УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Лурье Ф. Политический сыск в истории России, 1649-1917 гг.

М.: Центрполиграф, 2006.

 

Содержание

 

Глава 1. Кто есть кто
Глава 2. Политический сыск

Соборное Уложение
Приказ тайных дел
Указы Петра I
Преображенский приказ и Тайная канцелярия
Канцелярия тайных розыскных дел
Тайная экспедиция
Политический сыск в царствование Александра I
Кодификация
Образование Корпуса жандармов
III отделение (1826-1855)
Первая полицейская провокация
III отделение (1856-1880)
Отдельный корпус жандармов
Департамент полиции
Черные кабинеты
«Грань веков»
Охранные отделения
Заграничная агентура
Архивы, свидетели
Глава 3. Дегаев, Судейкин и его ученики
Дебют провинциала
Старший брат
Убить инспектора
Природа провокации
Подвиг Грачевского
После разгрома
Жандармовы грезы
Страх провокатора
Запутанная история
Возмездие
Скорбь по Судейкину
Мистер Алегзендер Пэлл
Бацилла провокации
Неформальное объединение
Талантливый ученик
Глава 4. Гапон и Зубатов
Истоки
Многоликий Зубатов
Гапон
Собрание русских фабрично-заводских рабочих в Санкт-Петербурге
Подготовка к шествию
Кровавое воскресенье
Торги
Возмездие
Рутенберг
Еще о бацилле провокации
Глава 5. Азеф и Лопухин
Корреспондент из Карлсруэ
Убийство Плеве
«Пегас»
Разоблачители
Бакай
Разгул провокации
Охота за провокаторами
Лопухин
Следствие
Конец провокатора
Глава 6. Кто есть кто
Примечания

 

Глава 1. Кто есть кто
 

Причины происходящего с нами сегодня покоятся в глубинах минувшего. Наши триумфы и поражения, радости и беды, интеллект и невежество, свободолюбие и раболепие проникли к нам сквозь столетия и поколения. Мы пытаемся сопоставить и связать прошлое с настоящим, глубже заглянуть в природу происходящего, чтобы поставить преграды злу. Успех в этом процессе зависит от умения воспользоваться уроками истории.
Изучение прошлого есть изучение противоборства прогресса с реакцией, созидания с разрушением, добра со злом. Чтобы рельефнее увидеть минувшие события, необходимо возможно точнее рассмотреть героев, олицетворяющих противоборствующие силы, выявить, кто есть кто. Лишь такой путь позволяет подойти к всестороннему анализу происходивших в прошлом событий.
Мы стремимся максимально приблизиться к пониманию подлинных ролей лиц, активно участвовавших в историческом процессе. Их нелегко делить только на отрицательных или положительных: однотонная окраска не бывает верна. С течением времени взгляды целых поколений на одни и те же события претерпевают изменения, высвечиваются иные детали, слетает шелуха ошибочных представлений. В этой книге мы встретимся главным образом с людьми, завоевавшими устойчивую репутацию отрицательных героев нашей истории. Перечислю тех из них, кто попал в эту книгу: высшие администраторы, чиновники, жандармские офицеры — лица, осуществлявшие полицейскую власть в империи, те из них, кто в личных или служебных -5- целях использовал провокацию, вовлекая в нее людей слабых, трусливых, корыстолюбивых, тщеславных.
Большинство лиц, относящихся к этим категориям, занимались своим ремеслом не из идейных соображений, не ради блага народа и процветания державы. Ими двигали иные интересы. С середины 1920-х годов в печати перестали появляться работы о полиции и провокации. Зловещий гений всех времен и народов исключал возможность размышлений, наводящих на аналогии.
Провокация — одна из самых темных сторон природы живых существ. Провокация не просто темная, но зловещая сила. Еще страшнее, когда в провокации участвуют не частные лица, а крупные чиновники, ведомства, учреждения, превращающие провокацию в инструмент своей деятельности, вводя ее в сферу политики. Правительства использование провокации всегда тщательно скрывают от непосвященных; если же не удается избежать огласки, пытаются объяснить ее благими намерениями. Но даже самые соблазнительные светлые цели не могут оправдать грязных средств их достижения.
Провокация никогда не служит во имя государственных интересов. Ее эксплуатируют для достижения сиюминутных, личных и групповых, корпоративных целей ведомства и кланы. Они искусно маскируют провокацию, поэтому при изучении и анализе исторических событий, кропотливо снимая слой за слоем, добираясь до истоков происшедшего, исследователь обязан помнить, что его подстерегает опасность просмотреть трудноуловимые очертания этого вездесущего привидения. Иногда ее тайные силы вызывали к жизни вереницы важнейших исторических событий.
Применение в России терминов «провокация» и «провокатор» и те смысловые нагрузки, которые они несут сегодня, имеют свою историю. Слово «провокация» латинского происхождения, у нас оно появилось в начале XVIII века, придя из польского или немецкого языков[1]. Долгое время его употребляли как синоним подстрекательства. В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона слово «провокация» разъясняется лишь как юридический термин: 1. ««...» апелляция в уголовных -6- вопросах от магистрата к народу». 2. ««...» понуждение истца к предъявлению иска, вопреки общему правилу»[2]. С политической полицией понятие провокации начали связывать лишь в 1900-х годах.
В Большой Советской Энциклопедии приводится следующее объяснение термину провокация:
«Провокация (от лат. provocatio — вызов): 1) подстрекательство, побуждение отдельных лиц, групп, организаций к действиям, которые повлекут за собой тяжелые, иногда гибельные последствия; 2) предательские действия, совершаемые частными агентами полиции и реакционных партий (провокаторами), направленные на разоблачение, Дискредитацию и, в конечном счете, на разгром прогрессивных, революционных организаций»[3].
Словарь современного русского литературного языка дает следующее определение провокации: «Действие, направленное против отдельных лиц, групп, государств и т. п. с целью вызвать ответное действие, влекущее за собой тяжелые или гибельные для них последствия»[4].
Предлагается более общее определение: провокация есть подстрекание к действию, направленному на достижение целей подстрекателя вопреки интересам подстрекаемого.
В Словаре современного русского литературного языка дано определение провокатора: «Тайный агент, проникающий в нелегальную организацию с предательскими целями»[5]. Это определение имеет ряд неточностей: во-первых, провокатор не обязательно должен проникнуть в нелегальную организацию, а может уже находиться в ней; во-вторых, организация может быть легальной; в-третьих, он может действовать и против отдельного лица или даже государства. Поэтому провокатор есть подстрекающий к действию, направленному вопреки интересам подстрекаемого (подстрекаемых).
Особенно много мрачного беззакония, перемешанного с уголовщиной, встречается в глубинах политической борьбы, происходящей в тоталитарном государстве.
Поскольку «преступным действием именуется деяние, воспрещенное законом»[6], достаточно запретить любое политическое выступление, и выступивший с любой критикой действий -7- правительства может быть назван преступником, «врагом народа», даже самый деликатный, безобидный критик-оппозиционер.
Политическими преступниками в государствах с тоталитарными режимами объявлялись участники восстаний и заговоров, члены запрещенных группировок, лица, оскорбившие достоинство правителя государства, членов его семьи, высших администраторов и их изображения, самозванцы, шпионы и предатели, а также все, кто выступал с осуждениями любых действий властей светских и церковных. Политическими преступниками объявлялись не только совершившие или замыслившие деяние, но и предполагаемые и подозреваемые в возможном злоумышлении, а также проявившие любое инакомыслие. Одно беззаконие, порождая другое, побуждает противоборствующие стороны к применению недозволенных, аморальных методов. Не без оснований бывший товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий заявил во время допроса в 1917 году: ««...» правительство боролось теми же путями, какими шла революция»[7]. Провокация сражалась по обе стороны баррикад. Самым страшным проявлением провокации является полицейская политическая провокация. Ее определение можно найти в Словаре иностранных слов: «Провокация (лат. provocatio) — предательские действия тайных агентов полиции, проникших в революционные организации с целью информирования политической полиции о деятельности революционеров, выдачи полиции лучших работников, а также с целью вызова революционных организаций на такие действия, которые ведут к их разгрому»[8].
Уточним это определение. Политическая полицейская провокация заключается в том, что полицейский агент, находящийся в рядах противоправительственного сообщества, информирует о деятельности сообщества полицейское начальство, разрабатывает с ним планы действий и в соответствии с этими планами подстрекает членов сообщества к противоправительственным поступкам (выступлениям).
Воспользуемся еще раз Словарем иностранных слов и приведем здесь данное им определение провокатора: «Провокатор (лат. provocator) — тайный полицейский агент, предатель, проникший в революционную организацию для того, чтобы -8- осведомлять полицию, выдавать членов организации и вызывать выступления, приводящие к разгрому или ослаблению революционной организации»[9].
А.Ф. Возный в своей замечательной книге «Петрашевский и царская тайная полиция», полемизируя с авторами Словаря иностранных слов, дал следующее определение провокатора в применении к политической полиции: «...» под "провокатором" мы понимаем не просто "тайного полицейского агента, предателя, проникшего в революционную организацию для того, чтобы осведомлять полицию, выдавать членов организации", а такого полицейского агента, который своими действиями побуждает, подстрекает революционеров к невыгодным для них действиям с целью их разоблачения и ареста»[10].
Политических провокаторов можно разделить на две основные группы: полицейские агенты, вступившие в состав противоправительственных сообществ, и члены противоправительственных сообществ, завербованные полицией.
Следует различать провокаторов и осведомителей. Осведомители вербовались из дворников, лакеев, официантов и других лиц, не принадлежавших к «обследуемой среде» неблагонадежных. Они пассивно наблюдали и докладывали начальству. Среди осведомителей встречались и светские дамы, дипломаты, музыканты, офицеры, сановники...
Провокаторы и осведомители являлись важнейшим инструментом российской полиции. Все ее учреждения можно разделить на две основные группы: полицейская стража и сыскная полиция[11]. Сыскная полиция в зависимости от выполняемых задач делится на уголовный розыск и политический сыск (тайная полиция, секретная полиция, политическая полиция). Система действий, направленных на выявление лиц, чьи поступки и образ мыслей согласно существовавшему законодательству представляли опасность для государственного строя, называется политическим сыском Его производством занимались специальные правоохранительные органы, призванные не только. пресекать, но и предотвращать деятельность этих лиц. Цели, задачи и методы работы политического сыска напоминают контрразведку. И тот и другая не столько пытаются раскрыть преступления, -9- сколько стремятся к их предотвращению. Чтобы предотвратить преступление, необходимо иметь своего агента в обследуемой среде — «преступном сообществе». Такой агент, если он эффективно работает на сыск, не может быть пассивным членом «преступного сообщества», иначе ему нечего будет сообщать своим полицейским хозяевам. Активный член «преступного сообщества», работающий в политической полиции, есть провокатор. Сыск по природе своей переплетен с полицейской провокацией, образуя единый организм, направленный на борьбу с революционным движением, поэтому рассматривать политический сыск и полицейскую провокацию отдельно друг от друга невозможно. В данной книге речь пойдет о полицейской политической провокации и только о тех учреждениях, которые были созданы специально для осуществления политического сыска.
Кроме полиции, охраной правового порядка в государстве, соблюдением законности в отношении его населения занимаются органы следствия, прокуратуры и суда, выявляющие, осуждающие и наказывающие лиц, нарушивших закон. Их деятельность регламентируется совокупностью действий, называемых «процессом». В дореволюционной России процесс состоял из дознания, предварительного следствия и судебного преследования.
Юридический словарь дает следующее определение дознания:
«Дознание — форма расследования уголовных дел, состоящая главным образом в производстве неотложных оперативно-розыскных действий для установления факта преступления и виновных в нем лиц»[12].
Дознание заключается в осмотре, обыске, освидетельствовании, задержании, допросе подозреваемых, пострадавших и свидетелей и имеет целью зафиксировать следы преступления, а также создать базу для принятия необходимых мер к выявлению преступления и преступника. В дореволюционном уголовном судопроизводстве сыск входил в «понятие дознания и обнимал собою все меры удостоверения в событии преступления, на принятие которых уполномочена полиция. Из числа этих мер закон указывал словесные расспросы и негласное наблюдение, "..." меры для отыскания и охранения следов преступления, для разыскания виновника преступления...»[13]. -10-
Юридический словарь определяет сыск следующим образом;
«Сыск (устар.) — термин, которым в дореволюционной России обозначались специальные мероприятия непроцессуального характера по установлению и обнаружению неизвестных или скрывшихся преступников»[14].
Место и состав политического сыска в уголовном процессе изменялись с течением времени, в зависимости от форм и массовости революционного движения изменялись и его задачи. Производство политического сыска выполнялось главным образом на основании ведомственных инструкций и распоряжений начальства, иногда устных. Немногочисленные инструкции и циркуляры были столь засекречены, что некоторые из них удалось разыскать сравнительно недавно.
В отличие от общеуголовного розыска политический сыск включал меры по предотвращению несовершенных противоправительственных выступлений. Система политического сыска не только преследовала за несовершенное преступление, что само по себе противозаконно, но и создавала их искусственно, чтобы показать необходимость своего существования и высокий уровень компетентности. Для этого и существовал институт полицейской политической провокации, невольно поддерживавшийся верховной властью империи, предполагавшей с ее помощью предотвратить революцию. Однако сотрудники, ведавшие политическим сыском, превратили провокацию в средство достижения личных корыстных целей, в выгодное для себя коммерческое предприятие. Не занимаясь в полной мере борьбой с революционным движением, они существенно содействовали его усилению и тем самым ускорили приближение падения императорской власти.
Провокация распространилась и прижилась в России благодаря отсутствию общественного правосознания у широких масс населения. Даже беглый анализ содержания «Полного собрания законов Российской империи» и системы народного образования убеждает нас в том, что народы России умышленно держали в бесправном положении, умышленно воспитывали В них рабское повиновение, рабское безразличие к своим правам. Именно на это направлялись все силы империи. Используя -11- самые низменные человеческие инстинкты, политическая полиция внедряла незаконные методы борьбы с противниками царской власти.
Политическая полиция входила в состав системы государственных учреждений империи, которые подразделялись на три основные группы в соответствии с их местом в государственном аппарате: высшие учреждения, подчинявшиеся непосредственно носителю верховной власти (царю, императору), — органы законодательства, суда и управления (Боярская дума, сенат, Государственный совет, Комитет и Совет министров); центральные учреждения, подчинявшиеся высшим учреждениям, — органы управления (приказы, коллегии, министерства); местные учреждения, подчинявшиеся центральным учреждениям, — исполнительные органы управления (подразделения, возглавляемые воеводами, губернаторами, генерал-губернаторами)[15].
В книге рассмотрены наиболее важные и драматичные этапы развития полицейской провокации и политического сыска в России. Время для изложения их последовательной истории уже наступило, но многое еще требует философского осмысления.
При чтении книги, однако, не следует забывать, что история России изобиловала положительными героями и они побеждали.
Не являясь сторонником ни монархической формы правления, ни революционных ее изменений, автор стремился возможно объективнее описать происходившее в России противостояние, насыщенное недозволенными методами борьбы. Автор издавна воспринимал террор и терроризм как уголовно наказуемое преступление[16]. В этой книге сочувствие вызывают молодые незрелые души, искренне заблудшие в своих устремлениях, но не их циничные вожди. -12-

 

Глава 2. Политический сыск
Соборное Уложение
 

До середины XVII столетия в России сыск, следствие и суд по всем уголовным преступлениям находились в руках местных властей — воевод. Контроль за ходом расследования и вынесение приговоров по делам «про шатость и измену» осуществлялись приказами в Москве. Таким образом, политические дела — дела по политическим (государственным) преступлениям, — как правило, вершились в двух инстанциях, но иногда в одной — только в Приказе. Право производства политических дел имели все Приказы без исключения, а в Приказах — все Столы.
При производстве уголовных дел и вынесении приговоров судьи до середины XVII столетия руководствовались опытом предыдущих процессов, а также «Русской Правдой», Псковской судной грамотой и Судебниками. Последний Судебник 1550 года содержал процессуальные нормы судопроизводства И далеко не полный Кодекс уголовного права, допускавший широкое толкование преступлений и их наказаний. Более поздние дополнения и изменения делали Судебник беспорядочным, громоздким и неудобным для использования. Поэтому судьи вносили в процесс много личного, а с ним проникали произвол, несправедливость и лихоимство. Недовольство ведением судопроизводства накапливалось столетиями.
На десятый день Московского городского восстания, вспыхнувшего среди посадских людей 1 июня 1648 года и поддержанного стрельцами, к царю Алексею Михайловичу явилась депутация с челобитной. Одним из главных ее пунктов было -13- требование созыва Земского Собора и утверждения на нем новых законодательных актов. Восставшие писали: «Как в его (византийского императора Юстиниана — Ф.Л.) время, кара Божьего гнева угрожала греческой земле, но за справедливый приговор и указ, который он повелел издать, чтобы во всей его земле были прекращены всякая неправда и притеснение бедных, Бог такое наказание отвел и гнев на милость преложил»[1]. Царь принял требования восставших, и Земский Собор 16 июля 1648 года вынес решение о разработке нового документа русского законодательства, «чтобы вперед по той Уложенной книге всякие дела делать и вершить». Для его разработки царь учредил Приказ во главе с князем Н.И. Одоевским. В него вошли князь С.В. Прозоровский, окольничий, князь Ф.Ф. Волконский, дьяки Г. Леонтьев и Ф.А. Грибоедов[2]. Через два с половиной месяца первая редакция Уложения поступила в Земский Собор, а еще через месяц Собор приступил к его обсуждению, растянувшемуся до весны следующего года. Текст Уложения, одобренного Земским Собором (поэтому оно называется Соборным) и утвержденного Алексеем Михайловичем, передали на Московский Печатный двор, где 21 мая 1649 года он был отпечатан в 1200 экземплярах и в этом же году дважды повторен.
В главе II Уложения «О государьской чести, и как его государьское здоровье оберегать, а в ней 22 статьи»[3] перечислены все возможные преступления против царя и государства, а также оговорены наказания, полагавшиеся за них. Таким образом, глава II есть первый русский кодекс политических преступлений. Ее первая статья гласит:
«1. Буде кто коим умышлением учнет мыслить на государьское здоровье злое дело, и про то его злое умышленье кто известит, и по тому извету про то его злое умышленье сыщется допряма, что он на царское величество злое дело мыслил, и делать хотел, и такова по сыску казнить смертию».
Эта статья допускала наказуемость умысла[4]. Соборное Уложение 1649 года не предусматривало наказания за покушение на царя, так как обнаруженный голый умысел считался преступлением. За умысел, как мы знаем, в России осуждали и много позже. -14-
«В 1689 году было заведено «дело о волхве Дорошке и его сообщниках», которые обвинялись в том, что хотели пустить заговорные слова по ветру на государя Петра Алексеевича и на мать Наталью Кирилловну»[5]. Дел таких было множество.
Статьи 2-4 Уложения устанавливали смертную казнь за крамолу и нарушение присяги. Статья 5 регламентировала конфискацию имущества изменников. Законодатели российские вообще питали слабость к конфискации имущества. Этому роду дополнительного наказания посвящены многие статьи последующих законов. Статьи 6-10 определяли ответственность родственников изменника. Статья 2 предусматривала помилование изменника, вернувшегося из-за рубежа, но без возвращения конфискованных земель.
Статьи 12-17 Уложения определяли порядок извета (доноса), его проверку и меру наказания за ложный донос. Главным способом получения информации о преступлении являлся донос, главным способом получения подтверждения показаний — пытка. Пытали не только обвиняемых, но и свидетелей, доносчиков... Доносчиков пытали, но поощряли. Доносчиком быть было выгодно, если, конечно, удавалось перенести пытку и доказать правдивость извета, — «кто на кого скажет какое воровство или измену, и сыщется допряма, и Государь тех людей пожалует... и животы их и вотчины подарит им, кто на кого какую измену и воровство доведет»[6].
Если извет не подтверждался, доносчика наказывали плетьми, но следствие не закрывали. Государево «слово и дело» — так назывались все политические дела — по неподтвержденному доносу мог прекратить только царь. Выражения «слово и дело государевы» и «злое дело» вошли в судебную практику в начале XVII века. Ими называли преступления, заключавшиеся в оскорблении верховной власти и стремлении К ее умалению.
Приведу содержание статей 12-17 второй главы Соборного Уложения 1649 года:
«12. А будет кто на кого учнет извещати великое государево дело, а свидетелей на тот свой извет никого не поставит, и ни чим не уличит, и сыскать про такое государево великое -15- дело будет нечим, и про такое великое дело указ учинить по разсмотрению, как государь укажет.
13. А буде учнут извещати про государьское здоровье, или какое изменное дело чьи люди на тех, у кого они служат, или крестьяне, за кем они живут во крестьянах, а в том деле ничем их не уличат, и тому их извету не верить. А учиня им жестокое наказание, бив кнутом не щадно, отдати тем, чьи они люди и крестьяне. А опричь тех великих дел ни в каких делах таким изветчикам не верить.
14. А которые всяких чинов люди учнут за собою сказывать государево дело или слово, а после того они же учнут говорить, что за ними государева дела или слова нет, а сказывали они за собою государево дело или слово, избывая от кого побои, или пьяным обычаем, и их за то бить кнутом, и бив кнутом, отдать тому, чей он человек.
15. А буде кто изменника, догнав на дороге, убъет, или поймав приведет к государю, и того изменника казнить смертью, а тому, кто его приведет или убъет, дата государево жалованье из его животов, что государь укажет.
16. А кто на кого учинит извещати государево великое дело, или измену, а того, на кого он то дело извещает, в то время в лицах не будет, и того, на кого тот извещает, будет сыскати и поставить с изветчиком с очей на очи, и против извету про государево дело и про измену сыскивати всякими сысками накрепко, и по сыску указ учинить, как о том писано выше сего.
17. А буде кто на кого доводил государево великое дело, или измену, а не довел, и сыщется про то допряма, что он такое дело затеял на кого напрасно, и тому изветчику тоже учинити, чего бы довелся тот, на кого он доводил»[7].
Статьи 18-19 требовали доносить о заговорах и других преступлениях. В случаях сокрытия преступников предусматривалась смертная казнь. Приведу содержание статей 18 и 19:
«18. А кто Московского государьства всяких чинов люди сведают, или услышат на царьское величество и каких людей скоп и заговор, или какой иной злой умысел и им про то извещати государю царю и великому князю Алексею Михайловичу -16- всея Руси, или его государевым боярам и ближним людем, или в городех воеводам и приказным людем.
19. А буде кто сведав, или услыша на царьское величество в каких людях скоп и заговор, или иной какой злой умысел, а государю и его государевым боярам и ближним людем, и в городех воеводам и приказным людем, про то не известит, а государю про то будет ведомо, что он про такое дело ведал, а не известил, и сыщется про то допряма, и его за то казнити смертию безо всякия пощады»[8].
Соборным Уложением 1649 года поощрялось то, что в Европе давно признали неприемлемым. Доносы делаются чаще всего из низменных побуждений и не всегда правдивые, а под пыткой люди просто оговаривают себя и других, лишь бы прекратить муки.
Некоторые историки утверждали, что важнейшей причиной падения Римской империи явилось разложение нравов ее граждан. Один из главных ударов по традиционной морали нанес император Тиберий (41 год до н. э. - 37), активно поощрявший доносчиков. Именно при нем римские жители в угаре легкой наживы состязались в доносительстве, оно перестало считаться постыдным. Мрак опустился на Рим — одни трепетали от страха, другие метались с доносами, одни погибали от ложных доносов, другие обогащались. Доносы давали средства к существованию, и какие средства... Благодаря доносам плебеи в один день становились богачами, рабы — вольными римлянами, а на составление доноса ни знаний, ни способностей не требовалось.
В России доносы поощрялись всеми возможными средствами, в том числе и законодательством, как путем регламентации вознаграждений, так и угрозами применения жесточайших кар за недоносительство. Так на протяжении многих веков власти внедряли в души своих подданных потребность доносительства.
Три последние статьи II главы Соборного Уложения устанавливали ответственность за политические преступления против чиновников царской администрации.
Глава III «О государеве дворе чтоб на государеве дворе ни от кого никакова бесчиньства и брани не было» регламентировала -17- наказания за нарушение порядка на территориях и в помещениях, принадлежавших царской семье. Поэтому ее также можно отнести к Кодексу о государственных преступлениях.
Соборное Уложение 1649 года суровостью наказаний вполне отражало свое время. В докторской диссертации публицист и юрист В.А. Гольцев писал об Уложении: «Особенно карались преступления против веры, государевой чести и здоровья, а также преступления детей против родителей, жен против мужей»[9]. Казни предусматривались наиболее мучительные, почти не отличались от них жесточайшие телесные наказания. И все же Соборное Уложение 1649 года выгодно отличалось от своих ближайших предшественников — Судебников.
Уложение является первым печатным памятником русского законодательства, первым сводом государственного, гражданского, уголовного и процессуального права. Правда, известный немецкий путешественник Адам Олеарий не без иронии замечает: «Теперь они по этому своду постановляют или хотя бы должны постановлять свои решения. Так как все это делается именем его царского величества, то прекословить никто не имеет права и апелляция не допускается»[10].
 

Приказ тайных дел
 

Царствование медлительного, флегматичного Алексея Михайловича (1645-1676) сопровождалось восстаниями в провинциях, расколом православной церкви, войной с Богданом Хмельницким, Крестьянской войной под руководством Степана Разина. Для стабилизации внутриполитической обстановки требовалось усиление центральной власти, а оно не могло произойти без создания системы политического контроля за деятельностью провинциальных органов управления. Для этого Алексей Михайлович в 1650 году учредил Приказ тайных дед, придав ему функции царской канцелярии. Основой нового Приказа явились особо приближенные подьячие, служившие ранее в Приказе Большого дворца и еще тогда составлявшие внутри него как бы царскую канцелярию. -18-
Алексей Михайлович поставил Приказ тайных дел над другими Приказами для явного и тайного контроля за их деятельностью, а также вменил ему в обязанности управление царскими вотчинами, рассмотрение челобитных на высочайшее имя, ведение особо важных дел государственного значения. Приказ тайных дел в значительной степени подменил Боярскую думу, получив для исполнения ряд ее важных обязанностей, в том числе расследование всего, что относилось к «слову и делу государеву». Так началось выделение политического сыска в специализированное подразделение центрального государственного аппарата. Но окончательно настоящий профессиональный политический сыск сформировался в России лишь через двести пятьдесят лет, когда завершилась его централизация, появились учреждения для подготовки кадров и ведомственные инструкции, на основании которых он осуществлял свои действия.
Во главе нового Приказа, разместившегося в царском дворце, стоял тайный дьяк, имевший в подчинении от шести до пятнадцати подьячих. Они начинали службу в Приказах «неверстанно», то есть без жалованья. Их доход официально состоял из подношений просителей. Так продолжалось несколько лет. Затем подьячего «верстали», и к концу жизни его оклад в лучшем случае доходил до 65 рублей в год, что примерно в десять раз уступало содержанию дьяка Во столько же раз челобитчики давали подьячим больше, чем казна, а они в свою очередь делились с дьяками, имевшими тоже побочные доходы. Такое положение приводило не только к поощрению и развитию мздоимства, вымогательства и шантажа, оно также содействовало вынесению неверных решений по важным делам, поступавшим для рассмотрения в Приказы, к разложению чиновничьей среды и не только ее. Быть может, и сегодня мы ощущаем результаты порочной системы поощрения чиновничества времен царствования первых Романовых — системы, которая начала искореняться в странах Западной Европы еще и начале нынешнего тысячелетия.
Алексей Михайлович продолжил процесс упрочения личной власти, особенно в части верховного управления державою. Он ввел понятие «именного указа», составленного и подписанного -19- только царем, без участия Боярской думы. Из 618 указов, появившихся во время его царствования, лишь менее одной десятой приходится на неименные. Но к разработке и обсуждению основных законодательных актов Алексей Михайлович Боярскую думу все же привлекал.
После введения в действие Соборного Уложения 1649 года процесс выделения политических дел из общего потока уголовных преступлений пошел интенсивнее. Им окончательно присвоили рубрику «слово и дело государево»[11]. Царь потребовал от воевод обращать особое внимание на политические дела, быстрое и тщательное их производство. Воеводы знали, что «слово и дело государево» непременно контролировалось столичными чиновниками, Боярской думой, самим царем. Постепенно появились особо доверенные люди, которым дозволялось вести эти дела. Политический же сыск при Алексее Михайловиче сводился к выслушиванию доносчиков, их поощрению и ловле предполагаемых преступников, то есть тех, на кого поступил извет.
С конца 1640-х годов распоряжениями Алексея Михайловича и Боярской думы создавались специальные Следственные комиссии для производства конкретных политических дел В зависимости от важности расследуемого преступления Следственные комиссии подчинялись Приказу тайных дел, Боярской думе или самому царю. Комиссии состояли из боярина, окольничего или стрельца, дьяка и подьячих. Под соответствующим наблюдением они быстро выполняли возлагавшиеся на них обязанности: следствие, суд, приговор и его исполнение. Это новшество, введенное Алексеем Михайловичем в судопроизводство, использовалось всеми Романовыми вплоть до Александра III.
Все политические дела из Следственных комиссий и других приказов передавались в Приказ тайных дел, и он получил монопольное право их производства. Таким образом, Приказ тайных дел стал первым в России центральным государственным учреждением, монопольно занимавшимся политическим сыском. В конце царствования Алексея Михайловича при Приказе тайных дел была образована Особая следственная комиссия, разбиравшая дела после подавления крупных восстаний. -20-
 

Указы Петра I
 

Весь период правления Петра I насыщен событиями, небывалыми для России прежнего времени. За всю свою историю она не претерпела такого количества перемен, как за первую четверть XVIII века. Конечно же, великого реформатора не удовлетворяли рыхлая многофункциональная, тягуче-медлительная система управления державой через Приказы и отсталое, путанное законодательство.
Все годы царствования Петр I занимался созданием нового гражданского и уголовного законодательства, но довести до конца задуманное ему не удалось. 18 февраля 1700 года появился Указ об учреждении особой комиссии по пересмотру Соборного Уложения 1649 года — Палаты об Уложении. Через полтора года Палата составила Новоуложенную книгу, но Петр I остался ею недоволен[12]. В 1714 году царь назначил новую комиссию, а через четыре года заменил ее еще одной комиссией, но и ее постигла неудача. Одновременно с кодификационными комиссиями шла работа по созданию отдельных законодательных актов. Над многими из документов Петр I трудился сам. Несколько раз приступал он к составлению Уложения о наказаниях, в котором предполагал достигнуть четкого разделения преступлений на общеуголовные и политические. Сохранилась его формулировка «государева слова и дела»:
«Кто напишет или словесно скажет за собой государево слово или дело, и тем людям велено сказывать в таких делах, которые касаютца о здоровий царского величества или высокомонаршей чести или ведают бунт или измену»[13].
После длительной проработки, редактирования и исправлений Петр I в 1715 году утвердил Артикул воинский — Военно-уголовный кодекс, содержавший также общие нормы уголовного права. Самодержец распространил его на все суды Российской империи, на все ее население. В главе третьей Артикула команде, предпочтении и почитании вышних и нижних офицеров и о послушании рядовых» три первые статьи (артикулы 18-20) содержали кодекс политических преступлений и соответствовали второй главе Соборного Уложения 1649 года. -21-

Приведу текст артикула 20 и толкования к нему: «Кто против его величества особы хулительными словами погрешит, его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть, и отсечением головы казнен.
Толкование. Ибо его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять. И яко же о его величестве самом в оном артикуле помянуто, разумеется тако и о его величества цесарской супруге, и о его государства наследии»
[14].
Определение самодержавной власти, сформулированное Петром I в толковании к артикулу 20, сохраняло свою силу в течение двухсот лет и действовало до падения императорской власти в России.
Приведу толкование к артикулу 19:
«Толкование. Такое же равное наказание чинится над тем, которого преступление хотя к действу и не произведено, но токмо его воля и хотение к тому было, и над оным, который о том сведом был, а не известил»
[15].
Как видим, эта формулировка незначительно отличается от употреблявшихся в Соборном Уложении 1649 года. Так же, как и при Алексее Михайловиче, в России судили за умысел, и не только за него.
И Соборное Уложение 1649 года, и Артикул воинский, вошедший в 1716 году составной частью в Устав воинский, ни Петр I, ни его преемники не отменили. А.Н. Радищева за сочинение и издание «Путешествия из Петербурга в Москву» в 1790 году приговорили к смертной казни, ссылаясь на артикул Устава воинского 1716 года. Даже при вынесении приговоров декабристам, как поставленным вне разряда, так и отнесенным к первому разряду, Следственная комиссия в 1826 году ссылалась на Соборное Уложение 1649 года и Артикул воинский 1715 года
[16]. Лишь в первой половине царствования Николая I судебные власти постепенно перестали применять Соборное Уложение и Артикул воинский. -22-
В недавние годы приобрела распространение точка зрения на Петра I как на человека демократических взглядов и действий, почти республиканца. Оснований для такого суждения о нем нет никаких. Наоборот, именно при Петре I абсолютизм достиг своего апогея. Именно Петр I ликвидировал все совещательные органы, существовавшие при его предшественниках, и вся полнота светской и церковной власти оказалась в его руках, именно он издал закон «о донесении на тех, кто запершись пишет, кроме учителей церковных, и о наказании тем, кто знал, кто запершись пишет, и о том не донесли». Лиц, писавших запершись, квалифицировали как политических преступников независимо от того, что они писали. Приведу определение полиции, сформулированное Петром I: «...полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»
[17]. Позволительно спросить: чьей безопасности и удобности? Во все времена российские самодержцы стремились, чтобы их верноподданные поступали во всем лишь с дозволения полиции. И никак не иначе.
Если при Алексее Михайловиче в законодательных актах количество деяний, за которые в качестве меры наказания предусматривалась смертная казнь, достигало шестидесяти, то при Петре I оно возросло до девяноста
[18]. Поражает кровавое разнообразие и жестокость мер наказания, узаконенных Петром I: колесование, отсечение головы, сожжение, повешение, расстрел, членовредительство, сечение, каторга, ссылка, конфискация имущества.
Методы сыска и дознания при Петре Алексеевиче оставались прежними — донос и пытка. Донос получил еще большее распространение; что касается пытки, то она стала изощреннее и имела твердую законную основу.
Фискалитет (фискал — казенный, государственный, от лат.), внедренный в российскую жизнь Петром I, сплошь окутал своей паутиной всю империю. Глава фискалов — генерал-фискал А. Мякинин — подчинялся непосредственно царю, хотя по положению входил в состав сената. Сотрудники его ведомства в исключительных случаях обращались с доносами также прямо
-23- к Петру I, минуя все промежуточные инстанции. В «Указе о фискалах и о их должности и действии» от 14 марта 1714 года статья пятая гласила: «Буде же на кого и не докажет всего, то ему в вину не ставить «...»[19]. Население империи воспитывали в духе доносительства, доносить было выгодно, и доносили... Только успевай чинить суд да расправу. За подтвердившийся донос фискал получал до половины конфискованного имущества виновных».[20]
Суду требовалось процессуальное законодательство, поэтому в 1715 году появилось «Краткое изображение процессов», содержавшее шестую главу «О расспросе с пристрастием и о пытках». В ней подробно истолкованы случаи, в коих надлежит применять пытки и какие именно. Пытать разрешалось не всех, исключение составляли старики, беременные женщины и высшие сановники. В экстраординарных случаях разрешалось пытать и их. Вспомним хотя бы царевича Алексея Петровича и его сторонников, среди которых мы находим тех, кто подпадал под исключение. Пытали всех. Если при трех пытках подследственный давал одни и те же показания, то судьи принимали их как не вызывавшие сомнения. Известны случаи применения пыток до шести раз, но многие предполагаемые преступники, свидетели и доносители не выдерживали и одной пытки. Пытали немилосердно. Так, из 365 лиц, привлеченных к суду по делу об Астраханском восстании, от пыток во время следствия погибли 45 человек
[21].
Жестокость Петра I приводила современников в ужас. Ему приписывают собственноручную казнь восьмидесяти стрельцов
[22]. Распорядившись посадить майора Глебова на кол, Петр накинул на него тулуп, дабы тот не замерз ранее, чем погибнет от страшных мук, а, быть может, образумится и скажет, что утаил от следователей о блудной связи своей с бывшей царицей Евдокией Лопухиной[23]. Родного сына, Алексея Петровича, и подозреваемых соучастников заговора император пытал сам, он не щадил никого. Современники оставили красочное описание того, как Петр возил императрицу Екатерину смотреть на отрубленную голову ее предполагаемого возлюбленного камергера Монса де ла Кроа[24].-24-
Законы, разработанные и введенные в силу при Петре I, приблизились к действовавшим в то же время в европейских странах лишь по форме, по содержанию от них все так же веяло жестоким, необузданным средневековьем.
 

Преображенский приказ и Тайная канцелярия
 

В 1684 году Иван Алексеевич учредил Приказ розыскных дел и поставил во главе его боярина Т.Н. Стрешнева, будущего сенатора[25]. Приказ напоминал Следственные комиссии времен Алексея Михайловича и занимался разбором злодеяний царицы Софьи Алексеевны, ее сообщников Ф.Л. Шакловитого, В.В. Голицына, С. Медведева и других противников молодого самодержца Петра I. Приказ розыскных дел создавался в спешке, поэтому царь образовал Преображенский приказ, выросший из Преображенской потешной избы, ведавшей управлением потешными полками юного Петра Алексеевича[26].
Первоначально Преображенский приказ выполнял функции особой царской канцелярии, действовавшей под наблюдением самого Петра, продолжал управлять Преображенским и Семеновским полками, ведал охраной общественного порядка в Москве и даже управлением всем государством в отсутствие молодого Петра. Возглавляли это мрачное учреждение отец и сын Ромодановские, отец — боярин, князь Федор Юрьевич, до 1717 года, сын — князь-кесарь Иван Федорович, с 1717 до 1729 года. Сам царь побаивался состоявших с ним в родстве суровых Ромодановских, верных и надежных своих сторонников. Больших почестей, чем отцу и сыну Ромодановским, Петр I не оказывал никому. Император никогда не въезжал за ограду княжеского дома, он спешивался у ворот и далее смиренно следовал к хозяйскому дому.
В конце 1696 года Петр I собственноручно написал указ о передаче всех дел о политических преступлениях в Преображенский приказ [27]. Ф.Ю. Ромодановский получил исключительное право вершить «слово и дело государево», никому в России -25- вне стен Преображенского приказа не разрешалось заниматься рассмотрением дел по государственным преступлениям. Штат канцелярии Преображенского приказа, осуществлявший сыск и следствие над всеми заподозренными в политических преступлениях без различия сословий, состоял из двух дьяков и пяти-восьми подьячих. Такое количество чиновников не могло справиться со всеми политическими делами. Именным указом от 25 сентября 1702 года Петр I подчинил Преображенскому приказу все центральные учреждения России в части политического сыска. В частности, указом повелевалось: «Буде впредь на Москве и в Московской Судной приказ учнет приходить каких чинов нибудь люди, или из городов Воеводы и приказные люди, а из монастырей Власти присылать, а помещики и вотчинники приводить людей своих и крестьян; а те люди и крестьяне учнут за собой сказывать Государево слово или дело, и тех людей, в Московском Судном приказе не расспрашивая, присылать в Преображенский приказ, к Стольнику ко князю Федору Юрьевичу Ромодановскому. Да и в городах Воеводам и приказным людям таких людей, которые учнут за собою сказывать Государево слово или дело, прислать к Москве, не расспрашивая ж» [28].
Для производства арестов, обысков, охраны и других нужд использовались солдаты и офицеры Преображенского и Семеновского полков, оставшихся в ведении Приказа. Ф.Ю. Ромодановский получил от Петра I право наказывать штрафами, палками и острогом всех, кто сопротивлялся деятельности Преображенского приказа или не выполнял его требований.
Петр I знал обо всем, что происходило в Преображенском приказе, иногда принимал непосредственное участие в его делах — сам допрашивал обвиняемых, формулировал приговоры, писал инструкции. Только за 1700-1705 годы сохранилось более пятидесяти собственноручных царских решений по политическим делам [29]. Некоторое участие в работе Преображенского приказа до 1700 года принимала Боярская дума, затем Ближняя канцелярия, но большинство дел отец и сын вели самостоятельно. Попытки высших учреждений империи подчинить себе Преображенский приказ ни к чему не привели. -26-
Петр I неоднократно подтверждал его привилегированное положение. Даже когда на смену Приказам пришли Коллегии, и тогда Преображенский приказ даже не изменил своего первоначального названия.
В феврале 1718 года для расследования дела о заговоре царевича Алексея Петровича и его сторонников Петр I в Москве учредил Тайную канцелярию (Розыскная канцелярия; Тайная розыскная канцелярия), состоявшую из П.А. Толстого, А.И. Ушакова, И.И. Бутурлина и Г.Г. Скорнякова-Писарева при председательстве Толстого. Задолго до ее создания, когда требовалось срочное рассмотрение важного дела, Петр I образовывал множество мелких следственных комиссий. Такие комиссии назывались «майорскими канцеляриями» (в них обычно председательствовали майоры) или по наименованиям рассматриваемых ими дел.
Тайную канцелярию в марте 1718 года царь распорядился перевести из Москвы в Петербург и поручил ей расследование главным образом политических дел. Петр I постоянно контролировал работу Тайной канцелярии, все дела поступали в нее непременно через царя, но ни одного указа, регламентировавшего ее деятельность, Петр не издал. Он рассматривал Тайную канцелярию такой же временной следственной комиссией, как и другие майорские канцелярии, но несоизмеримо более важной.
Обстоятельства складывались так, что Тайная канцелярия постепенно превратилась в постоянную, аналогичную Преображенскому приказу, продолжавшему оставаться в Москве, так как Петр I считал старую столицу центром крамолы. Но и молодая столица не могла существовать без учреждения, ведавшего политическим сыском. Поэтому царь распорядился передавать Тайной канцелярии дела о политических преступлениях, совершавшихся в Петербурге и вблизи него. В Преображенский же приказ с остальной необъятной территории России продолжало поступать все, что касалось «слова и дела государева».
Петр I понимал, что существование двух независимых ведомств, выполнявших одинаковые функции, есть «конфузия положенному регламенту». В дальнейшем он предполагал Преображенский приказ перевести в Петербург, а Тайную канцелярию -27- упразднить. В декабре 1723 года появился именной указ о ликвидации всех майорских канцелярий, месяцем позже Петр I распорядился Тайной канцелярии вновь «колодников и дел присылаемых ни откуда не принимать» — царь окончательно решил ее упразднить. Но лишь два года спустя указом Екатерины I от 28 мая 1726 года Тайная канцелярия была ликвидирована.
За семь лет существования Тайной канцелярии ею расследовано двести восемьдесят дел. За этот же период Преображенский приказ произвел расследования 2028 дел, в том числе за 1718 год - 91, за 1719 год - 93, за 1720 год - 136, за 1721 год - 147, за 1722 год - 229, за 1723 год - 310, за 1724 год - 488, за 1725 год - 534 дела [30].
При ликвидации Тайной канцелярии ее дела поступили в Преображенский приказ, и вновь он монополизировал политический сыск на всей территории империи. Вскоре после восшествия Екатерины I на престол она учредила Верховный тайный совет, поставив его над всеми центральными государственными учреждениями империи. Преображенский приказ, переименованный в Преображенскую канцелярию, также попал под его контроль.
Стареющий И.Ф. Ромодановский терял силы, ночами к нему являлись нескончаемые вереницы теней замученных им жертв. Он еще более мрачнел и уже с содроганием вспоминал свое любимое выражение, умилявшее когда-то императора: «Каждодневно в кровях умываемся»[31]. Оно более не казалось ему остроумным.
Дела в Преображенской канцелярии после смерти Петра I шли плохо. Поэтому Верховный тайный совет решил поставить фильтр на пути потока дел, поступавшего со всей многострадальной России. Он распорядился присылать в Москву лишь те дела, доносы по которым удалось подтвердить. Но эта мера облегчения не принесла — местные власти предпочитали не касаться всего, что можно было связать со «словом и делом государевым».
В 1726 году в помощь И.Ф. Ромодановскому Екатерина I прислала бывшего «министра» Тайной канцелярии генерал-майора А.И. Ушакова. После смерти императрицы Ушакова отстранили от дел по подозрению в попытке сопротивления -28- восшествию на престол Петра II. Преображенская канцелярия продолжала числиться за И.Ф. Ромодановским, но фактически управлял ею сенатор С. Патонин. Разбитый болезнью Ромодановский попросил уволить его в отставку лишь три года спустя.
Преображенская канцелярия была ликвидирована 4 апреля 1729 года. Но еще за два года до этого она потеряла монополию — часть политических дел начала поступать в сенат. Разделение сфер деятельности двух ведомств, занятых политическим сыском, производилось по территориальному принципу точно так, как это сделал Петр I с Преображенским приказом и Тайной канцелярией.
В течение последующего года политический сыск осуществляли Верховный тайный совет и сенат. Сыскные дела распределялись по степени важности — наиболее значительные поступали в Верховный тайный совет. Очень скоро стало очевидным, что оба эти высшие правительственные учреждения империи оказались непригодными для выполнения дополнительно возложенных на них новых и не свойственных им обязанностей. Изменению сложившегося положения содействовало восшествие на престол императрицы Анны Иоанновны, племянницы Петра I.
 

Канцелярия тайных розыскных дел
 

Герцогиня Курляндская водрузилась на русском троне в результате смертельной борьбы придворных группировок. Манифестом от 4 марта 1730 года она уничтожила главнейший орган государственной власти — Верховный тайный совет, пригласивший ее на престол, и восстановила «по прежнему» Правительствующий сенат, передав ему дела по политическому сыску.
Уголовное законодательство Анны Иоанновны за десять лет ее правления легко разместилось в именном указе от 10 апреля 1730 года (в данной главе речь идет только об уголовном законодательстве, касающемся непосредственно политических преступлений): -29-

«Понеже по указам предков Наших, и по Уложению всяких чинов людям, ежели кто за кем подлинно уведает великое дело, которые состоят в первых двух пунктах, то есть.
1. О каком злом умысле против Персоны Нашей, или измене.
2. О возмущении или бунте, тем доносить не точию запрещено, но ежели подлинно кто докажет, тем за правый донос милость и награждение обещана, а которые станут за собою сказывать такое великое дело, затеяв ложно, таким чинено жестокое наказание, и иным и смертная казнь»[32].
Этим указом Анна Иоанновна напомнила своим новым подданным, что Соборное Уложение 1649 года никто не отменял и его вторая глава остается в силе. Но уже 1 июля 1730 года в сенат поступил именной указ императрицы, который гласил: «Вам известно, какое попечение имел Император Петр Великий еще в 1714 г., чтобы исправить Уложение, но, отвлеченный другими делами, он не имел возможности довести это исправление до благополучного окончания. И хотя Императрица Екатерина I и Император Петр II также старались разрешить этот вопрос, однако ж и поныне ничего не сделано»[33]. Далее Анна Иоанновна повелевала Сенату созвать Земский собор для пересмотра Уложения 1649 года, а до начала его работы создать особую комиссию. Эта комиссия сразу же приступила к пересмотру Соборного Уложения и бесплодно прозанималась им до кончины императрицы, выборные же депутаты на Земский собор до Москвы так и не добрались.
Через год после восшествия на престол Анна Иоанновна занялась реорганизацией политического сыска. В результате 24 марта 1731 года появилось новое центральное учреждение империи — Канцелярия тайных розыскных дел, получившая исключительную монополию в производстве политического сыска на всей территории России. Анна Иоанновна подчинила Канцелярию себе, без права вмешательства любого высшего учреждения империи в ее деятельность. Таким образом, Канцелярия тайных розыскных дел получала те же права, какими пользовался Преображенский приказ. Возглавил Канцелярию А.И. Ушаков. Он не отчитывался перед сенатом и регулярно докладывал самой императрице. Канцелярия -30- тайных розыскных дел имела статус выше, чем у любой Коллегии империи[34].
Сделавшись полной преемницей Преображенского приказа, Канцелярия тайных розыскных дел заняла его помещения и получила архивы всех своих предшественников. Штат Канцелярии укомплектовали из лиц, ранее служивших в Преображенском приказе и получивших то- же содержание. Но в отличие от многофункционального Преображенского приказа Канцелярия тайных розыскных дел имела четкую специализацию — кроме рассмотрения дел о политических преступлениях в ее обязанности ничего другого не входило.
Следом за императрицей в 1732 году из Москвы в новую столицу переехала Канцелярия тайных розыскных дел. По распоряжению Анны Иоанновны в Москве осталась «от оной канцелярии контора» во главе с генерал-адъютантом С.А. Салтыковым. В Московской конторе числилось чуть меньше половины от общего состава служивших в Канцелярии. В 1733 году штат Канцелярии включал двадцать одного канцеляриста и двух секретарей[35]. Московская контора по заданию Канцелярии тайных розыскных дел регулярно производила политический сыск на всей территории империи и систематически отчитывалась перед ней во всех своих действиях. С каждым годом штат Канцелярии и Конторы увеличивался и к концу их существования в несколько раз превосходил численность Преображенского приказа. Императрица понимала шаткость своего положения на русском троне и поэтому не жалела средств на политический сыск.
Разрастаясь и процветая, Канцелярия тайных розыскных дел благополучно пережила свою учредительницу Анну Иоанновну и сменивших ее на русском троне Анну Леопольдовну с малолетним Иоанном Антоновичем, внучатым племянником Анны Иоанновны, и Елизавету Петровну, дочь создателя Преображенского приказа.
На роль начальника Канцелярии тайных розыскных дел императрица удачно выбрала генерала А.И. Ушакова. При Петре II он попал в опалу и оказался не у дел. Императрица Анна Иоанновна вновь вытащила его на самый верх высшей -31- административной лестницы,, и за это он был ей рабски предан. После переворота, совершенного Елизаветой Петровной, многие оказались в ссылке, а Ушаков уцелел и удержался на своем высоком посту, за это он и Елизавете Петровне был так же рабски предан. После смерти А.И. Ушакова его место в 1747 году занял И.И. Шувалов, назначенный ему в помощники еще в 1745 году. Секретарем Канцелярии тайных розыскных дел при Шувалове служил С.И. Шешковский, прославившийся позже, в царствование Екатерины II.
За тридцатилетний период существования Канцелярия тайных розыскных дел весьма преуспела и далеко превзошла Преображенский приказ по количеству жертв и жестокости расправ. Соборное Уложение 1649 года и Артикул воинский 1715 года, да поправка Анны Иоанновны 1731 года — вот и вся правовая основа политического сыска, сам же сыск заключался в выслушивании доносчика и попытке задержания предполагаемого преступника. Эффективность сыска целиком зависела от количества изветов, поступавших в Канцелярию. А их было очень много, и, следовательно, много невинных жертв.
Непопулярность Канцелярии тайных розыскных дел во всех слоях русского общества была столь велика, что Петр III через два месяца после восшествия на престол именным Манифестом от 21 февраля 1762 года сообщил о ее ликвидации: «Объявляем всем Нашим верным подданным. Все известно, что к учреждению Тайных розыскных Канцелярий, сколько разных имен им не было, побудили Вселюбезнейшего Нашего Деда, Государя Императора Петра Великого, вечной славы достойные памяти, Монарха великодушного и человеколюбивого, тогдашних времен обстоятельства, и неисправленные еще нравы. «...» отныне Тайных розыскных дел Канцелярии быть не иметь, и оная совсем уничтожается, а дела, есть либо иногда такия случались, кои до сей Канцелярии принадлежали б смотря по важности, рассмотрены и решены будут в Сенате»[36]. Одновременно император запретил употреблять выражение «слово и дело государево», как наводящее на людей ужас. В случае ослушания новый законодатель угрожал суровым наказанием. -32-

 

Тайная экспедиция

 

Лицемерие императора, прославившегося страстной любовью к игре в солдатики, поразительно. За полторы недели до официальной ликвидации Канцелярии тайных розыскных дел он 12 февраля 1762 года тайно подписал указ об учреждении при сенате Тайной экспедиции и Московской тайной экспедиции при Сенатской конторе[37]. Таким образом, одиозную Канцелярию вовсе не уничтожили, а просто-напросто переименовали. Всем служившим в Канцелярии и ее Московской конторе указывалось «быть на том же жалованье, которое они ныне получают, а именно: здешним при сенате, а московским при Сенатской конторе»[38]. От Тайной экспедиции требовалось выполнение тех же задач, которые возлагались на ее предшественниц, — осуществлять политический сыск и искоренять политических преступников на всей территории Российской империи.
Формально Тайная экспедиция подчинялась генерал-прокурору Правительствующего Сената А.И. Глебову, позже — А.А. Вяземскому, возглавлявшему политический сыск империи почти тридцать лет. Императрица считала его человеком преданным и незаменимым. Когда он заболел, секретарь Екатерины II А.В. Храповицкий записал ее распоряжение о А
.А. Вяземском: «По болезни генерал-прокурора приказываю всем правителям экспедиций ходить с докладами. Я его должности разделю четверым, как после Баура. Знаешь ли, что ни из князей Голицыных, ни Долгоруких, нельзя сделать генерал-прокурора. У них множество своих процессов. Жаль мне Вяземского, он мой ученик, и сколько я за него выдержала, все называли его дураком»[39]. Многие современники считали Вяземского человеком ограниченным и удивлялись, «как фортуна его на это место поставила» (Н.И. Панин), но императрицу он устраивал: Вяземский никогда не отступал в своих действиях от «секретнейшего наставления»[40], собственноручно написанного любимой матушкой-императрицей. В 1792 году генерал-прокурором был назначен А.Н. Самойлов. При Павле I этот пост занимал князь А.Б. Куракин. -33-

Всеми делами Тайной экспедиции со дня ее основания заправлял С.И. Шешковский, а фактическим руководителем следует считать просвещенную нашу императрицу Екатерину II, корреспондента Вольтера, Дидро и других замечательных просветителей XVIII столетия. По особо важным делам императрица лично наблюдала за ходом следствия, вникала во все его тонкости, составляла вопросные листы для проведения допросов или письменных ответов подследственных, анализировала их показания, писала приговоры. Такова роль Екатерины II в делах Е.И. Пугачева, Н.И. Новикова, А.Н. Радищева. В манифесте о создании Тайной экспедиции ничего не сообщалось, ее как бы не существовало, говорилось лишь, что если возникнут дела, «которые до сей канцелярии принадлежали», то их надлежит немедленно препровождать в сенат. Может показаться, что такое положение продиктовано стыдливостью царствовавших особ, желавших прослыть просвещенными либералами, но это вовсе не так. С Екатерины II началась нескончаемая полоса строжайшей секретности во всем, что касалось политического сыска. Тайную экспедицию замаскировали Сенатом. Генерал-прокурор Сената А.А. Вяземский имел право никому не докладывать о деятельности Тайной экспедиции, кроме императрицы, и даже, в случае необходимости, уничтожать документы по некоторым делам[41].
Секретными агентами политический сыск в XVIII веке еще не располагал, а их предшественники — лазутчики — занимались главным образом подслушиванием. Так, московский главнокомандующий князь М.Н. Волконский 13 декабря 1773 года доносил Екатерине II о сделанном им распоряжении: «Употреблять надежных людей для подслушивания разговоров публики в публичных собраниях, как-то: в рядах, банях, кабаках, что уже и исполняется, а между дворянством также всякие разговоры примечаются»[42].
И опять на вооружении политического сыска имелись главным образом доносы и пытки, но просвещенная императрица не желала признаваться в этом никому. В манифесте об уничтожении Канцелярии тайных розыскных дел Петр III, а затем Екатерина II, подтвердившая манифест свергнутого ею супруга, -34- дружно клеймили доносительство. Но доносчики продолжали получать щедрые вознаграждения за изветы.
В Тайной экспедиции доносчиков, как и подследственных, сначала «увещевали». Обычно для этого привлекали тюремного священника Петропавловской крепости. Его действия так и назывались — «увещевание священническое». После увещевания доносчика два дня держали без воды и пищи и, если после этого он подтверждал прежние показания, от него требовали еще одного подтверждения доноса «перед пыткой», а иногда и пытали, все зависело от важности извета и настроения С.И. Шешковского. Пытали при Екатерине II редко, но кнутом секли. Часто экзекуцией занимался сам хозяин Тайной экспедиции Шешковский, достойный преемник Ромодановских и Ушакова. Не случайно его прозвали Кнутобойцем.
Пыток Екатерина II старалась избегать. Однако в сенатском постановлении от 15 мая 1767 года сообщалось, что «пытки же производить, если же со увещевания не признаются». Орудия пыток на всякий случай в России сохраняли почти до середины XIX века. Их в Петропавловской крепости застали декабристы. Весь XVIII и XIX века в кандалы ковать продолжали, в казематах голодом морили, холодом мучили, кнутом секли нещадно, и тому существуют доказательства неопровержимые. Но лицемерная наша императрица писала 15 марта 1774 года А.И. Бибикову: «Также при расспросах, какая нужда сечь? Двенадцать лет Тайная экспедиция под моими глазами ни одного человека при допросах не секли ничем, а всякое дело начисто разобрано было; и всегда более выходило, нежели мы желали знать»[43].
Любопытна хронология отмены телесных наказаний в России: дворян, духовенство и мещан перестали сечь в 1801 году, монахов — в 1811 году, жен священников — в 1808 году, детей священников — в 1835 году, литераторов и их жен — в 1841 году[44]. Но это всего лишь формальная отмена. Секли и много позже. Крестьян, рабочих, студентов, солдат забивали до смерти и в начале XX века.
Когда Радищеву сообщили, что следствие будет вести Шешковский, писатель упал в обморок. Сестра покойной жены Радищева, Е.В. Рубановская, каждодневно посылала к Шешковскому -35- дворовых с «гостинцами». Некоторые исследователи считают, что автора «Путешествия» не секли именно потому, что Рубановской удалось смягчить жестокого Кнутобойца, но орудиями пыток Радищева для острастки пугали.
Тюремщики превосходно знали пользу показа подследственным орудий пыток. Томление в сырых гулких одиночках, тени задушенных и запоротых, витавшие рядом и холодившие кровь, делали людей сговорчивее. Вовсе не всегда требовалось пытать. Многие подследственные от одного вида Шешковского и орудий пыток охотно каялись.
От подследственного прежде всего требовали раскаяния, то есть признания в содеянном и раскаяния в нем. Теперь уже невозможно проследить, с кого началось внедрение в практику следствия этой процедуры, восходящей к религии (но раскаяние религиозное имеет принципиально иной смысл). Раскаяние превратилось в высшую форму признания, признания виновности перед следователем под воздействием религиозного чувства. Никого не удивляла быстрота и легкость, с какой люди каялись. Раскаяние возвели в необходимый ритуал. И кающийся, и следователь, и судья к раскаянию относились соответствующим образом. Если бы свершивший противозаконное деяние не попался, покаялся бы он? Что ж каяться в сознательно содеянном? Кому было нужно раскаяние? Раскаяние упрощало следствие и исключало понятия «улики» и «доказательства». Если преступник покаялся, то к чему доказательство виновности?
Onus probandi (лат.) — бремя доказательств (иногда переводят — требуются доказательства). Римлянам две тысячи лет назад требовались доказательства, судьи испытывали на себе тяжесть бремени доказательств, ответственность за использование недоброкачественных доказательств. А в Петропавловской крепости, в центре столицы Российской империи, до второй половины XIX века требовалось раскаяние, не религиозное, а под страхом пытки. Все решало раскаяние как форма признания и доказательства виновности. На основании раскаяния осуждали, принимая его за веские вещественные доказательства. Раскаяние почти всегда смягчало наказание. И никого не интересовало, сколь соответствует раскаяние содеянному. -36-
Доказательства виновности получены. А что же суд? Суды по политическим делам происходили в Правительствующем сенате при закрытых дверях и наружной охране из специальной стражи. Даже сенатских служащих на такие заседания не допускали, понятия адвоката не существовало. При вынесении приговоров по политическим преступлениям судьи, как уже говорилось, ссылались на Соборное Уложение 1649 года (в царствование Екатерины II оно называлось: «Уложение, по которому суд и расправа во всяких делах в российском государстве производится, сочиненное и напечатанное при владении Его Величества Государя Царя и Великого Князя Алексея Михайловича всея России самодержца в лето от сотворения мира 1756») и Артикул воинский 1715 года. Новыми законодательными актами, касавшимися политических преступлений, ни Екатерина II, ни ее сын, ни внук Александр уголовное право не обогатили.
В политический сыск Екатерина II внесла два очень важных новшества: она распорядилась организовать в Тайной экспедиции перлюстрацию переписки подозреваемых лиц и засылку лазутчиков в места скоплений людей для подслушивания разговоров. В «черный кабинет» — место, где производилась перлюстрация корреспонденции, — потекла струйка писем, их вскрывали, переписывали, а оригиналы отправляли по назначению. Копии писем в зависимости от содержания попадали на столы чиновников Тайной экспедиции, а иногда и на просмотр императрицы. В трактирах, на съезжих дворах, в театрах, на балах непременно присутствовали лазутчики Шешковского.
Так же, как и в прежние годы существования политического сыска, в помощь его основному органу создавались единовременные следственные комиссии. В царствование Екатерины II их было особенно много. Специальные комиссии расследовали дела Хрущева, Мировича, Пугачева и других. Полномочия временным следственным комиссиям писала сама императрица, в них явственно проступали желаемые ход следствия и приговор.
Тайной экспедиции и предшествующим ей учреждениям, занимавшимся производством политического сыска, в значительной мере содействовали полицейские службы империи, -37-
созданные Петром I и усовершенствованные Екатериной II. На них мы останавливаться не будем, так как здесь речь идет только о тех учреждениях, которые создавались специально для производства политического сыска.
Пережив без существенных изменений царствования Екатерины II и ее сына Павла I, Тайная экспедиция была демонстративно расформирована 2 апреля 1801 года, то есть через три недели после восшествия Александра I на престол. Все ее функции император передал органам местной администрации.
 

Политический сыск в царствование Александра I

 

Царствование Александра I, начавшееся убийством отца, в отношении внутриполитического положения в империи следует считать вполне спокойным, если сравнить его с предыдущим и последующим периодами русской истории. Но, несмотря на это, вскоре после торжественной и громогласной ликвидации Тайной экспедиции Александр I пришел к мысли о необходимости существования в государстве централизованной системы политического сыска. 8 сентября 1802 года император распорядился образовать Министерство внутренних дел[45], одна из четырех его экспедиций (вторая) ведала политическим сыском и цензурой. Почти одновременно с созданием Министерства внутренних дел император учредил при столичном военном губернаторе Тайную полицейскую экспедицию, также осуществлявшую политический сыск. Приведу извлечение из секретной инструкции:
«Тайная полицейская экспедиция обнимает все предметы, деяния и речи, клонящиеся к разрушению самодержавной власти и безопасности правления, как-то: словесные и письменные возмущения, заговоры, дерзкие или возжигательные речи, измены, тайные скопища толкователей законов, учреждениев, как мер, принимаемых правительством, разглашателей новостей важных, как предосудительных правительству и управляющим, осмеяний, пасквилесочинителей, вообще все то, что относиться может до государя лично, как правление его. «...»-38-
Тайная полицейская экспедиция должна ведать о всех приезжих иностранных людях, где они жительствуют, их связи, дела, сообщества, образ жизни, и бдение иметь о поведении оных»[46].
Молодой император, воспитанник республиканца Лагарпа, не очень-то доверял приезжавшим из Европы иностранцам, опасаясь проникновения через них в Россию республиканских идей.
Тайная полицейская экспедиция, по утверждению исследователей, работала «кустарно». Наверное, такое суждение о ней справедливо, так как известны слова Александра I, обращенные к помощнику главнокомандующего в Петербурге графу Е.Ф. Комаровскому: «Я желаю, чтобы учреждена была секретная полиция, которой мы еще не имеем и которая необходима в теперешних обстоятельствах»[47].
5 сентября 1805 года император образовал Комитет высшей полиции. Один из ближайших друзей Александра I Н.Н. Новосильцев написал для Комитета инструкцию, из которой явствовало, что это был межведомственный координационный орган, собиравший из различных учреждений сведения о слухах, настроениях людей, подозрительных иностранцах, скопищах народа, тайных собраниях и сообщавший о них в Комитет Министров или императору. Исследователи считают, что Комитет высшей полиции был учрежден лишь на время «отсутствия царя из столицы»[48].
Менее чем через полтора года, 13 января 1807 года, вместо Комитета высшей полиции, явно неудачного посреднического органа, Александр I учредил Комитет для рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокойствия (Комитет охранения общественной безопасности). В его состав вошли: председатель — министр юстиции П.В. Лопухин, министр внутренних дел В.П. Кочубей, сенаторы Н.Н. Новосильцев и А.С. Макаров. Последний успешно руководил Тайной экспедицией после смерти Шешковского. Позже Комитет пополнился министрами полиции А.Д. Балашовым, затем С.К. Вязмитиновым, в 1814 году его членом сделался А.А. Аракчеев[49].
Для нового Комитета инструкцию написал также Новосильцев. Ее первый пункт требовал «предусматривать все то, что могут произвести враги государства, принимать сообразные меры -39- к открытию лиц, посредством коих могут они завести внутри государства вредные связи»[50]. И этот Комитет занимался межведомственной координацией действий, но в отличие от своего предшественника он имел судебно-следственный орган по политическим делам — Особенную канцелярию со штатом из двадцати трех человек[51]. Основными осведомителями обоих Комитетов являлись обер-полицмейстеры, директора почт и министры.
По политическим преступлениям полиция и местные власти производили полицейские дознания, иногда — следствие. От них все материалы поступали в Комитет для рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокойствия, где подробно рассматривались и выносились решения, утверждавшиеся императором. Таким образом, Комитет занимал место главного следственного органа империи по политическим делам. Одновременно Комитет руководил слежкой за подозрительными иностранцами и перлюстрацией их переписки, а также наблюдал за уголовными делами, рассмотрение коих требовало соблюдения особой секретности — главным образом это были дела о взяточничестве и растратах, когда виновными оказывались крупные чиновники.
Одновременно с Комитетом в Петербурге (при генерал-губернаторе) и Москве (при обер-полицмейстере) существовала Особая секретная полиция, одновременно подчинявшаяся Министерству внутренних дел. В ее обязанности входил политический сыск. Московский обер-полицмейстер предписывал своим агентам из Особой секретной полиции выведывать и доносить начальству «все распространяющиеся в народе слухи, молвы, вольнодумства, нерасположение и ропот, проникать в секретные сходбища. "..." Допускать к сему делу людей разного состояния и разных наций, но сколько возможно благонадежнейших, обязывая их при вступлении в должность строжайшими, значимость гражданской и духовной присяги имеющими реверсами о беспристрастном донесении самой истины и охранении в высшей степени тайны, хотя бы кто впоследствии времени и выбыл из сего рода службы.
Они должны будут, одеваясь по приличию и надобностям, находиться во всех стечениях народных между крестьян и господских -40- слуг; в питейных и кофейных домах, трактирах, клубах, на рынках, на горах, на гуляньях, на карточных играх, где и сами играть могут, также между читающими газеты — словом, везде, где примечания делать, поступки видеть, слушать, выведывать и в образ мыслей проникать возможно»[52].
Наивные карнавальные переодевания полицейских чинов не прекращались вплоть до февральской революции, они лишь переместились от столицы в глубь империи. Так, рыцари славного ордена политического сыска в порыве верноподданнической страсти переодевались в женские платья и, не сбрив рыжих прокуренных богатырских усов, не снимая жандармских брюк с кроваво-красными лампасами, рыскали по злачным местам сонных городков в поисках крамолы[53].
Военный историк генерал-лейтенант А.И. Михайловский-Данилевский писал:
«В Петербурге была тайная полиция: одна в Министерстве внутренних дел, другая у военного генерал-губернатора, а третья у графа Аракчеева. «...» В армиях было шпионство тоже очень велико: говорят, что примечали за нами, генералами, что знали, чем мы занимаемся, играем ли в карты, и тому подобный вздор»[54].
Превосходно осведомленный чиновник декабрист Г.С. Батеньков писал о профессиональных сотрудниках политического сыска: «Разнородные полиции были крайне деятельны, но агенты их вовсе не понимали, что надо разуметь под словами карбонарии и либералы, и не могли понимать разговора людей образованных. Они занимались преимущественно только сплетнями, собирали и тащили всякую дрянь, разорванные и замаранные бумажки, их доносы обрабатывали, как приходило в голову»[55].
Горе-сыщики дошли до того, что агенты столичного генерал-губернатора М.А. Милорадовича следили за всемогущим А.А. Аракчеевым... и не заметили образования декабристских кружков.
Комитет для рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокойствия, прекратил свое существование 17 января 1829 года. Первые три года Комитет собирался на заседания раз в неделю, но затем их количество резко -41- сократилось[56]. Объясняется такое положение тем, что в 1810 году Александр I по проекту М.М. Сперанского учредил Министерство полиции, выделившееся из Министерства внутренних дел, и оно приняло на себя большую часть нагрузки Комитета.
Министерство полиции имело в своем составе три Департамента: полиции исполнительной, полиции хозяйственной и полиции медицинской, а также две канцелярии: общую и особенную. Особенная канцелярия занималась производством политического сыска на всей территории Российской империи. Ее фактическим создателем и руководителем следует считать Я.И. де Санглена. Особенная канцелярия боролась с крестьянскими волнениями, общественным движением, осуществляла контрразведку, цензуру и расследование важнейших уголовных дел. Именно благодаря существованию Особенной канцелярии министр внутренних дел В.П. Кочубей назвал Министерство полиции Министерством шпионства. В записке на высочайшее имя он писал в 1819 году: «Город закипел шпионами всякого рода: тут были и иностранные, и русские шпионы, состоявшие на жалованье, шпионы добровольные; практиковались постоянные переодевания полицейских офицеров; уверяют, даже сам министр (А.Д. Балашов — Ф.Л.) прибегал к переодеванию. Эти агенты не ограничивались тем, что собирали известия и доставляли правительству возможность предупреждения преступления, они старались возбуждать преступления и подозрения. Они входили в доверенность к лицам разных слоев общества, выражали неудовольствие на Ваше Величество, порицая правительственные мероприятия, прибегали к выдумкам, чтобы вызвать откровенность со стороны этих лиц или услышать от них жалобы. Всему этому давалось потом направление сообразно видам лиц, руководивших этим делом»[57].
Записка Кочубея, выдающегося администратора александровского времени и личного друга императора, является одним из первых документов, констатировавших появление в России полицейской политической провокации по типу французской времен искусника Фуше. Отрадно отметить, что Кочубей резко и язвительно осудил этот нарождавшийся мерзкий прием. Но остановить и даже отсрочить развитие в России полицейской -42- провокации он не смог. Эта ржавчина успела поселиться в теле правоохранительной системы империи и начала неуклонно разъедать ее изнутри.
Отец русской полицейской провокации первый министр полиции А.Д Балашов в начале войны 1812 года, сохраняя министерское кресло, перешел в действующую армию и там командовал военной полицией (жандармерией). Современники Балашова в своих высказываниях о нем подчеркивали его природные качества сыщика при полном отсутствии нравственных начал.
Лиц, подобных Балашову, в александровское царствование на вершине власти было немного. И дела свои без доносов они делать не умели. Так, попечитель Петербургского учебного округа Д.П. Рунич, обследуя деятельность профессора Плисова, писал министру просвещения: «Хотя в тетрадях Плисова не найдено ничего предосудительного, но это самое и доказывает, что он человек вредный, ибо при устном преподавании мог прибавлять что ему вздумается»[58]. Чем не донос? Но подобное встречалось в первой четверти XIX века редко, и донос не имел той популярности, как в прежние времена В александровскую эпоху доносительство было не в чести.
Утратив массовое доносительство — извет как важнейшее средство получения информации о крамоле и пытку как надежный способ получения нужного признания в содеянном или несодеянном, — имперская правоохранительная служба восприняла самое худшее из опыта европейской полиции — полицейскую политическую провокацию. Именно при изящном либерале Александре I на вооружении политического сыска начала появляться полицейская провокация, именно тогда началось ее постепенное внедрение в практику правоохранительных органов Российской империи.
Министерство полиции было ликвидировано в 1819 году. Все его функции перешли в Министерство внутренних дел, а точнее — возвратились обратно. Влилась в состав Министерства внутренних дел и Особенная канцелярия во главе с талантливым сыщиком и образованным человеком М.Я. фон Фоком. Ее состав продолжал заниматься тем же, чем и ранее, — политическим сыском. -43-

Александр I желал показать всей Европе, что Россия при его управлении в состоянии обходиться без специальных учреждений, осуществляющих политический сыск. Но очень быстро император понял, что они крайне необходимы. К лицемерию, нерешительности и подозрительности монарха примешивался вечно преследовавший его страх за собственную жизнь. Александр Павлович воспитывался в окружении убийц его деда Петра III, бывших фаворитов бабки Екатерины II. Он превосходно знал, с какой легкостью вельможам удалось избавиться от неугодного им, непредсказуемого Павла I, его отца Призрак удушенного родителя и лица его убийц наяву, исходившая от них, как казалось ему, реальная опасность толкали Александра I к созданию все новых и новых учреждений политического сыска. Он не вполне доверял уже функционировавшим. Такое положение привело к образованию избыточного числа подобного рода учреждений, отсутствию четкости в их работе и обязательной строгой централизации, а также к порождению между ними соперничества в усердии услужить породившему их монарху.
Именно при Александре I проявилось тяготение русского политического сыска к французской системе его организации. В 1810 году министр полиции А.Д. Балашов писал русскому посланнику в Пруссии: «Что же касается до устава высшей секретной полиции во Франции, то на доклад мой Его Императорское Величество изъявить изволил Высочайшее Соизволение на употребление вашим сиятельством нужной для приобретения сего манускрипта суммы, хотя б она и ту превосходила, которую австрийское правительство заплатило, лишь бы только удалось вам сделать сие, теперь весьма нужное, приобретение, в чем особенно Его Величество изволил интересоваться»[59].
Заимствование у французской политической полиции ее структуры и методов работы началось при Александре I и продолжалось в царствования его преемников. Он пытался внедрить в России основной принцип французской полиции — получение информации из нескольких независимых источников, так император полагал осуществить контроль эффективности политического сыска. У нас нет оснований признать такой подход удачным. Достаточно вспомнить общества декабристов, -44- о которых властям стало известно в последний момент и не из полицейских источников.
В конце царствования Александр I ощутил реальную угрозу самодержавию — в 1818 году к нему начали поступать сообщения о появлении в армейских и гвардейских подразделениях тайных обществ будущих декабристов. Императора предупреждали многие, но он медлил с принятием мер. Армейское командование предприняло вербовку тайных агентов для слежки за офицерами. Начальник штаба Гвардейского корпуса А.Х. Бенкендорф «принял на себя смотреть». Именно тогда началось его блистательное восхождение к вершинам полицейской славы. Задача, вставшая перед военным начальством, оказалась нелегкой — отсутствовал опыт, желающих следить и доносить явно недоставало. Первые попытки оказались неудачными.
Новым толчком к установлению слежки в армии явились волнения в лейб-гвардии Семеновском полку 16-18 октября 1820 года Лазутчики доносили В.П. Кочубею, что во всех столичных полках у солдат «смущение умов» и будто бы они знают даже про Испанскую революцию и сочувствуют ей[60]. Командир Гвардейского корпуса И.В. Васильчиков через два месяца после семеновской истории писал П.М. Волконскому: «Посылаю вам, мой дорогой друг, проект учреждения военной полиции; вы найдете сумму немного великой, но вы очень хорошо знаете, чтобы заставить хорошо служить этих мерзавцев, необходимо им хорошо платить; тяжело быть вынужденным прибегать к такой мере, но при настоящих обстоятельствах необходимо заставить умолкнуть все свои предубеждения. Главное условие, которое от меня требует человек, который берется вести эту часть, — есть непроницаемая тайна; он согласился только для меня взяться за это, эту личность я знаю пять лет: его честность испытана, он образован, умен, скромен, предан государю и не принадлежит ни к какому обществу; одним словом, это Грибовский, библиотекарь Гвардейского генерального штаба и правитель канцелярии комитета раненых; со времени истории Семеновского полка я поручил ему на время управление этой частью, и могу только похвалить его за деятельность и готовность, с которою он взялся»[61].-45-

М.К. Грибовский, входивший в Коренной совет Союза благоденствия, без труда составил список членов тайного общества и передал донос Бенкендорфу, переправившему его в мае 1821 года императору. Следом за Грибовским появились добровольные шпионы И.В. Шервуд, А.К. Бошняк, А.И. Майборода и другие. Но их желанию выслужиться таким способом препятствовали не только члены тайных обществ, но даже офицеры, не разделявшие с декабристами убеждений. В армии доносчики поддержки не получили. Таковы были нравственные начала русского офицерства, воспитанного на чистых помыслах великих просветителей и героических наполеоновских походах.
Александр I знал достаточно много о тайных обществах от доносчиков, но не от провокаторов. Чтобы больше узнать, доносчики пытались совершить провокационные действия, но попытки эти успеха не имели. Наконец, от императора последовало первое и, не считая репрессий в отношении отдельных лиц, единственное распоряжение — рескрипт от 1 августа 1822 года на имя министра внутренних дел В.П. Кочубея о запрещении всех тайных обществ и масонских лож[62]. Далее никаких действий в отношении заговорщиков предпринято не было.
Исследователи любят приводить известную фразу Александра I, обращенную к И.В. Васильчикову, что не ему, императору, «разделявшему и поощрявшему эти иллюзии и заблуждения», «их карать»[63]. Наверное, лицемерный император произнес цитируемые слова, но не поэтому бездействовал. Сначала он видел в списках, доставляемых доносчиками, незначительное количество одних младших офицеров и поэтому не придавал заговору серьезного значения. Потом просочились слухи, и только слухи, об участии в тайных обществах популярных генералов, и император на всякий случай сам предостерегал их от опрометчивых поступков. Летом 1825 года Александр I начал понимать, что в заговор вовлечено существенное количество офицеров, и не опасаться его он не мог, но дни императора были сочтены.
За период царствования Екатерины II, ее сына и внука Александра методы работы политического сыска существенно изменились. При Александре I появились тайные полицейские агенты.-46-
Их было немного, но они внесли свой вклад в дело раскрытия политических преступлений, перлюстрация корреспонденции позволила лучше узнать мысли людей, способных влиять на общественное мнение. Доносчики потеснились и отошли в тень. Политическая полиция получила возможность действовать более уверенно. Благодаря хотя и единичным случаям использования провокаторов, в недрах служб политического сыска зародилось моральное разложение его сотрудников от прикосновения к недозволенным методам борьбы с преступниками, методам, влекущим за собой нескончаемую цепь беззаконий.

 

Кодификация
 

Александр I, как и его предшественники, стремился кодифицировать уголовное законодательство[64]. После Анны Иоанновны неудача на этом поприще постигла и Елизавету Петровну, а за ней и Екатерину II, которая Манифестом от 14 декабря 1766 года созвала «народных» представителей в Комиссию по составлению нового Уложения[65]. «Наказ» для сословных депутатов, вошедших в Комиссию, писала сама императрица. Комиссия заседала полтора года, 18 декабря 1768 года маршал «Уложенной Комиссии» А.И. Бибиков «объявил собранию о полученном комиссиею именном указе, в котором императрица, ввиду того, что по случаю нарушения мира многие из депутатов, принадлежащих к военному званию, должны отправляться к занимаемым ими по службе местам, повелела: депутатов, которые, за выбором членов в частные комиссии, остались в большом собрании, распустить до тех пор, пока они вновь будут созваны, членов же частных комиссий остаться и продолжать свои занятия»[66]. Екатерина II «Уложенную Комиссию» не ликвидировала, но фактически больше не созывала. Так она, всеми забытая, тихо пережила свою создательницу и перекочевала через кратковременное и строптивое царствование Павла I, превратившись в Комиссию составления законов.
28 февраля 1804 года павловская комиссия превратилась в Комиссию составления законов. Ее председателем стал -47- П.В. Завадовский, в Комиссии служили А.Н. Радищев, вернувшийся из длительной ссылки, и В.Ф. Малиновский, впоследствии первый директор Царскосельского лицея. Оба эти законодателя не видели кодификацию без отмены крепостного права, оба они представляли свои записки начальству. Александр I, недовольный результатами работы Комиссии составления законов, передал ее в Министерство юстиции. На первых порах в составе Комиссии кодификацией занимался барон Г.А. Розенкампф. Разработанный им план работ по кодификации одобрил и утвердил император. В конце 1808 года в состав Комиссии вошел выдающийся государственный деятель М.М. Сперанский, назначенный товарищем министра юстиции, человек умный, талантливый и трудолюбивый. После учреждения императором Государственного совета Комиссия оказалась в подчинении нового высшего учреждения империи, а ее директором император назначил Сперанского. К 1810 году Комиссия разработала проект первой части гражданского уложения и внесла его на рассмотрение в Государственный совет. Этим дело и ограничилось, так как Сперанского ожидала длительная ссылка, а Россию — война с Наполеоном. В 1815 году Комиссия пришла к заключению о необходимости составления полного свода законов Российской империи. В 1821 году ее вновь возглавил возвратившийся в столицу Сперанский. До 1825 года Комиссия занималась разного рода подготовительными работами.
В течение XVIII и в начале XIX веков верховная власть создала девять комиссий с разными названиями. В их задачи входила разработка новых законодательных актов[67]. Ни одна комиссия поставленных перед ней задач не выполнила. Причины были разные: лицемерие царей, и неумение законодателей-исполнителей, и попытки создания новых кодексов на основе устаревшего Соборного Уложения 1649 года, и нежелание проведения внутриполитических реформ, делающее невозможным разработку прогрессивных законодательных актов[68].
В первые же месяцы царствования Николай I преобразовал бывшую Комиссию составления законов во II отделение Собственной его императорского величества канцелярии. Вновь созданному учреждению поручалось продолжение кодификации -48- русского законодательства, для чего в составе II отделения была образована Кодификационная комиссия под председательством М.М. Сперанского. Начальником II отделения император поставил своего бывшего наставника по юриспруденции профессора М.А. Багульянского — Николай I не доверял либералу Сперанскому и считал, что за его деятельностью требуется неусыпный контроль. Штат II отделения монарх утвердил 29 ноября 1826 года
. Кроме начальника новое учреждение состояло из шестнадцати чиновников, двух курьеров и пятнадцати писарей[69].
Напомню читателю, что одновременно с законодательной деятельностью II отделение Собственной его императорского величества канцелярии участвовало в следствии по делу декабристов, а затем в подготовке приговора со ссылками на Соборное Уложение 1649 года и Артикул воинский 1715 года. Быть может, именно тогда Николай I понял, что необходимо срочно прекратить использование правовых актов двухсотлетней давности.
Сперанский проделал гигантскую работу. Он с небольшой группой чиновников-юристов, числившихся в Кодификационной комиссии II отделения Собственной его императорского величества канцелярии, составил и издал Полное собрание законов Российской империи, начиная от Соборного Уложения 1649 года и до конца царствования Александра I. В него вошло более шестидесяти тысяч законодательных актов, не включенными оказались те, что не удалось найти, носившие частный характер, а также относящиеся к секретным международным соглашениям. В сумме они насчитывают еще несколько тысяч документов[70]. Позже Полное собрание законов Российской империи дополнялось актами, вступившими в силу после выхода в свет основного корпуса этого издания. Таким образом, до 1917 года появились три Полных собрания законов Российской империи: первое
- с 1649 по 1825 год, второе - с 1825 по 1881 год и третье - с 1881 по 1913 год.
После завершения издания первого сорокашеститомного Полного собрания законов Российской империи Сперанский приступил к составлению Свода законов Российской империи. В него вошли только действовавшие на тот момент законодательные акты, расположенные не в хронологическом порядке, -49- как это сделано в Полном собрании законов Российской империи, а по отраслевому принципу. Сперанский разделил Свод законов Российской империи на восемь книг, составивших пятнадцать увесистых томов. Уголовное законодательство вошло в восьмую книгу.
На базе Полного собрания законов Российской империи и Свода законов Российской империи Сперанский предполагал разработать Уложение о наказаниях. Но эту завершающую часть работы по кодификации ему выполнить не удалось — в 1839 году он скончался.
Результатом законодательной деятельности Николая I явилось Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, утвержденное императором в 1845 году. Оно включило опыт русского уголовного законодательства и ведущих европейских государств. Уложение о наказаниях 1845 года представляло кодекс, состоявший из двенадцати разделов. Статьи о политических преступлениях в основном сосредоточены в разделе третьем «О преступлениях государственных» и частично в разделе четвертом «О преступлениях и проступках против порядка управления»[71]. Статьи эти мало чем отличаются по сути и формулировкам от соответствующих им в Соборном Уложении и Артикуле воинском, но изложены современным языком.
Уложение о наказаниях 1845 года есть кодекс феодального государства. Монарх сохранил в нем даже телесные наказания, дотошно их регламентировав. Николай I отменил лишь кнут и рвание ноздрей, но плетьми били, клейма ставили...
Делая обзор русского законодательства середины XIX века, юрист А.А. Неклюдов с горечью писал: «Несмотря на прошествие слишком двух веков, Устав царя Алексея (Соборное Уложение 1649 г. — Ф.Л.) не есть в настоящее время законодательство отжившее, мертвое; самый XV-й том Свода законов есть не что иное, как тот же самый Устав, только более выполированный и переодетый, согласно духу времени, вместо ежовых рукавиц в лайковые перчатки, вместо духовной мантии — в чиновнический вицмундир; цитатами из Соборного устава испещрены все подстатейные места ныне действующего Уложения о наказаниях уголовных и исправительных»[72]. -50-
Уложение о наказаниях 1845 года в значительной части дожило до февральской революции. 22 марта 1903 года Николай II утвердил Уголовное уложение, но Государственный совет настоял на сохранении основных норм Уложения о наказаниях 1845 года, лайковые перчатки которого были надеты на ежовые рукавицы 1649 года.

 

Образование Корпуса жандармов
 

Оказавшись на троне после подавления восстания декабристов, Николай I, как и его предшественники, немедленно приступил к реорганизации существовавших и созданию новых органов политического сыска. Основная идея проводимых им срочных мероприятий заключалась в возрождении утраченной при Александре I централизации системы политического сыска. Первые шаги Николай I предпринял в отношении жандармерии. Тогда царь еще не знал, что она впоследствии будет играть вспомогательную роль в системе политического сыска.
В странах Западной Европы жандармерия создавалась как военная полиция для наблюдения за войсками на марше, их расквартирования на постой и оказания помощи при погребении погибших. Главной же ее задачей являлась борьба с мародерством
Первый жандармский полк в России появился в 1792 году. Его сформировал в составе своих гатчинских подразделений наследник престола великий князь Павел Петрович. Став императором, Павел I включил своих гатчинских жандармов в лейб-гвардии Конный полк. Александр I в 1815 году переименовал Борисоглебский драгунский полк в жандармский, а затем рассредоточил его небольшими группами по разным армейским частям, где они выполняли обязанности военной полиции, в том числе и осведомительские[73]. Меры, предпринятые Александром I по формированию сети военной полиции, объясняются тем, что императору начали поступать тревожные сообщения о проявлениях вольнодумства среди офицеров и нижних чинов после их возвращения из стран Западной Европы.-51-

Но в раскрытии кружков будущих декабристов жандармы никакого участия принять не сумели.
Кроме жандармских подразделений полицейские функции выполнял Корпус внутренней стражи, образованный в 1810 году. В его составе 1 февраля 1817 года была организована конная городская полиция — жандармы внутренней стражи — для поддержания порядка в столичных, губернских и припортовых городах. После волнений в Семеновском полку на жандармов как на военную полицию Александр I указом от 4 января 1821 года возложил надзор за настроениями в войсках.
К 1826 году насчитывалось пятьдесят девять жандармских частей общей численностью более четырех тысяч человек[74]. Такая раздробленность подразделений военной полиции привела Николая I к мысли о скорейшем объединении жандармов под единое начало. Поэтому 25 июня 1826 года император подписал указ о назначении генерал-адъютанта графа А.Х. Бенкендорфа шефом жандармов — командиром всех жандармских подразделений империи. 28 апреля 1827 года появился указ об организации Корпуса жандармов с правами армии, а Бенкендорф превратился в его командира. Корпус состоял из двадцати шести отделений, расположенных в пяти территориальных округах империи, и двух дивизионов :— Петербургского и Московского, а также многочисленных губернских жандармских команд.
В 1830 году в Корпус жандармов поступил отставной армейский полковник Л.В. Дубельт. Объясняя свое решение надеть голубой мундир, Леонтий Васильевич писал жене: «Ежели я, вступая в Корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе имя мое будет, конечно, запятнано. Но ежели, напротив, я, не мешаясь в дела, относящиеся до внутренней полиции, буду опорой бедных, защитою несчастных; ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжким делам прямое и справедливое направление, — тогда чем назовешь меня? Не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место мое самым отличным, самым благородным? Так, мой друг, вот цель, с которой я вступаю в Корпус жандармов; от этой цели никто не свернет меня, и я, согласясь вступить -52- в Корпус жандармов, просил Львова (Алексей Федорович, автор гимна, адъютант Бенкендорфа, приятель Дубельта. — Ф.Л.), чтобы он предупредил Бенкендорфа не делать обо мне представление, ежели обязанности неблагородные будут лежать на мне, что я не согласен вступить во вверенный ему Корпус, ежели мне будут давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно...»[75].
На новой службе Дубельт увлеченно занимался прямо противоположным тому, о чем писал жене. Всю самую грязную и отвратительную работу он взвалил на свои плечи и именно благодаря этому в 1835 году получил должность начальника штаба Корпуса жандармов и чин генерал-майора. На него легла вся нагрузка по реорганизации Корпуса жандармов и фактическое выполнение обязанностей за своего вельможного шефа. Окончательное завершение объединения всех жандармских подразделений под эгидой Корпуса жандармов произошло в 1842 году. Стараниями императора, его личного друга А.Х. Бенкендорфа и Л.В. Дубельта жандармерия в России превратилась в столь стойкую и жизнеспособную систему, что почти без изменений просуществовала до февральской революции.
С первых шагов преобразований жандармских частей Николай I внушил Бенкендорфу, что главная задача его подчиненных — наблюдать и доносить. Очень скоро жандармы отошли от роли чисто военной полиции, превратившись в полицию политическую, распространив свои действия на все население империи.
Под руководством начальника штаба Корпуса жандармов Дубельта в 1836 году было разработано Положение, в котором подробно расписаны обязанности, возлагавшиеся на жандармов. Им предписывалось наблюдение за исполнением законов, преследование разбойников, рассеяние запрещенных скопищ, усмирение бунтов, преследование тайных обществ, конвоирование арестованных, производство обысков и дознаний, приведение в исполнение приговоров и прочее. Очень расплывчатые обязанности не имели силу закона. В 1836 году по Корпусу жандармов числилось 12 генералов, 107 штаб-офицеров, 246 обер-офицеров, 4314 нижних чинов и 485 нестроевых[76]. Территория России была разбита на семь округов. -53-

Изъявлявшие желание служить в Корпусе жандармов подвергались тщательной проверке и испытаниям. Именно жандармы до образования III отделения являлись главным орудием политического сыска. Они приносили основную информацию о предполагаемых политических преступлениях, к которой добавлялись сведения, полученные от секретных агентов, путем перлюстрации корреспонденции, допросов арестованных, обысков, сообщений чиновников местной администрации и общей полиции, а также платных и добровольных доносчиков. Деятельность жандармов не ограничивалась никакими законами и регламентировалась распоряжениями начальства в виде устных и письменных инструкций.
Приведу дневниковую запись от 2 января 1854 года, сделанную начальником штаба Корпуса жандармов Дубельтом:
«Полиция, по словам Петра Великого, составляет душу всякого порядка Она охраняет общее спокойствие и предупреждает зло. Но силы полицейской власти преимущественно заключаются в нравственном влиянии, орудия которого суть: истина в словах и добросовестность в действиях. Поэтому тот только хорошо выполняет все обязанности службы полицейской и приносит истинную пользу, кто может быть безукоризненным примером для других. Что составляет порок в частном лице, то делается уже преступлением в лице полицейского чиновника»[77]. В этой ханжеской записи под полицейским следует понимать жандарма, Дубельт в полиции не служил.
Николай I очень много внимания уделял жандармерии, он умышленно предпринял форсированное формирование ее разветвленной сети, опередив реорганизацию полиции. Николай Павлович никогда не забывал, что его отца и деда удушили военные, что военные отказались ему присягать на Петровской площади 14 декабря 1825 года. Императору было от чего беспокоиться за состояние умов офицеров и нижних чинов. Ему казалось, что не всех декабристов удалось выявить, что дух бунтовщичества в армии не искоренен. Только созданный им Корпус жандармов, любимое детище, несколько его успокаивал. Но монарх желал установить надзор за состоянием умов всего населения России. И Николай I, и Бенкендорф понимали, что одними жандармами с такой задачей не справиться. -54-

 

III отделение (1826-1855)
 

В качестве высшего органа политического сыска Николаю I от державного брата достался Комитет для рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокойствия. Понимая никчемность Комитета, император решил его нейтрализовать, передав политический сыск III отделению Собственной его императорского величества канцелярии.
Собственная его императорского величества канцелярия возникла в конце XVIII столетия, но лишь в царствование Николая I приобрела роль высшего государственного учреждения. Канцелярия состояла из шести отделений: I отделение, собственно канцелярия, занималось рассмотрением отчетности министерств, составлением указов, местной администрацией, подбором служащих центрального бюрократического аппарата; II отделение производило кодификацию законодательства; IV отделение ведало благотворительными учреждениями; V отделение разрабатывало реформы о государственных крестьянах; VI отделение занималось реформой управления Кавказом. Каждое отделение состояло из канцелярии и нескольких экспедиций.
Одновременно с переводом Комитета для рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокойствия, в Собственную его императорского величества канцелярию Николай I поручил Бенкендорфу подготовить проект создания политической полиции. 12 апреля 1826 года Бенкендорф представил императору «Проект об устройстве высшей полиции», в котором писал: «События 14-го декабря и страшный заговор, подготовлявший уже более 10 лет эти события, вполне доказывает ничтожество нашей полиции и необходимость организовать новую полицейскую власть по обдуманному плану, приведенному как можно быстрее в исполнение.
Для того чтобы полиция была хороша и обнимала все пункты империи, необходимо, чтобы она подчинялась системе строгой централизации, чтобы ее боялись и уважали и чтобы уважение это было внушено нравственными качествами ее главного начальника. Он должен бы носить звание министра полиции и инспектора корпуса жандармов в столице
-55- и в провинции. Одно это звание дало бы ему возможность пользоваться мнениями частных людей, которые пожелали бы предупредить правительство о каком-нибудь заговоре или сообщить ему какие-нибудь интересные новости. Злодеи, интриганы и люди недалекие, раскаявшись в своих ошибках или стараясь искупить свою вину доносом, будут по крайней мере знать, куда им обращаться»[78].
Но император решил не возрождать непопулярное Министерство полиции. Для повышения авторитета политической полиции Николай I именным высочайшим указом от 3 июля 1826 года ввел ее в состав III отделения Собственной его императорского величества канцелярии[79]. Начальником (главноуправляющим) нового учреждения монарх назначил шефа жандармов Бенкендорфа. Определяя задачи преобразования III отделения, император писал: «Предметами занятий сего третьего отделения собственной моей канцелярии назначаю:
1. Все распоряжения и известия по всем вообще случаям высшей полиции.
2. Сведения о числе существующих в государстве различных сект и расколов.
3. Известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и проч., коих розыскания и дальнейшее производство остаются в зависимости министерств финансов и внутренних дел.
4. Сведения подробные о всех людях, под надзором полиции состоящих, равно и все по сему предмету распоряжения.
5. Высылка и размещение людей поднадзорных и вредных.
6. Заведывание наблюдательное и хозяйственное всех мест заточения, в кои заключаются государственные преступники.
7. Все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в пределы государства прибывающих и из оного выезжающих.
8. Ведомости о всех без исключения происшествиях.
9. Статистические сведения, до полиции относящиеся»[80].
Первым же пунктом царского указа III отделению предлагалось руководство высшей полицией, то есть тем органом, который должен осуществлять политический сыск. Николай I поставил -56- III отделение над другими учреждениями империи вне общей их системы. Генерал-губернаторам и губернаторам предписывалось доносить о состоянии дел не министру внутренних дел, а Бенкендорфу и лишь через него — царю. Впервые в России производством политического сыска занималось высшее учреждение империи[81]. Приказы, коллегии, министерства, комитеты, следственные комиссии относились к центральным учреждениям, подчиненным высшим органам власти. Иногда цари делали исключение для некоторых центральных учреждений, выводя их из подчинения высших органов. Третье же отделение было фактически и формально высшим учреждением империи.
Особенную канцелярию монарх изъял из Министерства внутренних дел и перевел в III отделение, а ее главе М.Я. фон Фоку дал должность директора канцелярии III отделения, которую он усердно исполнял до 1831 года. Вся работа, возложенная императором на III отделение, распределялась между пятью экспедициями. Первая (секретная) экспедиция наблюдала за «общественным мнением», осуществляла политический сыск, следствие и контроль исполнения наказания. Вторая экспедиция занималась расколом, сектантством, должностными и уголовными преступлениями, кроме политических, а также прошениями и жалобами. В ее ведении находились Секретный дом Алексеевскою равелина Петропавловской крепости, Шлиссельбургская крепость, Суздальский Спасо-Ефимьевский монастырь и другие места заточения политических преступников. Третья экспедиция следила за проживавшими в России иностранцами. Четвертая экспедиция занималась крестьянскими делами, в том числе подавлением крестьянских волнений, а также сбором сведений о проишествиях, случившихся на территории Российской империи. Пятая экспедиция, созданная в 1828 году, ведала наблюдением за периодическими изданиями и цензурой.
Во главе каждой экспедиции стоял экспедитор, подчинявшийся фон Фоку и через него Бенкендорфу. Основной костяк III отделения состоял из бывших сотрудников Особенной канцелярии Министерства внутренних дел. На первых порах только -57- они и составили штат III отделения — шестнадцать чиновников, кроме Бенкендорфа и Фока. Лишь в 1841 году количество сотрудников III отделения возросло до двадцати семи человек.
Сведений о секретных агентах, осуществлявших политический сыск в царствование Николая I, сохранилось чрезвычайно мало из-за почти полною отсутствия документов в архивах III отделения. Они частично уничтожались самими сотрудниками политического сыска[82], частично погибли в февральскую революцию. Политический сыск желал оставлять возможно меньше сведений о своих секретных агентах и методах их работы. В документах не отразилось даже существование многих тружеников сыска. Так они и канули в небытие.
III отделение стремилось перенять методы политического сыска более опытных коллег из иностранных секретных служб. Так, в Австрию официально и секретно командировались подполковник Н.Н. Озерецковский и Г. Струве для ознакомления с работой высшей и тайной полиций.
Вся агентура III отделения подчинялась Фоку. Б.Л. Модзалевский, крупный пушкинист и один из первых исследователей архива III отделения, писал о М.Я. фон Фоке: «...» душою, главным деятелем и важнейшею пружиною всего сложного полицейского аппарата был неутомимый фон Фок, сосредоточивший в своих опытных руках все нити жандармского сыска и тайной агентуры. Его деятельность была поразительно обширна, он отдавался ей, по-видимому, с любовью, даже со страстью, в буквальном смысле слова не покладая рук. Человек умный, хорошо образованный и воспитанный (бывший военный), он обладал знанием русского, французского, немецкого (ему родного) и польского языков и владел ими совершенно свободно. Своим большим образованием и кипучею деятельностью он как бы дополнял Бенкендорфа — человека малообразованного и вялого, ленивого; их отношения друг к другу были самые дружественные, хотя Фок в своих письменных сношениях с „шефом" никогда не терял тона почтительного уважения»[83].
Секретными агентами политического сыска, информаторами Фока, служили лица самого разного социального положения — от лакеев и извозчиков до генералов и лиц, близко стоявших -58- к трону. По утверждению Дубельта, среди них числилось одиннадцать женщин, и некоторые из них были вхожи в великосветские столичные дома[84]. Организация сыска была предельно примитивна, да другой и не требовалось. На царствование Николая I приходились годы чрезвычайно спокойного внутреннего положения в империи. «На всех языках мовчит, бо благоденствует», — писал Т.Г. Шевченко. Серьезным событием следует считать лишь Польское восстание 1830 года.
Фок получал от секретных агентов записки, обрабатывал их в виде докладов, передавал Бенкендорфу, а тот наиболее важные сообщения доводил до сведения императора. Правдивость своих обзоров о «состоянии умов в отечестве» Фок оставлял на совести агентов, а быть может, анализируя, что-то отметал, но не подправлял, не создавал политических преступлений. Такого за ним не водилось, на этом поприще прославятся его последователи.
Создавая III отделение, Николай I полагал, что оно будет «государевым оком», то есть тем учреждением, благодаря которому в Зимнем дворце получат возможность обозревать правдивое состояние дел в империи и умов верноподданных. Анализируя эту мысль императора, князь-эмигрант П.В. Долгоруков, лично знавший в 1840-х годах руководителей III отделения и его структуру, не без сарказма писал: «Одно из самых забавных забл
уждений русского правительства заключается в том, что оно воображает себе узнать что-нибудь дельное через тайную полицию! Страшная ошибка! Шпионы получают деньги, кладут их к себе в карман, правительству же рассказывают что им вздумается и чаще всего клевещут на своих личных врагов! Одним словом, правительство расходует огромные деньги для того лишь, чтобы ничего не узнать, очищать свободный путь всевозможными злоупотреблениями и служить слепым орудием личной мести своих агентов. Иначе и быть не может. Подлец, соглашающийся быть шпионом и доносителем, способен и лгать. Можно ли верить его рассказам?»[85]
Человек умный и талантливый, Долгоруков упустил одну немаловажную особенность взаимоотношений «шпиона» (секретного агента) с его хозяином: начальство считает полезными -59- и необходимыми секретными агентами лишь тех, кто докладывает ему то, что оно, начальство, желает услышать. Именно такие секретные агенты пользуются доверием и щедро поощряются. «Шпионы» очень быстро и легко усваивают условия предлагаемой им игры, поэтому от них узнают не правду, а то, за что платят большее вознаграждение.
Руководитель сыска спрашивает секретного агента, не имеет ли столичный кружок либералов связей с провинцией. Конечно же, агент находит требуемые связи... Не зреет ли заговор против трона? Зреет. Не тянутся ли нити к европейским республиканцам? Тянутся. А члены кружка либералов шумно и открыто спорят об особенностях идей утопического социализма Фурье и вовсе не помышляют о насильственном свержении существующего строя. Но если агент скажет правду, то ему не заплатят и уволят за ненадобностью. А деньги нужны, и выгодное место так хочется сохранить...
Чтобы разобраться в том, чем заняты лица, обсуждающие идеи Фурье, секретный агент должен располагать хотя бы равными с ними знаниями. Но где же такого агента найти? Тогда у начальства рождается мысль — выдать желаемое за действительное, — подправить, где надо, и получится политическое преступление. Как сложатся жизни ни в чем не повинных, этот вопрос ни агента, ни его руководителя не интересует.
С первых шагов III отделения правительство придало ему в качестве исполнительного органа жандармерию, затем Корпус жандармов. В задачи жандармских офицеров и нижних чинов входили аресты, обыски, следствие, содержание под стражей, сыск же осуществляло III отделение. В 1839 году Дубельт получил одновременно с занимаемой им должностью начальника штаба Корпуса жандармов еще и должность управляющего III отделением. Вспомним, что в это же время Бенкендорф был шефом жандармов и начальником (главноуправляющим, главным начальником) III отделения. Такое совмещение должностей бесспорно содействовало согласованности в работе двух этих органов, составлявших один механизм. Но механизму приходилось не столько работать, сколько искать для себя работу[86]. -60-
III отделение Собственной его императорского величества канцелярии жаждало серьезных дел. Дел не было, но спрос порождал предложения. Появились первые добровольцы-провокаторы И.В. Шервуд, И.Д Завалишин, РМ Медокс, но их услугами почти не воспользовались. Политический сыск еще робко приглядывался к провокации. Ее массовое использование наступит позже, свидетелями ее триумфа будут внук и правнук Николая I. Но и без провокации деятельность III отделения сопровождалась беззаконием и безнравственностью. Так, П.В. Долгоруков писал: «При Николае Павловиче не было мерзостей, не было гнусностей, которые бы не позволяла себе тайная полиция. Оскорбляя даже святую веру нашу, она вздумала превращать в шпионов самих служителей алтаря Божия и дерзнула предписать им о сообщении Правительству политических тайн, которые могут быть им доверены на исповеди»[87].
Долгоруков называл полицейские учреждения, созданные Николаем I, «государственной помойной ямой». Как ни старались руководители III отделения внушить к своему учреждению любовь и доверие, но своими действиями порождали в населении лишь страх и презрение.
П.П. Каратыгин, сын выдающегося русского актера, человек беспристрастный, писал о Бенкендорфе и Дубельте: «Было время, когда всякое слово, сказанное в защиту этих двух лиц, могло только запятнать самого защитника, навлечь на него подозрения в раболепстве или в близости к III отделению»[88].
Пытаясь компенсировать непопулярность III отделения, Бенкендорф в ежегодных отчетах, перегруженных ханжеством и пустословием, восхвалял свои заслуги и ругал конкурентов. Некоторые куски этих отчетов без единой правки вполне сошли бы за сочинения досточтимого Козьмы Пруткова. Приведу три выдержки из отчетов: «С.-Петербургская полиция. Все единогласно согласятся в том, что полиция здешняя столь ничтожна, что можно сказать, она не существует»[89]. Автор имел в виду полицейские службы Министерства внутренних дел, соперничавшие с III отделением.
«Высшее наблюдение, обращая бдительное внимание на общее расположение умов во всех частях империи, может, -61- по всем поступившим в 1832 году сведениям, удостоверить, что на целом пространстве государства российского расположение всех сословий в отношении к высшему правительству вообще удовлетворительное. Нельзя, конечно, отвергнуть, чтоб вовсе не было людей неблагонамеренных, но число их столь незначительно, что исчезает в общей массе; они едва заслуживают внимания и не могут представлять никакого опасения. Все единодушно любят государя, привержены к нему и отдают полную справедливость неутомимым трудам его на пользу государства, неусыпному вниманию его ко всем отраслям государственного управления и семейным его добродетелям. И самые неблагомыслящие люди не отвергают в нем сих высочайших качеств»[90].
«Недовольные разделяются на две группы. Первая состоит из так называемых русских патриотов, столпом коих является Н.С. Мордвинов. Во вторую входят лица, считающие себя оскорбленными в своих честолюбивых замыслах и порицающие не столько самые мероприятия правительства, сколько тех, на ком остановился выбор государя. Душой этой партии, которая высказывается против злоупотреблений исключительно лишь потому, что сама она лишена возможности принимать в них участие, является князь А.Б. Куракин»[91].
Н.С. Мордвинов, один из самых прогрессивных и независимых людей первой половины XIX века, единственный выступал в Верховном уголовном суде за помилование декабристов. А.Б. Куракин был министром внутренних дел в первые годы царствования Александра I. Очень удобно отнести к недовольным своего в некотором роде соперника и человека, вызывающего раздражение царя.
Дубельт — руки и голова бездельника Бенкендорфа — в своих записках с тенденциозным названием «Вера без добрых дел мертвая вещь» писал: «Обязанности полиции состоят: в защите лиц и собственности; в наблюдении за спокойствием и безопасностью всех и каждого; в предупреждении всех вредных поступков и в наблюдении за строгим исполнением законов; в принятии всех возможных мер для блага общества; в защите и вспомоществовании бедных, вдов и сирот; и в неусыпном преследовании всякого рода преступников»[92].-62-
О сочинителе этой слащавой сентенции, главе политического сыска империи, П.В. Долгоруков писал: ««...» Леонтий Васильевич Дубельт, столь гнусно-памятный в летописях николаевского царствования, сын лифляндского крестьянина-латыша, поступившего в военную службу и с офицерским чином приобретшего дворянское достоинство. Дубельт человек ума необыкновенного, но в высшей степени жадный, корыстный и безразборчивый. Честь, совесть, душа — все это для него одни слова, пустые звуки. Лучшим средством к обогащению в России служат административные злоупотребления и отсутствие гласности, и потому Дубельт, в семнадцатилетнее свое пребывание на пашалыке (область, управляемая пашой. — Ф.Л.) III отделения, всегда являлся яростным защитником всех злоупотреблений и всех мерзостей орды чиновничьей»[93].
Бенкендорфа на посту главноуправляющего III отделения и шефа Корпуса жандармов в 1844 году сменил личный друг Николая I князь Алексей Федорович Орлов, прославившийся при подавлении восстания декабристов. «Ныне все сравнивают его с Бенкендорфом, — записал в дневнике историк и государственный деятель барон МА. Корф, — и говорят, что... совершенно одинаковой бездарности и неспособности к делам»[94]. Эта краткая характеристика двух руководителей политического сыска чрезвычайно точна. Николай I, желавший сам всем управлять, не нуждался в умных, образованных, инициативных помощниках — он не знал, что с ними делать. Монарху требовались трепетно преданные, безропотные исполнители. Тут Бенкендорфу и Орлову равных не было, а их невежество на фоне николаевского окружения никак не выделялось. Тот же Корф писал, что Бенкендорф, входя к царю по пяти раз в день, бледнел от благоговения. Как же тут не быть довольным своим верноподданным!
С образованием III отделения появилась конкуренция между ним и полицией, желавшей участвовать в политическом сыске. Проявление конкуренции было самое разнообразное — переманивание агентов, шантаж, клевета, слежка друг за другом... Приведу извлечение из рапорта Фока Бенкендорфу: «Полиция отдала приказание следить за моими действиями и за -63- действиями органов надзора. Полицейские чиновники, переодетые во фраки, бродят около маленького домика, занимаемого мною, и наблюдают за теми, кто ко мне приходит. Положим, что мои действия не боятся дневного света, но из этого вытекает большое зло: надзор, делаясь сам предметом надзора, вопреки всякому смыслу и справедливости, — непременно должен потерять в том уважение, какое ему обязаны оказывать в интересах успеха его действий. «...» Ко всему следует прибавить, что Фогель (крупный полицейский чиновник. — Ф.Л.) и его сподвижники составляют и ежедневно представляют военному губернатору рапортички о том, что делают и говорят некоторые из моих агентов»[95].
Слежка друг за другом, наушничество, доносительство всячески поощрялись Николаем I. Императору казалось, что сыскные учреждения служат ему недостаточно эффективно — иначе почему так мало раскрывалось ими политических преступлений, когда Европа бурлит революциями. Он умышленно не делал четкого разграничения в функциях III отделения и Министерства внутренних дел, стравливал полицейские службы, разжигая соперничество между ними.
Император внушал своим сыщикам, что только успех в раскрытии политических преступлений позволяет надеяться на его благосклонное отношение. А.Ф. Орлов ввязался в состязание с министром внутренних дел Л.А. Перовским за первенство в раскрытии политических преступлений.
 

Первая полицейская провокация
 

Именно в результате соперничества между III отделением и полицией родилось самое серьезное после восстания декабристов политическое дело николаевского царствования — дело петрашевцев. Оно являет собой классический пример запланированной полицейской провокации, впервые примененной при производстве политического сыска в России.
Инициатором дела петрашевцев и организатором сыска был чиновник особых поручений Министерства внутренних -64- дел, действительный статский советник И.П. Липранди, человек умный и чрезвычайно образованный.
Липранди служил в оккупационном корпусе, расквартированном во Франции после победы России над Наполеоном. В Париже он заведовал русской военной агентурой, то есть руководил разведкой и контрразведкой. Там-то и обнаружились его таланты сыщика. Вернувшись в Россию, Липранди служил в военной разведке Южной армии, затем в Министерстве внутренних дел. Там в Одессе и Бессарабии часто встречался с А.С. Пушкиным, дружески расположенным к нему за «ученость истинную». Поэт получил от Липранди сюжет повести «Выстрел».
Получив первые сведения о таинственных собраниях в доме переводчика Министерства иностранных дел М.В. Буташевича-Петрашевского, Липранди немедленно доложил об этом Перовскому. Министр внутренних дел решил не упускать представившегося счастливого случая и доказать императору свое усердие. Перовский добился от Николая I разрешения заняться сыском по делу об обнаруженных им злоумышленниках без привлечения III отделения.
Приведу извлечение из всеподданнейшего доклада Генерал-аудиториата:
«В марте месяце 1848 года дошло до сведения шефа жандармов, что титулярный советник Буташевич-Петрашевский,. проживавший в С.-Петербурге в собственном доме, обнаруживает большую наклонность к коммунизму и с дерзостью провозглашает свои правила. Поэтому шеф жандармов приказал учредить за Петрашевским надзор.
В то же время министр внутренних дел, по дошедшим до него сведениям о преступных наклонностях Петрашевского в политическом отношении и о связях его со многими лицами, слившимися как бы в одно общество для определенной цели, учредил с своей стороны наблюдение за Петрашевским. Но как столкновение агентов двух ведомств могло иметь вредное последствие — открыть Перовскому тайну надзора и отнять у правительства возможность обнаружить его преступные замыслы, то шеф жандармов по соглашению с графом Перовским -65-
предоставил ему весь ход этого дела, а граф Перовский возложил это на действительного статского советника Липранди»[96].
Получив от Перовского разрешение, Липранди принялся за дело. «Нетрудно было также узнать, — писал он впоследствии в особой записке для Секретной следственной комиссии, — что у него (Петрашевского. — Ф.Л.) в продолжение уже нескольких лет бывают постоянные, по пятницам, собрания, на которых по выражению простолюдинов он пишет новые законы. Тогда уже я образовал настоящее наблюдение за этими собраниями, и мне приказано было непременно проникнуть в них путем введения какого-либо благонадежного лица. Кто обращается с подобными делами, тот знает, с какими затруднениями это последнее сопряжено. Тут недостаточно было ввести в собрания человека только благонадежного, агент этот должен был сверх того стоять в уровень в познаниях с теми лицами, в круг которых он должен был вступить, иметь в этой новой роли путеводителя более опытного и, наконец, стать выше предрассудка, который в молве столь несправедливо и потому безнаказанно пятнает ненавистным именем доносчиков даже таких людей, которые, жертвуя собою в подобных делах, дают возможность правительству предупреждать те беспорядки, которые могли бы последовать при большей зрелости подобных зловредных обществ»[97].
Ни Министерство внутренних дел, ни III отделение не располагали умными, образованными секретными агентами. С большими трудностями Липранди нашел двадцатитрехлетнего студента филологического факультета Петербургского университета П.Д. Антонелли, сына академика живописи. Конечно же, он не мог соперничать в знаниях и образованности с Пет-рашевским и его окружением (Липранди это понял почти с самого начала), но новый агент обладал превосходной памятью, артистизмом, угодливостью, беспринципностью, осторожностью и жгучей жаждой подзаработать на безбедную жизнь. Его устроили канцелярским чиновником в Министерство иностранных дел, там он и познакомился с Петрашевским.
Уже в мае 1848 года Липранди получил первое донесение. Но Антонелли был не шпионом, а провокатором, именно провокатором.-66-
 Он не просто следил за петрашевцами и докладывал начальству. Липранди придумал легенду о том, что Антонелли имеет связи в среде недовольных кавказских племен, готовых на все. Он даже организовал встречу Петрашевского со «свирепыми черкесами» из личной охраны царя. Так Липранди с помощью Антонелли пытался провоцировать Петрашевского перейти к действиям, которых для завершения формирования дела явно не хватало. Антонелли постоянно подстрекал Петрашевского на противоправительственные поступки.
Как всякий участник политического сыска, Антонелли в своих донесениях усугублял вину петрашевцев. «Сколь я могу знать из знакомства с известным лицом, — писал он Липранди, — связи его огромны и не ограничиваются одним Петербургом. Из этого, по моему разумению, я заключаю, что действовать должно очень осторожно и вовсе не торопясь»[98].
Этот поразительный вымысел имел единственной целью возвысить значимость заслуг полицейского агента и продлить время сыска — к чему спешить, когда жалованье идет. Липранди в служебных записках придавал делу петрашевцев зловещий оборот. Перовский доказывал в докладах императору, что имеет место заговор, что нити от него протянуты во все пункты державы и через них делается попытка расшатать трон.
К следствию было привлечено сто двадцать два человека, из них в Петропавловской крепости побывало пятьдесят. «Одно из самых темных и загадочных пятен в истории следствия, — пишет Б.Ф. Егоров, — проблема пыток: применялись ли те яды, наркотики, электрошоки, прекращение выдачи еды и питья, о которых писал в своих жалобах и воспоминаниях Петрашевский, о чем рассказывал в Тобольске Н.Д. Фонвизиной? Похоже, что нет дыма без огня, и если пытка электрической машиной и ядами — плод воспаленного воображения узника, то успокоительные и усыпляющие лекарства, морение голодом и жаждой, угрозы физической расправы — вещи, видимо, реальные. Недаром ведь трое заключенных сошли с ума во время следствия — И.В. Востров, В.П. Катенев, Н.П. Григорьев; многие были на грани сумасшествия; A.T. Мадерский обнаружил черты умственного расстройства после освобождения из крепости»[99].-67-

Первого допроса Петрашевский ожидал двадцать четыре дня. Будучи превосходным юристом, стойким и умным человеком, он не позволил себя запутать и запугать. Исчерпав все возможности, Секретная следственная комиссия решила пойти на исключительный шаг. В самом начале июля 1849 года его ознакомили с подлинными донесениями полицейских агентов. Благородный Петрашевский был потрясен. Он не предполагал, что в русскую полицию проникла провокация. Кроме Антонелли около него орудовали агенты Министерства внутренних дел Н.Ф. Наумов, В.М. Шапошников и другие. Петрашевский пытался объяснить следователям, что преступление не в их кружке философов-теоретиков, а в методах, принятых против него полицейскими. Ему казалось, что следствие поймет и примет его сторону. Он предложил Секретной следственной комиссии: «Вся история провокации, если нужно, будет ото всех тайной глубокой... Я клянусь сохранить ее всем дорогим сердцу, но не губите невинных. Пусть меня одного постигнет кара законов... Пусть не будет стыдно земли русской, что у нас, как за границею, стали являться agent-provocateur...»[100].
Понимая, что улик против петрашевцев собрано недостаточно, Липранди передал в Секретную следственную комиссию особую записку, в которой пытался дополнить произведенный им сыск домыслами и бездоказательными нападками на «злоумышленное общество». Приведу извлечение из заключения Следственной комиссии в изложении Генерал-аудиториата:
«Рассуждения Липранди основаны на тех предположениях, которые он извлекал из донесений агентов, но по самом тщательном исследовании, имеют ли связь между собою лица разных сословий, которые в первоначальной записке представлены как бы членами существующего тайного общества, комиссия не нашла к тому ни доказательств, ни даже достоверных улик, тогда как в ее обязанности было руководствоваться положительными фактами, а не гадательными предположениями; хотя в сем деле исследовались преимущественно идеи, а не действия, но ей надлежало внимательно удостовериться, в какой мере идеи те начали осуществляться, и хотя ею открыто, что, к несчастью, зловредные мысли существовали в большом числе людей, -68-  но она была обязана подводить под взыскание только тех из них, которые или собирались для распространения зловредных мыслей, или письменно доказаны в вредном направлении собственных умов.
Организованного общества пропаганды не обнаружено, и хотя были к тому неудачные попытки, хотя отдельные лица желали быть пропагандистами, даже и были таковые, но ни благоразумное прозорливое годичное наблюдение Липранди за всеми действиями Петрашевского, ни тесная связь, в которую так неудачно вступил агент его с Петрашевским, ни многократные допросы, учиненные арестованным лицам, на коих, до их собственного сознания, падало одно только подозренье, ни заключение их в казематах, сильно расстроившее здоровье и даже нервную систему некоторых из них, ни искреннее раскаяние многих не довели ни одного к подобному открытию. Самые главные виновные, несмотря на то что сознались в таких преступлениях, которые положительно подвергают их самому строгому по законам наказанию, не указали существования какого-либо организованного тайного общества, имеющего разные отрасли в разных слоях народа»[101].
Члены Секретной следственной комиссии, безусловно, лишенные сочувствия к петрашевцам, были возмущены содержанием материалов произведенного сыска и предвзятыми выводами, сделанными Липранди. Они понимали, что желаемое пытаются выдать за действительное. Комиссия стремилась придать своим действиям хоть какую-то видимость законности, ей хотелось избежать недовольства монарха и всесильных министров, но все же в своем заключении она писала (в изложении Генерал-аудиториата): «Комиссия, когда имела только в виду одни донесения агентов, была вместе с Липранди убеждена в существовании подобного общества и сближалась в заключении с теми предположениями, которые выведены ныне Липранди, но она должна была уступить силе доказательств и видеть преступные намерения, преступные идеи, преступные письменные изложения в той мере, в которой они, по самом тщательном изыскании, доказаны; выводя те обстоятельства, которыми должна решаться участь людей, сливать в одно целое -69- разбросанные в разных местах и в разное время обвинения, не имеющие прямой связи между собою, было бы противно совести ее членов, и потому всеобъемлющего плана общего движения, переворота и разрушения, не нарушив своих обязанностей в настоящем деле, признать она не могла»[102].
Следственная комиссия была права. Когда петрашевцев арестовали, они не представляли опасности для трона и не могли оказать влияния на умы либеральной части общества. Через некоторое время петрашевцы, наверное, начали бы выпускать листовки и иную агитационную литературу. Но нетерпеливые сыщики в порыве верноподданничества и ведомственного соперничества схватили ни в чем не повинных людей.
В период следствия Орлов, Дубельт и его помощник тайный советник А.А. Сагтынский распространением сплетен и нападками на Липранди пытались принизить роль кружка петрашевцев и заслуги агентов Министерства внутренних дел в его раскрытии. Они, как и Секретная следственная комиссия, указывали на несоответствие действительного положения в кружке с донесениями секретных агентов.
В деле петрашевцев в полной мере проявились черты, присущие симбиозу «верховная власть-руководитель сыска-секретный агент»: агент сообщает лишь то, что выгодно ему, его руководителю и чего ждут от него в верхах (три эти цели совпадали всегда); агент и его руководитель озабочены не тем, чтобы раскрыть истинное положение дел в «обследуемой среде», а обнаружить или создать те доказательства виновности ее членов, которые ждут в верхах.
Несмотря на явный провал сыска, обнаруженные Секретной следственной комиссией материалы по делу петрашевцев поступили в Генерал-аудиториат, и он счел возможным признать членов кружка виновными в совершении тяжкого государственного преступления. Петрашевцы ушли на каторгу. Многие оттуда не вернулись.
Вскоре после завершения процесса близкий к петрашевцам В.А. Энгельсон писал: «Министр внутренних дел Перовский имел удовольствие видеть 11 000 листов, заполненных протоколом дела, и не менее 500 арестованных, из которых 22 были -70-  наказаны публично, а вдвое большее число сослано без суда. За это он получил титул графа. Но помощнику его, Липранди, досталась в награду только тысяча рублей. Он тяжело заболел; поднявшись же с одра болезни, пришел в канцелярию Министерства внутренних дел и грозил скоро представить новые, еще более неопровержимые доказательства слепоты полицейских агентов графа Орлова. Можно поэтому надеяться, что полицейские графы (Орлов и Перовский. — Ф.Л.) не прекратили, а только приостановили свой поединок на шпионах»[103].
«Поединок на шпионах» вспыхивал и позже, в этом поединке изредка выигрывали только графы, но не держава, шпионам же доставались тумаки. Антонелли не избежал побоев от вышедших из крепости петрашевцев и всеобщего презрения, следы его теряются в неизвестности. «Для меня дело Петрашевского было пагубно, — писал с горечью Липранди, — оно положило предел всей моей службе и было причиной совершенного разорения»104. Еще тридцать один год ходил он по земле, презираемый и отвергнутый всеми.
Политическому сыску дело Петрашевского привило вкус к провокации и обогатило опытом, использованным им впоследствии.
Николай I завершил создание задуманной им полицейской империи и в этом вполне преуспел — его полиция могла подавить все. За тридцать лет Бенкендорфу, Дубельту, Орлову и Перовскому во главе с монархом удалось организовать преследование людей прогрессивно мыслящих. Одни бежали за границу, другие замолчали, третьи притворились верноподданными. Вся государственная машина приводилась в движение реакцией. Крымская война наглядно показала ничтожность принципов внешней и внутренней политики самоуверенного монарха. Даже его приверженцы убедились, что величие николаевской России иллюзорно, что тридцать лет ими правил фанфарон и невежда. Со смертью Николая I в людях появилась надежда, они поверили, что, быть может, Россия наконец перевалит из средневековья в XIX век и избавится от рабства. Настроения в либеральных кругах русского общества превосходно выразил профессор Петербургского университета К.Д. Кавелин -71- в письме своему московскому коллеге Т.Н. Грановскому от 4 марта 1855 года. Приведу из него отрывок: «Калмыцкий полубог, прошедший ураганом и бичом, и катком, и терпугом по русскому государству в течение 30-ти лет, вырезавший лицо у мысли, погубивший тысячи характеров и умов... Это исчадие мундирного просвещения и гнуснейшей стороны русской натуры околел... Если бы настоящее не было бы так страшно и пасмурно, будущее так таинственно, загадочно, можно было бы с ума сойти от радости и опьянеть от счастья»[105].
Новый император понимал, что продолжение внешней и внутренней политики, проводившейся его отцом, невозможно, что Россия нуждается в коренных изменениях законодательства. Иначе феодализм будет все дальше и дальше оттаскивать ее от европейских держав. Наконец, после четырехлетней мучительной подготовки, 19 февраля 1861 года произошло выдающееся событие в истории России — рухнуло крепостное право. Подписание царем Манифеста об освобождении крестьян открыло путь для проведения судебной реформы. Высочайшим указом от 24 ноября 1864 года были утверждены Уставы уголовного и гражданского судопроизводства. Вот их основные положения: полное отделение судебной власти от административной и обвинительной, независимость судей и невозможность их смещения, адвокатура и состязательный порядок судопроизводства; суд присяжных и институт присяжных, демократический по составу, публичность и гласность суда. Только за судебные уставы, действовавшие чуть более пятидесяти лет, Александр II заслужил глубочайшую благодарность России.
«Великие реформы Александра II, — писал А.Ф. Кони, — не могли не коснуться этого — так называемого суда — начального памятника бессудия и бесправия. Недаром А.С. Пушкин, в предвидении будущего, еще в тридцатых годах говорил Соболевскому, что "после освобождения крестьян у нас явятся гласные процессы, присяжные и пр.". Судебная реформа призвана была нанести удар худшему из видов произвола, произволу судебному, прикрывающемуся маской формальной справедливости. Она имела своим последствием оживление в обществе умственных интересов, научных трудов»[106]. -72-
Судебная реформа прошла сравнительно легко. Она объединила и воодушевила прогрессивных юристов, активно внедривших ее в жизнь. Но дел о государственных преступлениях судебная реформа почти не коснулась. Во изменение Устава уголовного судопроизводства полицейские власти получили закон от 7 июня 1872 года, по которому политические дела подлежали рассмотрению во вновь образованном «Особом присутствии сената для суждения дел о государственных преступлениях и противозаконных сообществах», а некоторые из них постановлением от 1 сентября 1878 года разрешалось рассматривать в Военно-окружных судах, хотя, согласно Военно-судебному уставу 1867 года, они предназначались исключительно для военных. В эти учреждения гласность не проникала, а судьи подбирались особо и утверждались самим императором В Особом присутствии Правительствующего сената происходили все крупные политические процессы.
Наряду с действовавшими прогрессивными законодательными актами, рожденными судебной реформой, Александр II утвердил постановления, по которым разрешалось «порочных людей» наказывать без суда и следствия в административном порядке. Кто же эти «порочные люди»? Это те, чья вина может быть доказана с помощью свидетельств секретных агентов, путем перлюстрации писем и других противозаконных средств. Их разрешалось отправлять в ссылку по представлению шефа жандармов. Приведу несколько цифр: в 1880 году под надзором полиции находилось 31 152 человека, из них за политические взгляды 6790 человек, политических ссыльных в Восточной Сибири числилось 308 человек[107]. Но как только судебные власти начинали действовать в соответствии с утвержденными царем законами, их ожидала неудача. Так, дело В.И. Засулич, стрелявшей в столичного градоначальника Ф.Ф. Трепова, рассматривал Петербургский окружной суд с участием сословных представителей и вынес ей оправдательный приговор.
Одновременно со слушанием дела Засулич состоялось первое заседание Особого совещания, созданного «ввиду постоянно усиливавшегося социально-революционного движения». В его задачи входила разработка мероприятий по нормализации внутриполитического положения в империи. Участники -73- совещания предложили усилить полицейские учреждения, и, прежде всего, политический сыск. Именно тогда прозвучало заявление шефа жандармов Н.В. Мезенцева, «что никакое наблюдение в обществе немыслимо без частной агентуры»[108]. Император отпустил на укрепление политического сыска дополнительно 300 000 рублей[109].
Ничего существенного в само уголовное законодательство Александр II не внес: новая редакция николаевского Уложения о наказаниях и масса подзаконных постановлений.
 

III отделение (1856-1880)
 

Отошло в прошлое царствование Николая I, но правоохранительные органы, созданные его стараниями, продолжали действовать. Их ожидали некоторые непринципиальные преобразования, хотя внутриполитическая ситуация в стране изменялась быстро и весьма существенно. Только за 1857-1861 годы в России произошло 2165 крестьянских волнений, рабочие объединялись в большие производственные коллективы, появились первые политические эмигранты, за границей и в России началось печатание нелегальной литературы, революционные демократы приобрели известность и влияние на молодежь, прогрессивная интеллигенция объединялась в кружки и общество «Земля и воля» с противоправительственной программой действий. Внутриполитическая обстановка требовала коренных изменений в системе политического сыска, но их не последовало — сыском руководили люди николаевской закваски, им казалось, что у них все в порядке.
Главного начальника III отделения, шефа Корпуса жандармов А.Ф. Орлова, в июне 1856 года сменил князь В.А. Долгоруков. Вслед за Орловым вышел в отставку Л.В. Дубельт. На место управляющего III отделением и начальника штаба Корпуса жандармов пришел А.Е. Тимашев. Оба новых руководителя политического сыска принадлежали к людям, возвышенным Николаем I, и, следовательно, придерживались взглядов реакционных. Новое начальство продолжало «наблюдение за направлением -74- умов в государстве» прежними методами. А «направление умов» после ослабления вожжей, столь сильно натянутых прежним монархом, быстро менялось. Наблюдение требовалось за куда большим количеством умов, дух либерализма начал проникать в разные слои общества.
Кроме двух вновь назначенных руководителей в III отделении числилось сорок чиновников, не считая сверхштатных и секретных агентов. Корпус жандармов насчитывал 4253 генерала, офицера и нижних чина[110]. Таким количеством ратников битву с либерализмом и ростками радикализма на необозримых просторах Российской империи выиграть представлялось затруднительным. Полагая, что действия правительства против крамолы чересчур нерешительны, Тимашев в 1861 году подал в отставку, и его место занял П.А. Шувалов.
Бесцветная деятельность Долгорукова завершилась сразу после покушения 4 апреля 1866 года Д.В. Каракозова на Александра II. Глава III отделения подал в отставку и немедленно получил ее. Десять лет он руководил политическим сыском империи. Ему удалось выследить лиц, связанных с «лондонскими пропагандистами» — А.И. Герценом и Н.П. Огаревым, успешно преследовать и лишить свободы многих радикально настроенных молодых людей, отправить на каторгу поэта М.И. Михайлова (при допросах ему не давали спать, но не пытали), с помощью провокатора В.Д. Костомарова и сфабрикованных обвинений лишить свободы Н.Г. Чернышевского.
Вместо Долгорукова главным начальником III отделения и шефом Корпуса жандармов 10 апреля 1866 года Александр II назначил графа ПА: Шувалова, бывшего генерал-губернатора Прибалтики и управляющего III отделением. Покушение Каракозова вызвало к жизни самые реакционные силы России — кресло министра просвещения получил граф ДА. Толстой, столичным градоначальником стал Ф.Ф. Трепов, отец четырех верноподданных генералов, тот самый Трепов, который двенадцатью годами позже распорядится высечь землевольца АС. Емельянова, за что получит пулю, выпущенную в него В.И. Засулич.
Шувалов добился ликвидации столичного генерал-губернаторства и передачи его функций градоначальству, подчинив -75- последнее III отделению. О новом руководителе политического сыска П.В. Долгоруков писал.:
«Политических мнений у Шувалова не имеется: он готов служить всякому правительству, и хотя, по семейным преданиям своим и по расчету личных выгод, предпочитает самодержавие, как самую выгодную форму правления для людей, сочетающих в себе бездарность с властолюбием и пронырливость с безразборчивостью, но готов служить всякому, кто облечет его властью, а где же более власти в России, как не в государственной помойной яме, именуемой III отделением собственной его императорского величества канцелярии»[111]. Именно такие люди наводняли полицейские службы Российской империи. Именно Шувалов открыл эту нескончаемую колонну бездарных и нестойких богатырей политического сыска.
Вслед за назначением Шувалова император создал «Особую комиссию под председательством князя Павла Гагарина из особо доверенных лиц», в которую вошли председатель Комитета министров П.П. Гагарин, военный министр Д.А. Милютин, министр государственных имуществ А.А. Зеленой, министр внутренних дел П.А. Валуев, министр народного просвещения Д.А. Толстой, бывший главноуправляющий III отделением В.А. Долгоруков, главноуправляющий III отделением ПА. Шувалов, главноуправляющий II отделением В.Н. Панин и председатель следственной комиссии по Каракозову М.Н. Муравьев. За исключением Милютина, человека весьма прогрессивного, выдающегося государственного деятеля, и Валуева, членами Особой комиссии были лица, известные своими ультрареакционными взглядами. По замыслу Александра II Особая комиссия занималась разработкой нового курса внутренней политики империи.
На первом заседании 28 апреля 1866 года Комиссия обсудила докладную записку Шувалова о мерах к восстановлению порядка в империи. Она сообщала, что «под внешностью общего спокойствия и порядка некоторые слои общества подвергаются разрушительным действиям вредных элементов, выпускаемых отчасти из извращенных ученых и учебных заведений. Элементы эти, проникнутые самым крайним социализмом, не верящие ничему, считающие Бога, Государя и весь существующий -76- порядок за предрассудки, образуют себе приверженцев, распространяющих в народе вредные теории, и создают, как теперь выясняется, обширную сеть, обнимающую не только обе столицы, но и губернии»[112]. Шувалов предлагал реорганизовать и усилить полицию, обуздать прессу, навести порядок в учебных заведениях.
В результате обсуждений докладной записки Шувалова 13 мая 1866 года Александр II подписал рескрипт, которым он провозгласил новый путь — переход к открытой реакции. Началось гонение на прогрессивные журналы, ужесточился надзор за политическими ссыльными, появились постановления по усилению местных администраций. III отделению официально разрешалось вмешиваться в деятельность всех государственных учреждений империи. Сопротивление Шувалову оказал один лишь военный министр Д.А. Милютин.
Новый главноуправляющий провел реорганизацию и в самом III отделении. Все наблюдения за государственными преступниками он сосредоточил в третьей экспедиции, оставив в первой экспедиции дела об оскорблении царствующей особы и его родственников, четвертая экспедиция была упразднена, а пятой поручено наблюдение за периодической печатью. Кроме общего архива III отделения был образован Секретный архив, где сосредоточились дела по политическим преступлениям и продукция чиновников из «Черных кабинетов». Сотрудникам первой и третьей экспедиций вменялось в обязанность систематически пополнять картотеку — «Алфавит лиц, политически неблагонадежных» и альбомы с их фотографиями. В 1871 году появился секретный циркуляр, предписывающий начальникам губернских жандармских управлений присылать в III отделение фотографии «всех вообще лиц, которые почему-либо обращают на себя внимание». Восемью годами позже III отделение разослало новый циркуляр, которым предписывалось начальникам губернских жандармских управлений регулярно отправлять в столицу по пять фотографий каждого государственного преступника.
Одновременно с реорганизацией III отделения по предложению Ф.Ф. Трепова была создана Охранная стража. Она состояла из начальника, двух его помощников, шести секретных агентов -77- и восьмидесяти стражников[113]. В обязанности Охранной стражи вменялись охрана императора и участие в системе политического сыска. Начальник Охранной стражи подчинялся управляющему III отделением, а после его ликвидации — дворцовому коменданту, находившемуся в штате Министерства императорского двора. Но и тогда, называясь Дворцовой охраной, Охранная стража продолжала заниматься политическим сыском.
Несмотря на возросший объем работ, штат III отделения составлял в 1871 году 38 сотрудников и лишь к 1878 году вырос до 52 человек, не считая секретных агентов[114]. После выстрела Каракозова их количество резко возросло, о чем можно судить по увеличению сумм на «известное его императорскому величеству употребление» — так назывались сметы на расходы по содержанию секретной агентуры. Если в 1865 году она по III отделению составляла 54 576 рублей, то в 1866 году достигла 165 877 рублей[115].
Правоохранительные органы Российской империи тщательно скрывали любые сведения, касавшиеся секретной агентуры. Суммы, потраченные на «известное его императорскому величеству употребление», удалось выявить после кропотливого изучения историками архивов III отделения и Департамента полиции. Но и они не раскрывают численного состава секретной агентуры — ни ведомостей на получение жалованья, ни расписок не существовало, все вознаграждения секретным агентам выдавались из рук в руки лицами, ими руководившими. Суммы назначались главой III отделения, министром внутренних дел, директором Департамента полиции, начальниками Охранных отделений или Жандармских управлений. Начальство начальству доверяло, но деньги не всегда доходили по назначению.
Руководители политического сыска империи устанавливали слежку за всеми, на кого могло пасть хоть какое-нибудь подозрение в злоумышлении, независимо от занимаемой должности. Следили за вел. кн. Константином Николаевичем, многие годы курьером военного министра Д.А. Милютина служил человек, состоявший секретным агентом III отделения, все столичные салоны посещали осведомители, за интеллигенцией и студентами следили с особым усердием, на университеты, -78- гимназии, трактиры, гостиницы, театры было постоянно наведено недремлющее «государево око». Тысячи лиц находились под негласным надзором, и их число непрерывно росло. Особенного внимания удостаивались литераторы всех мастей и талантов. Для этого требовались профессиональные сыщики.
Сотрудник политического сыска, руководитель секретной агентуры — заведующий третьей экспедицией III отделения К.Ф. Филиппеус (1834-1898), покидая в 1874 году службу, отправил Шувалову прошение, в которой писал: «И теперь живо помню мое удивление, когда 1 апреля 1869 года мне впервые были вручены секретные суммы и вслед за тем представились господа агенты, а именно: один убогий писака, которого обязанность заключалась в ежедневном сообщении городских происшествий и сплетен. Первые он зауряд выписывал из газет, а последние сам выдумывал. К тому же доносить о происшествиях по городу составляет обязанность городской полиции, с которой, а также с газетчиками, не только одному агенту, но и десятку их нет возможности конкурировать; а заниматься пошлыми лживыми сплетнями не могло, по моим понятиям, входить в круг действий политической агентуры и оно слишком претило моей натуре. Так что, отменив тогда эти вздорные записки, я дал автору их поручение съездить в село Иваново и составить подробное описание этого "русского Манчестера". Кроме его, ко мне явились: один граф, идиот и безграмотный; один сапожник с Выборгской стороны, -— писать он не умел вовсе, а что говорил, того никто не понимал и с его слов записать не мог; двое пьяниц, из коих один обыкновенно пропадал первую половину каждого месяца, а другого я не видел без фонарей под глазами или царапин на физиономии; одна замужняя женщина, не столько агентша сама по себе, сколько любовница и сподручница одного из агентов; одна вдовствовавшая, хронически беременная полковница из Кронштадта и только два действительно юрких агента Вот состав агентуры, которую я принял при вступлении в управление третьей экспедиции. Все исчисленные агенты получали в общей сложности до 500 рублей в месяц. Полагаю, что мне не были переданы те лица, которые сами не пожелали сделаться известными новому начальнику агентуры»[116]. -79-

В этой несколько приукрашенной веренице персонажей из паноптикума отсутствуют провокаторы. О них никогда не упоминали. Провокаторов, работавших в это время на III отделение, было очень мало. Некоторые из них нам известны: П.Д. Антонелли, Н.Я. Бабичев, В.М. Воронович, В. Дриго, В.В. Ермолинский, А. Жарков, Вс.Д. Костомаров, Ф.Е. Курицын, Н.В. Рейнштейн, А.К. Роман, НА. Шарашкин, В. Швецов.
Филиппеус оставил интересное свидетельство, относящееся к быту и традициям III отделения: «III Отделение Собственной его величества канцелярии есть собственный мирок. Тогда как в других центральных ведомствах происходит беспрерывная флуктуация личного состава как вследствие назначений на подведомственные должности в губерниях, так и через переходы в другие ведомства, подобной подвижки в III отделении нет, или она бывала только в исключительных случаях, не опровергающих общего правила. Последствием же общего правила было то, что личный состав Отделения сложился своеобразно, что в среде его выработались особые взгляды и предания, что Отделение стало нечто вроде монастыря и что, вступая в него, нужно навсегда отрешиться от внешнего мира. Тем более необходимо не терять из виду правила, которые преподает народная мудрость, что не следует в чужой монастырь входить со своим уставом»[117].
Обитатели полицейского «монастыря» увлеклись подслушиванием и подглядыванием, писанием отчетов о состоянии умов в обществе и борьбой с конкурентами. Они не заметили, как со старыми методами политического сыска, осуществлявшимися убогими лазутчиками и вельможными начальниками, оказались перед новым подъемом освободительного движения. У III отделения появились неведомые ему, непривычные объекты слежки — члены общества «Земля и воля», а затем партий «Земля и воля» и «Народная воля», разочаровавшиеся в пропаганде среди крестьян и перешедшие к террору. В правительственных кругах нарастала паника: выстрел Каракозова, покушение Соловьева, убийство Мезенцева. И вот произошел взрыв в Зимнем дворце, а человек, его произведший, плотник С.Н. Халтурин, перед самым взрывом спокойно вышел из дворца и растворился -80- в вечерних сумерках. От взрыва 5 февраля 1880 года погибло одиннадцать и ранено пятьдесят шесть человек. Пострадали в основном нижние чины лейб-гвардии Финляндского полка. В чем и перед кем были повинны убитые Халтуриным люди? На этот вопрос ответила прокламация народовольцев: «С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны»[118]. Ни раскаяния, одно лишь объяснение, и какое... Может ли даже самая благородная цель не утонуть в крови невинных... Произвол порождал произвол. Вскоре после взрыва вел. кн. Константин Константинович записал в дневнике: «Мы переживаем время террора с той лишь разницей, что парижане в революции видели своих врагов в глаза, а мы их не только не видим и не знаем, но даже не имеем ни малейшего понятия об их численности... всеобщая паника»[119].
Правительство решило в качестве ответных действий предпринять реорганизацию карательных органов и учреждений политического сыска. И никого не смущало, что подобные меры ведут к невинным жертвам и с той и с другой стороны и лишь оттягивают назревшую необходимость проведения коренных изменений в политическом устройстве. Через неделю после взрыва в Зимнем дворце Александр II по настоянию наследника престола и других членов императорской фамилии подписал Именной Высочайший указ, составленный председателем Комитета министров графом П.А. Валуевым:
«В твердом решении положить предел беспрерывно повторяющимся в последнее время покушениям дерзких злоумышленников поколебать в России государственный и общественный порядок Мы признали за благо: 1) Учредить в С.-Петербурге Верховную Распорядительную Комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия. 2) Верховной Распорядительной Комиссии состоять из Главного Начальника оной и назначаемых для содействия ему, по непосредственному его усмотрению, членов Комиссии. 3) Главным -81- начальником Верховной Распорядительной Комиссии быть Временному Харьковскому Генерал-Губернатору, НАШЕМУ Генерал-Адъютанту, Члену Государственного Совета, Генералу от Кавалерии Графу Лорис-Меликову, с оставлением Членом Государственного Совета и в звании НАШЕГО Генерал-Адъютанта. 4) Членов Комиссии назначать по повелениям НАШИМ, испрашиваемым Главным Начальником Комиссии, которому предстоит, сверх того, призывать в Комиссию всех лиц, присутствие коих будет признано им полезным 5) В видах объединения действий всех властей по охранению государственного порядка и общественного спокойствия представить Главному Начальнику Верховной Распорядительной Комиссии по всем делам, относящимся к такому охранению: а) право Градоначальствующего С.-Петербургского Градоначальника; б) прямое ведение и направление следственных дел по государственным преступлениям в С.-Петербурге и С.-Петербургском Военном Округе, и в верховное направление упомянутых в предыдущем пункте дел и по всем другим местностям Российской Империи. 6) Все требования Главного Начальника Верховной Распорядительной Комиссии по делам об охранении государственного порядка и общественного спокойствия подлежат немедленному исполнению как местными начальствами, Генерал-Губернаторами, Губернаторами и Градоначальствами, так и со стороны всех ведомств, не исключая военного. 7) Все ведомства обязаны оказывать Главному Начальнику Верховной Распорядительной Комиссии полное содействие. 8) Главному Начальнику Верховной Распорядительной Комиссии предоставить испрашивать у НАС, непосредственно, когда признает сие нужным, НАШИ повеления и указания. 9) Независимо от сего предоставить Главному Начальнику Верховной Распорядительной Комиссии делать все распоряжения и принимать вообще все меры, которые он признает необходимым для охранения государственного порядка и общественного спокойствия как в С.-Петербурге, так и в других местностях Империи, причем от усмотрения его зависит определять меры взыскания за неисполнение и несоблюдение сих распоряжений и мер, а также порядок наложения этих взысканий. 10) Распоряжения Главного Начальника Верховной -82- Распорядительной Комиссии и принимаемые им меры должны подлежать безусловному исполнению и соблюдению всеми и каждым и могут быть отменены им самим или особым Высочайшим повелением и 11) С учреждением, в силу сею Именного Указа НАШЕГО, Верховной Распорядительной Комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия, учрежденную таковым же указом от 5-го Апреля 1879 года, должность Временного С.-Петербургского Генерал-Губернатора упразднить. Правительствующий сенат, к исполнению сего, не оставить сделать надлежащие распоряжения»[120].
Совершенно беспрецедентный случай в истории Российской империи, когда монарх передал полноту власти другому лицу, превратившемуся в диктатора. Впервые III отделение потеряло прямое подчинение императору и вместе с Отдельным корпусом жандармов поступило в распоряжение Лорис-Меликова. Последний главный начальник III отделения А.Р. Дрентельн лишался командования Отдельным корпусом жандармов, а его место занял генерал-майор П.А. Черевин, друг и самое доверенное лицо будущего императора Александра III.
В состав Верховной распорядительной комиссии вошли: обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев, начальник штаба гвардии и Петербургского военного округа генерал-адъютант князь А.К. Имеритинский, П.А. Черевин, управляющий делами Комитета министров М.С. Каханов, сенаторы М.Е. Ковалевский и И.И. Шамшин, обер-прокурор Сената П.А. Марков, правитель канцелярии Министерства внутренних дел С.С Перфильев и генерал-майор свиты М.И. Батьянов. Все перечисленные лица были назначены в Комиссию ее председателем. Комиссия собиралась всего пять раз[121]. Приступив к работе, она сосредоточила главное свое внимание на политическом сыске.
За все годы существования III отделения оно ни разу не подвергалось независимой ревизии. «Государево око» не только стояло выше законов. Впервые произвести тщательную ревизию деятельности III отделения Лорис-Меликов поручил члену Комиссии сенатору И.И. Шамшину летом 1880 года.
Со слов Шамшина, государственный секретарь Е.А. Перетц 29 сентября 1880 года сделал запись в дневнике: -83-

«Все лето провел он (Шамшин. — Ф-Л.), по поручению графа Лорис-Меликова, за разбором и пересмотром дел III отделения, преимущественно о лицах, высланных за политическую неблагонадежность. Таких дел пересмотрено им около 1500. Результатом этого труда было, с одной стороны, освобождение очень многих невинных людей, а с другой — вынесенное Шамшиным крайне неблагоприятное впечатление деятельности отделения. «...»
По словам Ивана Ивановича, дела велись в III отделении весьма небрежно. Как и понятно, они начинались почти всегда с какого-нибудь донесения, например тайного агента, или записанного полицией показания дворника. Писаны были подобные бумаги большею частью безграмотно и необстоятельно; дознания по ним производились не всегда; если же и производились, то слегка, односторонним расспросом двух-трех человек, иногда даже почти не знавших обвиняемого; объяснений его или очной ставки с доносителем не требовалось; затем составлялась докладная записка государю, в которой излагаемое событие освещалось в мрачном виде, с употреблением общих выражений, неблагоприятно обрисовывающих всю обстановку. Так, например, говорилось, что обвиняемый — человек вредного направления, по ночам он сходится в преступных видах с другими подобными ему людьми, ведет образ жизни таинственный; или же указывалось на то, что он имеет связи с неблагонадежными в политическом отношении лицами; далее упоминалось о чрезвычайной опасности для государства от подобных людей в нынешнее тревожное время и в заключение испрашивалось разрешение на ссылку в административном порядке того или другого лица. <<...>>
По отзыву Шамшина, дела III отделения были в большом беспорядке. Часто не находилось в них весьма важных бумаг, на которых основано было все производство. Когда он требовал эти бумаги, отвечали обыкновенно, что их нет; при возобновлении же требования, особенно под угрозою пожаловаться графу Лорис-Меликову, производились розыски, и часто находимы были недостававшие листы; иногда оказывались они На дому у того или иного чиновника, иногда в ящиках столов канцелярии; -84-  раз случилось даже, что какое-то важное производство отыскано было за шкафом.
В денежном отношении Иван Иванович нашел в делах III отделения также довольно важные беспорядки. Имена тайных агентов, получавших денежные оклады, были скрываемы от самого шефа жандармов, под предлогом опасения скомпрометировать этих лиц. Таким образом, весьма значительные суммы находились в безотчетном распоряжении второстепенных лиц и, может быть, употреблялись вовсе не на то, на что были предназначены. Далее, по случаю возникшей в последние годы революционной пропаганды признано было необходимым усилить денежные средства III отделения по розыскной части. На это ассигнован был дополнительный кредит на 300 000 руб. в год. Как же употреблялась эта сумма? Более половины ее, вопреки основным сметным правилам, отлагалось для составления какого-то особого капитала III отделения. Остальное делилось на две части, из которых одна шла на выдачу наград и пособий чиновникам, а другая — агентам, наблюдавшим преимущественно за высокопоставленными лицами. Эта последняя деятельность отделения была, говорят, доведена до совершенства. Шефу жандармов было в точности известно, с кем знаком тот или другой правительственный деятель, какой ведет образ жизни, у кого бывает, не имеет ли любовницы и т. д. Обо всем этом, не исключая анекдотов, случавшихся в частной жизни министров и других высокопоставленных лиц, постоянно докладывалось государю. Одним словом, наблюдения этого рода составляли чуть ли не главную заботу нашей тайной полиции.
При таком направлении деятельности III отделения неудивительно, с одной стороны, что ему частенько вовсе были не известны выдающиеся анархисты, а с другой, что оно почти без разбора ссылало всех подозрительных ему лиц, размножая людей, состоящих на так называемом нелегальном положении (поскольку они из ссылки бегут. — Ф.А.)»[122].
Содержание дневника государственного секретаря Перетца дополняет и подтверждает рассказ выдающегося народовольца Н.В. Клеточникова, два года служившего в III отделении: «Итак, я очутился в III отделении, среди шпионов. Вы не можете себе -85- представить, что это за люди! Они готовы за деньги отца родного продать, выдумать на человека какую угодно небылицу, лишь бы написать донос и получить награду. Меня просто поразило громадное число ложных доносов. Я возьму громадный процент, если скажу, что из ста доносов один оказывается верным. А между тем почти все эти доносы влекли за собой аресты, а потом и ссылку»[123].
Что касается трехсот тысяч рублей, о которых писал Перетц, то они были дополнительно переданы III отделению на борьбу с террористами 8 августа 1878 года, через четыре дня после убийства шефа жандармов Н.В. Мезенцева народником С.М. Кравчинским[124]. Секретные расходы на борьбу с революционным движением в 1877 году составили 186 877 рублей, в 1878-м — 251 877 рублей, в 1880 году — 558 957 рублей. Увеличение ассигнований совпадает с ростом революционного движения и сопровождается увеличением доходов служителей правоохранительных органов. Большая часть из приведенных сумм оседала в III отделении. В этом легко убедиться, рассмотрев смету секретных расходов на 1880 год:
520 00 рублей — на охранную стражу императора и его семьи, 290 00 рублей — петербургскому градоначальнику на агентуру, 7500 рублей — московскому генерал-губернатору на агентуру, 7800 рублей — Киевскому губернскому жандармскому управлению на агентуру, 21 000 рублей — на заграничную прессу для появления в газетах статей нужного правительству содержания, 65 000 рублей — на внутреннюю агентуру, 19 000 рублей — на заграничную агентуру, следившую за политэмигрантами и приезжавшими к ним из России для встреч, 300 000 рублей — на противодействие пропаганде (эта сумма упомянута в дневнике Перетца, как она тратилась, читателю известно), 58 377 рублей — сумма из резерва, распределявшаяся в качестве дополнительных ассигнований[125].
По результатам ревизии Шамшина, Лорис-Меликов представил Александру II доклад, в котором предложил ликвидировать III отделение с целью сосредоточения в одних руках всех подразделений по борьбе с противоправительственными выступлениями. 6 августа 1880 года появился царский указ «О закрытии -86-
Верховной Распорядительной Комиссии и упразднении III отделения Собственной ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Канцелярии» со следующей резюмирующей частью: «1) Верховную Распорядительную Комиссию закрыть, с передачею дел оной в Министерство Внутренних Дел. 2) III отделение Собственной нашей Канцелярии упразднить, с передачей дел оного в ведение Министерства Внутренних Дел, образовав особый, для заведования ими в составе Министерства Внутренних Дел, Департамента Государственной Полиции, впредь до возможности полного слияния высшего заведования полициею в Государстве в одно учреждение упомянутого Министерства. 3) Заведование Корпусом Жандармов возложить на Министра Внутренних Дел на правах Шефа Жандармов. 4) Министру Внутренних Дел предоставить завершение возбужденных Верховною Распорядительною Комиссиею вопросов, с правом приглашать для сего, в особые совещания, членов закрываемой Комиссии «...»»[126].
Срочность, с которой ликвидировалась Верховная распорядительная комиссия, объясняется нежеланием Лорис-Меликова быть временным диктатором. Он предпочитал иметь постоянное кресло министра внутренних дел[127]. В записке на высочайшее имя Лорис-Меликов мотивировал необходимость ликвидации III отделения стремлением сосредоточить в одном ведомстве весь политический сыск империи. Но была еще одна причина, о которой он умолчал, — непопулярность III отделения и жандармерии. А непопулярны они стали потому, что своими беззаконными действиями карали невинных и внушали страх.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU