 160.
80 Там же. С. 127,133,150,154,155.
81 См.; Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 20. С. 329.
82 Там же. Т. 23. С. 263.
83 Греч Н.И. Записки моей жизни. М.; Л., 1930. С. 431.
84 РИО. Т. 98. С. 237.
85 Валуев ПА. Думы русского // Русская старина. 1891. Кн. 5. С. 354.
86 ГПБ. Ф. 637.Л. 10-13.
87 Там же. Л. 2 об. - 3, 5, 8 об.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU