УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава 3. Дегаев, Судейкин и его ученики
Дебют провинциала

 

В воскресенье 1 марта 1881 года около двух часов пополудни С.Л. Перовская подала условный знак, и первый метальщик Н.И. Рысаков бросил бомбу в экипаж проезжавшего царя. От взрыва ни Александр II, ни «бомбист» нисколько не пострадали. Рысакова тут же схватили, а монарх пересел в поданные ему сани. Но не успел он прийти в себя от первого взрыва, как наперерез следования царского эскорта бросился второй бомбист — И.И. Гриневицкий. Вновь на Екатерининском канале раздался взрыв, от которого и Александр II, и второй метальщик получили смертельные ранения.
В тот же день в сумерках над Зимним дворцом поднялся черный флаг, возвестивший России о кончине императора. Гриневицкий умер в Конюшенной больнице, не приходя в сознание. А на другой день Рысаков поспешил выдать жандармам всех известных ему народовольцев. О многих из них полиция уже знала из показаний бывших членов партии «Народная воля» И.Ф. Складского и В.А. Меркулова, опередивших Рысакова в предательстве.
Главного организатора покушения Желябова арестовали еще 27 февраля 1881 года, и участия в убийстве Александра II он не принимал. Следовательно, его могли не судить вместе с непосредственными участниками покушения, и он, возможно, остался бы жив. Но Желябов требовал и добился, чтобы его причислили к цареубийцам, он предпочел эшафот каторге, справедливость формальности, Желябова, Перовскую, -157- Гельфман, Кибальчича, Михайлова и Рысакова судили 26-29 марта в Особом присутствии Правительствующего сената. 3 апреля всех, кроме Гельфман, ожидавшей ребенка, казнили на Семеновском плацу.
Вслед за убийством Александра II камеры Секретного дома Алексеевскою равелина и Трубецкого бастиона Петропавловской крепости заполнялись молодыми людьми. Хватали всех, кто мог внушить малейшее подозрение, и предъявляли и на опознание Меркулову и Окладскому. Для срочного ведения следствия сотрудников столичной политической полиции явно недоставало, и Петербург потребовал помощи от провинциальных коллег. Среди прибывшего подкрепления оказался жандармский капитан Судейкин[1].
В Петербурге Судейкину удалось распропагандировать народовольца Меркулова и завербовать его на службу в полицию[2]. Меркулов выдал многих народовольцев, участвовавших в подготовке покушений на Александра II. Вербуя Меркулова, Судейкин одновременно «работал» с Окладским, ставшим полицейским агентом в октябре 1880 года, но еще не выпущенным из Петропавловской крепости. Окладский вспоминал: «Судейкин встретил меня очень сурово и сказал мне, что он меня знает и видел раньше. Я, конечно, удивился, как он мог меня знать. Тогда он напомнил мне, что, когда я в Киеве на Боричевом току занимал дом, в котором была устроена мастерская, где я изготовил разрывные бомбы и выносил во двор сушить формы, он с этого времени наблюдал за мной с высоты колокольни Андреевского собора и смотрел в бинокль, что я делаю, причем со злобой сказал мне, что я тогда ускользнул из его рук и расстроил так прекрасно налаженное им дело наблюдения, что мой побег чуть не повредил его карьере, но зато я теперь не ускользну из его рук»[3].
В первых числах марта 1881 года во время аудиенции в Зимнем дворце военный прокурор генерал B.C. Стрельников доложил Александру III о своем старом знакомом, талантливом сыщике Г.П. Судейкине[4]. Стрельников превосходно знал его по совместной службе на юге России, где Судейкин проходил выучку у начальника Киевского жандармского управления -158- В.Д. Новицкого. Молодой офицер прославился при разгроме народнических кружков. В 1879 году ему удалось арестовать И.К. Дебагория-Мокриевича, М.Р. Попова, Д.Т. Башуцкого, В.А. Осинского и других. Последний при аресте стрелял и Судейкина[5].
Протекция Стрельникова6 помогла, и Георгия Порфирьевича Судейкина назначили на специально созданную для него должность инспектора столичного Охранного отделения. В его подчинении сосредоточилась полицейская агентура России. Политический сыск, руководимый им, заключил в свои объятия всю территорию империи. Арестованных по подозрению в совершении государственных преступлений присылали в столичную охранку к Судейкину из всех городов России.
«Арестованная в 1882 г. в Витебске, - вспоминала народоволка П.С. Ивановская, — через полтора месяца я была доставлена в Петербург в Охранное отделение на Гороховой улице. На третий день, часов в 10 утра, меня 2 жандарма ввели в небольшой кабинет. За стоявшим среди комнаты столом, спиной К окну, сидел в жандармской форме господин импозантной наружности. Большого роста, атлетически сложенный, широкоплечий, с выей крупного вола, красивым лицом, быстрыми черными глазами, весьма развязными манерами выправленного фельдфебеля — все это вместе роднило его с хорошо упитанным и выхоленным жеребцом. По-видимому, отличная память и быстрая усваиваемость всего слышанного дали Судейкину возможность выжимать из разговора с заключенными пересыльными, которых он в 1879 г. сопровождал из Киева в Сибирь, много полезных знаний для своего развития и своего служебного положения. Сам он говорил, что политические впервые его познакомили с учением Маркса. «...» Речь неслась как бурный поток, перескакивая с одного предмета на другой без всякой связи. Имена великих людей, гениев, стремительно неслись с жандармских уст. Упоминались К. Маркс, Маудсли, Дфвин и, наконец, Ломброзо. Последним он пользовался для доказательства той истины, что все люди одержимы безумием и нет правых и виноватых. "Во главе русского прогресса, — ораторствовал Судейкин, — теперь революционеры и жандармы! -159-

Они скачут верхами рысью, за ними на почтовых едут либералы, тянутся на долгих простые обыватели, а сзади пешком идут мужики, окутанные серой пылью, отирают с лица пот и платят за все прогоны"[7].
Несмотря на нескрываемую иронию, с которой автор воспоминаний нарисовала портрет инспектора петербургской охранки, такого образованного сыщика российская тайная полиция еще не видывала. Судейкин легко освоился в столичной атмосфере. Начальство сразу же оценило его таланты. Он первый в России после Бенкендорфа и Дубельта начал внедрять новшества в политический сыск. Судейкин запретил скоропалительный арест выслеженной жертвы. Он требовал не спеша, наблюдая за каждым ее движением, устанавливать весь круг знакомых и уж потом наглухо защелкивать западню. Инспектор охранки не останавливался даже перед изощренной подлостью. Он подсаживал в соседние с народовольцами камеры предателей, и те, перестукиваясь с соседями, добывали у них информацию, называя себя фамилиями других революционеров, заранее изолированных. Так, провокатор Окладский, спустя сорок три года, признался: «Разве сам я додумался бы до такой подлости... Меня Судейкин подсаживал, он меня заставлял называться Тихоновым. Самому мне где же было додуматься?»[8] Судейкин первый начал по-настоящему вербовать агентов из попавших в его руки революционеров, и, надо признаться, умело. Он предлагал сотрудничество всем, лишь подыскивая формулировки, наиболее подходящие для намеченных жертв, и, в случае удачи, умело превращал их в провокаторов.
Во времена Судейкина во Франции провокация законодательством была запрещена, провокаторов судили за подстрекательство и осуждали на длительные сроки тюремного заключения, более суровые, чем втянутых ими лиц. В России тема провокации выплеснулась наружу лишь в 1906 году. Полиция тщательнейше скрывала использование провокации как метода политического сыска. Русская полиция пользовалась услугами провокаторов и до Судейкина, но лишь при нем провокация получила развитие и широкое применение, именно Судейкин ее идеолог[9]. Провокаторов XIX века можно пересчитать по пальцам. -160-
Вот главные из действовавших в рядах «Народной воли»: С.П. Дегаев, И.Ф. Окладский и А.М. Гартинг, еще десяток-полтора мелких. Но даже от такого количества провокаторов русское революционное движение несло невосполнимые потери.
В начале 1881 года (по другим источникам — в апреле или октябре 1881 года) в руки полиции попал В.П. Дегаев, выгнанный за неблагонадежность из Морского кадетского корпуса. Из Дома предварительного заключения семнадцатилетнего Владимира однажды привезли на Гороховую, 2, к Судейкину. Их диалог со слов В.П. Дегаева записала член Исполнительного комитета партии «Народная воля» А.П. Прибылева-Корба:
«— Я знаю, что вы мне ничего не скажете, — обратился он к нему, — и не для того я позвал вас, чтобы задавать вам бесполезные вопросы. У меня другая цель относительно вас. Я хочу предложить вам очень выгодные условия. Ваше дело будет прекращено, ваша виновность будет забыта, если вы мне окажете существенную услугу.
— Как! — воскликнул с негодованием юноша. — Вы хотите из меня сделать шпиона! Кто дал вам право говорить мне подобные вещи? — крикнул он, выходя из себя.
Но Судейкин остановил его. Началась игра кошки с мышью, столь любимая Судейкиным.
— Вы даже не выслушали меня, а уже рассердились, — заметил он, самоуверенно улыбаясь. — Не думайте, что я предназначаю вас на роль шпиона или предателя. Я не решился бы на это из уважения к вашей семье; и по вас вижу, что вы слишком благородны для таких ролей. То, что я вам предлагаю, заключается в следующем: правительство желает мира со всеми, даже с революционерами. Оно готовит широкие реформы. Нужно, чтобы революционеры не препятствовали деятельности правительства. Нужно их сделать безвредными. И помните, ни одного предательства, ни одной выдачи я от вас не требую»[10].
Что знал тогда Судейкин о семействе Дегаевых, неизвестно. По описаниям мемуаристов эту очень дружную семью отличал дух тщеславия. Глава семейства, Наталья Николаевна Дегаева, дочь известного историка и писателя Н.А. Полевого, насаждала культ «исключительности» своих детей. В доме царила атмосфера -161- необычности и чрезвычайности. Все были высокого мнения друг о друге и готовились стать знаменитостями. Старшая дочь считалась талантливой актрисой, и от нее ожидали громкого успеха, по ней, с ее слов, страдал не кто-нибудь, а выдающийся революционер П.Л. Лавров. Младшая дочь, по мнению семьи, была незаурядной пианисткой, двум сыновьям предназначалась романтическая карьера на революционном поприще, поэтому в дом приглашались руководители «Народной воли». Отзывались они о салоне мадам Дегаевой сдержанно[11]. «Семья эта была ни дурна, ни порочна, — писала А.П. Прибылева-Корба, — но чего ей абсолютно недоставало — это твердо установившихся принципов и знания тех границ, на которых устанавливается чуткая совесть или гордое самоуважение. Она являла собою зыбкую почву и не могла дать русскому революционному движению закаленного борца за свободу; она дала ему человека способного, предприимчивого, деятельного, но тщеславного, лишь посредственно смелого, принимавшего участие в опасных предприятиях частью из тщеславия и, может быть, также из любви к чрезвычайному, столько свойственному всему семейству Дегаевых»[12].
Юный Дегаев решил, что сможет перехитрить Судейкина и заодно весь Департамент полиции, войти к ним в доверие и принести партии такую же пользу, как народоволец Н.В. Клеточников, проникший в штат III отделения. Член Исполнительного комитета «Народной воли» С.С. Златопольский дал согласие, и В.П. Дегаев начал действовать. В январе 1882 года Судейкин, рассчитывая получить сведения о заграничных членах Исполнительного комитета партии «Народная воля», отправил Дегаева в поездку по Европе. По дороге в Швейцарию Владимир остановился в Москве, где благодаря его неумелой конспирации в руки полиции попали многие народовольцы[13]. В Женеве В.П. Дегаев встречался с эмигрантами.
Известный революционер Л.Г. Дейч писал о В.П. Дегаеве: «Приехавший юноша имел вид гимназиста или кадета старшего класса. Он был чистенько одет, имел открытое, неглупое выражение лица и произвел на меня, на Веру Ивановну Засулич и других моих близких симпатичное впечатление»14. В.И. Засулич писала в воспоминаниях: «Если Судейкин хотел нравиться -162- Володе, то до некоторой степени он этого достиг. Володя считал его очень умным, смелым, изобретательным.
— Сколько бы он мог сделать, если бы был революционером! — помечтал раз Володя. "..." — Вот вы говорите, что он умен, — сказала я. — Предположим, что вы так же умны, но он, по меньшей мере, вдвое старше, в десять раз больше людей видел и лет 10 только о том и думает, как революционеров уловлять, — ну как же можно допустить, чтобы при этих условиях вы из него пользу извлекли, а не он из вас? Что мы с вами не можем придумать, каким образом он ее извлекает, это ничего не значит»[15].
В начале мая 1882 года Дегаев вернулся в Петербург из заграничного вояжа и не сумел обмануть Судейкина рассказами об эмигрантах. Эмигранты, наслышанные о ретивом инспекторе охранки, из осторожности не пожелали вступить с Владимиром в деловые связи. Засулич писала, что Судейкин встретил В.П. Дегаева словами: "Полноте, Владимир Петрович, довольно мы с вами друг друга морочить старались! Ни вы мне никогда не верили, ни я вам, — так лучше перестанем", — и отпустил Володю без всяких преследований. Сергей Кравчинский, когда я рассказала ему об этом, даже похвалил Судейкина»[16].
Хвалить Судейкина, торопившегося упрочить свое положение в столице, было не за что. Поступок его продиктован голым расчетом. Инспектор охранки понимал, что из Владимира быстро хорошего агента не сделать, что он слишком молод и глуп. Полуподросток-полуюноша, недоучка попробовал играть в Клеточникова. В Клеточникове отсутствовало тщеславие, он показал пример абсолютного самоотвержения, отдал себя за жизни товарищей по партии. Клеточниковыми рождаются. Клеточников — это редкостное сочетание душевных качеств.
Не все народовольцы считали, что В.П. Дегаеву удалось никого не выдать[17]. Наверно, он никого и не выдал и, уж во всяком случае, не желал этого. Профессиональные ищейки из охранки установили за ним простейшее филерское наблюдение, и все, с кем он встречался, попали в поле зрения полиции. Разгром московских народовольцев был полный, большинство из молодых людей вскоре погибли в тюрьмах и на каторге. -163-

В декабре 1883 года В.П. Дегаев навсегда покинул Россию. Некоторое время он жил в Стокгольме, затем в Париже, удачно играл на бирже, встречался с приезжавшими к нему братом и сестрами, посылал в Россию верноподданнические прошения о разрешении вернуться на родину, печатал в газетах маленькие статейки, в 1900-х годах состоял корреспондентом реакционной газеты «Новое время» в США, в 1913 году занимал должность секретаря русского консула в Нью-Йорке. Далее следы его теряются. Те сведения о его жизни в 1883-1913 годах, которыми мы располагаем, дают основание предположить, что, не поспеши прогнать Судейкин Дегаева-младшего, из него со временем вырос бы заурядный провокатор.
 

Старший брат
 

О неудавшемся провокаторе можно было и не вспоминать, если бы не его старший брат Сергей Петрович Дегаев. Он родился в 1857 году, закончил Вторую Московскую военную гимназию, учился в Александровском военном училище в Москве и Михайловском артиллерийском училище в Петербурге, два года служил подпоручиком в Кронштадтской крепостной артиллерии, затем поступил в Михайловскую артиллерийскую академию, но в январе 1879 года был из нее отчислен как политически неблагонадежный. В ноябре Сергей вышел в отставку в чине штабс-капитана и поступил в Институт инженеров путей сообщения.
Знакомство С.П. Дегаева с революционерами относится к концу 1878 года. Произошло оно через Ф.О. Люстига, его кронштадтского сослуживца Дегаева привлекли к организации кружков среди военных и пропаганде революционных идей. В 1880 году по его инициативе были образованы народнические кружки в Михайловской артиллерийской академии и Константиновском военном училище. В феврале 1881 года Дегаев как член партии с большим стажем (стаж в три года для революционера считался большим) потребовал принять его в Исполнительный комитет «Народной воли». Ему предложили доказать свою революционность участием в террористическом акте. Дегаев -164- согласился, и его допустили к работам по устройству подкопа под Малой Садовой с целью покушения на царя. Но тоннель не понадобился — все решила бомба Гриневицкого. Дегаев так и не стал членом Исполнительного комитета — лидеры «Народной воли» не сочли его достойным, они никогда не были о нем высокого мнения, что-то их в нем всегда настораживало. «Дегаев принадлежал к тем людям, — писала Прибылева-Корба, — которые не отличаются привлекательностью. Я не знаю ни одного из наших революционеров, кто бы относился когда-либо к нему с любовью или питал к нему чувство дружеской привязанности»[18].
А.П. Корба несколько преувеличивает поголовное отрицательное отношение народовольцев к будущему предателю. Хорошо знавший его, блистательный морской офицер народоволец Э.А. Серебряков писал: «Дегаев — недавно вышедший в отставку артиллерийский штабс-капитан, успевший к тому времени оказать уже много услуг партии, а потому и пользовавшийся доверием и любовью многих из ее членов. Но одновременно с этим некоторые из ее членов не очень-то долюбливали его. Охарактеризовать его в то время было бы затруднительно. Очевидно, умный и очень способный человек, но не без хитрости. Несомненно, преданный в то время партии, он, несмотря на все эти качества, некоторым (весьма немногим) не внушал к себе Д. (Вернее: не то чтобы от него ожидали чего-нибудь грязного, нет, <...> этом никто не думал, все считали его честным человеком и, по-моему, совершенно правильно. В то время он действительно был таковым, и я уверен, что если бы он был арестован по серьезному делу, то держал бы себя хорошо и его жизнь сложилась бы совсем иначе. Но в нем как-то сказывалось, что преданность делу и партии у него только головная, а сердце если и принимает в этом участие, то уж очень мало, и невольно чувствовалось, что он единомышленник, а не товарищ.
В этом мнении, между прочим, сходились Софья Львовна Перовская и Суханов. То же впечатление он производил на меня»[19].
Вслед за 1 марта 1881 года последовал поток арестов. Хватали даже тех, кого не в чем было заподозрить, и предъявляли на опознание предателям Окладскому и Меркулову. 25 апреля арестовали и С.П. Дегаева. Кажется невероятным, чтобы его не -165- опознал. Меркулов, также участник подкопа под Малой Садовой. Трудно предположить, что Судейкин не знал об аресте неблагонадежного Дегаева-старшего. 5 мая, через десять дней после ареста, его освободили под залог в две тысячи рублей. 14 мая Сергея обыскали на квартире, где он жил с братьями Андронниковыми (и никаких последствий!), а в конце года по высочайшему повелению и вовсе прекратили дело. Такое легкое освобождение С.П. Дегаева наводит на мысль: не тогда ли его завербовали... Впрочем, доказательств этому нет никаких.
Легендарная народоволка В.Н. Фигнер писала, что «после 1 марта он (С. Дегаев. — Ф.Л.) был арестован как участвовавший в работе по подкопу под Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено»[20].
В изложении разговора с Дегаевым Фигнер допустила неточность. Если бы Дегаев сказал ей, что был арестован за участие в подкопе под Малой Садовой, то никак не смог бы объяснить, почему оказался на свободе. Видимо, эту цитату из воспоминаний народоволки следует рассматривать как сомнения, возникшие у В.Н. Фигнер в правдивости слов Дегаева о его легком освобождении, и ее недоумение относительно обязательного опознания Меркулова, не имевшего, по словам Дегаева, никаких последствий. Возможно, Судейкин отпустил Дегаева умышленно, с видами на будущее или для «разводки» (приманка — обычный полицейский прием) и уж никак не по оплошности. Невинных старались запутать и очернить, Дегаев же не только участвовал в подготовке покушения на Александра II, но был широко известен среди народовольцев. Как неблагонадежный, он не мог избежать отметки в картотеке Третьего делопроизводства Департамента полиции, унаследовавшей «алфавит лиц, политически неблагонадежных», заведенный в III отделении еще в 1860-х годах.
В записях Н.В. Клеточникова имеется единственное упоминание о Дегаеве, сделанное им на основании разговоров «коллег» и извлечений из документов: «9 марта 1879 года. <<...>> -166-
На второй день обыска у Астафьева к нему явился Дегаев, но околоточный не задержал его; это знакомство кладет на Дегаева новое пятно»[21].
Землеволец А.А. Астафьев успел скрыться до обыска, и Дегаев явился в пустую квартиру, находившуюся под наблюдением полиции. Околоточный надзиратель не арестовал посетителя только потому, что превосходно знал его в лицо. В противном случае он обязан был задержать Дегаева хотя бы для установления личности, а знать он его мог или как неблагонадежного, или как полицейского агента. Но в 1879 году Дегаев в полиции еще не служил. Иначе он в квартиру Астафьева не пошел бы, так как знал бы о его бегстве, и Клеточников сделал бы сообщение другого содержания. Но если околоточный надзиратель столь хорошо знал Дегаева, отчего же охранка через два года не воспрепятствовала его участию в подкопе под Малой Садовой из «Сырной лавки» народовольцев Кобозевых? Маловероятно, но попробуем предположить, что о бомбе, заложенной в центре Петербурга под проезжей частью улицы, Департамент полиции был осведомлен. Он, в свою очередь, предупредил монарха, и Александр II не поехал 1 марта 1881 года по Малой Садовой, где его ожидал взрыв, а направился к Екатерининскому каналу и погиб от бомбы Гриневицкого. Тогда уж совсем непонятно, как Кобозевым (А.В. Якимова и ЮН. Богданович) удалось 3 марта 1881 года беспрепятственно скрыться из столицы. Объяснение случившемуся напрашивается само собой: в начале 1880-х годов имперская тайная полиция, несмотря на огромные ассигнования и толпы осведомителей, не имела ни сил, ни умения противостоять народовольцам. Можно предположить, что именно поэтому Дегаев так легко оказался на свободе.
После освобождения Дегаев сдал экзамены за четвертый курс в Институте инженеров путей сообщения и уехал на заработки в Архангельскую губернию. «В Архангельске С. Дегаев женился на тамошней мещанке, — пишет А.П. Прибылева-Корба, — не отличавшейся ни образованием, ни нравственным развитием; эта особа, разумеется, не могла способствовать облагораживанию душевного облика своего мужа»[22]. -167-

По возвращении осенью 1881 года в Петербург Дегаев помогал С.С. Златопольскому: поддерживал связь с Кронштадтским кружком морских офицеров и занимался пропагандой среди петербургской молодежи.

 

Убить инспектора
 

К весне 1882 года Судейкин приобрел у народовольцев репутацию опаснейшего врага, пользовавшегося недопустимыми методами борьбы с революционерами. «Судейкин, — писал член Исполнительного комитета партии "Народная воля" Л.А. Тихомиров, — это была какая-то ходячая язва политической безнравственности, заражающая все вокруг себя, внося деморализацию до некоторой степени и в среду революционную»[23]. Народовольцы, входившие в центральный кружок, решили покончить с инспектором Охранного отделения. Инициатива покушения принадлежала П.Я. Осмоловской. Она оставила воспоминания, в которых сообщила, что в феврале-марте 1882 года подверглась аресту и вербовке Судейкиным[24]. Их диалоги поразительно совпадают с происходившими в аналогичных условиях между Судейкиным и В.П. Дегаевым. Осмоловская дала согласие на сотрудничество, предполагая убить инспектора охранки.
Выследить Судейкина обычным путем народовольцам не удавалось благодаря его изобретательности. Свидания Судейкина с завербованными агентами из соображений конспирации обставлялись разного рода сложностями. Обычно агенту предлагалось зайти в дом по указанному адресу и назвать пароль, через некоторое время его оттуда выводили переодетые полицейские и, сопровождая поодаль, направляли в какое-нибудь . людное место, где указывали на карету с зашторенными окнами, в которой сидел Судейкин. Пока продолжался разговор, они разъезжали по городу. Иногда карета оказывалась пустой, и осведомителя везли на одну из многочисленных полицейских конспиративных квартир[25]. Маршруты передвижений Судейкина постоянно менялись, выследить его с целью совершения покушения было действительно очень трудно. -168-
За подготовку убийства взялся член Исполкома «Народной воли» М.Ф. Грачевский. У него был опыт производства динамита, и он организовал мастерскую по изготовлению бомб. Предполагалось, что взрыв осуществит Осмоловская, выследить Судейкина вызвался С.П. Дегаев. С целью облегчения наблюдения он через брата договорился о встрече с Судейкиным под предлогом просьбы о помощи в получении для себя чертежной работы.
«Как только Судейкину была передана просьба, — писал народоволец Л.Э. Шишко, — он выразил желание познакомиться с братом своего молодого агента. Свидание состоялось где-то на Песках, в маленьком домике, в мезонине которого жила какая-то пожилая женщина. Свидание было непродолжительно и велось с обеих сторон в чисто деловом тоне; затем состоялось еще одно или два свидания, но они не дали никаких результатов, ввиду чего было решено прекратить их под тем предлогом, что Дегаев не может больше брать чертежной работы, так как должен был готовиться к выпускным экзаменам»[26].
Зачем понадобился С.П. Дегаеву контакт с Судейкиным, если все возможные сведения о нем могли дать В.П. Дегаев и Осмоловская, объяснить трудно еще и потому, что С.П. Дегаев, в соответствии с выдвинутой им же самим версией, должен был встречаться с Судейкиным открыто, следовательно, вероятнее всего, в здании Охранного отделения на Гороховой, 2. В чем же тогда слежка? В помещении охранки убить инспектора невозможно. Непонятно также, почему свидания происходили на конспиративной квартире, если речь шла о чертежной работе. И какое отношение инспектор охранки может иметь к чертежной работе?..
Весной 1882 года Судейкин понял, что Дегаев-младший ему не подходит. Возможно, Дегаев-старший, предполагая, что над Владимиром нависла опасность, пытался разрядить обстановку или хотя бы разведать, каких шагов можно ожидать от инспектора охранки. Судейкин во время первого же свидания мог его шантажировать двусмысленным положением младшего брата, участием самого С.П. Дегаева в подкопе под Малой Садовой... О политической неблагонадежности С.П. Дегаева Судейкин не мог не знать. Трудно представить, чтобы разговор инспектора охранки с просителем касался только чертежной работы. Заподозрить -169- Судейкина в склонности к филантропии просто невозможно. Если С.П. Дегаев не пришел предлагать полиции свои услуги, то его постарались завербовать. Вскоре после нескольких встреч с Судейкиным С.П. Дегаев уехал из Петербурга.
Бомбу для инспектора охранки Грачевский изготовил, но передать ее Осмоловской не успел или не смог. Двойная игра Осмоловской стала известна Судейкину, и в мае 1882 года ее отправили в ссылку, так изложила события Осмоловская[27]. А.П. Прибылева-Корба считала, что Осмоловская — провокатор28. Можно предположить, что Судейкин отправил Осмоловскую в ссылку для прикрытия ее предательства. Но тогда к чему ей понадобилось через четверть века публиковать воспоминания?.. А ведь это было небезопасно — эсеры мстили предателям за погибших народовольцев, и она это знала. Скорее всего, Судейкин избавился от Осмоловской и В.П. Дегаева, потому что в Дегаеве-младшем он разочаровался, а двойную игру Осмоловской действительно разоблачил. Но имеется еще одно обстоятельство, объясняющее действия Судейкина: у охранки появился новый агент — С.П. Дегаев, и появился, вероятнее всего, в мае 1882 года. Последующие события подтверждают это предположение.
Возможно, новый агент при вербовке оговорил условие — отпустить младшего брата, и оно было выполнено. Против предположения о начале провокаторской деятельности СП. Дегаева с его сидения в Доме предварительного заключения весной 1881 года имеется, пожалуй, только один довод у провокатора должны быть жертвы, с апреля 1881 года по май 1882 года у Дегаева бесспорно жертв нет. Можно предположить, что он входил в роль, но при энергии и торопливости Судейкина трудно поверить, чтобы С.П. Дегаеву позволили столь продолжительное бездействие. Столичные народовольцы почувствовали на себе активную слежку в марте 1882 года, а с мая началась полоса необыкновенных успехов Судейкина на охранительном поприще, чего без участия провокатора добиться невозможно.
В ночь на 5 июня 1882 года Судейкин в Петербурге произвел небывалую по размерам облаву — арестовали сто двадцать человек, в том числе Грачевского и всех, кто работал в динамитной мастерской. -170-
 В Петербурге не осталось ни одного члена Исполнительного комитета, центральный кружок — основная сила «Народной воли» — оказался обезглавленным одним ударом При обыске в динамитной мастерской обнаружили плоскую бомбу, изготовленную для Осмоловской и приспособленную к ношению на груди.
Хозяин конспиративной квартиры, в которой располагалась динамитная мастерская, народоволец А.В. Прибылев вспоминал: «Теперь выяснилось, что в течение трех месяцев все мы были под неуклонным надзором Судейкина и его клевретов, под надзором, установленным до тех пор небывалым способом За нами не ходили шпионы, не подсматривали, за немногими исключениями, за каждым нашим шагом. Нет, все шпионы в костюмах околоточных надзирателей были расставлены на перекрестках и замечали каждого из нас, проходившего мимо них. Они отмечали в своих книжках, кто из нас и в каком направлении отправляется, когда и с кем видятся и пр. «...» Такой надзор не бросался в глаза выслеживаемому, давал полную картину наших действий Судейкину. Но все это стало нам известно после ареста, тогда же мы ходили впотьмах, уверенные, что о нашей конспиративной деятельности никто не догадывается»[29].
Но среди арестованных Дегаева-старшего не оказалось, не оказалось его и в столице. По этому поводу известный революционер, современник дегаевской истории Л.Г. Дейч писал: «По-моему, его предательское соглашение с Судейкиным состоялось не после ареста его осенью 1882 года в Одессе, а перед захватом упомянутой выше динамитной мастерской в Петербурге: арест ее и прикосновенных к ней лиц, вероятно, был первым актом сговора с Судейкиным»[30]. Догадку Дейча следует считать верной.

 

Природа провокации
 

Сформулировать причины, по которым совершается предательство и соратник становится провокатором, невозможно — сколько предательств, столько причин. Предавали из страха, чтобы избежать казни, предавали из-за денег, неудовлетворенного тщеславия, под натиском шантажа и угроз со стороны полицейских. -171-

Рысаков через несколько часов после того, как бросил в царя бомбу, начал давать показания, он умолял слушать его еще и еще, ходить с ним по улицам, выискивая бывших друзей, лишь бы любой ценой заработать помилование, хотя, взяв в руки бомбу, он знал о последствиях.
Окладский 30 октября 1880 года на суде в последнем слове заявил: «Я не прошу и не нуждаюсь в смягчении моей участи; напротив, если суд смягчит свой приговор относительно меня, я приму это за оскорбление»[31]. Его приговорили к смерти. Через несколько дней в камеру, где сидел Окладский, вошел начальник Петербургского губернского жандармского управления генерал А.В. Комаров и без труда склонил его к предательству. В секретной записке начальству Комаров писал: «При намеке ему с моей стороны, что, может быть, по неисчерпаемой милости государя императора они могут быть помилованы, Окладский, видимо, обрадовался и заметил, что не все могут быть помилованы, потому что он осужден на смерть за одно преступление, а Квятковский — за четыре таковых, то не может быть общего помилования. В моем присутствии ему было объявлено помилование, от которого он пришел в восторг, и так как сделано распоряжение тут же о переводе его в Екатерининскую куртину, то бросился бежать в одних носках, забыв надеть туфли»[32].
Окладского из соображений конспирации продержали в Петропавловской крепости до конца 1882 года. Находясь в тюрьме, он сделал первые шаги по пути предательства. По его наводке 24 января 1881 года полиция арестовала агента Исполнительного комитета «Народной воли» Г.М. Фриденсона и устроила засаду в квартире, которую он снимал. На другой день в ней был арестован член Исполнительного комитета А.И. Баранников, и теперь уже в его квартире притаилась полиция в ожидании новой добычи. Баранников осуществлял руководство действиями Н.В. Клеточникова, «ангела-хранителя» народовольцев. В январские дни 1881 года они встречались на квартире члена Исполнительного комитета Н.Н. Колодкевича. Колодкевича арестовали 26 января в находившейся под наблюдением пустой квартире Баранникова. А.П. Прибылева-Корба, -172- узнав о случившемся, пыталась предупредить Клеточникова, чтобы тот не появлялся на квартире Колодкевича, но не смогла с ним встретиться, и он попал в засаду. Первые же шаги предателя Окладского сильнейшим образом отразились на «Народной воле». По соседству с ним в камерах Петропавловской крепости оказались его бывшие товарищи и единомышленники. Тридцать семь лет он верно служил Департаменту полиции и числился личным агентом министра внутренних дел П.Н. Дурново.
Л.Ф. Мирский 13 марта 1879 года стрелял в шефа жандармов А.Р. Дрентельна. Петербургский генерал-губернатор В.И. Гурко заменил ему смертную казнь каторгой без срока. (Александр II, недовольный мягкостью Гурко, написал следующую резолюцию на докладе управляющего III отделением: «Действовал (Гурко. — Ф.А.) под влиянием баб и литераторов»[33].) Находясь в Алексеевском равелине, Мирский открыл правительству заговор, готовившийся С.Г. Нечаевым в Петропавловской крепости, и этим облегчил себе участь.
Дегаев вступил в «Народную волю» в годы ее подъема, когда Александр II бегал от террористов, как заяц от охотника, он благополучно миновал столько покушений, сколько в сумме едва ли сделано на всех русских царей. Бомба И.И. Гриневицкого прекратила погоню. Новый царь направил против народовольцев всю махину полицейского аппарата, и охотник поменялся местами с дичью.
В революционном движении наступили сумрачные времена, а полиция расцвела. Что же тут выбирать — гонения и каторгу или успех?.. Дегаев стал провокатором из трусости и тщеславия, ему многое было обещано, а он жаждал власти и богатства. И Дегаев превратился в палача своих бывших товарищей.
Вопрос предательства волновал Дегаева задолго до того, как он его совершил. Прибылева-Корба запомнила разговор, происшедший между ней и Дегаевым в феврале 1881 года: «Помолчав немного, он сказал, что его очень интересует вопрос, почему в России всегда счастливо доводятся до конца политические заговоры? Не было случая, чтобы у нас заговоры не удавались -173- вследствие доноса «...»[34]. Именно в это время Дегаеву отказали в приеме в Исполнительный комитет. Быть может, он уже тогда готовил себя к новой роли.

 

Подвиг Грачевского
 

М.Ф. Грачевского судили Особым присутствием Правительствующего сената 28 марта-5 апреля 1883 года и приговорили к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Он сидел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, за толстыми стенами которого располагалась самая страшная в Российской империи тюрьма — Секретный дом. Узники погружались в его холод, сырость, могильную тишину. Наступали беспросветные сумерки, стража не имела права говорить с заключенными. Бесчеловечный режим убивал людей. Более половины народовольцев, попавших в равелин, не выдержали полутора лет заключения. Из ада Секретного дома Грачевского перевели в Шлис-сельбургскую крепость. В первые годы режим в этой тюрьме не отличался от установленного в равелине. За три года пребывания Грачевского в Шлиссельбургской крепости из 46 постоянных узников 14 человек умерли и пять покончили с собой.
Заключенные, понимая, к чему ведет установленный тюремный режим, вступили в борьбу за его изменение. Народоволец Е.И. Минаков первый применил единственно доступный способ протеста против непрерывной пытки заключенных — ударил тюремного врача. После короткого суда 21 сентября 1884 года его расстреляли на большом дворе цитадели. Сосед Минакова по камерам И.Н. Мышкин, следуя его примеру, бросил миску в старшего смотрителя тюрьмы М.Е. Соколова и промахнулся. Но, несмотря на это, 26 января 1885 года Мышкина расстреляли. Существенного облегчения режима содержания заключенных в Шлиссельбургской крепости не последовало.
Тремя годами позже М.Ф. Грачевский решил повторить протест Минакова и Мышкина в другой форме. 26 октября 1887 года М.Ф. Грачевский облил себя керосином и поджег. Он умер в тот же день от паралича сердца, наступившего вследствие -174-
«сильных ожогов и задушения». За день до самосожжения Грачевский простучал соседу по камерам: «Меня утешает мысль, что моя смерть, исключительно страшная, повлияет на вашу судьбу. Теперешние порядки рухнут, поверьте мне!»[35] Он совершил свой подвиг и не ошибся — ценой его жизни остальные узники Шлиссельбургской крепости получили облегчение в условиях заключения.
Россия превзошла по беззаконию и мерзости полицейской системы все европейские государства, но она дала человечеству пример небывалого и не виданного нигде типа революционера, у которого чувства самопожертвования, товарищества и долга были развиты столь высоко.

 

После разгрома
 

Перед самым арестом Грачевского и членов Центрального кружка «Народной воли» С.П. Дегаев с женой в мае 1882 года выехал из Петербурга в Тифлис, оттуда в Баку и снова в Тифлис. Там Дегаев установил связь с народовольческим кружком офицеров Мингрельского полка. В сентябре путешественники отправились в Харьков и далее в Кобеляки Полтавской губернии к В.Н. Фигнер. Вскоре после отъезда Дегаевых с Кавказа оттуда пришло известие об аресте нескольких офицеров Мингрельского полка. Что это, совпадение?
При разгроме «Народной воли» уцелели три члена Исполнительного комитета — В.Н. Фигнер, М.Н. Ошанина и Л.А. Тихомиров. Тихомиров с Ошаниной эмигрировали, в России осталась одна В.Н. Фигнер. Она отказалась ехать за границу и продолжала работу на юге России, пытаясь восстановить разгромленную «Народную волю». Осенью 1882 года Вера Николаевна посвятила С.П. Дегаева во все связи с провинциальными кружками, включая Военную организацию партии «Народная воля». Фигнер поручила отставному штабс-капитану Дегаеву осуществлять связь между руководителями партии и Военной организацией. Еще в 1880 году по его инициативе в Артиллерийской академии и Константиновском училище -175- были созданы народовольческие кружки. Вскоре из представителей нескольких кружков образовался центральный кружок, ставший ядром Военной организации. В его состав вошел Дегаев. Поэтому многие офицеры-народовольцы знали его как одного из основателей Военной организации. Они абсолютно доверяли ему и в большинстве относились к нему с симпатией. Даже начавшиеся осенью 1882 года аресты не бросили на Дегаева и тени подозрения.
Многочисленные поездки Дегаева по России, Кавказу и Украине предпринимались им с целью установления личных контактов с периферийными группами революционной молодежи. В его распоряжении оказались сведения обо всех активных членах партии «Народная воля», действовавших на территории России. Введенный В.Н. Фигнер в состав руководства партии, Дегаев инспектировал работу периферийных кружков. Член Военной организации «Народной воли» И.П. Ювачев[36] (отец писателя Д. Хармса) оставил воспоминания о поездке в Одессу в конце ноября 1882 года: «Дошла до меня очередь идти в конфессионал к Дегаеву. Он узнал откуда-то, что я знаком с химией и теоретически знаю, как приготовить динамит, поэтому он предложил мне устроить динамитную мастерскую.
— Я теоретик, — говорю я ему, — а не практик. Самостоятельно я не могу взяться за такое серьезное предприятие.
— Это неважно! — перебивает меня Дегаев. — Пусть захватят жандармы в самом начале производства динамита. Главное, что они будут знать, что опять готовится покушение на кого-то...
Ну, думаю себе, как ты легко распоряжаешься людьми. До сих пор я слышал о пушечном мясе. Теперь ты хочешь быть поставщиком жандармского мяса»[37]. Страшно и странно, что Дегаев не остерегся открыто предлагать такое...
26 ноября 1882 года С.П. Дегаев с женой под фамилией Суворовы поселились в Одессе и занялись организацией на своей квартире тайной типографии. Приведу извлечение из дознания об этой типографии: «В начале декабря 1882 г. было замечено, что некоторые лица, известные своею политической неблагонадежностью, имеют частные сношения с бывшим поднадзорным Афанасием Спандони-Басманджи (известный народоволец. -176- — Ф.Л.), а этот последний с неизвестным человеком, который, в свою очередь, водится с лицом (С.П. Дегаев. — Ф.Л.), окружающим себя большою таинственностью и тщательно скрывающим свою квартиру. Наблюдению удалось обнаружить дом, в котором проживало это лицо (Успенский переулок, № 8, кв. 27), а 9 декабря его видели едущим с вокзала железной дороги и везущим оттуда большую плетеную корзину и сундук. С этого дня неизвестный стал проявлять еще большую осторожность и реже прежнего оставлять свою квартиру. Ввиду возникшего подозрения, что квартира эта служит для революционных целей, 19 декабря он был арестован на улице ".."[38].
Вслед за Дегаевым всех работавших в типографии арестовали и препроводили в Одесскую тюрьму. Л.Н. Дегаева в тот же день дала откровенные показания обо всех, кого знала, «оговорила самым добросовестным манером». Воспользовавшись этим, жандармский полковник А.М. Катанский вынудил молодую народоволку М.В. Калюжную, работавшую в типографии Дегаева, подтвердить ее показания. Дегаеву вскоре под залог в 1500 рублей выдали матери на поруки, а Калюжную отправили в Петропавловскую крепость, где она просидела более полугода[39].
На первом же допросе С.П. Дегаев и его жена назвали свои настоящие фамилии. Объяснить это можно только желанием Дегаева сообщить Судейкину о своем аресте. Позже он «признался» члену Исполнительного комитета партии «Народная воля» Л.А. Тихомирову, что в Одесской цитадели его завербовал подполковник Судейкин, соблазнив ролью посредника между правительством и народовольцами. Дегаев солгал, чтобы уменьшить число жертв своего предательства, он лгал еще и потому, что задолго до ареста на примере своего брата превосходно усвоил цену слова инспектора охранки.
Судейкин приезжал в Одессу не вербовать Дегаева, а выручать своего агента. Даже в тюрьме Дегаев, перестукиваясь с заключенными, спешил выведать у них сведения о народовольцах и для прикрытия своего предательства сообщил, что некто Антонов, офицер из Тифлиса, всех оговаривает. Член Военной организации Антонов был добрым приятелем Дегаева.-177-

14 января 1883 года охранники устроили Дегаеву побег. По плану, разработанному Судейкиным, Дегаев при его конвоировании на вокзал столкнул одного унтера в снег, а другому засыпал глаза табаком. Полиция, соблюдая полнейшую конспирацию, передала свою версию побега по инстанции, и директор Департамента полиции В.К. Плеве, как полагается в подобных ситуациях, объявил розыск беглеца. Позже Дегаев признался: «Ну, конечно, как же я мог убежать? Наши агенты вытребовали меня из тюрьмы и будто бы повели, куда приказано, а потом отпустили на все четыре стороны»[41}.
Из Одессы Дегаев перебрался в Харьков к В.Н. Фигнер. Она поверила его рассказу, передала ему все явки и полномочия. 10 февраля 1883 года ее арестовали, подстроив «случайную встречу» с предателем Меркуловым, и отправили в Петербург. В Доме предварительного заключения прокурор А.Ф. Добржинский показал ей тетрадку с дегаевскими доносами. На последней странице стояла дата — 20 ноября. Но 20 ноября 1882 года С.П. Дегаев находился на свободе, то есть по дегаевской версии завербован еще не был[42].
В столицу предатель вступил триумфатором, в его активе числились участия в покушениях на царя, дерзкий побег из-под стражи, доверие легендарных народовольцев и полномочия представителя центра. И.И. Попов, игравший в то время активную роль в партии «Народная воля», вспоминал: «Вскоре после коронации [Александр III] в Петербурге появился Петр Алексеевич (С.П. Дегаев) и сразу занял в петербургской организации центральное положение, я бы сказал, командное положение. Якубович и оба Карауловых отошли на второй план, их руководящая роль, особенно Карауловых, поблекла»[43].
Пересажав всех лидеров партии, Дегаев оказался полновластным руководителем «Народной воли» на территории России. Пользуясь своим положением, он выдавал народовольцев, писал для Судейкина пространные записки о состоянии революционных сил в России и эмиграции с указанием всех известных ему народовольцев, помогал охотиться за нелегальными революционерами.
В начале 1883 года тюрьмы заполнились почти двумястами народовольцев, составлявшими костяк партии, среди них почти -178- все члены Военной организации «Народной воли» и руководители периферийных кружков. Дознания проводились более чем в 60 городах империи. Одной из жертв Дегаева была М.В. Калюжная, работавшая в его одесской типографии. Из Петропавловской крепости она вернулась домой. Катанский пытался ее завербовать, шантажируя данными ею откровенными показаниями, а когда у него ничего не вышло, жандармы для прикрытия Дегаева распространили слух о предательстве Калюжной. Доведенная до отчаяния, она 8 августа 1884 года стреляла в А.Л. Катанского. Через три недели Одесский военно-окружной суд приговорил двадцатилетнюю народоволку к двадцати годам каторги. Ее отправили на Кару — страшнейшее место Нерчинской каторги. Калюжная оказалась свидетельницей и участницей Карийской трагедии. Генерал-губернатор Приамурья барон А.Н. Корф за оскорбление действием надзирателя распорядился наказать ста ударами палкой политкаторжанку Н.К. Сигиду, 4 ноября 1889 года его приказание исполнили. Калюжная в камере ухаживала за Сигидой. Когда та, приняв яд, умерла, Калюжная и еще несколько каторжан в знак протеста покончили с собой[44].

 

Жандармовы грезы
 

Судейкин желал каждодневных успехов, сопровождаемых почестями и богатствами, их основу он видел в провокации. Одного С.П. Дегаева ему не хватало, и он вербовал, вербовал, вербовал... Потенциальные агенты в столичную охранку поставлялись отовсюду. Приведу рассказ студента Гребенчо, арестованного в Харькове: «Меня продержали в тюрьме недели три-четыре и, не добившись от меня никаких показаний, перевели в отделение для душевнобольных. Здесь условия содержания оказались прямо ужасными. Со мною стали обращаться очень жестоко, меня мучили, мне лили на голову холодную воду, это было невыносимо больно. Так продолжалось еще две или три недели. Тогда я, наконец, чтобы добиться перемены своего положения, назвал свою фамилию и сказал, что я из Петербурга. Тогда меня повезли в Петербург, везли меня в арестантском -179- вагоне со стенками, обитыми чем-то мягким. В Петербурге меня посадили в одиночную камеру, и первоначально я даже не знал, где нахожусь. Тут я провел несколько тяжелых дней, временами меня охватывал ужасный страх, особенно по ночам, когда мне казалось, что в камеру врываются палачи и хотят душить меня... Но вот однажды меня вывели из камеры, и после целого ряда коридоров тюремного типа, по которым мы прошли, я очутился в обыкновенной, хорошо меблированной просторной комнате; тут был круглый стол, возле него диван и кресла, на столе большая лампа с широким абажуром, дававшая мягкое, приятное освещение. Встретил меня очень приветливо какой-то человек в военной форме, симпатичной наружности и, пригласив сесть в кресло, начал разговаривать со мной.
Все это после продолжительного пребывания в отвратительной обстановке тюремного режима, после грубости и жестокости, какие я перенес за это время, произвело на меня впечатление семейного, домашнего уюта и прямо располагало меня, вызвало у меня желание поделиться своим настроением. У меня даже явилась мысль привлечь моего собеседника на нашу сторону. Между тем этот собеседник, который оказался не кем иным, как известным Судейкиным, стал развивать мне целую программу экономической политики, причем предупредил меня, что говорит не лично от себя, но от целой партии, во главе которой стоят великий князь Владимир Александрович, Победоносцев, Плеве и еще кто-то четвертый»[45].
Несмотря на блистательные перспективы, нарисованные Судейкиным, завербовать Гребенчо ему не удалось. Юноша тяжело заболел от психической обработки, старательно проделанной жандармами. Переусердствовали, кто знал, что у него такая тонкая натура, и Гребенчо отпустили за ненадобностью. Но неудачи с Гребенчо и Другими не смущали «симпатичного» инспектора охранки. Он продолжал вербовать новых агентов и разрабатывать с Дегаевым планы грандиозных провокаций против остатков «Народной воли». Судейкина ничто не могло смутить, ничто не мучило его совесть.
На основании откровенных или почти откровенных бесед с С.П. Дегаевым Л.А. Тихомиров писал: «Георгий Порфирьевич -180- Судейкин был типичным порождением и представителем того политического и общественного разврата, который разъедает Россию под гнойным покровом самодержавия. Это не был какой-то убежденный фанатик реакционной идеи, с ожесточением преследующий ее врагов. В Судейкине, напротив, вовсе не замечалось никакого ожесточения против революционеров. Он был просто глубокий эгоист, не стесняемый в своих стремлениях к карьере ни убеждениями, ни какими бы то ни было соображениями гуманности. Убеждений он не имел, а к человеческому страданию, счастью или несчастью относился с полным безразличием. Он не был положительно зол, вид страданий не доставлял ему удовольствия, но он с безусловно легким сердцем мог жертвовать чужим счастьем, чужой жизнью — для малейшей собственной выгоды или удобства»[46].
Народоволец М.Р. Попов вспоминал слова Судейкина: «Я, господа, не идеалист и на все смотрю с точки зрения выгоды. Располагай русская революционная партия такими же средствами для вознаграждения, я так же верно служил бы ей»[47]. Непомерное тщеславие, полнейшая свобода от морали в совокупности с абсолютным безразличием к людям и умение с помощью секретных агентов организовать борьбу с революционно настроенной молодежью превратили Судейкина в человека, необходимого трону. Трон нуждался в Судейкине. Он понимал это и мечтал воспользоваться создавшимся положением для достижения своекорыстных целей. Перед вами образчик его мыслей, записанных Тихомировым со слов Дегаева:
«Он думал поручить Дегаеву под своей рукой сформировать отряд террористов, совершенно законспирированный от тайной полиции; сам же хотел затем к чему-нибудь придраться и выйти в отставку. В один из моментов, когда он уже почти решился начать свою фантастическую игру, Судейкин думал мотивировать отставку прямо бестолковостью начальства, при котором он-де не в состоянии добросовестно исполнять свой долг; в другой такой момент Судейкин хотел устроить фактическое покушение на свою жизнь, причем должен был получить рану и выйти в отставку по болезни. Как бы то ни было, немедленно по удалении Судейкина Дегаев должен был -181- начать решительные действия: убить гр. Толстого, великого князя Владимира и совершить еще несколько более мелких террористических актов. При таком возрождении террора, понятно, ужас должен был охватить царя, необходимость Судейкина, при удалении которого революционеры немедленно подняли голову, должна стать очевидной, и к нему обязательно должны были обратиться, как к единственному спасителю. И тут Судейкин мог запросить чего душе угодно, тем более что со смертью Толстого сходит со сцены единственный способный человек, а место министра внутренних дел остается вакантным... Таковы были интимные мечты Судейкина. Его фантазия рисовала ему далее, как при исполнении этого плана Дегаев, в свою очередь, делается популярнейшим человеком в среде революционеров, попадает в Исполнительный комитет или же организует новый центр революционной партии, и тогда они вдвоем — Судейкин и Дегаев — составят некоторое тайное, но единственно реальное правительство, заправляющее одновременно делами надпольной и подпольной России; цари, министры, революционеры — все будут в их распоряжении, все повезут их на своих спинах к какому-то туманно-ослепительному будущему, которое Судейкин, может быть, даже наедине с самим собой не смел рисовать в сколько-нибудь определенных очертаниях»[48].
В голове Судейкина родилась фантасмагорическая идея провокации в масштабах империи: он посредством правительственного агента организует жесткий контроль существующей революционной партии, заботится о ее пополнении, по мере надобности раскрывает и уничтожает ее по частям, но одновременно руками революционеров ликвидирует мешающих ему конкурентов из высшей администрации. Как же все просто и безопасно: система замыкается на себя — охотник и есть творец добычи. В партию вступают настоящие революционеры, и у них нет надобности в другой партии, а что гибнут люди, ничего тут не поделаешь, они же все равно гибнут в настоящей борьбе с монархией за настоящие свободу и равенство. А что полицейская машина сама себя загружает, так этого никто не знает и еще долго не узнает, да она и так сама себя загружает.-182-
Если бы Дегаев только выдавал своих товарищей... Он на паях с охранкой организовывал «подпольные типографии», издавал «Листок Народной воли», в котором призывал к убийству Судейкина и министра внутренних дел графа Д
.А. Толстого, вербовал в «Народную волю» молодые силы и, не пуская их в дело революции, отдавал на растерзание Судейкину. Народоволец А.Н. Бах, впоследствии известный химик, академик, привел в своих воспоминаниях слова Судейкина: «Вы подрастете, а мы вас подкосим, вы подрастете, а мы вас подкосим»[49].
Отовсюду веяло могильным холодом, люди опасались встреч, подозревали друг друга в предательстве, народовольчество погружалось в мрак, задыхалось от недоверия, произошло «замутнение» его рядов — с полицией оказался связанным не один Дегаев, дегаевщина разрушала нравственность, уничтожала партию. Сравнимый с дегаевщиной моральный урон русскому революционному движению нанес только С.Г. Нечаев.
Молодой царь перестал пугаться собственной тени, он показывался среди людей, улыбался. Вся полицейская Россия знала, кому принадлежала эта заслуга, знал и считавший себя обойденным Судейкин.
«Ему, — писал Л.А. Тихомиров, — которого не хотели выпускать из роли сыщика, постоянно мерещился портфель министра внутренних дел, роль всероссийского диктатора, державшего в своих ежовых рукавицах бездарного и слабого царя. Разлад между радужной мечтою и серенькой действительностью оказался слишком резок. Судейкин всеми силами старался разрушить такой
"узкий" взгляд на себя и настоятельно добивался свиданий с царем. Толстой, напротив, употреблял все усилия не допускать его до этого. И действительно, Судейкин во всю жизнь так и не успел получить у царя ни одной аудиенции, не был даже ему представлен. Толстой на этот счет — человек ловкий и на своем поставить умел. Судейкин из себя выходил, но ничего не мог сделать, постоянно наталкиваясь на неведомую руку, оттиравшую его от царя. "Если бы мне увидеть государя хоть один раз, — говорил он с досадой, — я бы сумел показать себя, я бы сумел его привязать к себе". И он ненавидел Толстого всеми силами души»[50]. -183-

Написанное Тихомировым о Судейкине со слов С.П. Дегаева, превосходно изучившего своего патрона, подтверждается и другими вполне авторитетными источниками. Позже читатель убедится, сколь поразительно одинаковы грезы жандармского подполковника и священника Петербургской пересыльной тюрьмы Г.А. Гапона, мечты малограмотных тщеславцев, решивших, что лишь они в состоянии научить царей управлять империей и спасти Россию от неминуемой гибели, — достаточно появиться перед царем и раскрыть ему глаза, а уж он обласкает, приблизит и одарит.
На иерархической лестнице подполковник Судейкин занимал скромную ступеньку, на которой толпились многие. В Табели о рангах она соответствовала VII классу, что раздражало его и возмущало, — отчего так несправедливо к нему начальство?[51]
По традиции русского двора докладывать царю, иметь у него аудиенцию полагалось лицам в ранге не ниже IV класса, поэтому претендовать на внимание монарха жандармский подполковник не имел.никаких оснований. Президенту Академии наук, министру внутренних дел, действительному тайному советнику (предпоследняя ступенька) графу Д.А. Толстому даже при желании не так просто было бы устроить сыщику аудиенцию в Зимнем дворце. Возвышения Судейкина побаивались многие, возможно даже министр.
Приведу описание одного из поразительных замыслов-грез провокации, рождавшихся в голове Судейкина: «По этому плану Дегаев должен был выстрелить Судейкину в левую руку во время прогулки его в Петровском парке и скрыться на лошади, приготовленной заранее самим же Судейкиным; а во время болезни последнего от этой раны должно было последовать, согласно замыслу Судейкина и Дегаева, убийство министра внутренних дел графа Толстого»[52].
Известно, что Толстой панически боялся быть убитым. Он не доверял энергичному, преуспевающему юристу Плеве, назначенному директором Департамента полиции благодаря покровительству М.Т. Лорис-Меликова, злейшего врага графа Д.А. Толстого. Но дела в Департаменте полиции шли хорошо, и министр не мог заменить Плеве на другое лицо. Стараниями -184- Окладского, Меркулова и Дегаева в Зимний дворец, а вернее в Гатчину, начало возвращаться спокойствие. За решетку попало такое количество революционеров, что, казалось, уже некому бросать бомбы. Престиж ведомства, возглавляемого Вячеславом Константиновичем Плеве, стремительно рос в глазах монарха. Директор Департамента примерял себя к роли министра, ему казалось, что Судейкин с Дегаевым старались для него освободить кресло[53]. Когда же план убийства Толстого приобрел огласку, Плеве не только удалось удержаться в правительстве, он смог даже возвыситься. Судите сами, перед вами послужной список В.К. Плеве:
1881-1884 годы — директор Департамента полиции;
1884-1894 годы — сенатор, товарищ министра внутренних дел;
1894-1899 годы — государственный секретарь;
1899-1902 годы — статс-секретарь; министр Финляндии;
1902-1904 годы — министр внутренних дел.
Через 21 год после рождения поддержанной им «дегаевщины» Плеве будет убит при участии провокатора Азефа именно так, как желал когда-то сам устранить Толстого. Не покровительствуй Плеве «дегаевщине», быть может, не появился бы и Азеф. Бомба Сазонова, направленная Азефом, прервала жизнь В.К. Плеве, ведавшего, что творит, лишь не ведавшего, чем дело рук его ему обернется. Судейкина же он ненавидел, потому что боялся, а не бояться его он не мог, слишком хорошо знал директор Департамента полиции своего подчиненного. Позже он мстил ученикам Судейкина за свой страх перед их учителем.

 

Страх провокатора
 

С.П. Дегаев, будучи человеком бесспорно умным (все, кто оставил о нем воспоминания, в один голос отзываются именно так), наблюдательным и склонным к анализу происходящего, летом 1883 года пришел к мысли о том, что, как бы ни развивались события, они могут иметь для него неизбежно трагическое завершение. Он постепенно понял, в какую бездну позволил себя затянуть. Бежать от революционеров и полицейских -185- Дегаев не решился, понимая, что Судейкин сумеет организовать погоню, от которой не укрыться. Инспектор охранки сделал бы все, чтобы настигнуть беглеца, знавшего слишком много о своем начальнике. Революционеры тоже не сидели бы сложа руки, Дегаев и это превосходно понимал.
Уже весной 1883 года в столичных кружках начали поговаривать о том, что в центре «Народной воли» действует правительственный агент. Иначе чем можно объяснить небывалый поток провалов? Рано или поздно народовольцы неминуемо обратили бы свои взоры на Дегаева, и тогда расправа была бы неизбежна[54]. Незадолго до этого были безжалостно казнены три провокатора: А. Жарков, С. Прайма и Ф. Шкряба[55]. Но еще большая опасность исходила от Судейкина. Чувствуя свою силу, Судейкин в общении с Дегаевым дошел в откровениях до цинизма. Дегаев понял, что как только Судейкин выжмет из него все, то, потеряв к нему интерес, любыми путями избавится от ненужного соучастника и свидетеля. Тому немало примеров в истории русской политической полиции, и один из них мы находим в практике сотрудничества Дегаева с Судейкиным.
В Департаменте полиции был «выдохнувшийся» шпион П. Георгий Порфирьевич предложил Дегаеву его разоблачить перед народовольцами и убить. «Конечно, — говорил Судейкин, — жалко его. Да что станете делать? Ведь нужно же вам чем-нибудь аккредитовать себя, а из П. все равно никакой пользы нет»[56]. Шпион П. — М.А. Помер (Поммер) был женат на родной сестре члена Исполнительного комитета «Народной воли» Л.А. Тихомирова[57]. Помера не дали убить — за него заступился начальник Московского охранного отделения А.С. Скандраков, пользовавшийся особым расположением Плеве.
Судейкин выдавал революционерам не только «выдохнувшихся» агентов. Если агент работал на другого полицейского чиновника и Судейкин, зная о нем, не мог пользоваться его услугами, то участь такого агента была предрешена, ибо все сведения о революционерах должны идти к директору Департамента полиции только через него. Так думал и так поступал Георгий Порфирьевич Судейкин, и Дегаев это знал. Нервы провокатора разрушались от частых свиданий с инспектором охранки -186- и постоянного общения с народовольцами, от преступного цинизма Судейкина и чистых помыслов революционеров, от непокидающего животного страха и раздвоения. Он видел, как по его доносам уходили в небытие «друзья по партии», как их перемалывала запущенная им мясорубка. На роль гробовщика «Народной воли» у него перестало хватать сил, ему мерещилась холодная сырость собственной могилы. Дегаев понимал, что пора что-то предпринимать, и не мог ни на что решиться, никакого выхода он не видел...
«Петербургская революционная молодежь, — вспоминала А.П. Прибылева-Корба, — наконец решилась отыскать предателя во что бы то ни стало. Некоторые лица уже указывали на Дегаева. Было назначено собрание, на котором должен был присутствовать Дегаев. Чувствуя свою жизнь в опасности, он попросил тогда у Судейкина командировку за границу и выехал с женою в Париж»[58].
Существует другая версия, будто Дегаев с женой покинули Россию без ведома Судейкина, что представляется невероятным: Судейкин не оставил бы самовольный отъезд Дегаева безнаказанным. Поэтому изложение отъезда Дегаевых из России, приведенное Прибылевой-Корбой, представляется более правдоподобным, хотя воспоминания написаны ею с чьих-то слов, так как в это время она находилась уже под арестом в ожидании суда. Но тогда становится весьма странным и затруднительным возвращение Дегаева из-за границы в объятия заподозривших его петербургских народовольцев. Корба могла несколько сгустить краски. Так или иначе, Дегаевы отбыли в Европу в конце августа-начале сентября 1883 года.

 

Запутанная история
 

В марте 1883 года народовольцы-южане заметили, что, где бы ни появился Дегаев, там начинаются аресты. Летом 1883 года отец народоволки К.И. Сухомлиной передал дочери рассказ подвыпившего полицейского чиновника, приятеля жандармского полковника Катанского, о том, что побег Дегаева -187- из Одесской тюрьмы был подстроен столичной охранкой. Сухомлина рассказала услышанное от отца своей подруге, Екатерине Александровне Тетельман (ок. 1865-1942). Покинув Россию по требованию опасавшихся ее ареста товарищей, Тетельман в сентябре 1883 года приехала в Женеву к Л.А. Тихомирову и все ему рассказала. Он не поверил ей и заявил, что знает Дегаева много лет, что Дегаев член партии с ее основания и имеет перед «Народной волей» определенные заслуги. Через два дня, в четверг 13 сентября, Тетельман вновь встретилась с Тихомировым по его просьбе на даче Тихомирова в Морнэ под Женевой. Произошла очная ставка с Дегаевым, он все отрицал.
Возвращаться на родину легально Тетельман не могла. Из Женевы она уехала в Париж и там в 1885 году вышла замуж за члена Военной организации «Народной воли» Э.А. Серебрякова[59]. На родине Э.А. Серебрякова ожидала одиночная камера Шлиссельбургской крепости. Вернулись Серебряковы в Россию только в 1908 году, до этого они три года жили в Финляндии[60].
В 1924 году Екатерина Александровна опубликовала короткие воспоминания о разоблачении Дегаева, в конце которых она писала, что Эспер Александрович Серебряков рассказал ей, как Тихомиров 14 сентября 1883 года «в Женеве, что называется, прижал Дегаева к стенке. Дегаев ему во всем признался»[61]. Из крупных деятелей «Народной воли» о разоблачении Дегаева оставили воспоминания Прибылева-Корба, Лопатин и Тихомиров. Их свидетельства противоречат тому, что сообщила Серебрякова. Источник информации Прибылевой-Корбы нам неизвестен. После ареста 5 июня 1882 года и суда ее в июле 1883 года отправили на Кару. Лопатин писал о Дегаеве со слов Тихомирова и Ошаниной. Поэтому обратимся к воспоминаниям Тихомирова, в которых он, являясь единственным свидетелем авторазоблачения Дегаева, пишет следующее:
«Приехавший из России ко мне Сергей Дегаев, не знаю почему и для чего, сознался, что он состоит агентом полк. Судейкина, которому и предал всех революционеров с их планами и организациями. По словам Дегаева, Судейкин этих сведений -188- не сообщит полностью правительству, так что смерть полковника могла бы спасти большинство выданных ему лиц»[62].
В другом месте Тихомиров оставил еще более странную запись: «В это время, — было начало 1883 г., может быть, в марте — не могу припомнить, — явился ко мне неожиданный посетитель — Сергей Васильевич Дегаев (ошибка — Петрович. — Ф.Л.). Я очень обрадовался. Понятно, что я считал его честным революционером. «...» Я был, конечно, очень рад и засыпал его вопросами о том, что делается в России. Он рассказывал, и в этих разговорах мы провели несколько дней. Но скоро он начал казаться мне несколько странным, в рассказах его концы не сходились с концами, я переспрашивал. У меня-таки были способности следователя. Его объяснения еще более запутали картину, он начал замечать, что я усматриваю в его рассказах какое-то вранье, стал путаться и что-то на третий или четвертый день ошарашил меня неожиданным признанием. Что его к этому побудило? Тут действовало, конечно, очень сложное сочетание чувств и размышлений. Ехал он за границу, конечно, не для такого самозаклания, а для того, чтобы и заграничных народовольцев опутать полицейскими сетями. Что капается лично меня, то он имел от Судейкина поручение заманить меня на германскую территорию, где я был бы тотчас схвачен и отправлен в Россию. Но при разговорах со мной пробудилось прежнее уважение к старым деятелям Исполнительного комитета, даже преклонение перед ними. Он дрогнул при мысли поднять руку и на меня. Сверх того, он стал предполагать, что я угадываю его тайну, и в то же время кое-что из моих слов внушило ему мысль, не могу ли я стать его единомышленником. Действительно, не упоминая Николадзе, П высказывал, что положение партии безнадежно, людей нет, и что, может быть, было бы выгоднее всего сойтись с правительством на каком-нибудь компромиссе. Вся эта сложность впечатлений потрясла его, сбила с толку, тем более что было ясно если я действительно угадаю его предательство, то могу Погубить его двумя-тремя словами публичного обвинения и разоблачения. И вот он, может быть, неожиданно и для себя самого, прервал мои расспросы. -189-

— Слушайте, — сказал он, — не будем играть в прятки. Расскажу вам начистоту всю правду, а тогда судите меня. Отдаюсь на вашу волю. Что скажете, то я и сделаю.
Так началась его кошмарная правда Можно представить, с каким вниманием я его слушал, серьезно, сосредоточенно, только ставя при надобности вопросы, но ни малейшим движением лица, ни малейшей интонацией голоса не выдавая своих ощущений, чтобы не спугнуть его откровенности и не внушить никакой надежды, а дать ему как можно сильнее вариться в собственном соку. Да, меня недаром считали в Исполнительном комитете дипломатом и выдвигали на труднейшие переговоры. Я рассчитал, что мое беспристрастие будет сильнее всего вытягивать из него жилы»«.
Н.Л. Николадзе, публицист, доктор права Цюрихского университета, в 1882 году был посредником в переговорах между «Священной дружиной» и народовольцами. Именно поэтому о нем упомянул Тихомиров.
Чтобы дать возможность читателю самому решить, следует ли вполне доверять чрезвычайно путаным, субъективным воспоминаниям Тихомирова или нет, описание мотивов саморазоблачения Дегаева умышленно приведено целиком. Как же много места автор уделил своей персоне, с какими же любовью и уважением он написал о себе... Слаб человек.
Дегаев нанес «Народной воле» столь тяжкий удар, с его помощью в тюрьмы и на эшафоты ушло столько замечательных молодых людей, что вот так;, ни с того ни с сего признаваться в содеянном, понимая, что ему реально угрожало быстрое возмездие, он не мог. Иначе слишком уж непоследовательно его поведение.
С.П. Дегаев рассказал Тихомирову, а тот ему поверил, что Судейкин склонил его к сотрудничеству, выдвинув те же доводы, что при вербовке В.П. Дегаева И лишь много позже, по словам Дегаева, он убедился, что коварный инспектор охранки его обманул. Будто не знал С.П. Дегаев всех подробностей поучительной истории сотрудничества В.П. Дегаева с Судейкиным. При чтении воспоминаний Тихомирова в той их части, которая касается «признания» С.П. Дегаева, складывается впечатление, что автор слишком уж много внес в них вымысла. -190-
Ни слова о Тетельман в истории разоблачения Дегаева нет. Только в «Памятной книжке» Тихомирова имеется запись о ее визите к нему 13 сентября 1883 года[64]. О встречах с Дегаевым ни одной записи в «Памятной книжке» нет. Позже Тихомиров писал, что он рассказал о предательстве Дегаева только Ошаниной[65] и до убийства Судейкина из предосторожности нигде ничего не записывал.
Ошанину Тихомиров в дегаевской истории выставлял в качестве свидетеля всех своих действий. Воспоминания им написаны после ее смерти и увидели свет после смерти самого Тихомирова. В короткой анкете-воспоминаниях Ошаниной (девичья фамилия Оловенникова, псевдоним — Полонская), записанных Э.А. Серебряковым, о Дегаеве сказано следующее:
«О деятельности Дегаева только и известно, что он выдал все и всех, рассчитывая, по его словам, на развалинах прошлого создать нечто гораздо более прочное. Видя, что это ему не удается, он и явился за границу приносить покаяние и предложить себя в полное распоряжение тех, кому каялся. Дегаев, по моему мнению, страдал манией величия и даже, рассказывая о своих подлостях, казалось, ждал восхищения или, во всяком случае, удивления перед стойкостью его характера, выдержанностью, умением носить маску и пр.»[66]
Дегаев с Ошаниной во время его авторазоблачения не встречался. То, что ею о нем сказано, исходит все от того же Тихомирова Ни в одном документе, опубликованном партией «Народная воля», ничего не сообщается об обстоятельствах и дате разоблачения Дегаева Грустно читать воспоминания Тихомирова и Ошаниной — людей, не обладавших хорошо развитым умом. А ведь они стремились управлять империей. Но это беда не их одних.
Создается впечатление, что Тихомиров умышленно исказил историю разоблачения Дегаева, уменьшив срок его провокаторской деятельности на четыре-шесть месяцев[67]. Иначе получалось, а это так и было, что в рядах «Народной воли» полтора года успешно действовал правительственный агент, более того, почти год он руководил партией на территории России. Косвенное подтверждение такого толкования причин изложенного имеется в автобиографии Г.А. Лопатина[68]. -191-

Если принять версию Тихомирова, то Дегаев прекратил провокаторскую деятельность в мае или даже в марте 1883 года... Тогда, по Тихомирову, получается, что Дегаев служил Судейкину всего около трех месяцев. Если бы это было так, то он не успел бы нанести «Народной воле» столь значительного урона. И чем же тогда занимался Дегаев по службе в Департаменте полиции с мая (марта) по декабрь? За что ему платили? А платили ему за верную службу[69]. Например, в августе 1883 года он предал П.Ф. Якубовича. И зачем Дегаев медлил с убийством Су-дейкина более семи месяцев, когда каждый день мог ему стоить собственной жизни?
К изложенному можно еще добавить, что заподозрить Е.А. Серебрякову в забывчивости или искажении событий трудно. Подтверждения хорошей памяти Серебряковой можно найти в сопоставлении записей из «Памятной книжки» Тихомирова с ее воспоминаниями, а мотивов к лжесвидетельству у нее не было. Имеются и другие доказательства достоверности воспоминаний Серебряковой. И.И. Попов, находившийся в 1883 году безвыездно в Петербурге, писал:
«В сентябре с петербургского горизонта исчез Дегаев. Через полгода стало известно, что он ездил за границу с покаянием и должен был выполнить ультиматум — помочь убить Судейкина. "..." Я ни от кого, кроме Лопатина, не слыхал, чтобы Дегаев в мае ездил в Париж; мне кажется, что в мае и позднее летом Дегаев был в Петербурге, а вот в сентябре или даже в конце августа он действительно исчез с петербургского горизонта и вновь появился уже после похорон Тургенева (27 сентября 1883 г. — Ф.Л.)»[70].
После убийства Судейкина и бегства Дегаева И.И. Попов, стоявший близко к руководству столичными кружками народовольцев, передал в своих воспоминаниях раздававшиеся после новой серии арестов вопросы молодых народовольцев: «Вы говорите, что Дегаев прекратил предательство в сентябре... Но как вы объясните то, что Судейкин три месяца терпел Дегаева, не получая от него полезных сведений?»[71]
Известный публицист М.С. Коган писал: «..» я его (Дегаева. — Ф.Л.) лично видел несколько раз и случайно очутился -192- в одном поезде с ним, когда он осенью 1883 г. из Парижа ехал в Женеву к Л. Тихомирову»[72].
Серебряковы жили в Петрограде с Лопатиным в одном доме, часто виделись и, наверное, говорили о времени «дегаевщины», но никаких свидетельств об этом не обнаружено. В.Н. Фигнер в предисловии к воспоминаниям Тихомирова, не ссылаясь на источники, писала, что Дегаев сделал признание Тихомирову в сентябре 1883 года[73].
Приведу отрывки из воспоминаний двух близких товарищей Серебряковой по одесскому народовольческому кружку. Они представляют определенный интерес, хотя и не свободны от ошибок и противоречий, одна из причин — сорокалетний интервал между событиями и написанием воспоминаний, к тому же о событиях авторы знали понаслышке. 14 января 1926 года в Ленинграде В.И. Сухомлин, муж подруги ЕА. Тетельман (Серебряковой), писал: «Весною 83-го г. одесситам первым удалось узнать от одного военного, приятеля жандармского полковника Катанского, истинную роль Дегаева. Я немедленно сообщил об этом за границу Саловой, а равно и Харьковской местной группе, но последняя отказалась этому поверить, и пришлось связь с нею порвать. Салова и жившие тогда за границей члены Исполнительного комитета Тихомиров и М.Н. Ошанина нам поверили и ввиду создавшегося положения посоветовали одесситам прекратить всякие сношения с Питером и другими организациями, находившимися через Дегаева в руках Судейкина. Летом 83-го г. я был вызван в Париж и Женеву, где М.Н. и Тихомиров рассказали мне, что Дегаев явился с покаянном и согласился помочь партии убить Судейкина»[74].
Тихомиров в своих воспоминаниях писал, что он не только никому, кроме, не сказал о предательстве, но даже ничего не записывал об этом до убийства Судейкина из соображений конспирации. Н.М. Салова, о которой идет речь в приведенном отрывке, 26 марта. 1926 года писала из Читы: «Дегаев, по моему мнению, не был только простым предателем-шкурником он еще и психопат, страдавший манией величия; запутавшись в судейкинских сетях, тяготясь в конце концов жалкой и опасной ролью простого предателя, он искал выхода Единственным выходом из создавшегося -193- для него положения было признание, что он и сделал. Случилось это летом 83-го года (месяца не помню; быть может, в конце августа или даже в сентябре, не позднее). Некоторое время спустя после дегаевского признания с целью наблюдения за выполнением смертного приговора над Судейкиным отправился из-за границы Лопатин, выехавший из Петербурга обратно тот же час после убийства Должна сказать, что грязную дегаевскую историю я узнала только после убийства Судейкина. До того, жалея меня, усиленно скрывали, да и рассказывать мне раньше не было никакой надобности. Открывая мне тайну, ставшую явной, М.Н. Ошанина, удивляясь ловкости Дегаева, сказала, что даже работавшие с ним революционеры не заподозрили его в предательстве, из России ничего не сообщалось о подозрении на его счет»[75].
Салова, проживавшая с октября 1882 г. в Париже, снимала с Ошаниной и Г.Ф. Чернявской-Бохановской квартиру. Сравнивая приведенные выше отрывки из воспоминаний Сухомлина и Саловой с воспоминаниями Фигнер и Чернявской (все они помещены в одной книге), можно прийти к заключению о том, что Сухомлин не так все отчетливо запомнил, как Салова[76]. Не следует забывать, что прошло почти полстолетия. В том же 1926 году Сухомлин опубликовал более подробные воспоминания, которые грешат еще большими неточностями[77].
Изложение Серебряковой истории разоблачения Дегаева не находится в противоречии с событиями, предшествовавшими убийству Судейкина. Созревшего Дегаева разоблачила Серебрякова и подтолкнула его к признанию, сделанному им 14 сентября 1883 года Тихомирову в Женеве. После признания Дегаева Тихомиров потребовал от него немедленно прекратить сотрудничество с Судейкиным и организовать его убийство. Взамен Тихомиров обещал Дегаеву, что народовольцы позволят ему беспрепятственно скрыться при условии, что он никогда не станет участвовать в общественной жизни.
Никого не ставя в известность, Тихомиров взял на себя единолично роль высшего судьи. Именем Исполнительного комитета партии «Народная воля» он вынес фактически оправдательный приговор провокатору, он простил Дегаева, отправившего в тюрьмы и на эшафот сотни народовольцев, вытравившего -194- из общества те его слои, которые вливали в партию новые силы, нанесшего сильнейший урон всему русскому революционному движению.
Диалоги провокатора с лидером партии производят поразительное впечатление. Тихомиров никак не реагировал на оскорбительные высказывания Дегаева в адрес партии и народовольцев, не замечал очевидную ложь. Его больше всего взволновало то, что Дегаев поверил обещаниям Судейкина, которому провокатор на самом деле не верил и поверить не мог. Тихомиров хладнокровно выслушал лживые, кощунственные объяснения предательства Дегаева:
— Вы, — говорил он мне (Дегаев Тихомирову. — Ф.Л.), — .таете, что за ничтожества составляют так называемую партию. Ведь я был один на всю Россию. Теперь я арестован (в Одессе. — Ф.А.) и уже не выскочу. Значит, не осталось ни одного человека. Не считать же Веру Фигнер? Я ее очень люблю, но какая же она деятельница! Я мог надеяться как-нибудь вырастить организацию из этой толпы плохеньких новобранцев. Но ведь Я кыбыл из строя. Теперь — все пропало. И я, как ни размышляя, приходил к одному заключению, что мне приходится поискать способов сделать что-нибудь из тюрьмы, своими собственными силами, в одиночку.
Эти роковые размышления самовлюбленного человека (Дегаева. — Ф.Л.) привели его к мысли — попробовать сойтись с Судейкиным... Мысль совершенно глупая. Я говорил, что Дегаев был умен, но очевидно, что его ума не хватало на сложные задачи. Кроме того, нравственная тупость в высшей степени спутывает действия ума, а Дегаев в нравственном смысле был очень туп»[78].
Тихомиров любил порассуждать о нравственности. Его книги и статьи пронизаны размышлениями о нравственности революционера. Нравственно, по его мнению, все, что выгодно Партии, ее лидерам, ему, Тихомирову. Он, как и Дегаев, называл нравственным все, что совпадало с его интересами. Вот и отпустил провокатора, так как ему представлялось выгодным убить Судейкина руками его же агента. Дегаев, разумеется, и принял все условия, поставленные Тихомировым, и согласился на участие в убийстве Судейкина. -195-

 

Возмездие
 

После очной ставки с Тетельман Дегаева не покидала тревога. Кто еще из народовольцев знает? Что, если Тихомиров не захотел убивать его в Европе? Зачем Исполнительному комитету навлекать на всю народовольческую эмиграцию такую опасность? Их договоренность — не что иное, как скрытое желание заманить его в Россию и там прикончить. А в Петербурге уже все известно и народовольцам, и охранке... Даже если Тихомиров не лукавил, Дегаева в России ничего хорошего не ожидало. Провокатор не желал ни встречи с народовольцами, ни участия в убийстве Судейкина, хотя и понимал, что, если его не обманывают, ему представился самый лучший для него выход из положения, в которое он себя загнал.
Тихомирову с трудом удалось вытолкать Дегаева в Россию. Он вовсе не собирался обманывать провокатора и поэтому из предосторожности никому ничего не сообщил. Следом за Дегаевым в Россию отправился «странствующий рыцарь революции» Г.А. Лопатин. Даже ему, человеку безупречной репутации, Тихомиров не рассказал о ситуации, сложившейся в рядах народовольцев благодаря предательству Дегаева. Позже Лопатин вспоминал (автобиография Г.А. Лопатина написана в третьем лице): «Впоследствии Ошанина говорила ему, что они (Ошанина и Тихомиров. — Ф.Л.) не посмели сказать ему правды из опасения, что он, из нравственной брезгливости, отшатнется навек от группы, среди которой мог зародиться и существовать так долго такой ужасный политический разврат, а между тем все они сильно рассчитывали на Лопатина»[79]. Ошанина и Тихомиров предполагали воспользоваться авторитетом Лопатина при попытке восстановления партии «Народная воля», разгромленной Судейкиным и Дегаевым[80].
Разработка плана убийства Судейкина производилась на квартире выдающегося библиографа и крупного литературоведа С.А. Венгерова[81]. В помощь Дегаеву столичные народовольцы привлекли вызванных из Киева Василия Петровича Конашевича (1860-1915) и Николая Петровича Стародворского (1863-1918)[82]. Приехавших из Киева народовольцев -196- в Петербургском охранном отделении не знали и, следовательно, следить за ними не могли. Поэтому успех покушения на инспектора охранки с их участием был более реальным, чем с помощью столичных народовольцев.
В конце ноября Дегаев отправил жену за границу. Ее поездка оплачивалась Департаментом полиции. Судейкин полагал, что она едет следить за эмигрантами[83]. И она регулярно посылала Судейкину изложение своих наблюдений[84]. Л.Н. Дегаева поселилась на квартире Ошаниной, и «мне пришлось, — писала Чернявская-Бохановская, — с отвращением учить французскому языку эту противную молоденькую архангельскую мещаночку»[85]. Жена провокатора ежедневно ходила обедать к Тихомировым, встречалась со многими народовольцами и продолжала всерьез заниматься своим грязным делом[86].
После отъезда жены в Париж Дегаев оставил большую квартиру на Невском, № 103 и 3 декабря 1883 года переехал на Невский, № 93, со входом во дворе дома № 8 по Гончарной улице. И дом, и квартира сохранились. При Дегаеве в квартиру попадали через прихожую, из которой двери вели в маленькую кухню, уборную и столовую. За столовой анфиладой шли кабинет и за ним спальня. В этой квартире с низкими потолками и маленькими окнами во двор Дегаев жил со своим лакеем «запасным унтер-офицером» П.И. Суворовым, которого с 8 ноября пристроил к нему Судейкин. Суворов служил штатным сотрудником Охранного отделения. Жил он при Дегаеве, чтобы охранять его от народовольцев и доносить начальству обо всех действиях своего хозяина.
Покушение срывалось дважды. Наконец 16 декабря 1883 года в пятом часу вечера в квартиру Дегаева по договоренности С хозяином пришел Судейкин, но, неожиданно для заговорщиков, привел своего племянника — казначея Петербургского охранного отделения Н.Д. Судовского. Разыгравшаяся затем кровавая драма имела пять действующих лиц — Судейкина, Судовского, Дегаева, Конашевича и Стародворского, четверо из пятерых остались живы. (Лакея-охранника Суворова заблаговременно отправили с поручением в отдаленную часть города). Мы располагаем тремя свидетельскими показаниями (Дегаев -197- или не описал своего участия в покушении, или описание не сохранилось). Все три показания снимались полицейскими чинами, то есть квалифицированно. Тем не менее все три свидетеля обрисовали картину убийства по-разному. Основная путаница внесена показаниями Судовского и, конечно же, объясняется его состоянием: он давал их в больнице, еще не придя в себя от побоев. Если его свидетельство отбросить, а это вполне корректно, потому что Судовскому пришлось играть пассивную роль, происшедшее в квартире Дегаева 16 декабря 1883 года между четырьмя и пятью часами вечера представляется следующим образом.
Судейкин прошел в столовую, бросил на диван пальто и палку с вмонтированным в нее стилетом и проследовал в кабинет для делового конфиденциального разговора с Дегаевым. Судовский, раздевшись в прихожей, зашел в столовую и сел в кресло. Револьверы посетителей остались в карманах верхней одежды. В это время Конашевич находился на кухне — рядом с выходом из квартиры, Стародворский в спальне, то есть в тылу. Оба вооружились специально обрубленными ломами, предусмотрительно купленными Стародворским на Невском проспекте в «Железных рядах».
Дегаев, пройдя в кабинет вслед за Судейкиным, выстрелил ему в спину и тотчас отскочил к окну, чтобы помешать раненому, если он попытается его разбить. Инспектор вздрогнул, повернулся и, не обращая внимания на провокатора, бросился не в спальню, где его ожидал Стародворский, а через столовую в прихожую. Туда же, услышав выстрел и стон, опережая дядюшку, устремился Судовский.
Конашевич, оказавшийся в прихожей раньше всех, встретил Судовского ударом лома по голове, но тот удержался на ногах и, бросившись к входной двери, попытался ее открыть. Тогда Конашевич несколькими ударами сбил его с ног.
Стародворский, не дождавшись Судейкина, выскочил из спальни и первый удар нанес ему в дверях кабинета, затем догнал и ударил вновь, отчего инспектор рухнул на пол, но все же нашел в себе силы подняться и бросился в уборную. Наконец Стародворскому удалось вытащить его из укрытия и добить.-198-
Так он и остался лежать — ногами в прихожей и головой в ватерклозете рядом с разбитым ночным горшком.
Стоя в дверях столовой и цепенея от ужаса, Дегаев наблюдал разыгравшееся в прихожей сражение. Конашевич бил вцепившегося в ручку входной двери Судовского, рослый Стародворский, задевая ломом низкие потолки, преследовал уползавшего Судейкина. Как только баталия несколько утихла и образовался доступ к выходу из квартиры, провокатор, не дожидаясь финала, прошмыгнул в прихожую и выскочил на лестницу, даже не прикрыв за собой входную дверь. Поспешность, с которой Дегаев скрылся, объясняется не только его природной трусостью, но и реальной опасностью быть убитым Конашевичем или Стародворским, когда с Судейкиным будет покончено[87].
Предоставлю слово обвинительному акту по «процессу 21-го» (Дело Г.А. Лопатина, 1887 год): «16 декабря 1883 года около 9-ти часов вечера в доме 93 по Невскому проспекту, в квартире № 13, были найдены мертвым, с явными признаками насильственной смерти, инспектор С.-Петербургской секретной полиции подполковник Георгий Порфирьевич Судейкин и тяжело раненный в голову чиновник полиции Николай Судовский. По судебно-медицинском вскрытии трупа покойного врачи дали заключение, что смерть подполковника Судейкина последовала от безусловно смертельного повреждения костей черепа, имеющих несколько трещин, а равно и от огнестрельной раны, проникающей в полость живота и осложненной разрывом ткани печени и последовавшим за этим разрывом кровоизлиянием в названную полость. Все приведенные повреждения по свойству своему были прижизненны, причем огнестрельная рана, вероятно, предшествовавшая другим повреждениям, сама по себе должна быть признана безусловно смертельною, хотя смерть после причинения этой раны могла и не последовать немедленно. Повреждения головы, по заключению экспертов, последовали, вероятно, от нанесенных сзади уларов тупым орудием, которым могли быть и найденные в квартире ломы.
По осмотре доставленного в Рождественский барачный Лазарет Николая Судовского у него оказались две раны на -199- макушке головы с раздроблением теменных костей, нанесенные, как это видно из скорбного листа, тяжелым орудием, по-видимому ломом»[88].
Конашевич, а за ним и Стародворский вышли из дегаевской квартиры незамеченными. Конашевич уехал из Петербурга в тот же день, а Стародворский некоторое время потратил на печатание прокламации по случаю убийства Судейкина и лишь потом покинул столицу. Дегаев до вечера прятался на квартире П.Ф. Якубовича-Мелыпина, затем беспрепятственно выбрался из столицы и навсегда оставил пределы Российской империи, где он успешно боролся с монархией и еще более успешно с ее врагами.
Петербургские народовольцы поручили главе Центрального комитета польской партии «Пролетариат» С.Ч. Куницкому вывезти Дегаева за границу. «Это был самый тяжелый момент в моей жизни! — рассказывал Куницкий. — Я ожидал Дегаева в условленном месте. Он вошел, чуть не вбежал, совершенно расстроенный, взволнованный. Все уже заранее было подготовлено для дороги, и мы немедленно отправились на вокзал и взяли билет в Либаву, где все было подготовлено Рехневским для дальнейшей отправки Дегаева на пароходе за границу. Я все время нащупывал в кармане заряженный револьвер. Надеяться на то, что Дегаев, в случае ареста, опять не выдаст всех и все, что знал, не приходилось... Выбора не было... В случае появления жандармов мне предстояло убить сначала его, а затем себя. Дегаев знал о грозившей ему опасности... Мы не разговаривали друг с другом... О чем было говорить с ним? Малейший шорох вызывал в нем дрожь. И эта мука продолжалась несколько часов, пока я не сдал его в Либаве с рук на руки тем, кто должен был сопровождать его в дальнейшем пути. Со следующим поездом я отправился в Петербург»[89].
В январе 1884 года из Петербурга в Париж выехал преуспевающий ученик и помощник Судейкина П.И. Рачковский, впоследствии превзошедший учителя и ставший, пожалуй, одной из самых крупных и мерзких фигур русской политической полиции. Он предполагал выследить Л.Н. Дегаеву и таким способом поймать ее мужа. Позже в Париж проследовал Лопатин. -200-

 

Скорбь по Судейкину
 

Судейкина отпевали в церкви Мариинской больницы (Литейный, 56). Александр III на докладе о случившемся начертал: «Я страшно поражен и огорчен этим известием. Конечно, мы всегда боялись за Судейкина, но здесь предательская смерть. Потеря положительно незаменимая. Кто пойдет теперь на подобную должность? Пожалуйста, что будет дознано нового по этому убийству, присылайте ко мне. А.»[90].
Александр III искренне сожалел о потере. Молодой царь панически боялся противоправительственного сообщества, расправившегося с его отцом. Он отложил более чем на два года коронацию (до 15 мая 1883 года), старался лишний раз не выезжать из дворца, неохотно появлялся на людях. Лишь массовые аресты народовольцев, организованные Судейкиным с помощью Дегаева, несколько успокоили монарха. И он сполна платил своему охраннику. Так, за поимку Грачевского и лиц, работавших в динамитной мастерской, Судейкин от царских щедрот получил пятнадцать тысяч рублей[91]. Сумма огромная — полуторагодовое жалованье министра. Наверное, инспектор охранки сообщил начальству, что предотвратил покушение не на себя, а на монарха.
Но прошло три месяца, и, кроме Дегаева, основных действующих лиц кровавой драмы арестовали. Они дали показания, и император изменил свое мнение. Даже ему, хозяину погибшего опричника, стало как-то не по себе: «Я думаю, много тут правды. Действительно, Судейкин последнее время был странен, и все его действия нам не известны»[92].
Государственный секретарь А.А. Половцев 18 декабря 1883 года сделал в дневнике запись: «В 2 часа у Толстого, весьма взволнованного убийством Судейкина. Судейкин был выдающаяся из общего уровня личность, он нес жандармскую службу не по обязанности, а по убеждению, по охоте. Война с нигилистами была для него нечто вроде охоты со всеми сопровождающими ее впечатлениями. Борьба в искусстве и ловкости, риск, удовольствие от удачи — все это играло большое -201- значение в поисках Судейкина и поисках, сопровождающихся за последнее время чрезмерным успехом»[93].
Этот текст интересен тем, что исходит от министра внутренних дел Д.А. Толстого и изложен вице-президентом Русского императорского исторического общества, человеком, считавшимся умным и интеллигентным.
Приведу выдержку из дневника бывшего министра внутренних дел П.А. Валуева за 19 декабря 1883 года: «Третьего дня убит известный Судейкин, главный заправитель государственной тайной полиции. Его заманил на одну из занимаемых им квартир живший в этой квартире его же агент (Дегаев), которого предательство, вероятно, было подмечено террористами, и они представили на выбор — погибнуть или выдать Судейкина Сопровождавший сего последнего его родственник и агент (кажется, Садовский) избит железными ломами, и хотя еще жив, но почти бессознателен. Сильное впечатление. Большой переполох. Ген[ерал, товарищ министра внутренних дел П.В.] Оржевский все предоставил Судейкину, и с ним пропадают все нити, бывшие в его руках. У нас по этой части азбучное неумение»[94].
Известный революционер и историк освободительного движения В.Л. Бурцев в 1884 году записал разговор М.Е. Салтыкова-Щедрина с посетителем редакции журнала «Отечественные записки» (слово «провокатор» тогда в русском языке не употреблялось):
«— Михаил Евграфович, говорят, революционеры убили какого-то Судейкина. За что они убили его?
— Сыщик он был, — ответил Салтыков.
— Да за что же они его убили?
— Говорят вам по-русски, кажется: сыщик он был!
— Ах, боже мой! — снова обратился земец к Салтыкову. — Я слышу, что он был сыщик, да за что же его убили?
— Повторяю вам еще раз: сыщик он был. — Да слышу, слышу я, что он сыщик был, да объясните мне, за что его убили?»[95]
Вся полицейская Россия скорбела по Судейкину. Ходили слухи, что императрица прислала венок на его могилу[96]. Вряд ли, убили полезную, талантливую, незаменимую, но всего -202- лишь полицейскую ищейку. В газетах появилось короткое сообщение о смерти и отпевании Судейкина и подробное описание торжественных полицейских похорон, как бы в противовес стихийным грандиозным похоронам И.С. Тургенева. Позже столицу заклеили объявлениями с фотографиями Дегаева и сообщением о вознаграждении за его поимку. Нелегальная печать выпустила две короткие прокламации, объяснявшие случившееся, а вольная русская поэзия обогатилась двумя стихотворениями[97].

 

Мистер Алегзендер Пэлл
 

В начале января 1884 года в Петербурге появилось заявление Исполнительного комитета партии «Народная воля», подписанное 21 декабря 1883 года: «Очутившись перед лицом этой глубоко печальной и трагической задачи, Исполнительный комитет, как представитель политической партии, не счел себя вправе действовать подобно частному лицу в обыденной жизни и руководствоваться в своем решении только нравственной брезгливостью да требованиями отвлеченной справедливости. Напротив того, он полагал, что его прямая обязанность состояла в том, чтобы, обеспечив — путем ли физической смерти или иными способами — полное уничтожение личности Дегаева для партии, правительства и общества, достигнуть вместе с тем и некоторых других важных целей. А именно — нашел необходимым: 1) спасти прежде всего тех из действительных деятелей, которые, хотя и были указаны полиции, находились еще на свободе; 2) вывести из-под надзора полиции указанные ей учреждения и скрыть их вполне надежным образом; 3) отобрать у Дегаева подробные сведения обо всех наемных агентах и добровольных пособниках политической полиции; 4) и наконец, казнить самого Судейкина (но непременно руками самого Дегаева), ибо этот неутомимый сеятель политического разврата должен был, по мнению комитета, погибнуть в той самой яме, которую он рыл другим, оставив собственной гибелью -203- вечно памятный урок того, как ненадежно все, основанное на предательстве»[98].
Этим воззванием народовольцы пытались объяснить свое отношение к Дегаеву и к тому, что произошло в связи с его предательством. Провокатора судили зимой 1884 года в Париже. Суд состоял из В.А. Караулова, Г.А. Лопатина и Л.А. Тихомирова. Народовольцы выполнили обещание, данное Тихомировым. Дегаев с женой в присутствии Тихомирова сели на пароход, отходивший из Англии в Южную Америку. Дегаева отпустили. Он не понес никакого наказания за сотни жертв, не отяготивших его совесть, за погубленные жизни, за мучения. Ему все сошло. Можно высказать только одно объяснение поразительному поведению народовольцев: их лидеры слишком трезво и необыкновенно расчетливо относились к человеческим жизням рядовых членов партии и бывших соратников по Исполнительному комитету, сидевших в тюрьмах. Для них важнее всего было закончить эту неприятную историю, в которой просвечивала их вина. Впрочем, подобными чертами наделены многие лидеры политических партий.
Постоянно меняя место жительства, Дегаевы из Южной Америки перебрались в США, где С.П. Дегаев сделал карьеру от грузчика до профессора математики. Почти сорок долгих лет он скрывался от мести революционеров и полицейских, трясся всю жизнь, вздрагивал и ежился от каждого скрипа и шороха. До него доходили слухи о том, как русские революционеры расправляются с предателями даже через 30-40 лет. Так, в 1906 году в Ташкенте был убит бывший провокатор Ф.Е. Курицын, выдавший многих народовольцев еще в 1870-х годах. Именно поэтому В.П. Дегаев через газеты периодически распространял ложные сообщения о смерти старшего брата.
20 января 1885 года Тихомиров записал в дневнике: «Сергей Дегаев пишет подлейшее письмо. Он боится, по-видимому, что русские революционеры стараются его погубить, выставляя будто бы преступником уголовным (т. е. подлежащим выдаче); в свою очередь он угрожает, что в таком случае он будет „защищаться", указывая на революционеров, "знавших и не донесших" о его деле»". Дегаев пользовался дегаевскими методами. -204-
О дальнейшей жизни С.П. Дегаева нам известно из воспоминаний И.И. Генкина, написанных со слов некоей А., познакомившейся с бывшим провокатором в Париже: «Получив от Сергея Дегаева приглашение приехать в Америку, А. поселилась в 1901 году в его доме в г. Вермингтоне (штат Южная Дакота) и довольно близко сошлась с ним и с его женой; благодаря их (надо сказать, совершенно бескорыстной) материальной помощи она имела возможность получить высшее образование и сделаться врачом.
По ее словам, в Америку супруги Дегаевы перебрались еще в 90-х годах, первое время они сильно бедствовали; он работал грузчиком и чернорабочим, а она — прачкой и кухаркой. Однако, будучи по образованию математиком и вообще отличаясь большим трудолюбием и настойчивостью, Сергей Дегаев вскоре принялся за продолжение своего образования, перейдя на иждивение своей жены, не гнушавшейся самой черной работой, лишь бы помочь мужу "выйти в люди", он в течение нескольких лет кончил университет и добился диплома математика, а потом звания профессора и декана. В г. Вермингтоне "мистер Алегзендер Пэлл" — под этим именем Дегаев жил в Америке — хорошо зарабатывал, имел собственный дом и содержал у себя на положении опекаемых им стипендиатов одного неимущего студента и двух молодых девиц — дочерей каких-то бедных американских фермеров. На одной из них, также сделавшейся математиком, Дегаев под старость женился.[99]
В 1920 году "мистер Алегзендер Пэлл" умер, будучи 66 лет от роду. При этом даже близко стоявшие к нему коллеги по университету и обыватели г. Вермингтона никогда не догадывались, кем в свое время был этот совершенно американизировавшийся и вечно в себе замкнутый человек»[100].

 

Бацилла провокации
 

Конашевича арестовали в Киеве 3 января 1884 года, Стародворского — в Москве 16 марта того же года. В Петербурге их опознал дворник дома по Садовой, 114, в котором они жили. -205-

Между тем Лопатин вступил в «Народную волю», и его сразу же избрали в Исполнительный комитет. Весной 1884 года он поехал в Россию с целью возрождения разгромленной Судейкиным-Дегаевым «Народной воли» и в Петербурге возглавил Распорядительный комитет. За лето ему удалось многое сделать. Он изъездил Россию с целью объединения столичных и провинциальных кружков революционной молодежи. Встречаясь с сотнями людей, среди которых, конечно же, были лица, находившиеся под подозрением полиции, Лопатин обратил на себя внимание охранки. 6 октября 1884 года его на Казанском мосту окружили переодетые сыщики. Ни ловкость, ни физическая сила ему не помогли[101]. При обыске Лопатина и его квартиры полицейские отобрали «всю наличность восстановленных им революционных связей»[102]. Он делал записи, не соблюдая конспирации, не пользуясь шифрами, надеясь, что заметит слежку и успеет все уничтожить. По халатности Лопатина остатки партии «Народная воля», уцелевшие после «дегаевщины», оказались в руках охранки. История с попавшими в руки полиции адресами и последовавшими арестами преследовала Лопатина и не давала ему покоя всю жизнь. Его никто ни разу не упрекнул, но он до самой смерти не простил себе этого.
Конашевича и Стародворского судили в 1887 году по одному процессу с Лопатиным, и они оказались в Шлиссельбургской крепости. Конашевич сошел с ума, и его в 1896 году отправили в Казанскую психиатрическую лечебницу, где он и умер. Со Стародворским дело обстояло иначе.
В 1906-1907 годах в редакцию журнала «Былое» скромный архивариус Департамента полиции приносил секретнейшие документы, которые тут же копировались и возвращались обратно. Из этого источника в «Былом» узнали, что Стародворский дважды — в 1890 и 1892 годах писал прошения о помиловании. Никто из шлиссельбургских узников не просил у царя пощады, но Стародворский пошел дальше — он предлагал взамен помилования свои услуги Департаменту полиции. После освобождения из крепости и поступления на службу в Петербургское охранное отделение бывший шлиссельбуржец разъезжал по Западной Европе и России с лекциями, окруженный почетом и любовью. Летом -206- 1908 года Бурцев пригласил Стародворского посетить его на улице Люнен, И, в Париже. Он сообщил о неопровержимых доказательствах сотрудничества Стародворского с охранкой и потребовал от него ухода из общественной жизни. Убедившись, что подлинные документы отсутствуют, Стародворский все отрицал. Тогда Бурцев опубликовал материалы о его предательстве. Стародворский настоял на проведении третейского суда. Суд под председательством Ю.О. Мартова постановил, что улик для доказательства виновности Стародворского недостаточно.
«Увы! — писал Мартов. — Через 10 лет сухая проза архивов, развороченных новой революцией, принесла неопровержимые доказательства того, что мой — тогда уже покойный — "подсудимый" на деле не только совершил то, в чем обвинял его Бурцев, но и превратился после Шлиссельбурга в оплаченного агента»[103]. Обнаружилось, что начальник Петербургского охранного отделения А.В. Герасимов гордился своим агентом из шлиссельбуржцев.
Возможно, с дегаевской истории началось разочарование Тихомирова в революционном движении, и он, автор знаменитого письма Исполнительного комитета партии «Народная воля» Александру III по случаю убийства его отца, в 1886 году обратился к тому же Александру III с покаянием. Признанный лидер народничества превратился в сотрудника реакционной московской газеты. Это попытка объяснения, но не оправдания, — другие народовольцы не разочаровались, никакая скверна их не коснулась. Приведу отрывок из письма Тихомирова Дегаеву, написанного после его разоблачения и до убийства Судейкина:
«У вас много способностей, но есть огромные проблемы. Это страшное состояние, которое дает более шансов на ошибки, чем на верный расчет. А раз сделана ошибка, способности ведут к тому, что зло выходит громадно... Вы так должны за собой смотреть, так внимательно следить у себя за всем, что может проистекать из стремления к величию, как немногие... С момента вашей уверенности в своем величии вы окончательно теряете душевное равновесие... Для революционера, более чем для кого-нибудь, нужны принципы, а для таких натур, как ваша, принципы — единственное спасение»[104]. -207-

Мы не знаем, как попало это письмо к его публикатору Л.Э. Шишко, известному народовольцу и историку, по какому поводу оно написано, нет его полного текста. Но и этот отрывок достаточно красноречив. Лидер партии журит и поучает разоблаченного провокатора, зная о содеянном. Не кажется ли читателю, познакомившемуся с отзывами Тихомирова о Дегаеве, с их взаимоотношениями, что они друг друга стоили? Взаимоотношения двух расчетливых дельцов.
Тихомиров длительное время руководил партией, был автором программных документов. И вот партия разгромлена, ее нет, нет в результате дегаевщины, нет после ареста Лопатина. В России все затихло, в Париже одни склоки и беглецы из России с дурными вестями. В лидера кого и чего превратился Тихомиров? Тут-то он и явился монархистом. Говорят, что он никого не выдал. Да, но выдавать было некого. Он предал, предал товарищей по партии, предал идеи народничества, предал все, что делал сам до того.

 

Неформальное объединение
 

С выстрела Д.В. Каракозова последовала вереница покушений, завершившаяся убийством Александра II. Полиция оказалась беспомощной. Александр III даже в глубинах гатчинских покоев не считал свою жизнь в безопасности от «бомбистов». Недоверие к политической полиции породило в придворных кругах мысль о создании тайного сообщества для защиты царя и отечества от революционной опасности.
Гатчинский затворник дал согласие на организацию сообщества, но потребовал, чтобы все, касавшееся его деятельности, сохранялось в строжайшей тайне. Так, 12 марта 1881 года родилась «Священная дружина» (иногда ее называют «Золотая дружина», «Святая дружина», «Общество борьбы против террора», «Охранная», «Добровольная охрана»[105]). Основателями дружины были граф И.И. Воронцов-Дашков, граф П.П. Шувалов и князь А.П. Щербатов. Руководство «Священной дружиной» состояло из представителей знати, людей, близко стоявших -208- к трону, а ратники набирались из придворной аристократии и высших администраторов[106]. Не имея понятия об организационной структуре «Народной воли» и желая подражать революционным сообществам, «Священная дружина» сформировала свой состав по принципу пятерок[107].
Во главе дружины стоял Совет первых старшин, сформированный из первых старших членов сообщества, его основателей. Делами «Священной дружины» руководил Центральный комитет, членов которого назначал Совет. Центральному комитету подчинялись Организационный комитет и Исполнительный комитет. В работе этих учреждений принимали участие товарищ министра внутренних дел и обер-полицеймейстер. Центральному комитету подчинялась «Добровольная охрана», созданная с целью предотвращения покушений на царя и царскую семью. К моменту расформирования «Священная дружина» насчитывала 729 постоянных членов и 14 672 добровольных охранника[108].
«Добровольная охрана» заимствовала свою структуру полностью у политической полиции. Она состояла из наружной и внутренней агентуры. Ее родство с полицией проявлялось во всем, и прежде всего в идеологии, на которой эти два учреждения строили все свои действия. Приведу извлечение из отчетной записки «Священной дружины», подтверждающей ее полное идеологическое единство с политической полицией:
«Драгоценным секретным агентом считается тот, который, оставаясь преданным обществу и его целям, добивается положения выдающегося деятеля революционной партии. Это положение давало возможность знать многое, что делается в революционных сферах»[109]. Это определение провокатора вполне может конкурировать с приводимыми в современных энциклопедиях и словарях.
«Взволнованные лоботрясы», как назвал членов «Священной дружины» М.Е. Салтыков-Щедрин в «Письмах к тетеньке», действовали по четырем направлениям: выполняли мелкие сыскные поручения Центрального комитета, издавали «радикальные» газеты, устраивали мистификации с целью сбить с толку противников и участвовали в охране царя и царской семьи. -209-

Конечно же, именитых дилетантов тайного сыска легко обнаружил Судейкин и терпел, пока не нашел на них управу. Быть может, что-то от мистификаций, точнее — провокаций, «взволнованных лоботрясов» Судейкин заимствовал для «дегаевщины»[110]. Более того, «Священная дружина» примером своей деятельности способствовала внедрению в полицию политической провокации. Она издавала три газеты — на Западе «Вольное слово» и «Правду», в России «Московский телеграф». Газеты имели разные программы и общую задачу — внести раскол в ряды народовольцев.
Полицейские чины ненавидели великосветских лоботрясов, мешавших им работать. Из воспоминаний П.Я. Осмоловской нам известно суждение Судейкина о «Священной дружине»: «Это такое учреждение, с которым надо бороться не меньше, чем с террористами, — говорил Судейкин. — Больше даже. И с ними бороться труднее. Революционеры — это люди, люди идеи, а это скопище... Банда! Но эта банда под покровительством. Мне мешают, невозможно. Делают доносы, требуют арестов, когда мне это не нужно. Средств расходится масса. Жандармское управление тратит много, но мы тратим на дело, и наши расходы ничто в сравнении с их расходами. Там миллионы выбрасываются, и все напрасно — нажива каким-то...»[111].
Лоботрясы развлекались, интриговали, давали указания Департаменту полиции, Судейкину, часто чрезвычайно вредоносные, а он злился и выполнял. С приходом ДА. Толстого в Министерство внутренних дел развернулось сражение между новым министром и командором дружины Воронцовым-Дашковым. Противники стоили друг друга. Толстому помог случай. АС. Суворин опубликовал в «Новом времени» (1882, № 2422, 24 ноября) секретный циркуляр «Священной дружины» и дал к нему язвительный комментарий, называя ратников шутами, бездельниками и шантажистами[112]. Конечно же, великосветское сообщество развалилось бы и без вмешательства прессы.
Приведу выдержки из дневниковых записей П.А. Валуева за 1882 год: «7 декабря. Вчера был здешний губернатор Волков. По его словам, „Св. дружина" распущена или распускается. Он сам отпущен, и его "пятерка" упразднена. «...» -210- 17 декабря. Был у гр. Шувалова. По его словам, его брату, гр. Павлу, поручено государем озаботиться полным расформированием св. дружины»[113].
Все члены дружины получили следующее письмо:
«Свиты его величества генерал-майор Брок прочел мне письмо г. министра внутренних дел на имя Воронцова-Дашкова, в котором граф Толстой, по приказанию государя императора, передает монаршее благоволение всем тем лицам, которые вошли в состав общества, имевшего целью охрану особы его величества и борьбу с крамолою.
При этом ввиду изменившихся обстоятельств дальнейшая деятельность означенного общества по высочайшему государя императора повелению прекращается»[114].
Заметной роли в этом великосветском фарсе Рачковский не исполнял, но именно он унаследовал хозяйство «Священной дружины» в виде мелких филеров, состоявших при именитых бойцах. Все ее дела и агенты поступили в распоряжение Департамента полиции и при организации Заграничной агентуры составили ее костяк. Благодаря назначению руководителем заграничной охранки Рачковскому удалось проявить свои незаурядные способности.

 

Талантливый ученик
 

После убийства Судейкина знамя провокации подхватил его ученик Петр Иванович Рачковский (1853-1911).
В русском политическом сыске, пожалуй, нет более заметной фигуры, чем Рачковский. Он, как и Судейкин, внес свои идеи в политический сыск и практику подавления революционного движения в России. Рачковский влился в ряды ратников политического сыска во время появления массового революционного движения, когда требовалось бороться не с отдельными героями-одиночками.
Трудовая жизнь потомственного дворянина Рачковского, получившего домашнее образование, началась в 1867 году с должности младшего сортировщика Киевской губернской -211- почтовой конторы. За шесть лет талантливый юноша вырос до чиновника для писем в канцелярии Варшавского генерал-губернатора, затем служил в Петербурге в десятом Департаменте Правительственного Сената, перемещался по провинциальным учреждениям, исполнял должность судебного следователя в Пинеге Архангельской губернии. Меняя службы и профессии, Рачковский в 1878 году вновь оказался в столице. В начале 1879 года сотрудники III отделения обратили на него внимание[115] из-за его знакомства с лицом, подозревавшимся в укрывательстве Л.Ф. Мирского после его покушения на шефа жандармов А.Р. Дрентельна. Рачковского быстро выпустили из-под ареста, уговаривать сотрудничать с полицией его долго не пришлось. Он «выразил готовность оказать государственной полиции агентурные услуги»[116] и несколько месяцев их оказывал, пока его не разоблачил Клеточников. В сообщениях землевольцам он уделил Рачковскому особенно много места. Это не случайно, Клеточников почувствовал в нем особенно опасного полицейского агента и не ошибся. В копиях сохранившихся тетрадей с сообщениями Клеточникова имеется несколько записей, относящихся к Рачковскому. Приведу часть из них.
«Тетрадь 5. 1879 г. 20 июня. «...» Если другого Рачковского нет, значит, начальство хитрит, заставляя следить за своим же агентом. ...>> Петр Иванович Рачковский (Мал[ая] Итальянская], д. № 17) внесен в список неблагонамеренных людей. Неизвестно, кого хотят этим морочить. <<...>> 23-25 июня. «...» Рачковскому III отделение, должно, не доверяет: в Вильно нач[альнику] жандарм[ского] управления 23 июня послана телеграмма: "В Вильно отправляется состоящий при министре] юст[иции] Рачковский и остановится в д[оме] Трахтенберга у члена соединенной палаты Недзельского. Учредить секрет[ное] наблюдение за ним и за лицами, с которыми он будет находиться] в сношениях. Если он выедет куда, то передайте эту телеграм[му] по принадлежности". <<...>> 30 июня— 2 июля. «...» Рачковскому в Вильно послано жалованье на имя Недзельского, у котор[ого] он остановился. "..." 3-5 июля. «...» Рачковский пишет, что его стесняет учрежденный над ним надзор, который производится виленскими жандармами -212- и полицейскими властями крайне неловко: жандармы ходят за ним следом, а частный пристав заходит к Недзельскому — удостовериться, не укрывает ли Недзельский политических преступников, и даже подбить его на это, а затем и накрыть и укрываемых и укрывателя; теперь Недзельский вследствие таких неловких действий полиции и жандармерии трусит и не решается на укрывательство преступников»[117].
Сообщения Клеточникова содержат сведения о первых шагах Рачковского — полицейского агента. Ему не доверяли и подвергли неумелой проверке с привлечением малоквалифицированных жандармов. Приведу пересказ Клеточниковым не сохранившегося письма Рачковского:
«5-9 июля. "..." Содержание длинного письма Рачковского, в котором он как бы исповедывается перед новым своим начальством: служил он прежде в Одессе, там еще юношей он женился на бедной девушке, первое время жили в любви и согласии, но потом жене наскучила бедность, она завела себе любовника, и Рачковский должен был бросить ее, хотя не переставал любить ее и даже опять хотел сойтись, но узнал, что жена насмехается над его любовью и намерением сойтись, тогда он с отчаяния стал пьянствовать, чтобы заглушить горе, и уехал из Одессы. После, кажется в Петербурге, он сошелся с девушкой, которая сильно влюбилась в него, с нею он ездил в Архангельскую губ., где выдавал ее за свою жену, теперь она с двумя детьми живет в Вильно; она вполне предана ему и может служить немалым подспорьем в сближении с социалистами. В Архангельской губ. он сблизился с политическими ссыльными, которые считают его за своего. Теперь он определил круг своей деятельности, составил план действий, и если ему не помешают достигнуть цели известные обстоятельства (т. е. если не узнают, что он шпион), он надеется распутать все нити революционной деятельности, всех руководителей и выдающихся деятелей революционного движения выдать в руки III отделения, которому с этого времени он предан и душой, и телом. Он просит верить его преданности и не сомневаться в нем, как теперь сомневаются, учреждая за ним надзор в Вильно. Там надзор так глупо ведется полициею и жандармами, -213- что он не мог не заметить его; надзор этот испортил дело, потому что Соколов (тоже член Соединенной палаты) и Недзельский струсят и не будут укрывать у себя преступников, так что нельзя будет изловить их на этом вместе с преступниками. Если он свой план выполнит, то, конечно, правительство обеспечит его будущность, а если он погибнет, то его семью. <<...>> Управляющий (III отделением. — Ф.Л.) Шмидт читал это письмо и написал по поводу его: Рачковский очень умный человек и будет полезен; я верю его искренности и преданности правительству; относительно материального обеспечения я согласен и нахожу, что нечего тянуть дело; нужно условиться теперь же о плате за труды»[118].
Управляющий III отделением Собственной его императорского величества канцелярии Н.К. Шмидт оказался прав. Но уготовленная ему карьера провокатора не свершилась — помешал Клеточников. После разоблачения Рачковский два года скрывался в Галиции, затем принял участие в подвигах «Священной дружины» и, наконец, превратился в легального сотрудника Департамента полиции, где проходил обучение.под руководством Судейкина[119]. За могучей фигурой инспектора охранки начинающего сыщика никто не замечал. Первую самостоятельную операцию ему выполнить не удалось. Русская полицейская агентура в Европе была очень слаба, а один он сделать, конечно же, ничего не мог, тем более что Дегаевы прятались, предполагая возможное их преследование. Но именно эта командировка Рачковского навела директора Департамента полиции П.Н. Дурново на мысль о реорганизации в Европе русской полицейской службы, призванной следить за действиями политических эмигрантов из России и прибывавшими к ним связными. Руководителем Заграничной агентуры назначили Рачковского.
Своим ближайшим помощником Рачковский сделал А.М. Гартинга (Геккельман, Ландзен), секретного агента Департамента полиции, бежавшего из России в Швейцарию после разоблачения. В мае 1885 года они подписали соглашение, по которому за 300 рублей в месяц Гартинг обязался следить и доносить о действиях русских эмигрантов в Париже. Так -214- у Рачковского появился первый сотрудник внутреннего наблюдения. Вскоре деятельность Гартинга, руководимого Рачковским, распространилась за пределы Франции.
В ночь на 9 ноября 1886 года он организовал в Женеве налет на народовольческую типографию. Агенты русской заграничной охранки Турин, Милевский и Бинт уничтожили отпечатанную литературу, вынесли весь запас шрифта и разбросали его по городу. В ответ на сообщение о содеянном Рачковский получил шифровку следующего содержания: «Его сиятельство (Д
.А. Толстой. — Ф.Л.), выразив свое удовольствие, желает знать технические подробности дела, как проникли, в какое время, сколько времени потребовалось на уничтожение, каким образом никто не заметил, и вообще подробно всю обстановку»[120]. Аристократа Толстого не смутило то обстоятельство, что его агенты обманом и подкупом завладели ключом от типографии народовольцев и совершили деяние, уголовно наказуемое по законам любого государства. Все налетчики получили солидные денежные вознаграждения, а Рачковский еще и орден.
Подруга В.Н. Фигнер, народоволка Г.Ф. Чернявская, прятавшая Дегаева в Харькове после его «побега» из Одесской тюрьмы и чудом избежавшая ареста, работала в Женевской типографии. Ей было известно, кто разгромил типографию. «Через некоторое время, — вспоминала Чернявская, — швейцарское правительство опубликовало постановление, которым запрещалось агентам иностранной полиции заниматься своим ремеслом в пределах Швейцарской республики, так как своими подкупами они развращают швейцарских граждан и нарушают общественный порядок»[121].
В Париже Гартинг поселился на одной квартире с народовольцем А.Н. Бахом, познакомившим его с кругом русских эмигрантов, включая П.Л. Лаврова и М.Н. Ошанину. На деньги Департамента полиции Гартинг с группой сторонников террора организовал в Париже мастерскую по изготовлению бомб. Испытания производились в окрестностях французской столицы, в Медонском лесу[122]. Изготовление бомб успешно продвигалось вперед, а тем временем Рачковский информировал министров иностранных дел Флуранса и, внутренних дел Констана -215- о подробностях деятельности народовольческой лаборатории. За два дня до завершения работ Кашинцев, Николадзе, Степанов, Ротштейн, Теплов и другие участники опасного предприятия, кроме заблаговременно сменившего квартиру Гартинга, были арестованы и преданы суду исправительной полиции, приговором которого часть участников выслали из Парижа, часть — отправили в тюрьму на три года. Гартинга за подстрекательство заочно приговорили к пяти годам тюремного заключения[123].
В награду за создание парижской мастерской для изготовления бомб Гартинг получил от русского правительства звание потомственного почетного гражданина Позже он перешел в Департамент полиции на легальную службу и в 1905-1909 годах занимал кресло своего учителя — руководил Заграничной агентурой в Европе. Поступки, которые совершал Гартинг в начале своей карьеры, являли собой наилучшую аттестацию и для полицейского агента, и для крупного полицейского чиновника. Охранительные силы выталкивали вверх людей безнравственных, но послушных режиму.
В Европе Рачковский занимался не только слежкой за революционерами и провокацией, ремесло сыщика его не удовлетворяло. Он пустился в предпринимательство и разного рода политические интриги: помогал министру внутренних дел И.Л. Горемыкину в его посредничестве при получении в России западными промышленниками выгодных заказов, организовывал по требованию Горемыкина наблюдение за министром финансов С.Ю. Витте и одновременно содействовал Витте в его борьбе с Горемыкиным, выполняя поручения правительства, не относящиеся к его прямым обязанностям. Участник революционного движения журналист М.С Коган писал о нем: «Его деятельность не ограничивается, впрочем, одной только внутренней политикою. Как истинный представитель и, как иные его называли,
"черный ангел-хранитель" царского режима, он, долго живший и действовавший за границею, где у него в Германии, Франции, Италии, Австрии создались прочные связи, становится центральным лицом и в заграничной политике. Правительства с ним считаются. К нему обращаются не только с ходатайствами о награждениях орденами, но и по всем -216- важным вопросам международной политики, одной из главных русских пружин которой он является. В известных случаях он се и направляет из-за кулис»[124].
Петру Ивановичу из всего удавалось извлечь личную выгоду. При знакомстве с многосторонней деятельностью Рачковского невозможно не удивляться его пронырливости, у него на псе хватало времени и энергии. Изворотливость и беспринципность Рачковского потрясают[125]. Сколько же он мог порассказать, скольких же он мог разоблачить... Не один Горемыкин ездил в Европу обделывать свои делишки, не заботясь о пользе отечества. За мзду западных банкиров и промышленников, поступавшую в кошельки крупных русских администраторов-посредников, распродавались права на выгодные займы, подряды,
поставки. Сидеть бы этим «уважаемым» лицам на скамьях подсудимых, если бы не всеобщее всегдашнее наплевательское отношение правящих временщиков к интересам России. В азартной беспроигрышной посреднической вакханалии Рачковскому следует отвести не ведущее, но почетное место. Кружева его интриг сплетены из нитей, тянувшихся от финансовых деятелей Европы, русских министров, генералов интендантских сражений, первых придворных из Рюриковичей и, наконец, от членов царской фамилии. Поднимаясь в собственных глазах всё выше и выше, худородный дворянин Рачковский не избежал потери чувства реальности. В конце 1902 года он написал вдовствующей императрице Марии Федоровне, матери Николая II, что ее сын приблизил к себе некоего француза Филиппа, гипнотизера и спирита («магнетизера»), подосланного агента масонов. Царь был взбешен.
Министр внутренних дел В.К. Плеве воспользовался недопустимым поступком Рачковского и поручил директору Департамента полиции А.А. Лопухину собрать материалы о подвигах начальника зарубежной охранки. На основании представленных документов министр внутренних дел лично составил доклад Николаю П. По повелению императора Рачковского уволили из штата Департамента полиции, а Лопухин составил открытый лист так, чтобы возможно больше чиновников знало о назначении проштрафившемуся сыщику неполной пенсии. -217-

Плеве и Лопухин недолюбливали и побаивались Рачковского, этого выходца из «дегаевщины», ученика Судейкина, друга и коллегу самых темных сил русской и европейской политической полиции[126].
Лишь после убийства Плеве, вел. кн. Сергея Александровича и увольнения Лопухина Рачковский в феврале 1905 года получил назначение в Министерство внутренних дел чиновником особых поручений с возложением на него «верховного руководства» столичной охранкой. Он взял на себя всю центральную агентуру по партии социалистов-революционеров, полагая сделать с эсерами то же, что Судейкин с народовольцами. На место Дегаева Рачковский получил себе в помощники провокатора Н.Ю. Татарова. Мечтания оказались несбыточные — партия была другая и время было другое. Татарова вскоре разоблачили и убили. В июле 1905 года Рачковского назначили вице-директором Департамента полиции по политической части. В его ведении оказался Особый отдел и весь политический сыск империи. Товарищ министра внутренних дел Д
.Ф. Трепов не делал ни одного шага без Рачковского, своего любимого подручного. После переезда Трепова из Зимнего дворца они даже жили в одной квартире[127]. Когда вслед за 17 октября 1905 года Трепова назначили дворцовым комендантом, он испросил разрешение на перевод Рачковского в его подчинение «для исправления ответственных поручений в области высшей политики». Резолюция Николая II о перемещении Рачковского гласила: «Согласен, но сожалею. Рачковскому назначить в награду 75 тыс. руб. из секретных сумм Департамента полиции и представить к ордену Станислава I степени»[128]. Монарх забыл бестактность своей ищейки.
На совести Рачковского крупные провокации в период декабрьского воорркенного восстания в Москве, руководство массовыми арестами и расстрелами при его подавлении. В период предательства Горемыкина в Совете Министров Рачковский, чувствуя родство душ, идей и методов, помогал Л
.И. Дубровину организовать Союз русского народа. Окончательно в отставку Петр Иванович попал с назначением П.А. Столыпина министром внутренних дел. Увольнение Рачковского в июне 1906 года -218- произошло вовсе не потому, что нового министра не удовлетворяли его моральные и деловые качества[129]. При Столыпине провокация завоевала полицейские службы империи окончательно. Начальство беспокоил интриганский стаж и опыт Петра Ивановича и огласка его приверженности провокации. Так закончилась карьера последнего ученика Судейкина, отца российской полицейской провокации. Но с увольнением Рачковского преемственность идей и методов сыска, разработанных Судейкиным, не пресеклась. Инспектор столичной охранки сумел навсегда привить политическому сыску вкус к провокации. Поклонникам Судейкина опыт «дегаевщины», разрушившей народничество, казался соблазнительным. Они стремились вербовать и внедрять провокаторов в руководство революционных партий, и это у них иногда получалось, но удара разрушительной силы массовому движению им нанести не удалось.
На государственную службу Рачковского больше не звали. Руководители политической полиции его ценили, но и стеснялись. Он компрометировал всех, с кем соприкасался, его избегали. Никто не сказал о нем доброго слова. Ему исправно платили пенсию, он консультировал какую-то варшавскую фирму и тосковал по былому величию. Тоска и свела его в могилу. Рачковский умер от «разрыва сердца» на небольшой латвийской станции 19 октября 1910 года шестидесяти лет от роду.



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU