УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Отдельный корпус жандармов
 

Не избежал реорганизации и неразлучный с III отделением Корпус жандармов. До 1866 года в него не входили жандармские управления железных дорог, а также Кавказское и Варшавское жандармские управления. По вступлении в должность главноуправляющего III отделением и шефа Корпуса жандармов П.А. Шувалов получил от Александра II разрешение на -87- перевод всех жандармских подразделений в Корпус жандармов. Летом 1866 года появилось «Общее положение о Корпусе жандармов», а годом позже — «Положение о Корпусе жандармов», остававшееся неизменным до февральской революции 1917 года. Корпус жандармов продолжал числиться в Военном министерстве, по бюджету которого и содержался, но подчинялся министру внутренних дел как шефу жандармов.
Шувалов покрыл территорию империи жандармскими наблюдательными пунктами, в которых служили семьдесят один офицер и около тысячи унтер-офицеров. К 1 января 1873 года Корпус жандармов состоял из 486 генералов и офицеров (из них 17 человек имели высшее образование, 277 - среднее, 11 - неполное среднее, 55 - начальное, 126 - домашнее) и 5186 унтер-офицеров и рядовых (из них около трети выучилось грамоте на службе в Корпусе жандармов)[128]. К 1880 году численность Отдельного корпуса жандармов значительно увеличилась: 521 генерал и офицер, 6187 нижних чинов[129].
Жандармское начальство заботилось об умственном развитии нижних чинов, которые, по их мнению, не отличались от обычных солдат и «совершенно не способны к полицейско-наблюдательной службе». Поэтому в Петербурге была учреждена Корпусная приготовительная школа на сто человек для подготовки к «сознательному использованию обязанностей службы по наблюдательной части». Не следует обольщаться. Лиц, попадавших в жандармерию, вряд ли можно было переучить. После года пребывания в приготовительной школе они выходили оттуда такими же, как вошли.
При Корпусе жандармов имелась своя библиотека, содержавшая общеобразовательную и специальную литературу, включающую коллекцию нелегальных изданий, на каждую книжку наклеивался специально изготовленный экслибрис.
У жандармов был даже свой теоретик и историк — генерал А.И. Спиридович. Им написано несколько книг по истории революционного движения в России. Они печатались в типографии Корпуса жандармов и имели только внутриведомственное распространение. Но ни школы, ни библиотеки не останавливали жандармское ведомство от беззаконий, творимых им. -88-
Чтобы придать вес непопулярному «голубому ведомству», штаб Корпуса жандармов получил новое название — Главное управление корпуса Оно состояло из шести отделений:
Первое отделение занималось комплектованием личного состава Корпуса.
Второе отделение ведало организацией жандармских управлений пограничных пунктов, а также инспектировало подразделения Корпуса
Третье отделение расследовало должностные преступления чинов Корпуса, с 1868 по 1892 год занималось финансовыми и хозяйственными делами.
Четвертое отделение являлось административно-хозяйственным управлением Корпуса.
Пятое отделение производило под руководством III отделения Собственной ею императорского величества канцелярии наблюдение за жандармскими офицерами, осуществлявшими политический сыск и дознания.
Шестое отделение в 1867-1874 годах являлось судебной частью Корпуса жандармов. В 1896 году его преобразовали в судную часть.
При образовании Корпуса жандармов его чинам предписывалось производство дознаний. Согласно Уставу уголовного судопроизводства, им вменялось в обязанность осуществлять сыск, расспросы, негласное наблюдение и обыски. 19 мая 1871 года появилось положение «О порядке действий чинов Корпуса жандармов по исследованию преступлений», которое давало жандармам право проведения осмотров, обысков, изъятий, обязывало полицейские службы оказывать им всяческое содействие, «жандармерия из органа наблюдения и доноса была обращена в орган судебного исследования и преследования политических преступлений»[130].
Наряду с «гласными» положениями и циркулярами Корпус жандармов рассылал своим чинам секретные инструкции, которые строжайше запрещалось кому бы то ни было показывать, так как их содержание противоречило действовавшему законодательству. Так, секретная инструкция от 14 февраля 1875 года сообщала: «Деятельность чинов Корпуса жандармов -89- в настоящее время представляется в двух видах: в предупреждении и пресечении разного рода преступлений и нарушений закона и во всестороннем наблюдении. Первый из этих видов деятельности опирается на существующее законодательство, и все действия жандармских чинов в этом отношении определены законом 19 мая 1871 года. Второй же вид не может подчиняться каким-либо определенным правилам, а, напротив того, требует известного простора и тогда лишь встречает ограничения, когда материал, добытый наблюдением, переходит на законную почву и подвергается оценке, т. е. уже является предметом деятельности первого вида»[131].
Эту поразительную инструкцию, все дозволяющую и оправдывающую любое беззаконие во имя торжества монархии, утвердил генерал А.Л. Потапов, сменивший Шувалова в 1874 году на всех его постах. Новый шеф жандармов и главноуправляющий III отделением предписывал своим подчиненным подменять законы распоряжениями начальства, предотвращать нарушение одних законов, пренебрегая другими. А предотвращать можно лишь с помощью секретных агентов.
Свою двухгодичную кипучую деятельность Потапов начал с переименования Корпуса жандармов в Отдельный корпус жандармов. Под его началом непопулярность жандармских служб благодаря применению ведомственных инструкций увеличилась еще более. После отставки Потапова Александр II пожелал сделать бывшего жандарма членом Государственного совета, но неожиданно встретил сопротивление со стороны его председателя. Государственный секретарь ЕА. Перетц 18 мая 1882 года записал в своем дневнике: «Так, например, покойный госу-. дарь, увольняя Потапова от должности шефа жандармов, хотел назначить его, по принятому порядку, членом Государственного Совета. Против этого восстал великий князь Константин Николаевич, который доложил его величеству, что у Потапова чуть не размягчение мозга и что таких людей в Совет сажать нельзя» Ш.
Кто-то из современников рассказывал, что, находясь в отставке, Потапов, возвращаясь с европейских курортов, заезжал в Майнц специально для того лишь, чтобы показать язык бронзовому Гутенбергу — изобретателю книгопечатания. -90-
После прекращения существования III отделения в 1880 году Отдельный корпус жандармов поступил в распоряжение Министерства внутренних дел с одновременным подчинением Военному министерству как подразделение армейской полиции. Но фактически Отдельный корпус жандармов остался исполнительным органом политической полиции, то есть функции его не изменились. В начале XX века командиром Отдельного корпуса жандармов назначался тот товарищ министра внутренних дел, который одновременно курировал Департамент полиции.
Несмотря на вполне заслуженное презрение, на службу в «голубое ведомство» армейские офицеры шли охотно. «Но перевестись в Корпус жандармов, — вспоминал в эмиграции бывший жандармский генерал А.И. Спиридович, — было очень трудно. Для поступления в корпус от офицеров требовались прежде всего следующие условия: потомственное дворянство; окончание военного или юнкерского училища по первому разряду; не быть католиком; не иметь долгов и пробыть в строю не менее шести лет. Удовлетворявший этим требованиям должен был выдержать предварительные испытания при штабе Корпуса жандармов для занесения в кандидатский список и затем, когда подойдет очередь, прослушать четырехмесячные курсы в Петербурге и выдержать выпускной экзамен. Офицер, выдержавший этот второй экзамен, переводился высочайшим приказом в Корпус жандармов»[133].
Спиридович ни словом не обмолвился о причинах, двигавших офицеров перекрашиваться в голубой цвет. Бесспорно, среди поступавших в Отдельный корпус жандармов находились и идейные борцы с революционной крамолой, но была и еще одна весомая причина. О ней сообщил бывший директор Департамента полиции С
.П. Белецкий: «...был в Департаменте полиции другой документ, также не опубликованный, а секретно хранимый, предоставляющий право награждения, вне всяких наградных норм и законного порядка, исполнительных чинов розыскных учреждений, активно принимавших участие в борьбе с революцией и последующими ее вспышками в 1904-1905 гг. Это высочайшее повеление имело большое -91- значение для офицеров Корпуса жандармов как привилегия для шедших в ту пору на службу в охранные отделения с риском опасности для жизни, ибо на основании этого акта, вне соблюдения установленных в военном ведомстве наградных норм и правил старшинства в чине подполковника, полковника и генерала, связанных с материальными улучшениями служебного положения, офицеры Корпуса жандармов, несущие розыскную службу, не только обгоняли в чинах своих сверстников по службе в армии, но и своих товарищей по Корпусу, служивших в учреждениях следственного характера, какими являлись губернские жандармские управления, или в составе железнодорожной жандармской полиции: как пример, могу указать производство в 5 лет А.В. Герасимова (начальник Петербургского охранного отделения. — Ф.Л.) из чина ротмистра в генерал-майоры и награждение его в этот период орденами до Станислава I степени включительно»[134].
За что получил чины Герасимов и как рисковали жизнями жандармские офицеры, читателю предстоит узнать в следующих главах. Что касается инструкций, указов и даже ведомственных циркуляров, то они всегда выпускались с грифом «Совершенно секретно. Государственная тайна».
Деятельность Отдельного корпуса жандармов тесно переплеталась с подразделениями политической полиции, возникшими после ликвидации III отделения Собственной его императорского величества канцелярии. Они руководствовались одними инструкциями и распоряжениями одного начальника, часто решали одни задачи, иногда подменяли друг друга. Поэтому последние тридцать семь лет существования жандармерии следует рассматривать в неразрывной связи с учреждениями Департамента полиции.
 

Департамент полиции

 

Во всех экспедициях и канцелярии III отделения на 6 августа 1880 года служило семьдесят два человека, в том числе вольнонаемные и сверхштатные, в числе последних состоял народоволец -92- Н.В. Клеточников[135]. Всех чиновников III отделения вместе с секретными агентами после высочайшего указа от 6 августа 1880 года поглотил вновь созданный Департамент государственной полиции, никто уволен не был. Начальство опасалось обижать своих подчиненных, располагавших секретными сведениями, и желало не терять уверенности в сохранении тайн. Обиженные могли нанести непоправимый вред делу политического сыска. Поэтому пришлось смириться с тем, что на службе в политической полиции многие ничтожны, убоги, бесполезны и даже вредны. Таким образом, все мерзкое и никчемное, что накопилось за более чем полувековое существование III отделения, переселилось в Департамент государственной полиции.
Служа в III отделении и Департаменте полиции, Клеточников регулярно передавал народовольцам слышанное от «коллег» и прочитанное в документах этих учреждений. Эти материалы дошли до нас в виде копий, переписанных народовольцами Н
.Л. Морозовым, Л.А. Тихомировым, С.А. Ивановой и Е.Н Фигнер. В них содержатся ценнейшие сведения о политическом сыске и его тайных сотрудниках[136]. На основании этих записей В.Л. Бурцев издал списки секретных агентов, раскрытых Клеточниковым[137]. В них содержится описание 332 человек. Главным образом это осведомители и эпизодические доносчики, лишь незначительное количество из них можно отнести к провокаторам. Конечно же, список этот не может претендовать на исчерпывающую полноту.
В конце 1880 года к Департаменту государственной полиции присоединили Департамент исправительной полиции, и тогда вся дрянь, выросшая в III отделении, слилась с тем самобытным, что родилось и расцвело на почве Департамента исправительной полиции Министерства внутренних дел. Сыщикам двух родственных ведомств, ранее искусственно изолированных и враждовавших, было чем поделиться друг с другом. Под крышей Министерства внутренних дел произошло соединение всех полицейских сил. Посты министра внутренних дел и шефа Отдельного корпуса жандармов получил граф М.Т. Лорис-Меликов, товарищами министра стали М.С. Каханов и П.А. Черевин. Бывший министр внутренних дел Л.С. Маков занял кресло министра -93- почт и телеграфов и директора Департамента духовных дел и иностранных вероисповеданий, выделенных из Министерства внутренних дел при его реорганизации.
Первоначально Департамент государственной полиции состоял из трех делопроизводств — распорядительного, законодательного и секретного, позже появились и другие подразделения. К концу своего существования в феврале 1917 года его структура выглядела следующим образом.
Первое делопроизводство (декабрь 1880
-1917) — распорядительное, заведовало общеполицейскими делами, распределением кредитов и личным составом общеполицейской части. В 1907 году дела о кредитах и пенсиях были переданы в Третье делопроизводство, а оттуда в Первое делопроизводство поступили дела о политической благонадежности чинов полиции.
Второе делопроизводство (декабрь 1880
-1917) — законодательное, занималось составлением полицейских инструкций, циркуляров и подготовкой законопроектов, а также ведало организацией полицейских учреждений в России.
Третье делопроизводство (декабрь 1880
-1917) — секретное, до 1 января 1898 года осуществляло политический сыск, гласный и негласный надзор, борьбу с политическими партиями и массовым движением, охрану царя, руководство заграничной агентурой, а также наружным и внутренним наблюдением на территории России. После 1 января 1898 года большая часть функций Третьего делопроизводства перешла в Особый отдел.
Четвертое делопроизводство (февраль 1883
-1902, 1907-1917) — наблюдательное, производило надзор за ходом политических дознаний в губернских жандармских управлениях, после 1907 года — надзор за массовым рабочим и крестьянским движением, легальными организациями.
Пятое делопроизводство (февраль 1883
-1917) осуществляло гласный и негласный надзор; составляло доклады для Особого совещания.
Шестое делопроизводство (1894
-1917) наблюдало за изготовлением, хранением и перевозкой взрывчатых веществ, ведало разработкой и реализацией фабрично-заводского законодательства, с 1907 года выдавало справки о политической -94- благонадежности лицам, поступавшим на государственную службу или в земство.
Седьмое делопроизводство (1902
-1917) наследовало у Четвертого делопроизводства наблюдение за дознаниями по политическим делам, ведало составлением справок о революционной деятельности лиц, привлеченных к следствию по делам о государственных преступлениях, с 1905 года занималось составлением циркуляров о скрывшихся обвиняемых.
Восьмое делопроизводство (1908
-1917) заведовало сыскными отделениями — органами уголовного сыска, школой инструкторов и фотографией Департамента полиции.
Девятое делопроизводство (1914-1917) занималось контрразведкой и надзором за военнопленными.
Кроме перечисленных делопроизводств в Департаменте полиции имелись Инспекторский отдел (1908-1912), возглавлявшийся директором Департамента полиции и выполнявший ревизии полицейских учреждений, и Особый (политический) отдел (1898
-1917) — главный штаб политического сыска, который состоял из: Первого отделения, занимавшегося общей перепиской; Второго отделения по делам партии социалистов-революционеров; Третьего отделения по делам социал-демократической партии; Четвертого отделения по делам общественных организаций национальных окраин; Пятого отделения по разборке шифров; Шестого отделения, занимавшегося следствием; Седьмого отделения, выдававшего справки о политической благонадежности; Агентурного (секретного) отдела (1906-1917) и Секретной части (канцелярии). В составе Особого отдела находились специальная картотека, содержавшая карточки со сведениями о пятидесяти пяти тысячах политически неблагонадежных, коллекция фотографических снимков двадцати тысяч лиц, проходивших по политическому сыску, и библиотека нелегальных и запрещенных изданий[138].
«Особый отдел, — вспоминал П.Е. Щеголев, обследовавший после февральской революции деятельность Департамента полиции, — жил совершенно изолированной жизнью в огромном здании — Фонтанка, 16, занимая 4-й этаж. Чиновники всех остальных отделений Департамента полиции не имели права -95- доступа в помещение Особого отдела. Хотя директор Департамента и ведал всем политическим розыском, но фактическую работу по руководству политическим розыском нес на себе заведующий Особым отделом»[139].
По замыслу реформатора политический сыск империи сосредотачивался в руках заведующего Третьим делопроизводством (Особым отделом) Департамента полиции. В Третьем делопроизводстве служили жандармские офицеры и редко штатские чиновники, которые, состоя в перечисленных отделениях, обобщали добытые другими лицами сведения, составляли по ним ежегодные «Обзоры важнейших дознаний по делам о государственных преступниках» и списки разыскиваемых политических преступников. Обзоры и списки рассылались провинциальным полицейским учреждениям, осуществлявшим политический сыск.
Часть жандармских офицеров Третьего делопроизводства занималась непосредственно политическим сыском. Они имели своих секретных агентов, поставлявших им информацию. В 1910 году генерал-майор А.М. Еремин, начальник Особого отдела, выделил этих офицеров в отдельную группу, назвав ее Секретным (агентурным) отделом.
Между Особым отделом Департамента полиции и периферийными подразделениями, осуществлявшими политический сыск на необъятных просторах империи, с течением времени сложились ве
сьма натянутые, а иногда и враждебные отношения. Провинциальные сыщики обвиняли своих столичных коллег и руководителей в присвоении результатов их труда и получении за них наград. Обвинения имели основания. Поэтому Особый отдел не всегда получал из провинции подробные и правдивые отчеты о проведенных сыскных операциях. Он засылал своих секретных агентов в провинцию, чтобы получать недостававшую информацию и проверять поступавшие сведения. Иногда периферийные секретные сотрудники натыкались на центральных агентов — проваливались операции, обострялись трения, дело не выигрывало.
Некоторым начальникам розыскных слркб Петербурга и Москвы удавалось добиться прямых докладов директору Департамента -96- полиции, а иногда и министру внутренних дел. Тогда информация в Особый отдел поступала с существенной задержкой, а иногда и не поступала вовсе. Лишь при одном начальнике Особого отдела С.В. Зубатове Департамент полиции располагал исчерпывающими, правдивыми и своевременно доставленными сведениями, попадавшими туда без задержки. Объяснялось это тем, что Зубатов до Департамента полиции служил в Москве и ощутил все обиды провинциальных сыщиков, поэтому периферийные коллеги вполне ему доверяли, тем более что в недавнем прошлом многие из них были его учениками и подчиненными.
Здесь уместно упомянуть еще об одном подразделении, которое хотел образовать директор Департамента полиции В.К. Плеве. В 1882
-1883 годах начальники Жандармских управлений и Охранных отделений получили пакеты с секретными бумагами, содержавшими изложение условий вступления в тайное сообщество по борьбе с терроризмом и требования к его членам. Получателям предлагалось ознакомить с содержимым пакета подчиненных им жандармских офицеров и сообщить свое и их согласие. Адресатам предписывалось все бумаги «по ознакомлении вернуть немедленно в сем же пакете»[140]. Несмотря на соблазнительные условия, желающих вступить в тайное общество по борьбе с терроризмом оказалось слишком мало, и затея лопнула. Какое место Плеве отводил этому таинственному подразделению в структуре Департамента полиции, мы не знаем. Возможно, он радел вовсе не за свой Департамент, а работал на процветание доблестной «Священной дружины»[141].
Директор Департамента полиции имел от двух до пяти заместителей — вице-директоров, один из которых руководил политической частью, то есть являлся главой политического сыска империи. Заведующий Третьим делопроизводством (Особым отделом) подчинялся непосредственно ему. Директор Департамента полиции имел прямым начальником товарища министра внутренних дел, ответственного за работу всех полицейских служб империи. Министр внутренних дел занимал особое положение в Комитете (Совете) Министров. Его кресло считалось самым высоким. -97-

Товарищ министра внутренних дел, ответственный за работу полиции, одновременно являлся командиром Отдельного корпуса жандармов и председателем Особого совещания. В его состав входили чиновники Министерств внутренних дел и юстиции. Совместно с Четвертым и Пятым делопроизводствами Департамента полиции Особое совещание занималось поднадзорными лицами и административной ссылкой, следовательно, политически неблагонадежными. Своим решением Особое совещание могло без суда отправить любое лицо в административную ссылку.
Департамент полиции благополучно дожил до февральской революции. Им управляло двадцать директоров — от бесследно затерявшихся в памяти людей до навсегда отмеченных в многострадальной русской истории[142]. За тридцать семь лет сменилось девятнадцать министров внутренних дел. Ни один из них, кроме, быть может, князя П.Д Святополк-Мирского, не заслуживает доброго слова. Даже количество лиц, побывавших в должностях министров и директоров Департамента полиции за столь непродолжительный период времени, свидетельствует о нестабильности обстановки в империи и неудовлетворенности верховной власти положением дел в полицейском ведомстве. С характеристиками некоторых руководителей политического сыска последних тридцати семи лет его существования читатель познакомится в следующих главах.
Все преобразования в деятельности Департамента полиции сводились к созданию новых полицейских служб. К первому десятилетию XX века их наплодили столь много, что даже бывший директор Департамента полиции А.А. Лопухин не смог дать четкой классификации всех подчиненных ему подразделений: «Полиция в России делится на общую и жандармскую, наружную и политическую, конную и пешую, городскую и уездную, сыскную, состоящую в нескольких больших городах для розыска по общеуголовным делам, фабричную — на фабриках и заводах, железнодорожную, портовую, речную и горную — на золотых промыслах. Кроме того, существуют: полиция волостная и сельская, полиция мызная, полевая и лесная стража для охраны полей и лесов. По способу организации полиция может быть -98- подразделена на пять типов: военную, гражданскую, смешанную, коммунальную и вотчинную. Военная организация присвоена в России только жандармерии; кроме нее, не будучи полицией, полицейские обязанности несет военная часть в Амурской области, конный полк Амурского казачьего войска»[143].
Лопухин почему-то опустил русскую заграничную полицейскую агентуру, наблюдавшую за эмигрантами, не дал разделения по роду занятий — полицейскую стражу и сыскную полицию, полицию, ведавшую обнаружением и исследованием уголовно наказуемых деяний, и не только это... Не сообщил он также, что любой из перечисленных полицейских служб инструкциями предписывалось содействовать производству политического сыска.
Департамент полиции с подведомственными ему учреждениями постепенно превращался в громоздкий, неповоротливый и непослушный механизм. На первых же порах при его образовании Департамент полиции по структуре и количественному составу почти не отличался от III отделения.
Ход начатых преобразований полицейских служб империи прервался убийством Александра II, потрясшим Россию и повлиявшим на ход ее истории. Трагически погибшего монарха должен был сменить его старший сын Николай. Лучшие профессора готовили цесаревича управлять державой. Окружающие восхищались его знаниями и чертами характера, с отцом у него было полное единодушие. Второй сын Александр изучал военное дело и преуспел в этом. Ему предполагалось передать в управление все военные учреждения. Но в 1865 году Николай скончался и на престоле оказался Александр III. С юных лет он не разделял взглядов отца на внутреннюю политику, проводимую им, а, возмужав, пытался ей противостоять. После 1 марта 1881 года у кормила правления империей начали появляться новые силы. Александр III сменил большинство высших правительственных сановников. Влияние на внешнюю и внутреннюю политику оказалось в руках самых черных реакционных сил, наступило мрачное время контрреформ.
О новом министре внутренних дел графе Н.П. Игнатьеве, вступившем в должность 4 мая 1881 года, К.П. Победоносцев -99- писал: «Вот беда наша, гр. Игнатьев — человек не из чистого металла. Он весь сплетен из интриги и лжет и болтает невероятно. Поверите ли вы, что кроме его выставить в настоящую минуту некого. Сойди это имя с горизонта, тьма настанет, выставят разве гр. П.А. Шувалова. Это будет конечная погибель. Оттого и хватаешься за него, за лгуна, которому ни в чем нельзя поверить»[144].
 

Черные кабинеты
 

По представлению министра внутренних дел И.Н. Дурново Александр III в 1891 году подписал секретный указ, позволявший вскрывать любую корреспонденцию, если у полицейских чиновников возникали относительно ее отправителей или получателей какие-либо подозрения. Секретный указ в конверте, запечатанном лично министром, был передан чиновнику Министерства внутренних дел А.Н. Фомину, назначенному руководить перлюстрацией. В 1914 году этот секретный конверт перешел в руки М.Г. Мардарьева, сменившего Фомина на посту главного перлюстратора империи. «Так как вскрытие частной корреспонденции является нарушением правил Всемирного почтового союза, — писал чиновник Варшавского охранного отделения М.Е. Бакай, — и лица, виновные в подобном преступлении, подвергаются повсюду тяжким наказаниям, то и русское правительство не только никогда не узаконяло перлюстрации, но всегда и везде категорически заявляло, что никакой перлюстрации в России никогда не существовало и не существует»[145].
Начало расцвета перлюстраций в России следует отнести к тридцатым годам XIX века, когда главноуправляющим III отделением Собственной его императорского величества канцелярии и шефом жандармов был генерал-адъютант граф А.Х. Бенкендорф. «Вскрытие корреспонденции, — писал Бенкендорф, — составляет одно из средств тайной полиции и притом самое лучшее, так как оно действует постоянно и обнимает все пункты империи. Для этого нужно лишь иметь в нескольких городах почтмейстеров, известных своею честностью и усердием» -100- [146]. III отделение, руководившее политическим сыском в империи, давало указания почтовым чиновникам, чью именно корреспонденцию надлежит просматривать и какие выписки из нее делать. Письма декабристов, петрашевцев и других государственных преступников просматривались в III отделении или Министерстве внутренних дел.
Первый «черный кабинет» — помещение, где вскрывались и просматривались письма, появился на Петербургском почтамте в царствование Екатерины II, позже их открыли в Варшаве, Москве, Одессе, Киеве, Тифлисе, Томске и других городах империи[147]. Начальники «черных кабинетов» имели прямое подчинение самым крупным полицейским чиновникам. Перлюстрация корреспонденции держалась в строжайшей тайне, но все население России точно знало, что письма вскрываются.
В середине XIX века перлюстрация корреспонденции в некоторых случаях допускалась Судебными уставами, и это носило аморальный, но законный характер. Плохой закон, но закон. То, что допустил Александр III, называется произволом. Любой полицейский чиновник, движимый какими угодно порывами, мог позволить себе удовольствие прочитать любое письмо и, ознакомившись с его содержанием, интриговать, шантажировать, вымогать и сводить счеты с личными врагами, врагами своих жены и детей. В провинции подобные действия широко практиковались и проходили они безнаказанно.
Приведу отрывок из воспоминаний бывшего цензора С. Майского. (Думаю, что комната, отведенная под «черный кабинет», находившийся в Петербургском почтамте, оставалась в течение многих десятилетий одной и той же.)
«На углу Почтамтской улицы и Почтамтского переулка, в верхнем, третьем этаже главного здания Петроградского почтамта, в том углу, где внизу находятся ящики для писем, вделанные в стене под окнами, помещалась цензура иностранных газет и журналов. Официальный вход в нее был с Почтамтской улицы, из подъезда близ арки с часами, а неофициальный — с Почтамтского переулка, из подъезда против почтовой церкви.
Дверь в цензуру была всегда заперта американским замком, и всем, приходившим туда как на службу, так и по делу, надо -101- было звонить. Дежуривший в передней старик сторож
"своих" впускал в канцелярию, а посторонних просил посидеть в приемной, куда к ним выходил для переговоров начальник цензуры или кто-нибудь из чиновников. "Канцелярией" назывался ряд комнат, куда подавались из газетной экспедиции почтамта все без исключения иностранные бандерольные отправления (прейскуранты, печатные листки, газеты, журналы и пр.) для просмотра. Бандероли, не содержащие в себе повременных изданий, просматривались очень поверхностно и тотчас же отправлялись вниз, в экспедицию, для сортировки и доставки адресатам, а газеты и журналы задерживались в цензуре и поступали в цензуровку.
Цензорами иностранных газет и журналов состояли люди весьма почтенные, все с высшим образованием, и служившие, кроме цензуры, где они были заняты только по утрам и в дежурные дни по вечерам, еще и в других учреждениях: в Министерстве иностранных дел, в Государственной канцелярии, в Государственном банке, в Университете или учителями средних учебных заведений. Эти цензоры в общей сложности владели всеми европейскими и азиатскими языками, и среди них были даже выдающиеся лингвисты-полиглоты, свободно говорившие на 15
-20, а один даже на 26 языках.
За помещением
"канцелярии", называемой иначе "гласным" отделением цензуры, был кабинет старшего цензора Михаила Георгиевича Мардарьева, который, подобно церберу, караулил вход в "негласную" или "секретную половину", то есть в "черный кабинет". Официальное название этого учреждения было — "секретная экспедиция".
Вход в
"черный кабинет" был замаскирован большим желтым шкафом казенного типа, через который "секретные" чиновники из служебного кабинета старшего цензора входили в "святая святых". Таким образом, посторонний человек, если бы ему удалось пройти даже через комнаты гласной цензуры и войти в кабинет старшего цензора, все-таки не мог бы проникнуть в "черный кабинет", ибо трудно допустить, чтобы он полез в шкаф, дверца которого автоматически запиралась; другого же входа с этой стороны цензуры в секретное отделение -102- не было. Из "черного" же кабинета был еще другой выход, по коридору, через кухню, где постоянно находилось несколько сторожей, где ставился самовар для чая и готовили завтраки, — на Почтамтский переулок.
Процесс работы в секретной экспедиции был следующий.
Прежде в
"черный кабинет" специальной подъемной машиной поднималась из экспедиции почтамта вся корреспонденция, как иногородняя, так и иностранная, приходящая и отходящая, и разбиралась в самом "черном кабинете" секретными чиновниками, которые по почеркам адресов определяли, нужно ли данное письмо перлюстрировать, т. е. вскрыть, прочитать и снова заделать, или нет. Затем, лет 15 тому назад (примерно в 1900 году. — Ф.А.), вследствие того что количество корреспонденции неимоверно возросло и среди нее было огромное количество писем "коммерческих" и "мужицких" или "солдатских", т.е. таких, содержание коих заведомо не могло представлять ни малейшего интереса ни для Департамента полиции, ни для высших сфер, — отборкою писем, подлежащих перлюстрации, стали заниматься почтовые чиновники в самой экспедиции почтамта во время сортировки писем. Делалось это под руководством бывшего секретного чиновника, хорошо знакомого с техникой определения достоинства письма по почерку его адреса и вообще по наружному виду письма. Таким образом, профильтрованные письма в количестве всего 2-3 тысячи экземпляров, отобранных из всей приходящей и отходящей почты, подавались затем в специальных ящиках в "черный кабинет", где они вскрывались, прочитывались и вновь заклеивались.
Сам процесс вскрытия производился до недавнего времени с помощью небольшого костяного ножика, которым подрезывался удобный для вскрытия клапан письма; за последнее же время вскрытие писем производилось паром. Для этого имелась своеобразная металлическая посуда, из которой через небольшое отверстие вверху бил горячей струей пар. Перлюстратор, держа в левой руке письмо над отверстием сосуда так, что струя пара расплавляла клей, правой рукою с помощью длинной и толстой булавки (как для дамских шляп) отгибал тот из четырех клапанов письма, который представлял меньше -103- затруднений для отклейки. В случае, если письмо было запечатано большой печатью так, что нельзя было подрезать края печати, не испортив ее самой, то до ее вскрытия приходилось приготовить печатку, чтобы ею, после прочтения и заделки, вновь запечатать письмо»[148].
Методы работы «секретных» чиновников оставались неизменными на протяжении существования «черных кабинетов», лишь количество перлюстрированной корреспонденции с каждым годом увеличивалось. В петербургском «черном кабинете» один виртуоз вскрывал до пятисот писем в час, четыре чиновника их читали, два писаря снимали копии, один труженик изготовлял фальшивые печати, фотографировал письма, проявлял негативы и печатал снимки. За выдающиеся достижения в подделке печатей Николай II наградил этого чиновника орденом Владимира 4-й степени «за полезные и применяемые на деле открытия». Весь штат «черного кабинета» вместе с Мардарьевым состоял из 12 человек, в день они перлюстрировали 2-3 тысячи писем[149].
«Если встречались письма с шифром, — писал М.Е. Бакай, — то они расшифровывались специалистом этого дела чиновником Департамента полиции И.А. Зыбиным, который в дешифровке дошел до виртуозности, и только в редких случаях ему не удавалось этого сделать. Зыбин считается единственным своего рода специалистом в этой области, и он даже читает лекции о шифровке и дешифровке на курсах для офицеров, поступающих в Отдельный корпус жандармов. «...» Пользуясь случаем, я обратился к Зыбину с просьбой ознакомить меня со способом разборки шифров и на это получил указание, что письма с шифрами заранее известных ключей дешифруются очень легко, при этом он мне указал на некоторые ключи революционных организаций, полученные при посредстве провокаторов»[150]. В Особом отделе Департамента полиции Зыбин имел кабинет и помощников, но работать предпочитал дома. Там он мог в тиши лучше сосредоточиться и иногда сутками просиживал за любимым занятием.
Чтобы перлюстрировать корреспонденцию с «химическим текстом», полицейским приходилось ее «проявлять». Такие -104- письма не могли продолжать свой почтовый путь, и адресат получал тщательно изготовленную копию. Для этого Департамент полиции наладил целое производство во главе с мэтром по части фальшивок В.Н. Зверевым[151].
«Письма, перлюстрированные в России, — продолжает Майский, — как бы они хитро заделаны ни были, не сохраняют на себе ни малейшего следа вскрытия, даже для самого пытливого глаза, даже самый опытный глаз перлюстратора зачастую не мог уловить, что письмо было уже однажды вскрытым. Никакие ухищрения, как царапины печати, заделка в сургуч волоса, нитки, бумажки и т. п., не гарантировали письма от вскрытия и абсолютно неузнаваемой подделки. Весь вопрос сводился только к тому, что на перлюстрацию такого письма требовалось несколько больше времени. Много возни бывало только с письмами, прошитыми на швейной машинке, но и это не спасало, а только еще больше заставляло обращать на такие письма внимание в предположении, что они должны содержать весьма ценные данные, раз на их заделку потрачено много времени и стараний»[152]. Особое совершенство от мардарьевской команды требовалось при вскрытии дипломатической почты. Из-за нее могли возникнуть скандалы международные, но наши перлюстраторы ни разу лицом в грязь не ударили.
Перлюстрации подвергалась корреспонденция министров, директоров департаментов, генерал-губернаторов и других высших администраторов империи. Иногда содержание писем этих достойных мужей позволяло узнавать о вопиющих злоупотреблениях. Выяснялось, например, что министр путей сообщений «стратегическую железную дорогу проводит не в нужном направлении, а через имение своей жены», что шпалы по завышенным ценам поставляет шурин министра. После убийства министра внутренних дел Д.С. Сипягина назначенный на его место В.К. Плеве обнаружил в своем новом письменном столе копии не только своих писем, но и писем жены[153]. Шеф жандармов Н.Д Селивестров, отправляя с нарочным в Лондон очень важное письмо, просил своего адресата прислать ему ответ через Министерство иностранных дел, так как его корреспонденция перлюстрируется. -105-

Полицейские чиновники до такой степени пристрастились читать чужие письма, что умудрялись это делать даже вне пределов Российской империи[154]. Так, путем подкупа итальянских и французских мелких почтовых служащих агентами русской Заграничной агентуры удавалось просматривать письма политических эмигрантов.
Выписки из перлюстрированной корреспонденции по своему содержанию подвергались сортировке и передавались на просмотр министру внутренних или иностранных дел, начальнику Генерального штаба, в Департамент полиции. В исключительных случаях дубликаты выписок представлялись императору, а иногда, исходя из сведений, изложенных в их тексте, с выписками знакомился только монарх.
«Император Александр II, — писал жандармский генерал В.Д. Новицкий, — очень интересовался перлюстрацией писем, которые каждодневно, в 11 часов утра, препровождались министром внутренних дел Тимашевым в особом портфеле, на секретный замок запираемом, государю, который некоторые тотчас же сжигал в камине, на других собственноручно излагал заметки и резолюции и вручал их шефу жандармов для соответствующих сведений и распоряжений по ним секретного свойства, надзора, наблюдения и установления авторов писем и указываемых лиц»[155]. Новицкий ошибся, император получал хорошо изготовленные писарские копии, а письма шли по своим адресам. По официальным данным, за 1880 год было перлюстрировано только в семи крупнейших городах империи 363 253 письма и сделано 3344 выписки[156].
Перлюстрация частной корреспонденции играла очень важную роль в политическом сыске. У нее был лишь один конкурент — секретный агент-провокатор. Сведения, полученные в результате знакомства с содержанием некоторых писем, позволяли полиции совершать удачные карательные акции. Перлюстрация успешно конкурировала с доносами достоверностью информации. Она появилась на вооружении у сыска как раз в то время, когда донос в сочетании с пыткой как основной инструмент политической полиции начал отходить. Донос померк перед перлюстрацией. Остается задуматься, позволительна ли -106- она. За доносительство ответственны частное лицо и те, кто его к этому понуждает, за перлюстрацию ответственно государство, правительство, тайно допустившее ее.
«До самой революции 1917 года, — писал жандармский генерал А.И. Спиридович, — перлюстрацией ведал один и тот же чиновник, состарившийся на своем деле и дошедший до чина действительного тайного советника Его знали министр, директор Департамента полиции и лишь немногие близкие им лица»[157].
При смене министра внутренних дел к нему в первые же дни по принятии должности являлся Мардарьев, просил вскрыть конверт, ознакомиться с секретным указом Александра III и вновь запечатать его печатью министра. Процедура эта повторялась шестнадцать раз, и ни один из министров не соблаговолил просить монарха отменить преступный указ.

 

«Грань веков»

 

После убийства Александра II столица впала в оцепенение, все ожидали новых противоправительственных выступлений, но их не последовало. Постепенно начало проявляться робкое движение к созданию обороны от нападения предполагаемых, но никому не ведомых сил. Петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова 8 марта сменил генерал-майор М.Н. Баранов. Первой своей целью он поставил запугать молодого монарха, и ему это удалось. Имея право доклада вне очереди, он ежедневно изводил Александра III небылицами о раскрытых им заговорах, кровавых расправах, ночных погонях и прочим вздором. 27 марта император, не предупредив окружение, покинул столицу и заперся в Гатчинском дворце. Его испуг, связанный с убийством отца, усугублялся фантазиями Баранова, неосведомленностью об истинном состоянии дел в империи и поведением наиболее близко стоявших к нему лиц. «Когда собираетесь ко сну, — советовал Победоносцев своему венценосному воспитаннику, — извольте запирать за собой двери — не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до входной. Доверенный человек должен внимательно смотреть за -107- замками и наблюдать, чтобы внутренние задвижки у створчатых дверей были задвинуты»[158].
Баранов и превосходно знавший ему цену Победоносцев потирали руки, они всецело завладели гатчинским затворником и могли делать с ним все, что угодно. Не имея ни способностей, ни опыта, Баранов воспылал желанием поднять все население столицы на борьбу с эфемерными злоумышленниками. Ему пришла счастливая мысль образовать при градоначальнике «Комитет общественного спасения». Каждый из 228 городских околотков поставлял в Комитет по одному представителю, те, в свою очередь, выбрали 25 членов Совета. На рассмотрение Совета Баранов представил предложение об организации наблюдения за приезжавшими в Петербург лицами: со стороны дорог образовать заставы, а на железнодорожных станциях обязать всех пассажиров брать извозчиков непременно через полицейских и затем регистрировать их адреса. Совет — современники называли его «бараньим парламентом» — одобрил предложение градоначальника и приступил к исполнению невыполнимого.
Баранов был участником еще одного увековечившего его предприятия. Он входил в комиссию, родившую знаменитое Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, утвержденного монархом 14 августа 1881 года (Положение об усиленной охране). Его авторами, кроме Баранова, были министр внутренних дел Н.П. Игнатьев, товарищи министра М.С. Каханов и П.А. Черевин, а также директор Департамента полиции В.К. Плеве. Приведу главные пункты из этого весьма важного документа, опустив в них разъясняющие примечания и ссылки на статьи законов.
«1. Высшее направление деятельности по охранению государственного порядка и общественного спокойствия принадлежит Министру внутренних дел. Требования его, к сим предметам относящиеся, подлежат немедленному исполнению всеми местными начальствами. Все ведомства обязаны оказывать полное содействие установлениям и лицам, коим вверено охранение государственного порядка и общественного спокойствия. <<...>>
16. Генерал-губернаторам, а в местностях, им подчиненным, — губернаторам и градоначальникам предоставляется также: -108-
а) разрешать в административном порядке дела о нарушениях изданных ими обязательных постановлений; причем генерал-губернаторы могут уполномочивать на разрешение сих дел подчиненных им начальников губерний, градоначальников и обер-полицмейстеров;
б) воспрещать всякие народные, общественные и даже частные собрания;
в) делать распоряжения о закрытии всяких вообще торговых и промышленных заведений как срочно, так и на все время объявленного положения усиленной охраны;
г) воспрещать отдельным лицам пребывание в местностях, объявленных в положении усиленной охраны. <<...>>
17. От генерал-губернаторов, а в губерниях, им не подчиненных, — от Министра внутренних дел, зависит: а) передавать на рассмотрение Военного суда отдельные дела о преступлениях, общими уголовными законами предусмотренных, когда они признают это необходимым в видах ограждения общественного порядка и спокойствия, для суждения их по законам военного времени; б) требовать рассмотрения при закрытых дверях всех тех судебных дел, публичное рассмотрение коих может послужить поводом к возбуждению умов и нарушению порядка. <<...>>
19. Утверждение всех приговоров Военного суда по делам сего рода принадлежит генерал-губернаторам, а в местностях, им не подчиненных, — командующим войсками. "..."
21. Местным начальникам полиции, а также начальникам жандармских управлений и их помощникам предоставляется делать распоряжения: а) о предварительном задержании, не долее, однако, двух недель, всех лиц, внушающих основательное подозрение в совершении государственных преступлений или в прикосновении к ним, а равно в принадлежности к противозаконным сообществам; б) о производстве во всякое время обысков, во всех без исключения помещениях, фабриках, заводах и т. п., и о наложении ареста, впредь до распоряжения подлежащего начальства, на всякого рода имущество, указывающего на преступность действий или намерений заподозренного лица. «...» -109-

32. Высылка частного лица административным порядком в какую-либо определенную местность Европейской или Азиатской России с обязательством безотлучного пребывания в течение назначенного срока может иметь место не иначе как при соблюдении нижеследующих правил.
33. Подлежащая власть, убедившись в необходимости высылки частного лица, представляет об этом Министру внутренних дел с подробным объяснением оснований к принятию этой меры, а также предложение о сроке высылки. «...»
34. Представление этого рода рассматривается в Особом совещании, образованном при Министре внутренних дел, под председательством одного из товарищей министра, из четырех членов — двух от Министерства внутренних дел и двух от Министерства юстиции. Постановления сего Совещания представляются на утверждение министра внутренних дел.
35. При обсуждении представлений о высылке упомянутое Совещание может потребовать необходимых дополнений и разъяснений, а в случае необходимости — вызвать для личных объяснений предназначенное к высылке лицо.
36. Для безвыездного пребывания в месте, для высылки определенном, устанавливается срок в размере от одного года, до пяти лет <<...>>[159]
В Положении не оговорено, но практика наказаний по политическим преступлениям в административном порядке показывает, что Особое совещание по нескольку раз увеличивало сроки ссылки и отправляло революционеров в самые отдаленные местности Восточной Сибири, откуда многие не возвращались никогда
Положение об усиленной охране действовало, до февральской революции, и Министерство внутренних дел широко им пользовалось. В сочетании с Особым совещанием оно сводило на нет действия некоторых основополагающих законов, судебной реформы 1864 года. Все население России ставилось вне закона: любой чиновник политической полиции получил право обыскивать, арестовывать или высылать любого, внушающего «основательное подозрение» в «прикосновенности» к противоправительственному деянию, то есть для ареста и высылки не требовалось никаких доказательств виновности. -110-
С введения Положения об усиленной охране и назначения на высшие административные посты лиц, прославившихся своими реакционными убеждениями, настало время контрреформ, время отмены всего прогрессивного, что было достигнуто в царствование Александра II.
Первым атакам со стороны реакции во главе с обер-прокурором Синода К.П. Победоносцевым, редактором «Московских ведомостей» М.Н. Катковым и ближайшим советником молодого императора князем В.П. Мещерским подверглась судебная реформа 1864 года. Наиболее ярко и прямолинейно их позицию выразил Победоносцев в записке, поданной на высочайшее имя:
«Опыт достаточно доказал несоответствие нынешних судебных учреждений и судебных порядков с потребностями народа и с условиями его быта, равно как и с общим строем государственных учреждений в России. <<...>> В Российском государстве не может быть отдельных властей, независимых от центральной власти государственной. «...» Возведенная в принцип абсолютная несменяемость судебных чинов представляется в России аномалией странной и ничем не оправданной» [111]
Несуразность аргументации Победоносцева никого не смущала — императора устраивала декларирующая часть записки, требовавшая ликвидировать результаты прогрессивной реформы 1864 года по всем основным ее пунктам. На защиту Судебных уставов поднялись воспитанные на реформе юристы и почти выиграли сражение — за непродолжительное царствование Александра III реакции не удалось одержать существенной победы, так считал крупнейший русский юрист А.Ф. Кони[161].
Александр III, как и его предшественники, пытался продолжить кодификацию уголовного права. Для этого он учредил в 1882 году комиссию под председательством выдающегося юриста, одного из видных деятелей судебной реформы Н.И. Стояновского. Но комиссия никаких практических результатов не дала.
Царствование Александра III характеризуется нарастанием сил, породивших Судейкина и «дегаевщину», разгромивших самым противоестественным образом партию «Народная воля», уничтоживших целое поколение радикально настроенных -111- молодых людей. После кончины жестокого самодержца Россия ожидала хоть некоторого потепления. Но последовало нечто совершенно иное, непонятное, противоречивое. Бывший министр иностранных дел А.П. Извольский писал о сыне Александра III, Николае II:
«К несчастью, его природный ум был ограничен отсутствием достаточного образования. До сих пор я не могу понять, как наследник, предназначенный самой судьбой для управления одной из величайших империй мира, мог оказаться до такой степени не подготовленным к выполнению обязанностей величайшей трудности.
Образование Николая II не превосходило уровня образования кавалерийского поручика одного из полков императорской гвардии, офицеры которой принадлежали к
"золотой молодежи" и обращали большее внимание на спорт и умение держать себя в обществе, чем на изучение специальных дисциплин, даже тех, которые полезны для военной карьеры.
В то время как император Николай I, этот полковник прусского милитаризма, счел необходимым доверить воспитание своего старшего сына выдающемуся человеку той эпохи поэту Жуковскому, император Александр III избрал в качестве воспитателя для юного наследника престола невежественного генерала Г.Г. Даниловича, который не имел других качеств, кроме своих ультрареакционных взглядов»[162]. Такое же воспитание получили многие лица царской фамилии, окружавшие последнего русского самодержца.
Новое царствование началось с Ходынки, за ней последовали Цусима, Кровавое воскресенье, Ленский расстрел и многое, многое другое. Фабриканты бесчеловечно эксплуатировали рабочих, и те, не находя заступничества у правительства, шли в революционные партии. Обезумевшее от страха перед эсерами-террористами правительство не заметило, как окрепли социал-демократы и слились с массовым революционным движением, как массовое движение превращалось в несокрушимую силу, вобрав в себя рабочих, интеллигенцию, армию. Последний император ничего этого не видел, не желал и не мог видеть. Вокруг трона сомкнулась пережившая свой век многочисленная царская фамилия. -112-
Великие князья и княгини, их дети, свекры и свекрови, нескончаемая вереница высочеств вмешивались в дела управления империей, совершали нечистые сделки с западными финансистами, расхищали, распродавали, насиловали Россию.
Нашептывая и причитая возле истеричной надменной императрицы и ее несамостоятельного мужа, преследуя свои выгоды, дворцовая камарилья меняла кратковременных обладателей министерских кресел, раздавала и распродавала высокие административные посты, требуя от своих ставленников не предпринимать никаких перемен. Ее не устраивали уступки, диктуемые временем. Если в министры попадали талантливые, болевшие за Россию администраторы, их превращали в марионеток, руководимых закулисными актерами из Зимнего дворца, ни за какие свои действия ни перед кем не отвечавшими. Если же попадались строптивые, их удаляли. Кружилась камарилья, толкала державу в хаос, к самоуничтожению, не ведая, что творит. На свет Божий всплывали гапоны, распутины, рачковские, белецкие, азефы, Комиссаровы.
Всю административную лестницу империи захватили чиновники, пропитанные воинственным монархическим духом. Когда 17 октября 1905 года появился вырванный из дрожащих рук Романовых Манифест о даровании гражданских свобод, документ прогрессивный, провозглашавший изменение политического строя, оказалось, что его некому воплощать в жизнь. Манифест не мог не провалиться. Монархисты не пожелали строить в России республику, а демократическая среда, уже народившаяся в империи и окрепшая, к власти, к управлению страной не подпускалась.
В царствование последнего императора Россия переживала поразительное время. Интеллигенция до хрипоты спорила о будущем, историки пытались объяснить происходившее, выдающиеся философы, ученые, художники, писатели, артисты, композиторы создавали свои произведения. Многие из них вошли в золотой фонд мировой культуры. Издавались замечательные и очень разные журналы и книги. Держава переживала небывалый расцвет русской культуры. В России одновременно существовало несколько миров, несколько цивилизаций, проникших -113- друг в друга, образовавших единый, доживавший свой век организм. Одних преследовали, другие процветали, одни жили в чистоте и сытости, другие умирали от чахотки на каторгах и в ссылках, одни созидали, другие разрушали.
Отошел век XIX, наступил век XX. Россия переваливала через «грань веков». Народилась замечательная русская интеллигенция, далеко опередившая свое время, давшая миру пример творческих и интеллектуальных высот.
Появились люди с новым общественным сознанием, жертвовавшие собой ради лучшей жизни для других. И вместе с тем российское законодательство о гражданских правах, правовое сознание населения империи находились в бесконечном отдалении от XX столетия.
В правление Николая II завершила работу специальная комиссия, учрежденная Александром III в 1882 году, но уже под председательством криминалиста Н.С. Таганцева. Составленное ею Уголовное уложение вступило в силу 22 марта 1903 года. В отличие от Уложения о наказаниях 1845 года оно устанавливало более детальный перечень государственных преступлений и усиление наказаний за их совершение.
Кодекс политических преступлений заключен в трех главах Уголовного уложения: «Глава третья. О бунте против верховной власти и о преступных деяниях против Священной особы Императора и Членов Императорского дома», «Глава четвертая. О государственной измене» и «Глава пятая. О смутах».
Новое Уложение в явном виде за умысел не преследовало, но лишь в явном. Приведу содержание статьи 100 третьей главы:
«Виновный в насильственном посягательстве на изменение в России или в какой-либо ее части установленных Законами Основными образа правления или порядка наследования Престола или на отторжение от России какой-либо части наказывается: смертной казнью.
Если, однако, такое посягательство обнаруживается в самом начале и не вызвало особых мер к его предотвращению, то виновный наказывается: срочной каторгой.
Посягательством признается как совершение сего тяжкого преступления, так и покушение на оное»[163]. -114-
Покушение на посягательство. Что-то уж очень расплывчатое. Следует все же признать, что Уголовное уложение 1903 года явилось шагом вперед в российском законодательстве. В нем отсутствуют пытки, телесные наказания, жестокие казни и вознаграждения за доносы.
 

Охранные отделения
 

Вслед за выстрелом Каракозова 4 мая 1866 года при Канцелярии петербургского обер-полицеймейстера появилось новое учреждение политического сыска — Отделение по охранению общественной безопасности для производства негласных и иных розысков и расследования по делам о государственных преступлениях в целях предупреждения и пресечения. Через год вся Россия покрылась сетью Губернских жандармских управлений, ведавших «политическим розыском и производством дознаний по государственным преступлениям». Совместно с III отделением они осуществляли политический сыск в империи. После ликвидации III отделения распоряжением министра внутренних дел М.Т. Лорис-Меликова при канцелярии Московского обер-полицеймейстера 1 ноября 1880 года было открыто Секретно-розыскное отделение, аналогичное подразделение появилось и при Варшавском губернаторе. В соответствии с положением об усиленной охране от 14 августа 1881 года все три Отделения по охранению общественной безопасности и порядка (Охранные отделения) — так они начали называться с апреля 1887 года — были подчинены Третьему делопроизводству Департамента полиции[164]. По замыслу правительства они принимали на. себя основную нагрузку по предотвращению и пресечению политических преступлений. Охранные отделения были призваны содействовать ослаблению зависимости Департамента полиции от Отдельного корпуса жандармов, так как вслед за ликвидацией III отделения политическая полиция ощутила падение своего влияния на действия жандармерии при производстве сыска. Объяснялось это подчинением Отдельного корпуса жандармов Военному министерству (как военная полиция) -115- и министру внутренних дел как его шефу. Бывший директор Департамента полиции А.А Лопухин писал в 1907 году:
«Итак, Отдельный корпус жандармов был учрежден для охраны самодержавной монархической власти, ему поручена борьба с государственными преступлениями. Он никакому надзору не подчинен, кроме надзора своего начальства. Он числится по одному ведомству, а подчинен главе другого. Он имеет двух руководителей, — из них одного законного, но безвластного, другого незаконного, но наделенного властью. Для него закон и приказание начальства по своему значению тождественны»[165].
Министр внутренних дел, обремененный всевозможными заботами, не мог заниматься координацией действий Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов. Практика сотрудничества этих двух учреждений показала, что их успешное взаимодействие «зависит исключительно от характера личных отношений между корпусным начальством и директором Департамента полиции»[166]. Департаменту полиции требовался помощник, принадлежавший только ему, не зависящий ни от чьих личных отношений и имеющий общего с ним начальника. Таким помощником стала система Охранных отделений. Департаменту полиции не удалось избежать трений и с Охранными отделениями, и там проявлялись личные отношения — они всегда оказываются решающими, когда отсутствует ясно сформулированный закон или поощряются отступления от него.
Охранные отделения подчинялись только Департаменту полиции. Однако некоторые начальники Охранных отделений, минуя Департамент полиции, устанавливали прямые контакты с товарищем министра или с самим министром внутренних дел. К примеру, благодаря особой осведомленности начальник столичной охранки А.В. Герасимов имел право обращения к министру внутренних дел П.А. Столыпину. «Начальник этого отделения, — писал генерал Курлов о Герасимове, — занял совершенно особенное место: он имел личный доклад не только у директора Департамента полиции и товарища министра внутренних дел, но и у самого министра»[167]. И не мудрено: он получал информацию о деятельности партии социалистов-революционеров из рук руководителя Боевой организации эсеров, -116- члена ЦК Е. Азефа, прошедшего зубатовскую школу секретного агента в Московском охранном отделении, и успешно использовал ее на два фронта.
Петербургское, Московское и Варшавское охранные отделения в период царствования Александра III не играли существенной роли в политическом сыске империи. Основная секретная агентура находилась в подчинении Третьего делопроизводства, и они обзаводились своей, набирали силу. В царствование Николая II из полученных им в наследство трех Охранных отделений выдвинулась Московская охранка. Главная заслуга в этом принадлежала С.В. Зубатову, получившему пост начальника Охранного отделения в 1896 году. Благодаря личным способностям, упорной работе, покровительству великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора Москвы и добрым отношениям с директором Департамента полиции АА. Лопухиным в 1902 году Зубатова перевели в столицу, и он занял должность начальника Особого отделения Департамента полиции, то есть руководителя политического сыска империи.
По инициативе министра внутренних дел В.К. Плеве во всех крупных городах империи с 1902 года начали действовать Розыскные отделения, 13 февраля 1903 года их переименовали в Охранные отделения, к концу 1907 года их число достигло 27. Они создавались при полицейских управлениях, но подчинялись Особому отделу Департамента полиции и отчитывались в своих действиях только перед ним. В обязанности Охранных отделений входило обнаружение тайных типографий, запрещенной литературы, фальшивых документов, наблюдение за местами скопления людей и выявление умонастроений во всех слоях российского общества, а также розыск лиц, совершивших или могущих совершить противоправительственные действия.
Министр внутренних дел В.К. Плеве 12 августа 1902 года утвердил Свод правил о начальниках Розыскных отделений. Приведу извлечения из них:
«1. Задачей Розыскных отделений является розыск по делам политическим.«...»
7. Розыск производится через агентуру и филерское наблюдение. -117-

8. На обязанности начальников Розыскных отделений лежит главным образом приобретение внутренней агентуры.
9. Наблюдение за учащейся молодежью и рабочими входит в круг ведения начальника Розыскного отделения. «...»
13. Секретные агенты должны быть известны директору Департамента. Как об агентах, имеющихся ныне, так и вновь приобретаемых, начальники Розыскных отделений сообщают директору Департамента [полиции] частными письмами, без черновиков и занесения в журнал Отделения»[168].
В Своде правил не описано, как «приобретать внутреннюю агентуру» — провокаторов. Позже в инструкции по внутреннему наблюдению будут подробно сформулированы способы вербовки секретных агентов, их внедрения в противоправительственные сообщества, получения информации и многое другое.
Как правило, все Охранные отделения укомплектовывались из жандармских офицеров. Поставлял их туда Отдельный корпус жандармов. Именно поэтому у революционеров сложилось ошибочное представление о том, что политическим сыском в России занималось жандармское ведомство. Политический сыск осуществляли жандармские офицеры, служившие в составе Охранных отделений. Там же, где Охранных отделений не было, политический сыск производился силами местных Жандармских управлений и Жандармских пунктов. Подразделения Отдельного корпуса жандармов опутали территорию империи еще более густой сетью, чем политическая полиция. В 1916 году Отдельный корпус жандармов состоял из Главного управления (штаба), 75 Губернских жандармских управлений, тридцати уездных Жандармских управлений Привислинского края, 33 Жандармских управлений железных дорог с 321 отделением в городах и на крупных станциях, девятнадцати Крепостных и двух Портовых жандармских команд, трех дивизионов, одной Конной городской команды, двух Пеших команд и двадцати семи Жандармских строевых частей[169].
Кроме Жандармских подразделений в восьмидесяти девяти городах империи [170] действовали Сыскные отделения, имевшие целью «своей деятельности негласное расследование и производство дознаний в видах предупреждения, устранения, разоблачения -118- и преследования преступных деяний общеуголовного характера» и обязанные всемерно содействовать службам политической полиции[171].
14 декабря 1906 года Московское охранное отделение превратилось в Московское (Центральное) районное охранное отделение, объединившее под своим началом тринадцать губерний центральной части России (Архангельскую, Владимирскую, Вологодскую, Калужскую, Костромскую, Московскую, Нижегородскую, Орловскую, Рязанскую, Смоленскую, Тверскую, Тульскую и Ярославскую) с их Охранными отделениями и Жандармскими управлениями[172]. Просуществовав семь с половиной лет, оно 1 марта 1914 года было расформировано, и все составляющие его части вновь обрели самостоятельность. Такого рода преобразования в системе Охранных отделений продолжались вплоть до февральской революции.
Министр внутренних дел П.А. Столыпин 9 февраля 1907 года утвердил «Положение об Охранных отделениях». Вслед за ним появились инструкции по организации наружного (филерского) наблюдения[173] и внутреннего агентурного наблюдения. Именно этот момент специалисты считают завершающим в создании органов политического сыска в Российской империи[174].
Охранные отделения состояли из канцелярии, отдела наружного наблюдения и агентурного отдела (внутреннего наблюдения).
Канцелярия занималась перепиской, получением всех секретных инструкций, циркуляров и постановлений, поступивших из центральных учреждений, и их рассылкой губернаторам, полицмейстерам и начальникам Жандармских управлений. Канцелярия ведала картотечным алфавитом на всех лиц, проходивших по политическому сыску. На синие карточки заносились социал-демократы, на красные — эсеры, на зеленые — анархисты, на белые — кадеты, на желтые — студенты. В алфавите Московского охранного отделения к февралю 1917 года насчитывалось около трехсот тысяч карточек[175]. Департамент полиции регулярно рассылал во все канцелярии Охранных отделений империи списки, содержание которых служило основанием для производства всероссийского политического сыска. -119-

«Все разыскиваемые по списку делились на 5 групп:
1. Лица, подлежащие немедленному аресту и обыску, включались в список А2. Социалисты-революционеры, максималисты и анархисты выделялись в особый список А1.
2. Разыскиваемые лица всех прочих категорий, по обнаружении которых следовало, не подвергая их ни обыску, ни аресту, ограничиться установлением наблюдения, надзора или сообщением об их обнаружении разыскивающему учреждению, включались в список Б:. Лица, которым въезд в империю запрещался или же которые были высланы безвозвратно или на известных условиях за границу, а равно подлежащие особому наблюдению иностранцы выделялись в список Б2.
3. Сведения о неопознанных революционерах с приложением фотографий на предмет опознания и установления личности включались в список В.
4. Сведения о лицах, розыск которых подлежит прекращению, помещались в список Г.
5. Сведения о похищенных или утраченных паспортах, служебных бланках, документах, печатях и прочие, а равно о найденных случайно или обнаруженных при обыске включались в список Д»[176]
Канцелярия Петербургского охранного отделения состояла из восьми столов:
«Первый стол ведал личным составом Охранного отделения и учетом арестованных.
Второй стол выполнял отдельные требования Губернских жандармских управлений и Охранных отделений, вел переписку о благонадежности и установку адресов поднадзорных лиц.
Третий стол ведал всеми видами надзора, учетом исполнения постановлений Особою совещания о высылке в административном порядке и розыском по циркулярам Департамента полиции.
Четвертый стол вел переписку об арестованных в порядке охраны, производил осмотр вещественных доказательств.
В ведении пятого стола были архивно-справочная часть, регистрация и формирование дел и выдача справок.
Шестой стол ведал особо секретной перепиской по политическому розыску о политических партиях, профессиональных союзах, общественных и студенческих организациях. -120-
Седьмой стол (или агентурная канцелярия) составлял доклады по производству арестов, разрабатывал агентурные сведения и сведения наружного наблюдения.
Восьмой стол вел переписку о стачечном движении и о настроениях рабочих фабрик и заводов столицы»[177].
Канцелярия Московского охранного отделения состояла из пяти столов, в провинциальных Охранных отделениях канцелярии были еще меньше.
Отдел наружного наблюдения каждого Охранного отделения империи состоял из заведующего, участковых квартальных надзирателей, вокзальных надзирателей и филеров. В распоряжении этого же отдела Московской охранки находился конный двор, все извозчики которого состояли на службе в Департаменте полиции.
Участковые надзиратели наводили справки об интересовавших охранку лицах и поддерживали связь с филерами. Вокзальные надзиратели присутствовали при прибытии и отправлении поездов и в случае необходимости задерживали выслеженных филерами лиц.
Набирать филеров охранники предпочитали из отставных унтер-офицеров. Им выдавались специальные удостоверения с вымышленной фамилией-кличкой и фотографической карточкой владельца. В удостоверении должность филера называлась «агент наружного наблюдения». Им запрещалось входить в дома, приближаться к наблюдаемым объектам, вступать с ними в контакт. Филеры часами рыскали по городу, сутками на морозе простаивали в подворотнях, наблюдая за лицами, указанными им начальством, и обычно не знали, с какой целью производится слежка. Иногда они следили за своими агентами, иногда по нескольку человек наблюдали за одним и тем же лицом, проверяя и перепроверяя друг друга. Начальство любило получать информацию из двух независимых источников.
Филеры сообщали, куда и когда ходил объект наблюдения, с кем встречался, во что был одет, что брал с собою, при каких обстоятельствах исчез из-под наблюдения. При умелой постановке дела филеры доставляли ценные сведения для внутреннего наблюдения и, наоборот, проверяли информацию секретных -121- агентов. Знаменитая московская школа филеров, возглавлявшаяся Е.П. Медниковым, имела в своем составе сыщиков, распознававших в толпе неизвестных им лиц, причастных к противоправительственным выступлениям, и почти никогда не ошибавшихся. Но такие филеры были редкостью, большинство же филеров — «гороховые пальто», как прозвал их М.Е. Салтыков-Щедрин, ~- представляли собой существа жалкие[178]. Платили им гроши, иногда — натурой: полушубком, валенками, шапкой, унижали и даже били.
В 1894 году при Московском охранном отделении образовался Летучий отряд филеров, или Особый отряд наблюдательных агентов, состоявший из тридцати человек, к началу XX столетия он вырос до пятидесяти.
Филеры этого отряда «командировались, по указаниям Департамента полиции, в разные пункты империи для наблюдения за неблагонадежными лицами»[179]. В 1902 году Летучий отряд разделился на Московский и Петербургский. Столичный отряд быстро вырос до семидесяти человек. Теоретик сыска Зубатов считал, что «филерскую службу желательно централизовать: а) на постоянных постах всякий человек должен приглядеться; б) хороший филер вырабатывается духом всех остальных, опытом и дрессурой, чего в провинции при малочисленности и несерьезности дел достичь трудно; в) децентрализация филеров обойдется очень дорого, а пользы от этого будет очень мало по вышесказанным причинам»[180] В 1911 году Летучий отряд переименовали в Центральный филерский отряд. Он действовал на всей территории России и даже за границей — в Швейцарии, Италии и Франции.
Агентурный отдел внутреннего наблюдения считался главным подразделением Охранного отделения. Канцелярия и Отдел наружного наблюдения осуществляли его обслуживание. Наряду с результатами перлюстрации корреспонденции и, если это удавалось, «негласными» обысками жилищ, эти два подразделения помогали Агентурному отделу нападать на след лиц, входивших в «противоправительственные сообщества». Последующие аресты и допросы давали новые материалы, уточнявшие уже известные факты. -122-
Агентурный отдел внутреннего наблюдения состоял из начальника, его помощника, жандармских офицеров и секретных сотрудников, занимавшихся внутренним наблюдением. Каждый офицер специализировался на одной из партий и имел по нескольку секретных сотрудников. Секретными сотрудниками охранка обзавелась с первых же дней существования[181].
Все действия лиц, числившихся в Агентурном отделе, регламентировались Инструкцией по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях, утвержденной в 1907 году и вновь выпущенной в 1914 году[182]. Она была столь секретна, что штатные сотрудники Агентурных отделов не имели права выносить ее за порог кабинета начальника Охранного отделения или Жандармского. Приведу характеристику этой инструкции, данную ей П.Е. Щеголевым.
«Эта инструкция — замечательный памятник жандармского творчества, своеобразный психологический итог жандармской работы по уловлению душ.
Инструкция свидетельствует о растлении ее авторов, о величайшей их безнравственности и о пределах того нравственного развращения, которое несли они в население. Русскому обществу надлежит ознакомиться с этой инструкцией по причинам особенного характера: перечитав плод жандармского гения, читатель проникнется чувством крайнего омерзения, и этого чувства он не забудет никогда»[183].
Инструкция учила приемам вербовки секретных сотрудников, продвижения завербованных агентов в руководство революционных партий путем «создания свободных вакансий», то есть ареста сильных соперников, поведению офицеров с агентами, соблюдению конспирации. Инструкция кокетливо запрещала пользоваться услугами провокаторов, но все, причастные к политическому сыску, знали, что без них не обойтись, так как служба обязывала предотвращать противоправительственные деяния. Все офицеры политического сыска знали, что за использование провокаторов наказания не последует, лишь бы ничего не всплыло наружу. Еще и поэтому охранники крайне бережно относились к своим секретным агентам. -123-

Лицемерие руководителей политического сыска, составлявших и утверждавших инструкцию, заключалось в том, что сами же они устанавливали жалованье агентам в зависимости от положения, занимаемого им в противоправительственном сообществе. Каждая ступенька в партийной иерархии, преодоленная агентом, сулила ему увеличение суммы вознаграждения, получаемого от охранников. Таких случаев с документальным подтверждением имеется много, в том числе признания как агентов, так и их хозяев.
Приведу целиком первый раздел инструкции по организации внутреннего наблюдения, разработанной в Московском охранном отделении:
«I. Общие указания
Главным и единственным основанием политического розыска является внутренняя, совершенно-секретная и постоянная агентура, и задача ее заключается в обследовании преступных революционных сообществ и уличении для привлечения судебным порядком членов их.
Все остальные средства и силы розыскного органа являются лишь вспомогательными, к каковым относятся:
1. Жандармские унтер-офицеры и в розыскных органах полицейские надзиратели, которые как официальные лица производят выяснения и расспросы, но секретно, "под благовидным предлогом".
2. Агенты наружного наблюдения, или филеры, которые, ведя наружное наблюдение, развивают сведения внутренней агентуры и проверяют их.
3. Случайные заявители, фабриканты, инженеры, чины Министерства внутренних дел, фабричная инспекция и прочие.
4. Анонимные доносы и народная молва.
5. Материал, добытый при обысках, распространяемые прокламации, революционная и оппозиционная пресса и прочие.
Следует всегда иметь в виду, что один, даже слабый секретный сотрудник, находящийся в обследуемой среде ("партийный сотрудник"), несоизмеримо даст больше материала для обнаружения государственного преступления, чем общество, в котором официально может вращаться заведующий розыском. То, -124- что даст общество, всегда станет достоянием розыскного органа через губернатора, прокурора, полицейских чинов и других, с коими постоянно соприкасаются заведующие розыском
Поэтому секретного сотрудника, находящегося в революционной среде или другом обследуемом обществе, никто и ничто заменить не может»[184].
Секретный сотрудник, находящийся в революционной среде, или активно работает и, следовательно, совершает противоправительственные действия, тогда ему есть о чем донести, или играет в нем пассивную роль, тогда ему нечего сказать своим хозяевам, он для них бесполезен. Секретные сотрудники, находящиеся в революционной среде, были провокаторами, то есть лицами, совершавшими поступки, уголовно наказуемые. Никто из многочисленных юристов, служивших в системе Министерства внутренних дел, не пожелал заметить, что инструкция вошла в противоречие с действовавшим законодательством.
Приведу отрывок из инструкции, дающий определение секретного сотрудника:
«В состав внутренней агентуры должны входить лица, непосредственно состоящие в каких-либо революционных организациях (или прикосновенные к последним), или же лица, косвенно осведомленные о внутренней деятельности и жизни хотя бы даже отдельных членов преступных сообществ. Такие лица, входя в постоянный состав секретной агентуры, называются "агентами внутреннего наблюдения". Таково общее понятие, которое сейчас расчленяется: агенты, состоящие в революционной организации или непосредственно и тесно связанные с членами организаций, именуются "секретными сотрудниками". Лица, не состоящие в организациях, но соприкасающиеся с ними, исполняющие различные поручения и доставляющие материал по партии, в отличие от первой категории, называются "вспомогательными сотрудниками", или "осведомителями". Осведомители делятся на постоянных, доставляющих сведения систематические, и случайных, доставляющих сведения случайные, маловажные, не имеющие связи. Осведомители, доставляющие сведения хотя бы и постоянно, но за плату, за каждое отдельное свое указание, называются "штучниками". В правильно -125- поставленном деле штучники явление ненормальное и штучники нежелательны, так как, не обладая положительными качествами сотрудников, они быстро становятся дорогим и излишним бременем для розыскного органа»[185].
Секретные агенты делились на департаментских, заграничных и местных. Департаментская агентура доставляла сведения о деятельности целой партии. В заграничную агентуру входили агенты, «освещавшие» русскую революционную эмиграцию. Возвращаясь в Россию, они переходили в департаментскую агентуру и были чрезвычайно опасны для революционеров из-за обширных связей и знания большого количества явок. Местная агентура находилась на службе в Охранных отделениях и доносила о деятельности местных революционных групп[186]. Приведенное разделение, установившееся в терминологии политического сыска, следует считать условным. Например, Азефом в разные периоды руководили сотрудники Особою отдела Департамента полиции, Заграничной агентуры, Московского и Петербургского охранных отделений.
Согласно инструкции, офицеры агентурных отделов Охранных отделений вербовали секретных сотрудников в кабаках, гостиницах, на постоялых дворах, среди фабричных рабочих, железнодорожников, учителей, студентов, проституток, воров. Но самым трудным и самым важным делом считалась вербовка лиц, состоявших в революционных партиях.
Инструкция по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях давала следующие рекомендации по вербовке секретных сотрудников: «Для приобретения их необходимо постоянное общение и собеседование лица, ведающего розыском, или опытных подчиненных ему лиц, с арестованными по политическим преступлениям. Ознакомившись с такими лицами и наметив тех из них, которых можно склонить на свою сторону (слабохарактерные, недостаточно убежденные революционеры, считающие себя обиженными в организации, склонные к легкой наживе и т. п.), лицо, ведающее розыском, склоняет их путем убеждения в свою сторону и тем обращает их из революционеров в лиц, преданных Правительству. Этот сорт сотрудников нужно признать наилучшим. -126-
 Помимо бесед с лицами, привлеченными уже к дознаниям, удается приобретать сотрудников из лиц, еще не арестованных, которые приглашаются для бесед лицом, ведающим розыском, в случае получения посторонним путем сведений о возможности приобретения такого рода сотрудников. «...»
При существовании у лица, ведающего агентурой, хороших отношений с офицерами Корпуса жандармов и чинами судебного ведомства, производящими дела о государственных преступлениях, возможно получать от них, для обращения в сотрудники, обвиняемых, дающих чистосердечные показания, причем необходимо принять меры к тому, чтобы показания эти не оглашались. Если таковые даны словесно и не могут иметь серьезного значения для дела, то желательно входить в соглашение с допрашивающим о незанесении таких показаний в протокол, дабы с большей безопасностью создать нового сотрудника»[187].
Наиболее умелыми и удачливыми мастерами по приобретению секретных агентов считались инспектор столичной охранки Г.П. Судейкин и начальник Московского охранного отделения С.В. Зубатов. (Цитируемой инструкции в те времена еще не существовало.) Они за чайным столом в непринужденной обстановке вели неторопливые беседы с арестованными революционерами, предлагая им посредничество между правительством и партиями, осуждая действия правительственных чиновников и революционеров, доказывали собеседникам, что ищут компромиссов... Но, приобретая в помощь себе секретных агентов, офицеры сыска подвергали себя разложению от незаконных методов работы, нечистых, аморальных приемов борьбы с противниками.
Отставной жандармский генерал В.Д. Новицкий, руководивший более четверти века Киевским жандармским управлением, писал в 1905 году на высочайшее имя: «Секретные агенты могут быть только и исключительно приобретаемы при производстве политических дел, при умелом воздействии производящего дознание о государственных преступлениях обходительностью, развитием нравственных в нем начал с целью получения от него правдивых и полезных сведений и указаний, достижение, главным образом, уважения со стороны агента к личности -127- производящего дознания является безусловно необходимостью, и притом еще это достижение должно сопровождаться дисциплинированным отношением, идущим в ряд с уважением»[188].
Николай II читал записку Новицкого и, следовательно, знал о вербовке секретных агентов из лиц, состоявших в противоправительственных сообществах, а состоять в его рядах и одновременно помогать полиции бороться с сообществом — это и есть заниматься провокаторской деятельностью.
Все лица, служившие в политическом сыске, превосходно знали, что более эффективного информатора, более ценного агента, чем провокатор, не существует. Сотрудники полицейского ведомства, пользовавшиеся услугами провокаторов, всячески их оберегали от провала, поощряли их деятельность и вплоть до февральской революции ни при каких обстоятельствах не признавались в использовании провокации при производстве политического сыска. Лишь на допросах в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц, как гражданского, так и военного и морского ведомств) бывшие руководители политического сыска, изворачиваясь и уходя от прямо поставленных вопросов, признавались в применении ими полицейской провокации, и то не все. Приведу объяснения бывшего начальника столичной охранки А.В. Герасимова: «Как я понимаю провокацию — это искусственное создание преступления. Этого я никогда не допускал. "..."
Господин председатель, как я уже докладывал раньше, для того, чтобы открыть какую-нибудь организацию, нужно иметь там своего человека. Несомненно, если организация ликвидируется, этот человек является тоже преступником уже потому, что он участвовал. Но если мы будем своих сотрудников выдавать, то никто не пойдет служить к нам. Это установила система. Это было требованием Департамента полиции, требованием Министерства внутренних дел. Это не охранное отделение, а вся система. Если вы рассмотрите циркуляры Министерства внутренних дел по Департаменту полиции, вы там -128- найдете целую систему, каким образом нужно вводить, освещать и т.д.»[189].
Начальник Герасимова, бывший директор Департамента полиции юрист М.И. Трусевич, в той же комиссии говорил: «Это всегда было, и до тех пор, пока будет существовать какой-нибудь розыск, даже не политический, а по общеуголовным делам, агентура всегда будет в той среде, которая расследуется»[190].
Бывший директор Департамента полиции С.П. Белецкий на допросе 12 марта 1917 года в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, говоря о существовании провокаторов двух типов — секретном сотруднике, внедренном в противоправительственное сообщество, и члене партии, завербованном в секретные сотрудники, пояснил: «Я вам должен доложить, что агентура есть двух родов: есть агенты, которых воспитывает начальник управления или розыскной офицер. Такого агента проводят в партию. Значит, лицо не является партийным, это лицо тем или другим образом вводят в партию, как лицо свое; и такая агентура является агентурой более или менее ценною; потому что человек, так сказать, верен правительству, он пошел служить, если не ради идеи, то ради чего-нибудь другого. Во всяком случае, воспитание, которое дал такому человеку розыскной офицер, позволяет относиться к нему с доверием»[191].
Белецкий постеснялся сказать, что в полицию добровольно шли служить ради материальных благ и лишь в исключительных случаях из идейных соображений. Таких можно пересчитать по пальцам. Далее Белецкий пояснил, откуда и как появляются провокаторы второго рода: <<...>> офицер видит по свойству лица опрашиваемого, что с ним можно иметь дело, что это человек вначале запуганный, человек, которого можно обойти, — тогда, имея с ним свидание наедине, он приглашает его в агентуру и передает, таким образом, в охранное отделение. Тогда переписка заканчивается в порядке охраны; с него берется показание, что он раскаивается в поступке; считается, что, вследствие раскаяния, наказание с него слагается. Показание о его раскаянии остается залогом морального воздействия на будущее, он же является в качестве сотрудника и вводится в партию»[192]. -129-

Покровитель Белецкого А.А. Макаров, товарищ министра внутренних дел, затем министр, при котором полицейская политическая провокация достигла наибольшего расцвета, 14 апреля 1917 года на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства признался: «Под провокацией я подразумеваю участие сотрудников в каких бы то ни было революционных действиях. Ведь не секрет, — от времени до времени это, быть может, бывало и при мне, — что, например, лицо, принадлежащее к партии, принимало участие в тех или иных партийных действиях, ну, скажем, в постановке типографии для печати, вообще в тех преступных действиях, которые вменялись в вину этому лицу. Вот такого рода действия я называю провокацией и против такого рода действий всегда восстаю»[193].
Макаров никогда не «восставал» против применявшейся его ведомством провокации. В своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии он лгал. Макарова на посту товарища министра внутренних дел сменил П.Г. Курлов, два года возглавлявший политический сыск империи. Приведу отрывок из его воспоминаний:
«Допустим, что боевая организация имеет в виду совершить какой-нибудь террористический акт, в котором должен принимать участие и данный сотрудник (секретный агент. — Ф.Л.). Если его отсутствие может иметь своим следствием неудачу предполагаемого преступления, то руководители сыска поступают безусловно непозволительно, если оставляют его в организации, то есть дадут возможность совершить задуманный террористический акт. Но если изъятие его из организации ни в коем случае не помешает исполнению революционного акта, то очевидно, что присутствие сотрудника в группе является только необходимой предосторожностью. Итак, мой взгляд на провокацию можно формулировать следующим образом: если революционное движение является результатом лишь деятельности сотрудников, то служба их правительству недопустима, но если оно существует и без них, именно, если движение не зависит от этих сотрудников, а ведется другими лицами, то служба сотрудников является абсолютно необходимой»[194]. -130-
О чем думал отставной командир Отдельного корпуса жандармов, когда писал эти строки?.. Считал ли читателей людьми недалекими или не понимал, о чем пишет?..
«Под "провокацией", — размышлял далее Курлов, — надо, стало быть, понимать не желание ориентироваться относительно задуманных и предполагаемых преступлений, а нарочитую организацию их с целью достигнуть личных выгод или отличиться перед начальством»[195].
Бывший московский градоначальник генерал А.А. Рейнбот, давая показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, подтвердил существование полицейской политической провокации по П. Курлову: «Я хочу выяснить, что я понимаю под провокацией. Я понимаю под провокацией всегда вот что: например, одно время жандармские офицеры получали Владимирский крест за открытие типографий; и бывали случаи — в лучшем виде! — что поставят типографию, сорганизуют, затем ее откроют и хвастаются, что они получили крест»[196].
А.А. Рейнбота следует отнести к немногим представителям царской администрации, боровшимся с провокацией. На том же допросе он сказал: «У меня был взят человек, который шел против провокаторских выступлений, — Н.А. Макаров, который ушел из Департамента полиции именно потому, что он совершенно разошелся с Рачковским по поводу его политики и по поводу его погромных воззваний; я тогда переговорил с П.Н. Дурново (министр внутренних дел. — Ф.Л.) и взял его, чтобы поставить розыскное дело в Москве без провокационных приемов»[197].
Среди сотрудников политического сыска провокация, действия провокатора трактовались совершенно иначе, чем понимаем их мы. Определение провокатора по-полицейски дал С.Б. Членов, один из участников работы Комиссии по обеспечению нового строя, обследовавшей деятельность Московского охранного отделения весной 1917 года: «На жандармском языке "провокатор" — это секретный сотрудник, участвующий в революционном движении, совершающий те или иные политические акты без ведома и согласия того розыскного учреждения, в котором служит. Именно в этой "тайности" -131- по отношению к жандармам, в этом участии в революционной работе не из "государственных", а из "личных" видов и усматривала охранка "провокацию"»[198].
Такое ведомственное определение провокатора весьма расплывчато и эгоистично. Если его принять как правильное, то правду говорили руководители политического сыска, что они категорически против провокации. Но в том-то и дело, что это определение не провокатора, а двойного агента, контрагента...
Жандармский генерал А.И. Спиридович, написавший в эмиграции весьма субъективные и не во всем правдивые воспоминания, попытался в них объяснить, почему среди революционеров встречались желающие послужить охранке. «Чаще всего, — писал он, — конечно, из-за денег. Получить несколько десятков рублей в месяц за сообщение два раза в неделю каких-либо сведений о своей организации — дело нетрудное... если совесть позволит. А у многих ли партийных деятелей она была в порядке, если тактика партии позволяла им и убийства, и грабеж, и предательство, и всякие другие менее сильные, но неэтичные приемы?»[199].
Однобокость суждения о причинах желания завербоваться в охранку очевидна. Из революционных партий в провокаторы добровольно шли очень редко, чаще в партии засылали готовых агентов. В доносчики, осведомители из подонков действительно просились многие, в них отбоя не было, шли за гроши. Из революционной среды вербовали с трудом, и причиной согласия чаще всего был страх, страх перед смертной казнью, каторгой, иногда охранникам удавалось запутать, шантажировать революционеров, некоторые шли из обиды, мести, тщеславия и лишь иногда из-за денег. Позже читателю предстоит подробно узнать, как склоняли революционеров на службу в охранку.
Бывший товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии чистосердечно заявил: «Провокациею я считаю такие случаи, когда наши агенты сами участвовали в совершении преступления. "..." Сами устроят типографию, а потом поймают и получают ордена. Вот относительно таких вещей я был немилосерден»[200]. В. Джунковский сказал правду. Именно он прекратил -132- провокаторскую деятельность Малиновского, именно он запретил вербовку учащихся средних учебных заведений в осведомители. Джунковский являлся исключением для политического сыска и царской администрации вообще. Ему принадлежала инициатива расследования деяний Г.Е. Распутина. В составленной Джунковским всеподданнейшей записке изложены факты, характеризовавшие старца с самой отрицательной стороны. В заключение товарищ министра внутренних дел писал, что общение царской семьи с Распутиным «расшатывает трон». В результате интриг сторонников старца царь распорядился 15 августа 1915 года уволить Джунковского с должности с переводом в действующую армию.
Офицеры агентурных отделов с завербованными или внедренными секретными сотрудниками встречались на конспиративных квартирах и получали от них устную или письменную информацию. Агентурные записки, составленные офицерами на основании сведений, полученных от агентов, передавались руководителям отделов и далее начальникам Охранных отделений, а от них в виде обобщенных докладных записок поступали в Особый отдел Департамента полиции.
Начальник Московского охранного отделения Зубатов разработал этику поведения жандармского офицера из Агентурного отдела с секретным сотрудником и пытался привить ее своим молодым подчиненным. Его наставления донес до нас благодарный ученик Зубатова генерал Спиридович: «Вы, господа, — говорил он, — должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать. Никогда и никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию и помните только по псевдониму.
Помните, что в работе сотрудника, как бы ни был он вам предан и как бы он честно ни работал, всегда, рано или поздно, -133- наступает момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпустите его. Расставайтесь с ним. Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему.
Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет и дальше полезен для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишитесь сотрудника, но вы приобретете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства»[201].
Не все офицеры Агентурных отделов следовали наставлениям Зубатова. Многие стремились запутать секретных агентов, запугать, использовать игру на тщеславии, трусости, жадности, подозрительности, чтобы крепче привязать к себе агента[202]. Многие агенты, боясь своих начальников, шли на все, что от них требовали.
«Департамент полиции систематически рекомендовал, — писал С.Б. Членов, — а охранники На местах практиковали не только энергичное участие агентов во всех проявлениях революционной жизни, но и проведение определенной политической линии (например, борьба против объединения большевиков с меньшевиками). Среди секретных сотрудников Московского охранного отделения многие были одновременно активными и весьма влиятельными работниками революционных организаций, главным образом социал-демократической»[203].
В качестве секретных сотрудников в Агентурных отделах Охранных отделений числились осведомители и доносчики[204]. В отличие от агентов, состоявших в противоправительственных сообществах (агентов внутреннего наблюдения), осведомители не принадлежали к обследуемой среде и вербовались из лиц, по роду своей основной службы находившихся в местах больших скоплений народа. Среди них попадались люди серьезные и полезные для сыска. Что касается доносчиков, то наиболее точное представление о них дают оставленные ими документы, -134- уцелевшие после разгрома во время февральской революции здания Московского охранного отделения. Приведу выдержки из двух доносов с сохранением орфографии оригиналов: «Прошу вас Место Ахранова От деления виду того, что я Могу вас услужить в данное время так я хорошо знаком с партиями и революционерами и С Крестьянским Союзом. Могу ихния дела подорвать в короткое время если вы дадите Место»[205].
«Ваше высокородие. Существует важное злоумышление, которое я знаю. Это не заговор, а убийство, но убийство на другой почве. И я могу доказать и выдать многих людей, но только нужно будет производить обыски. А потому вышлите мне 6 рублей на дорогу в Москву; явлюсь и открою вам. Адрес мой (следует фамилия и точный адрес). Причем я не лгу и деньги будут брошены вами мне не зря. Я с помощью обысков дам факты и тогда можно будет дать нос начальнику московской сыскной полиции за то, что он не согласился произвести обыск по моему заявлению. Я знаю то, что не известно ни полиции, ни медицине. И в случае открытия важного злоумышления пусть мне будет дан ход и выдано денежное вознаграждение. А осенью я окажу услугу начальнику губернского жандармского управления по делу о разоружении полиции, дам нос местной полиции, открою торговую контрабанду на Каспийском море, разгромлю социалистов. Только имейте в виду, что зря я работать не буду, я превзойду Азефа, который выдал Лопухина. Одним словом, я намерен делать большие дела. Согласны, так высылайте деньги и вызывайте, а не согласны, это ваше высокородие уж ваша воля. И потом имейте в виду, что все, что я ни сообщу вам, это — правда. Я намерен делать большие дела».
В конце доноса рукой начальника Московской охранки написано; «Выдать 6 рублей»[206]. Судя по резолюции, услуги предлагал вполне пригодный для охранки человек.
Сотрудники такого сорта заваливали Охранные отделения и Жандармские управления своей продукцией, и как не вспомнить слова Клеточникова, что один из ста доносов бывает не ложный[207]. А ретивые охранители арестовывают, обыскивают, допрашивают, сажают и пишут в столицу отчеты о проделанной работе по искоренению крамолы. Что же удивительного, -135- если из Петербурга по всей России рассылались секретные циркуляры следующего содержания: «Вследствие сего Департамент полиции, — гласил один из секретных циркуляров, — покорнейше просит: во всех случаях устного или письменного заявления или доноса, когда факт преступления ничем, кроме оговора, не подтверждается, или вообще при сомнении в действительности указываемых обстоятельств «,..» проверять негласным путем основательность обвинения и лишь в случае подтверждения первоначальных сведений этой негласной проверкой приступать к дознанию»[208]
На содержание секретной агентуры, в том числе и весьма низкосортной, правительство в 1914 году израсходовало шестьсот тысяч рублей. Из них в Петербургском охранном отделении было потрачено семьдесят пять тысяч рублей, а в Жандармском управлении — всего пять тысяч семьсот рублей[209]. Соотношение двух последних сумм показывает, что политическим сыском занимались главным образом Охранные отделения, вернее Департамент полиции и подчиненные ему учреждения.
Огромные затраты на секретную агентуру приносили свои результаты. Специалисты считают, что перед февральской революцией по Департаменту полиции числилось 30-40 тысяч секретных агентов[210]. Среди них встречались разные. Но не следует забывать, что Азеф, Татаров, Дегаев, Жученко, Малиновский и многие другие нанесли сильнейшие удары по русскому освободительному движению. Благодаря секретным агентам и, главным образом, провокаторам Департамент полиции имел достоверные сведения о работе съездов революционных партий, совещаниях фракций этих партий в Государственной думе, соотношениях сил внутри партий, настроениях эмиграции. От Департамента полиции далеко не всегда удавалось скрыть пути транспортировки нелегальной литературы, расположение типографий, динамитных мастерских.
Органы политического сыска ставили высокую оценку конспиративным приемам преступных сообществ. Приведу выдержку из документа, составленного чиновником Департамента полиции: «Русская социал-демократия, революционная по своим средствам и целям, выстроила стройную и сплоченную -136- конспиративную организацию и выдвинула во многих городах целый ряд самоотверженных борцов, фанатиков революционного социализма. Ни самое энергичное наблюдение, ни целый ряд удачных последовательных ликвидации на первых порах не вполне давали желательных результатов. После арестов типографии и революционные группы с поразительной быстротой нарождались вновь»[211].
Департамент полиции располагал не только шестьюстами тысячами рублей на секретных агентов. Д.Ф. Трепов в 1905 году выхлопотал у царя «усиление тайного фонда Департамента полиции на три миллиона» рублей[212]. Из этой суммы поощрялись деяния сотрудников Охранных отделений и Жандармских управлений, а также тех темных сил, на которые опирался российский трон в начале XX столетия. В показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства С.П. Белецкий писал: ««...» например, за мое время нахождения в должности товарища министра внутренних дел, конспирируя выдачи Н.Е. Макарову и Г.Г. Замысловскому на нужды монархических организаций, деятельность коих была, как это видно из поступивших ко мне отчетов, по моим запросам, слаба, я, тем не менее, отметил, путем записей Дитрихса (чиновник Департамента полиции, ведавший финансами. — Ф.Л.), выдачи А.И. Дубровину и В.М. Пуришкевичу; это было сделано мною сознательно. А.И. Дубровин не был еще до того связан с Департаментом полиции, по крайней мере, за время моего нахождения в должности директора и товарища министра внутренних дел, и также не брал от меня и по фонду прессы; но я знал, что у него дела по организации слабы и что к Маркову он не обратился, ибо они были в натянутых отношениях, а я, по поручению А.Н. Хвостова (министр внутренних дел. — Ф.Л.), имел задание к съезду объединить все разрозненные силы монархических организаций»[213].
Напомню читателю, что Марков, Замысловский, Дубровин и Пуришкевич — перессорившиеся лидеры черносотенных организаций. Министерство внутренних дел, снабжая их деньгами, стремилось объединить шовинистические силы империи, боровшиеся в одних рядах с опричниками самодержавия против -137- революционного движения. Из этой среды охранка пополняла свои ряды добровольными и небескорыстными помощниками. Деньги лидерам черносотенных организаций, секретным сотрудникам и чиновникам Департамента полиции выдавались безотчетно, без расписок из секретных смет с пометой «на известное его императорскому величеству употребление»[214]. Расписки брались лишь у ненадежных агентов, когда офицеры охранки хотели покрепче привязать их к себе. Назначение сумм и имена их получателей зависели от желания директора Департамента полиции и министра внутренних дел. Никаким ревизиям их действия не подлежали.
В выплатах царил полный произвол. Покидая пост директора Департамента полиции, М.И. Трусевич оставил долг по секретным сметам в размере восьмисот тысяч рублей[215]. И этот долг ему с легкостью простили, мало того, Трусевича сделали сенатором. Одной из причин смещения Трусевича с поста директора Департамента полиции следует считать разоблачение Азефа.
С деятельностью Охранных отделений, Департамента полиции и их руководителей читателю предстоит встретиться в последующих главах. Охранные отделения без изменений дожили до февральской революции, но не смогли ее предотвратить. Политический сыск империи вырос профессионально и укрепился, на него отпускались громадные средства, но против массового революционного движения он был бессилен. Он был бессилен еще и потому, что в его рядах маршировали подонки, служившие на себя и на тех, кому выгодно было служить в данный момент. Корпоративная мораль, всегда возникающая внутри законспирированных обществ, полицейских и революционных, разъедала политический сыск изнутри.

 

Заграничная агентура
 

Политический сыск империи не мог обойти своим вниманием русскую революционную эмиграцию. После подавления Польского восстания 1830 года и бегства в Европу его уцелевших участников наместник в Царстве польском вел. кн. Константин -138- Павлович организовал за ними слежку. Впоследствии агенты Константина Павловича перешли на службу в III отделение. Нахождение русской политической полиции в Европе облегчалось соглашением, заключенным в 1834 году между Россией, Австрией и Пруссией, о сотрудничестве в сборе сведений о политических эмигрантах и совместном воздействии на революционную прессу. Русская Заграничная агентура не могла обойтись без доброжелательной помощи правительств европейских государств и позже. Так, князь Отто Эдуард Леопольд Бисмарк обязал руководителя прусской тайной полиции В. Штиберта покровительствовать резидентам III отделения. В сотрудничестве немецкого политического сыска с русской Штиберт имел и свой резон — все русские агенты переставали быть для него тайными. Он мог контролировать их действия и направлять на борьбу с немецкими революционерами[216].
Первый руководитель русского политического сыска в Европе барон К.Ф. Швейцер сформировал в 1840-х годах группу агентов из иностранцев. Но вскоре обнаружилось, что сотрудники Швейцера занимались главным образом мистификациями. Они сочиняли небылицы, оформляли их в виде отчетов-депеш и отправляли в Россию, получая за свои выдумки приличные вознаграждения. Когда обман вскрылся, III отделение почти полностью отказалось от услуг иностранцев и предпочло посылать в Европу своих проверенных агентов.
Я.Н. Толстой, друг молодого А.С. Пушкина, участник собраний «Зеленой лампы», член Союза благоденствия, человек образованный, наблюдательный и умный, многие годы оказывал помощь III отделению. Застигнутый восстанием декабристов в Европе и отказавшись возвращаться в Россию, он очень скоро принялся вымаливать прощение и каяться в вольнодумстве молодых лет. Его простили. Сидя в Париже, Толстой составлял для АХ Бенкендорфа, а затем А.ф. Орлова обзоры «о состоянии умов» западного общества. В предвидении грядущих политических событий он проявлял незаурядную прозорливость. «Все крупные города, — писал Толстой в одном из донесений 1848 года, — в которых правительство имело неосторожность допускать открытие многочисленных фабрик, являются, особенно -139- в дни, когда работа не производится, ареной шумных сборищ, обычно предшествующих бунтам. Вообще фабричные рабочие составляют самую беспокойную и самую безнравственную часть городского населения «...»[217]. Конечно, к этим наблюдениям Толстого никто в III отделении не прислушивался. За тридцать лет службы III отделению им послано в Петербург около двухсот пятидесяти донесений, в том числе о настроениях русской политической эмиграции.
Большую помощь III отделению оказывали дипломаты, принявшие на себя обязанности сыщиков. С политической полицией сотрудничали граф П.П. Пален в Париже, А.В. Татищев в Вене и граф Ф.И. Бруннов в Штутгарте и Лондоне. Бруннов и его помощник Д.Н. Лонгинов особенно досаждали А.И. Герцену и его кругу[218]. Чиновник Министерства народного просвещения в Париже князь Э.П. Мещерский постоянно выполнял поручения Бенкендорфа. Русский посол в Берлине граф Урби активно искал связи между Каракозовым и тайными западными сообществами[219]. Все денежные операции по расчетам с зарубежными агентами III отделения приняло на себя Министерство внутренних дел.
По своим прямым обязанностям дипломатам приходилось в сотрудничестве с III отделением вести борьбу за возвращение в Россию политических эмигрантов П.В. Долгорукова, М.А. Бакунина, И.Г. Головина, Н.П. Огарева, Герцена и других. Когда же они категорически отказывались вернуться на родину, III отделение приступало к регулярной засылке своих секретных сотрудников в Париж, Лондон, Ниццу и другие города, где селились русские эмигранты. Агенты III отделения пытались препятствовать издательской деятельности эмигрантов, стремились выявить их связи с русскими революционными демократами и либеральной интеллигенцией.
В 1859 году управляющий III отделением А.Е. Тимашев выезжал в Европу для инспектирования своей агентуры, озабоченный проникновением герценовских «Колокола» и «Полярной звезды» в Россию. Некоторых агентов Герцену удалось разоблачить, и они не смогли нанести существенного вреда вольной русской печати. «Шпионство усилилось до наглости», — писал -140- Герцен[220]. В 1862 году III отделению удалось раскрыть его связи с группой петербургских радикалов. На основании попавших в руки полиции частных писем возникло «Дело о лицах, обвиняемых в сношении с лондонскими пропагандистами», нанесшее существенный удар по русскому освободительному движению. После смерти в августе 1868 года князя-эмигранта П.В. Долгорукова началась охота за его ценнейшими бумагами, окончившаяся их вывозом в Россию. Одновременно III отделение организовало погоню за С.Г. Нечаевым, скрывшимся от кары правительства за границей, его удалось выследить и добиться возвращения в Россию.
С появлением массовой русской революционной эмиграции в Европе III отделение в 1877 году увеличило число постоянных заграничных агентов до пятнадцати человек, часть из них в 1879-1880 годах разоблачил Н.В. Клеточников. По мнению руководителей III отделения, заграничная агентура состояла из очень слабых сотрудников. Когда 4 августа 1878 года С.М. Кравчинский убил шефа жандармов Н.В. Мезенцева, временно исполнявший его должность генерал-лейтенант Н.Д. Селивестров писал в русское посольство в Лондоне:
«Печальное событие 4 августа поставило меня в роли шефа жандармов, впредь до возвращения государя из Крыма. Его величеству угодно, чтобы я действовал как хозяин всего дела и приступил к некоторым преобразованиям. При существующей обстановке действовать успешно — дело невозможное, и я прошу Вашего содействия. Все то, что было заведено Шуваловым, запущено, а пресловутый Шульц (управляющий II отделением. — Ф.Л.), — может быть, в свое время имевший способности, — теперь никуда не годится, — он только сплетничает, жалуется. Агентов у нас вовсе нет ни единого добропорядочного, и я обращаюсь к вам за помощью. Не можете ли вы отыскать таких, кои хоть по-польски говорят, — нельзя ли обратиться к знаменитому Друсквицу за указаниями? Благонадежному агенту я в состоянии платить до 20 тысяч франков, и при этом этот агент может работать непосредственно со мной, пока я шефом, или за сим с моим заместителем. Если бы возможно было нанять двоих, то было бы им, я полагаю, еще -141- удобнее все дела направлять; второму агенту можно назначить 10 тысяч франков. Не откажите для пользы родины помочь. Шульц уверяет, что агентов-сыщиков и вообще агентов в России вовсе нельзя найти, что до известной степени справедливо. Извините за лаконизм: со дня убийства Мезенцева я работаю по 18 часов в сутки и боюсь свалиться с ног; я совершенно изнемогаю и проклинаю тот день, в который принял назначение товарища шефа жандармов. Ответ пришлите через Министерство внутренних дел, — иначе даже ко мне адресованные письма по почте приятель Шульца Шор все вскрывает»[221].
Мы не знаем, дало ли какие-нибудь положительные результаты цитируемое письмо Селивестрова. Кравчинского изловить не удалось. Увы, он погиб в Лондоне под колесами поезда в 1895 году. Считалось, что произошел несчастный случай[222]. Селивестрова убил в Париже С. Падлевский пятью годами раньше. Смерть его многие относили на счет руководителя русской охранки в Европе П.И. Рачковского.
Анализируя неудачи русской заграничной агентуры, историк и участник революционного движения В.Я. Богучарский писал: «...» констатируем, на основании неоспоримых исторических документов, замечательный в истории русского освободительного движения семидесятых годов факт: среди деятелей этого движения до 1878 года не нашлось никого, кто бы пожелал, продавшись жандармам, сделаться их
"агентом" в среде русской эмиграции»[223].
Заграничная агентура занималась политическим сыском, а он без предательства и провокации немыслим. Как могло III отделение иметь серьезную информацию о революционной эмиграции без помощи провокаторов? Заслать агента? Но эмиграция принимала в свою среду человека, равного себе по знаниям и интеллекту, с неоспоримыми заслугами перед освободительным движением. Где ж полиции такого взять?
Последняя попытка оживить деятельность заграничной агентуры III отделения совпадает с последними месяцами его существования. Понимая, что революционное движение в России и эмиграция составляют единое целое, Лорис-Меликов в апреле 1880 года командировал своего представителя полковника -142- М.Н. Баранова в страны Западной Европы для ознакомления с работой зарубежных полицейских служб, инспектирования деятельности секретных агентов III отделения и укрепления русского заграничного политического сыска[224].
Разочаровавшись в деятельности русской агентуры и превратившись в пламенного поклонника постановки дела политического сыска во французской полиции, Баранов с согласия Лорис-Меликова попытался возродить русскую заграничную полицейскую службу с помощью французских специалистов. Баранов договорился с префектом Парижа, что за это дело возьмутся его ближайший помощник Мерсье и его коллеги из секретно-наблюдательной части парижской полиции. Баранов наивно полагал наладить сыск с помощью людей, не владевших русским языком и не знавших русской революционной среды. Для Мерсье и К° наняли переводчика, и в Департамент полиции потекли бойкие донесения, сводившиеся, главным образом, к подробностям интимной жизни русских эмигрантов. От услуг французских коллег пришлось отказаться. Оказавшись в безвыходном положении, правительство решило, хотя и временно, пойти по пути совершенно недопустимому, — оно поручило руководство политическим сыском во Франции дипломату — русскому посланнику в Париже князю Н.А. Орлову, сыну покойного главноуправляющего III отделением А.Ф. Орлова[225].
Департамент полиции лишь в 1883 году взял на себя руководство Заграничной агентурой. Ее главой в июле 1883 года директор Департамента полиции В.К. Плеве назначил завербованного им польского эмигранта Корвин-Круковского. Местом пребывания Заграничной агентуры был определен Париж. Круковский начал с увольнения скомпрометировавших себя сотрудников и найма новых из французов. Но вскоре помощник Плеве Г.К. Семякин пришел к выводу, что Круковский слабо разбирался в делах политического сыска, плохо исправлял свои обязанности и злоупотреблял в расходовании денег, переводимых ему из Петербурга на содержание агентов. Увольнение Круковского состоялось в марте 1884 года. Для этого в Париж специально приезжал заведующий Третьим делопроизводством Департамента полиции Семякин. -143-

Третье делопроизводство образовало в своем составе иностранный отдел, состоявший из трех чиновников, собиравших сведения, полученные зарубежными агентами, координировавших их действия и выпускавших ежемесячные обзоры о положении в революционной эмиграции. Иностранный отдел осуществлял финансирование заграничной охранки. Содержание русской полицейской службы в Европе в 1884 году составляло пятьдесят восемь тысяч рублей[226].
Вместо Круковского Семякин предложил назначить руководителем Заграничной агентуры П.И. Рачковского, побывавшего в январе 1884 года в Париже со специальным заданием и хорошо зарекомендовавшего себя у высшего полицейского начальства. До назначения Рачковского заграничный политический сыск занимался только наружным наблюдением, его осуществляла группа из шести филеров-французов во главе с Барлэ. Рач-ковский продолжил развитие филеровского наблюдения, поставил внутреннее наблюдение, постепенно вербуя секретных агентов из эмигрантов. Внедрив в их среду своих людей, он устраивал разгромы народовольческих типографий, создавал динамитные лаборатории и выдавал их французскому правительству, — умудрялся делать все, чем увлеченно занимались его коллеги в России, даже перлюстрацией писем.
Рачковский распространил свои действия на те европейские государства, куда пустила корни русская эмиграция. Проникновение политического сыска в новые страны сопровождалось разрешением правительств этих государств на размещение в них представителей русской политической полиции. Рачковский образовал прочные связи с западной прессой и через нее влиял на общественное мнение европейских государств. Он установил дружеские отношения с политическими деятелями, депутатами, дельцами. Его особняк в Сен-Клу под Парижем посещали самые высокие персоны административной иерархии европейских правительств. Ему удавалось оказывать ощутимые услуги Министерству внутренних дел Российской империи. Во всех фешенебельных ресторанах Парижа официанты знали «general russe» и уважали за щедрые полицейские чаевые.-144-
Рачковскому удалось подтолкнуть одного из лидеров партии «Народная воля» Л.А. Тихомирова к унизительному вымаливанию прощения у Александра III. Так, 16 ноября 1888 года Рачковский писал директору Департамента полиции П.Н. Дурново: «Наконец, на отпечатание двух протестов против Тихомирова мною дано было из личных средств 300 франков, а на брошюру Тихомирова
"Почему я перестал быть революционером" доставлено было моим сотрудником Л. и вручено Тихомирову тоже 300 франков»[227]. В это время бюджет Заграничной агентуры составлял около девяноста тысяч рублей в год[228].
Одновременно с Рачковским на тех же территориях, где он чувствовал себя уверенным хозяином, действовали агенты наружного и внутреннего наблюдения, подчиненные Особому отделу Департамента полиции и тщательно скрываемые от руководителя заграничной охранки. Быть может, он и знал о существовании соперников...
В первый раз карьера действительного статского советника Рачковского прервалась в 1902 году, когда он написал вдовствующей императрице Марии Федоровне, что ее сын Николай II пригласил в Россию спирита и гипнотизера Филиппа и его влияние на императора может иметь отрицательные последствия. Монарх возмутился наглостью полицейского чиновника, и министр внутренних дел В.К. Плеве отправил талантливого сыщика в отставку.
Место Рачковского получил его злейший враг начальник Особого отдела Департамента полиции Л.А. Ратаев, прибывший в Париж в ноябре 1902 года. Плеве считал Ратаева «слишком светским человеком» для работы в политическом сыске[229].
«По моей долголетней службе, — докладывал 28 января 1903 года Ратаев директору Департамента полиции А.А. Лопухину, — я сразу понял, что способы ведения дела моим предшественником значительно устарели и совершенно не приспособлены к современным требованиям Департамента. Как я уже писал, наиболее слабым пунктом оказалась Швейцария, а между тем я застал момент, когда центр и даже, можно сказать, пульс революционной деятельности перенесены именно туда. На меня сразу посыпались из Департамента запросы по - 145- части выяснения различных лиц в Швейцарии, а у меня, кроме чиновника Женевской полиции, под руками не было никого»[230]. Новый начальник, как водится, осуждал деяния своего предшественника.
Ратаев работал в Департаменте полиции почти с его основания, он участвовал в вербовке Азефа, через его руки прошла вся центральная секретная агентура. Благодаря Азефу Ратаев знал обо всем, что происходило в рядах социалистов-революционеров и других партий, поскольку регулярно проводились совместные конференции революционных и оппозиционных партий. По этой части у Ратаева складывалось все благополучно, и он занялся реорганизацией сыскных групп в Европе. Ему удалось подчинить себе почти все самостоятельные центры русской полиции на Балканах, в Галиции, Силезии, Прусской Познани и Берлине. Зарубежная агентура под управлением Ратаева работала вполне удовлетворительно.
Но вдруг произошли одно за другим убийства всесильного министра внутренних дел Плеве и генерал-губернатора Москвы вел. кн. Сергея Александровича, увольнение директора Департамента полиции Лопухина и последовавшее за ним назначение Рачковского чиновником особых поручений Министерства внутренних дел, а затем вице-директором Департамента полиции по политической части. Все преобразования Ратаева, по мнению Рачковского, сразу оказались вредными и ошибочными, подлежавшими немедленной отмене. Его пребывание на посту руководителя Заграничной агентуры закончилось 1 августа 1905 года увольнением в отставку без объявления причин.
Место Ратаева занял A.M. Гартинг, бывший провокатор, трудившийся с Рачковским еще над созданием Заграничной агентуры, его правая рука и личный друг. Он оказал неоценимую услугу начинающему Рачковскому постановкой внутреннего наблюдения в Париже и серией наглых провокаций во Франции и Швейцарии. Человек недалекий, уступавший умом и знаниями своим предшественникам, действительный статский советник, кавалер многих российских орденов, кавалер ордена Почетного легиона, Гартинг, наверное, долго бесчинствовал -146- бы в Европе. Но в начале 1909 года В.Л. Бурцев, ознакомившись с документами, предоставленными ему бывшим сотрудником Особого отдела Департамента полиции Л.П. Меньщиковым, напечатал во французских газетах статьи с неопровержимыми доказательствами провокаторского прошлого главы российского политического сыска в Европе. Бурцев легко убедил читателей, что эмигрант Геккельман-Ландзен, разоблаченный провокатор, приговоренный в 1890 году французским судом к пяти годам тюремного заключения за подстрекательство, и Гартинг — одно лицо.
Социалист Ж. Жорес сделал запрос правительству о существовании русской политической полиции во Франции. Премьер-министр Ж. Клемансо ответил, что деятельность любой иностранной полиции во Франции будет запрещена немедленно. Заграничная охранка перешла на нелегальное положение, не могла же она прекратить свое существование, да и правительство Клемансо не желало этого. Ей пришлось осторожнее действовать.
После разоблачения Гартинга в Париж поздней осенью 1909 года прибыл статский советник АА. Красильников. Его приезд Департамент полиции завуалировал официальным поручением Министерства иностранных дел осуществлять связь с местными властями и консульскими чиновниками. Формально Красильников Заграничной агентурой не руководил и сумел вести дело так, чтобы деяния политической полиции не всплыли наружу. Улеглись страсти, о Гартинге и обещании Клемансо перестали вспоминать, но руководителя заграничной охранки шантажировали сами агенты. Под угрозой разоблачительного скандала они требовали денежных прибавок. Для их усмирения приходилось прибегать к помощи префекта парижской полиции.
Понимая, что факт существования русской политической полиции во Франции может в любой момент быть предан огласке, Красильников решил замаскировать Заграничную агентуру вывеской «Справочного бюро
"Биттер-Монен"», принадлежавшего французскому гражданину. Агенты наружного и внутреннего наблюдений русского политического сыска формально числились слркащими «Биттер-Монена», а жалованье им исправно платил Департамент полиции.-147-

«Центр всей организации находился в Париже, — вспоминал известный эсер Е.Е. Колосов (псевдоним — Э. Коляри), — на улице Гренель, при русском посольстве. Однако наученная горьким опытом русская тайная полиция не рисковала дело заграничного розыска ставить от своего собственного лица. Правда, она была фактическим хозяином всего дела, она щедро обеспечивала каждого агента и возмещала все его служебные расходы, но от ответственности формальной за всю организацию она уклонялась. Она предоставляла этим детективам называться как им угодно — "делегатами", "комиссарами", просто чиновниками, — но только не агентами на русской службе»[231]. Колосов вспоминал, как один из «служащих» «Биттер-Монена» покупал письма эмигрантов у почтовых служащих для перлюстрации[232]. Камуфляж охранки под фирму «Биттер-Монена» не уменьшил беспокойства Красильникова. Все недовольные, недобросовестные и ленивые агенты, получив нагоняй от своих фактических хозяев, обращались к эмигранту В.Л. Бурцеву и предлагали купить имевшиеся в их распоряжении документы русского политического сыска, но у него не всегда находились требуемые деньги. Тогда сыщики шли к газетчикам...
Красильников в ожидании новых разоблачений предложил Департаменту полиции отказаться от услуг «Биттер-Монена» и открыть «частное бюро» во главе со старейшим агентом заграничного сыска, проработавшим в нем тридцать два года, Генрихом Бинтом и старшим агентом Самбеном. Из тридцати восьми сотрудников «Биттер-Монена» он отобрал для перевода в «частное бюро» четырнадцать лучших филеров. «Частное сыскное бюро» приступило к работе в 1912 году и сразу же столкнулось с неожиданной трудностью — Бурцев, сумевший завербовать нескольких бывших сыщиков, оказался существенной помехой для русской агентуры. «В Париже Бурцев ныне проявляет усиленную деятельность, — писал Красильников в Петербург, — стараясь выслеживать ведущиеся наблюдения и устанавливать наблюдательных агентов, для чего сподвижник его, Леруа, и другие специально обходят улицы кварталов, где проживают эмигранты»[233]. Бурцев организовал своего рода контрразведку, действовавшую достаточно эффективно. Вместе -148- с Л.П. Меныциковым и бывшим сотрудником Варшавской охранки М.Е. Бакаем Бурцеву удалось разоблачить Азефа, Гартинга, Жученко и многих других провокаторов. Бурцев представлял ощутимую угрозу для заграничной охранки. Гартинг пытался выдворить его и Бакая из Парижа, Красильников постоянно жаловался в Петербург на свои неудачи из-за стараний Бурцева. Последний глава зарубежной агентуры вздохнул с облегчением лишь осенью 1914 года, когда Бурцев выехал в Россию.
Энергия Красильникова тратилась больше на борьбу с Бурцевым, чем на поиск сведений о русских эмигрантах, число которых постоянно увеличивалось, а искусство их конспирации непрерывно совершенствовалось. Красильникову было труднее работать, чем его предшественникам, еще и потому, что в его распоряжении не оказалось ни одного крупного провокатора, какими располагали Рачковский, Ратаев и Гартинг, все они были разоблачены Бурцевым и его помощниками.
Для проверки информации, поступавшей от Красильникова, Департамент полиции и Охранные отделения империи регулярно посылали за границу своих секретных сотрудников. Этим занимались Центральный отряд Петербургского охранного отделения[234], Московское охранное отделение, Особый отдел Департамента полиции, Дворцовая охрана и другие Охранные отделения. По результатам их деятельности начальник Особого отдела Департамента полиции жандармский генерал А.М. Еремин составлял обширные доклады, многое в которых не совпадало с депешами Красильникова. Лишь после революции выяснилось, что сведения, доставлявшиеся Красильниковым, были точнее.
С началом Первой мировой войны по распоряжению Департамента полиции Красильников реорганизовал Заграничную агентуру, направив ее на шпионаж, контрразведку и доставку секретных сведений из европейских стран, отрезанных от России фронтом.
После отречения Николая II от престола Красильников распустил своих сослуживцев, запер и опечатал в присутствии посла в Париже А.П. Извольского помещение в первом этаже русского консульства в Париже, занимаемое Заграничной агентурой. Так завершила она свое существование. -149-

 

Архивы, свидетели
 

В конце февраля-начале марта 1917 года почти одновременно по всей России запылали костры, в которых горели документы Охранных отделений, Жандармских управлений, Департамента полиции и других служб Министерства внутренних дел империи. Пламя поглощало бесценные документы.
Б первые дни февральской революции разъяренные толпы столичных жителей подожгли здание Окрркного суда на Литейном проспекте и старой тюрьмы — Литовского замка — у Театральной площади. Они сгорели дотла. Пожары вспыхнули в здании Департамента полиции на Фонтанке у Пантелеймоновского моста и на Мытнинской набережной, там громили и жгли Петроградское охранное отделение. Эти два здания с их содержимым подожгли умышленно. Многие желали истребления архивов Охранного отделения и Особого отдела Департамента полиции, им требовалось забвение прошлого как гарантия будущего существования.
«Правда, кое-где жандармским офицерам удалось уничтожить списки провокаторов, — писал публицист С
.Г. Сватиков, — кое-где толпа, подстрекаемая агентами охраны, не понимая смысла происходящего, разгромила Охранные отделения и сожгла их архивы и делопроизводства. Так, например, погибла значительная часть архива Петроградского охранного отделения»[235].
Все, кто оставил воспоминания об этих странных пожарах весны 1917 года, считали, что организовали их бывшие охранники.
«Перед зданием Департамента полиции, — писал известный архивист В.В. Максаков, — на Фонтанке и на Пантелеймоновской улице день и ночь горели огромные костры из бумаг, документов, дел, фотографических карточек, выброшенных из окон. В самом помещении большинство шкафов было взломано, и книги, дела, отдельные бумаги грудами покрывали полы огромного здания. Некоторые отделы, например VIII делопроизводство, ведавшее делами по борьбе с преступностью, были уничтожены совершенно. Другие значительно пострадали. К счастью, почти не пострадала комната, в которой помещался Особый отдел Департамента полиции. Здесь находились -150- наиболее ценные в историческом отношении материалы. Они сохранились почти полностью»[236].
Кто-то сообщил о происходившем на Фонтанке в Пушкинский Дом Академии наук. Непременный секретарь Академии наук академик С.Ф. Ольденбург сумел раздобыть несколько повозок, и экспедиция, состоявшая из П.Е. Щеголева, Б.Л. Модзалевского, НА. Котляревского, А.С. Полякова, А.А. Шилова, В.П. Семенникова и других, отправилась на спасение ценнейших архивов[237]. Все, что удалось спасти, 3 марта погрузили в сани и свезли на Васильевский остров в Академию наук. (Часть спасенных документов погибла в 1918 году при эвакуации архивов в Ярославль)[238]
В Москве 1 марта 1917 года во дворе дома № 5 по Гнездниковскому переулку запылали костры. Горели документы Охранного отделения. Кто-то носил бумаги в костры, кто-то брал на память папки, фотокарточки, брошюры. «Трудно было понять, — писал Максаков, — кого в этой толпе было больше — любопытствующих или бывших охранников, стремившихся, пока не поздно, по возможности скрыть в огне костров следы своего участия в охране рухнувшего самодержавного строя. Что в толпе немало было бывших охранников, можно было убедиться из того, что при проверке дел
"охранки", в особенности ее так называемого "агентурного отдела", впоследствии выяснилось отсутствие, главным образом, личных дел секретных сотрудников, "агентурных записок" и тому подобных документов, по-видимому, не случайно исчезнувших во время "стихийного" разгрома "охранки" и полицейских участков.
В тот же день группа политических деятелей и историков организовала охрану документов
"охранки" и их перевозку на Красную площадь в Московский исторический музей, где для размещения архивных материалов был приспособлен читальный зал музея»[239].
Много хуже дело обстояло в провинции. Там Охранные отделения жгли одновременно со столичными, в первую очередь уничтожали личные дела секретных сотрудников и нормативные документы, регламентировавшие методы работы политического сыска. Известия о происходивших повсеместно -151- разгромах сыскных учреждений бывшей империи побудили Временное правительство срочно учредить при Министерстве юстиции Комиссию для ликвидации дел политического характера бывшего Департамента полиции. Ее возглавил бывший народоволец В.Л. Бурцев, уделявший Комиссии чрезвычайно мало времени, отчего часть архивов продолжала находиться на попечении их прежних хранителей — чиновников Министерства внутренних дел. Временное правительство «отдало распоряжение об охране полицейских архивов только тогда, когда официальные хранители их покинули свои посты и когда много документов уже было расхищено и уничтожено»[240].
Видя, что бурцевская комиссия бездействует, 13 марта 1917 года министр юстиции подписал письмо следующего содержания:
«Сим предлагаю товарищу прокурора Случевскому, П.Е. Щеголеву, В.М. Зензинову, Н.Н. Мясоедову и прапорщику Знаменскому в кратчайший срок рассмотреть документы, захваченные в Департаменте полиции и в других учреждениях, находящихся в моем распоряжении, и о результатах сообщить мне.
Министр юстиции А.Ф. Керенский»[241].
Бурцевскую комиссию формально ликвидировали 15 июня 1917 года. Почти одновременно с бурцевской комиссией Временное правительство сформировало Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц — как гражданских, так военного и морского ведомств[242]. В ее работе постоянно участвовали: известный московский адвокат Н.К. Муравьев (председатель), сенаторы С
.В. Иванов и С.В. Завадский (заместители председателя), главный военный прокурор В.А. Апушкин, прокурор Харьковской судебной палаты Б.Н. Смиттен, прокурор Московскою окружного суда Л.П. Олышев, академик С.Ф. Ольденбург, прокурор Виленской судебной палаты А.Ф. Романов, представитель Государственной думы Ф.И. Родичев, от Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов Н.Д Соколов и единственный историк П.Е Щеголев. Главным редактором стенографических отчетов -152- Комиссия пригласила поэта А.А. Блока, ему помогали журналист М.П. Миклашевский и писательница Л.Я. Гуревич, научную редакцию отчетов выполнил профессор Е.В. Тарле.
Чрезвычайную следственную комиссию обслуживало двадцать пять следователей. Они и члены Комиссии допросили пятьдесят девять лиц, в том числе: министров внутренних дел А.А. Макарова, Н.А. Маклакова, А.Д. Протопопова и А.Н. Хвостова, товарищей министра внутренних дел С.П. Белецкого, В.Ф. Джунковского, С.Е. Крыжановского и Н.В. Плеве, министра юстиции И.Г. Щегловитова, крупных чиновников политического сыска С.Е. Виссарионова, А.В. Герасимова, М.С. Комиссарова. Материалы, собранные Комиссией, П.Е. Щеголев обработал, отредактировал и издал в 1924-1927 годах[243]. Свидетельства, полученные Комиссией, в значительной мере заполнили пробелы, образованные из-за уничтожения в первые дни февральской революции архивных документов бывших учреждений политического сыска и тюрем империи.
Понимая, что архивы подразделений Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов необходимо срочно спасать и приводить в порядок для их использования в борьбе со сторонниками восстановления монархии, Временное правительство решило образовать при Чрезвычайной следственной комиссии Особую комиссию для обследования деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных Департаменту учреждений. Председателем Особой комиссии министр юстиции назначил Щеголева. В ее работе кроме председателя принимали участие еще 22 человека.
Проект положения об Особой комиссии написан Щеголевым:
«1. Комиссия для ликвидации дел политического характера бывшего Департамента полиции, образованная постановлением Временного правительства от 10 марта 1917 г., упраздняется.
2. При Министерстве юстиции учреждается Особая комиссия для обследования, согласно указанию Министерства юстиции, деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных департаменту учреждений.
3. Комиссия: а) исследует все дела, имеющие отношения к политическому розыску и сохранившиеся в архиве Департамента -153- полиции и подведомственных ему учреждений; б) входит в сношения с исполнительными комитетами и комиссиями, работающими на местах по данным местных архивов. «...»
4. Архив бывшего Департамента полиции передается в ведение Министерства юстиции, а управление архивом впредь до окончания работы Чрезвычайной следственной комиссии временно возлагается на Особую комиссию «...»»[244].
Все усилия Особой комиссии Щеголев направил на спасение и сохранение архивов, на их научное описание и изучение.
«С момента упразднения Департамента полиции, — писал Щеголев в докладной записке министру юстиции, — на местах осталось множество мелких архивов в подведомственных Департаменту полиции учреждениях (районных Охранных отделениях, Жандармских управлениях и Розыскных пунктах), частью разгромленных и наполовину уничтоженных во время переворота, частью приведенных в некоторый порядок местными силами. Для того чтобы создать архив, который мог бы отразить во всей полноте деятельность бывшего Департамента полиции, необходимо принять экстренные меры к охране и сосредоточению материалов и документов, относящихся к деятельности бывшего Департамента полиции, разбросанных по обширному пространству государственной территории»[245].
Задачи, возложенные Министерством юстиции на Особую комиссию, сформулированы Щеголевым в наказе:
«1. Выяснить наличный состав секретной агентуры при всех учреждениях, занимавшихся политическим розыском с 1905 по 1917 г., и приготовить список секретных сотрудников.
2. Рассмотреть все дела Особого отдела, 6-го делопроизводства и все данные о деяниях криминального характера, совершенных чинами жандармского надзора, сообщить Министерству юстиции.
3. Принять меры путем личных и письменных сношений к выявлению и охране дел и архивов упраздненных ныне учреждений, занимавшихся политическим розыском и подведомственных Департаменту полиции, для передачи при ближайшей возможности в архив Департамента полиции. По выяснении дела представить Министерству юстиции общий отчет -154- о положении всех столичных и провинциальных архивов указанного типа.
4. Составить детальный отчет о положении политического розыска в России с 1905 по 1917 г.»[246].
Разоренные и частично уничтоженные архивы Департамента полиции привести в порядок было нелегко, а документы срочно требовались для выявления секретных агентов, участвовавших в политическом сыске. Обе комиссии выполнили неоценимую работу. Результатом их деятельности явилось сохранение и публикация некоторых важнейших документов, отображающих историю революционного движения в России. Комиссии работали по заданиям Временного правительства. После Октябрьской революции, как и все учреждения предшествующих режимов, они перестали существовать, о чем 1 ноября 1917 года члены комиссий получили следующее письмо:
«С сего 1 ноября комиссия приступила к ликвидации своей деятельности и в заседании 31 октября вынесла постановление о прекращении занятий сотрудников комиссии.
В связи с этим постановлением Чрезвычайная следственная комиссия постановила сроком окончания порученных вам работ считать 15 сего ноября, после какового числа Комиссия просит вас не отказать представить взятую вами на себя работу в комиссию для отчета»[247].
После февральской революции комиссии для обследования архивов учреждений, подведомственных Министерству внутренних дел, формировались и за пределами бывшей Российской империи. В марте 1917 года в Париже образовался эмигрантский комитет, обратившийся к Временному правительству с просьбой «о допущении представителей комитета в опечатанное помещение Заграничной агентуры для разбора архивов и для выяснения состава секретных сотрудников»[248]. В начале апреля министр юстиции А.Ф. Керенский и председатель Чрезвычайной следственной комиссии Н.К. Муравьев прислали в Париж телеграммы с просьбой создать специальную комиссию по разбору архива заграничной охранки и отправке его в Россию. Один из членов комиссии В.К. Агафонов вспоминал: «На дверях Заграничной агентуры, помещавшейся в нижнем -155- этаже русского консульства в Париже, мы нашли печати консульства и личную печать заведующего агентурой Красильникова; сняв их и отомкнув двери, находившиеся на запоре, двумя ключами, не без волнения вошли мы в таинственную парижскую
"охранку", состоявшую всего из двух относительно небольших комнат... Вот он, центр, откуда невидимая рука направляла свои удары в самое сердце русской политической эмиграции; здесь плелась паутина, окутывавшая нас и наших товарищей тысячью тонких, но крепких нитей; здесь, думали мы, совершались сатанинские искушения, и слабые или уже развращенные становились окончательными предателями»[249].
Архив заграничной охранки никто не жег, не громил, но и он не целиком перешел к новой власти. Красильников и его помощники, до того как опечатать помещения охранки, часть бумаг изъяли из архива и по требованию комиссии не все возвратили обратно.
Прекратили существование две столичные комиссии — (были распущены Комиссия по обеспечению нового строя и Комиссия политических архивов), созданные в Москве в марте 1917 года для спасения и сохранения архивов учреждений бывшего Департамента полиции, перестали действовать различные провинциальные комиссии и Комиссия по разбору архива заграничной охранки.
Архивы Министерства внутренних дел и подведомственных ему учреждений, вернее, то, что от них осталось, оказались в руках новой власти. Первые годы некоторым количеством сохранившихся документов пользовались историки и участники революционного движения. Потом доступ в эти архивы закрыли для всех. Но сразу же после Октябрьской революции многие документы архива бывшего Департамента полиции были опечатаны[250], и есть основания предполагать, что некоторые из них не изучены до сих пор.

 



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU