УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Рууд Ч.А., Степанов С.А. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях,

М.: Мысль, 1993.

 

Содержание

 

Введение
Раздел I. История, традиции, предшественники
Глава 1. Политический розыск в России XVI - первой четверти XIX в.
Глава 2. Третье отделение
Глава 3. От Третьего отделения к Департаменту полиции
Раздел II. Структура, методы, союзники
Глава 4. Охранка собирает информацию
Глава 5. Заграничная агентура
Глава 6. Добровольные помощники
Раздел III. Двойные агенты и диссиденты
Глава 7. Суперагент Азеф
Глава 8. Диссиденты в рядах охранки
Глава 9. Богров и убийство Столыпина
Раздел IV. В поисках еврейского заговора
Глава 10. Протоколы, масоны, либералы
Глава 11. Полиция и погромы
Глава 12. Дело Бейлиса, или "Полицейская Цусима"
Раздел V. Закат Департамента полиции
Глава 13. Борьба за охранку
Глава 14. "Темные силы" вокруг трона
Глава 15. Эпилог охранки
Заключение
Примечания
Краткий библиографический список
Иллюстрации

 

Введение

 

Фонтанка, 16 — этот адрес был известен каждому петербуржцу. Здесь, на углу набережной Фонтанки и Пантелеймоновской улицы, рядом с Цепным мостом находилось здание, которое на протяжении почти 80 лет занимала русская тайная полиция. С 1838 г., когда на Фонтанке расположилось Третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии, о доме у Цепного моста стали складывать легенды. Говорили о страшных подземельях, где содержатся несчастные узники. Рассказывали, что стоило приглашенному сесть в кресло, как оно поворачивалось, пол раздвигался, и несчастный оказывался глубоко внизу в руках жандармов.
Вежливые приглашения на Фонтанку вызывали страх. О доме у Цепного моста ходили следующие вирши:
Глупое созданье, 

Рассуждаешь спроста,

Позабыл, брат, здание

У Цепного моста.

Влепят в назидание

Как ударов до ста.

Будешь помнить здание

У Цепного моста.
В 1880 г. после ликвидации Третьего отделения в это здание въехал Департамент полиции, превратившийся в главный штаб борьбы с революцией. Внутри этого дома висели портреты всех начальников Третьего отделения и министров внутренних дел. Один из них — В.К. Плеве — наглухо затворился на Фонтанке, выезжая только раз в неделю на доклад к царю. Его настигла бомба террориста, как только он покинул свое убежище. За надежными стенами дома у Цепного моста скрылся П.А. Столыпин сразу же после кровавого покушения, во время которого пострадала его семья. Дочь Столыпина, не надеясь на охрану, распорядилась перенести кабинет отца на второй этаж — подальше от фанатиков-террористов. Незадолго до этого Боевая организация партии эсеров -3- планировала ворваться в здание на Фонтанке, обложившись динамитом, и взорвать ненавистный Департамент полиции. А возглавить отряд смертников должен был человек, аккуратно посылавший агентурные донесения Департаменту полиции.
"Фонтанка, 16"— это книга о русской политической полиции. Не претендуя на охват всей многообразной деятельности Департамента полиции, авторы сосредоточились на исследовании проблем политического розыска.
Со времени образования в XVI в. Московского централизованного государства и до крушения самодержавия в 1917 г, тайные, рычаги политического сыска всегда служили одним из непременных орудий власти в России. Мало того, эта система настолько укоренилась, что после первой мировой войны продолжила свое существование в виде различных органов государственной безопасности Союза Советских Социалистических Республик и других государств, возникших под его эгидой после второй мировой войны.
Начиная с опричнины Ивана IV и кончая охранкой Николая II, правители России придавали политическому сыску и своим секретным службам форму государственного института. Авторы книги рассматривают последовательное развитие системы и показывают, что охранка, служившая двум последним царям, была прямой наследницей всех своих предшественников.
За три с лишним столетия, о которых здесь идет речь, в политическом розыске отчетливо выделяются несколько этапов. Первый этап относится к тому времени, когда Московия укрепляла централизованную власть, а затем, уже в XVIII в., испытала мощное влияние Запада, особенно в царствование Петра Великого и Екатерины Великой. Таким образом, с самого начала политический сыск в России служил одним из столпов царской власти, а потому роль его не Ослабла под воздействием западного влияния и после Петра. Несмотря на периодические, но недолговечные реформы полицейской системы, она разрасталась и охватывала все новые сферы жизни.
Второй этап в истории политического сыска приходится на годы существования Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии — органа политической полиции, созданного в 1826 г. Николаем I. Третье отделение было призвано подавлять в стране дух свободолюбия, который годом ранее проявился в потерпевшем неудачу восстании декабристов. Причем тайная полиция настолько преуспела в своей борьбе со свободомыслием, что Россию миновала волна революций, потрясших крупнейшие страны Западной Европы в начале -4- 1830-х и в 1848 г. Однако Третьему отделению оказалось не под силу справиться с тщательно законспирированными, готовыми идти на смерть революционерами, которые обратились к террору, после того как в 1860-1870-х годах Александр II провел широкие либеральные реформы: отменил крепостное право, реформировал местную власть, суды и цензуру.
В 1881 г. террористы убили Александра II, и консерваторы в правящих сферах утвердились во мнении, что либерализация неизбежно ведет к революционным волнениям. В это время проводилась реорганизация полиции, имевшая целью, в частности, наладить слежку за подпольщиками с помощью секретных агентов новой "породы". И вот тут начинается третий этап в истории политического сыска: специально для руководства работой этих агентов при Департаменте полиции создаются охранные отделения, или, как их прозвали впоследствии, охранка. В результате сложилась система политического сыска, в ту пору не знавшая себе равных по размаху агентурной сети.
Под охранкой (иногда охраной) было принято подразумевать всю политическую полицию. Возможно, это произошло потому, что слово "охранка" лучше всего характеризовало главную задачу тайной полиции — охранять, защищать государственный строй. Авторы сочли целесообразным употреблять слово "охранка" в традиционном смысле — как синоним тайной полиции, хотя, строго говоря, охранные отделения являлись лишь одним из подразделений политического розыска.
Четвертый, и последний, этап в истории политического сыска в России относится к периоду еще одного поворота к либерализму — попыток ослабить гнет самодержавия путем реформ после революции 1905 г. К тому времени высшие полицейские чины даже в либералах видели предвестников революции — даром что те были объединены в легальные организации и участвовали в работе нового органа законодательной власти. А потому свои основные усилия по борьбе с революционной деятельностью охранка направила на то, чтобы не допустить, как случилось в 1905 г., союза либералов, радикалов и рабочих. Прием она использовала прежний, тот самый, что позволил ей одолеть террористов,— услуги секретных агентов, множества агентов, но оказалась бессильна. В 1917 г. были сметены и охранка, и само самодержавие.
Среди многочисленных методов работы политического розыска в России на первом месте стоит использование сети секретных агентов, которые выявляли врагов государственного строя. В свою очередь политической полиции, -5 следовавшей этой методике, были присущи такие характерные черты, как нежелание подчиняться строгим ограничениям, будь то административные или судебные, постепенный переход на услуги внештатных агентов, которые не состояли в прямом подчинении у полицейских чинов; готовность вербовать осведомителей среди представителей любых социальных групп и использовать для этой цели секретные денежные фонды; оправдание и использование лжи и провокаций, например с целью выявления скрытых врагов или компрометирования оппозиции.
В деятельности охранки, которой посвящено данное исследование, эти четыре тенденции проявились особенно ярко. Если говорить лишь о видимой стороне ее структуры и работы, картина будет неполной, отчасти потому, что охранка вела свои дела втайне, а отчасти потому, что она не имела строгой внутренней организации. Так что в книге речь пойдет о том, как работали и вели себя офицеры и агенты охранки, выполняя стоявшие перед ними задачи.
Авторы выделили узловые проблемы и сочли целесообразным сгруппировать главы в пять разделов, посвященных истории политического сыска, его структуре и методам, двойным агентам и диссидентам, полиции и мифу о еврейском заговоре, наконец, последнему периоду существования Департамента полиции.
Материалом для книги послужили как архивные документы, так и публикации. Основное собрание документов по охранке — фонды Департамента полиции, Московского охранного отделения, Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, личные фонды — находится в Москве, в Государственном архиве Российской Федерации. Документы по заграничной агентуре охранки сосредоточены в Гуверовском институте в Стэнфорде (США, штат Калифорния). Кроме того, один из авторов работал в архивах Киева и Петербурга,, другой — в Нью-Йоркской публичной библиотеке и в Йельском университете.
О политическом сыске в России опубликована обширная литература: воспоминания, документы, научные труды. Для всякого исследователя этой системы, несомненно, большую ценность представляют книги бывших руководителей охранки. Выделим среди них основные: работы Меньшикова, Спиридовича, Герасимова, Заварзина, Новицкого, Васильева. Интересные книги и документы опубликовали сотрудник Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства С.Г. Сватиков, а также литературовед и историк П.Е. Щеголев. Богатым источником -6- информации являются журнал В.Л. Бурцева "Былое" и семь томов издания "Падение царского режима", куда вошли записи допросов бывших полицейских чинов следователями Временного правительства.
Деятельность Департамента полиции всегда интересовала современников, но до 1917 г. она была скрыта под завесой тайны, лишь иногда приподнимавшейся благодаря охранникам, перешедшим на сторону оппозиции. Когда архивы оказались открытыми, первыми исследователями стали члены революционных организаций, долгие годы боровшиеся с охранкой. Получив возможность взглянуть на своего противника изнутри, они познакомили широкую публику с работой тайной полиции. Ряд брошюр и статей опубликовали в 1917-1918 гг. сотрудники Комиссии по разработке архивов В.Б. Жилинский, В.Я. Ирецкий, М.А. Осоргин, С.Б. Членов.
Историография 20-х годов была продолжена исследованиями о деятельности провинциальных охранных отделений, "черных кабинетов", отдельных секретных сотрудников. Тогда же Борис Николаевский, находясь в эмиграции, приступил к подготовке книги об Азефе. В 30-60-е годы изучение охранки оказалось под негласным запретом, исключением являлась только история "зубатовщины". В 70-80-х годах были защищены диссертации А.Н. Ярмышем, Л.И. Тютюник, З.И. Перегудовой, Ю.Ф. Овченко. Эти исследования предназначались для специалистов, и в них, особенно в диссертации З.И. Перегудовой, детально разработаны конкретные аспекты деятельности Департамента полиций. Конец 80-х — начало 90-х годов ознаменовались всплеском интереса к данной теме. Публикуются воспоминания жандармов, переиздаются работы 20-х годов, печатаются произведения в жанре исторической беллетристики. Однако до сих пор русский читатель не имеет в своем распоряжении обобщающей книги по истории политического розыска в России.
Что касается зарубежной литературы, то ни одна из работ не исчерпывает предмета исследования, однако есть две серьезные книги англоязычных авторов о Третьем отделении времен Николая I. Первая написана Сиднеем Монасом и называется "Третье отделение: Полиция и общество при Николае I"; она издана в 1961 г. Монас сосредоточил внимание на вмешательстве Третьего отделения в жизнь и творчество русских писателей. Вторая книга, под названием "Третье отделение: Организация и приемы политической полиции в России при Николае I", принадлежит Питеру С. Сквайру и вышла в свет в Лондоне в 1968 г.; в ней рассматриваются организационная -7- структура и тактические приемы Третьего отделения. Диссертация Фредерика С. Закермана посвящена в основном деятельности заграничного отдела охранки, и автор подробно исследует оперативную работу этого отдела. Диссертация защищена в Колумбийском университете в 1973 г. и озаглавлена "Российская политическая полиция на родине и за рубежом; ее структура, функции, методы и борьба с организованной оппозицией". Изданы также многочисленные статьи (большая их часть упомянута в примечаниях и библиографии), которые затрагивают различные аспекты истории политического сыска в России и смежные проблемы.
Несколько слов об авторах. Эта книга — плод пока еще редкого сотрудничества американского и российского историков. Авторы принадлежат к разным научным школам, имеют разный жизненный опыт. Это будет заметно при чтении книги. Тем не менее в ходе совместной работы авторы пришли к общему выводу о том, что история охранки изобилует множеством мифов, некоторые из которых они по мере сил постарались опровергнуть. Поскольку один из авторов живет в Москве, а другой — в Лондоне (Канада), они обговорили темы и написали примерно по половине книги. Так, Степанов написал первую, шестую, седьмую, девятую, одиннадцатую, двенадцатую и четырнадцатую главы; Рууд — третью, четвертую, пятую, восьмую, десятую, тринадцатую. Вторая, глава, введение, эпилог (пятнадцатая глава) и заключение были написаны совместно. Разумеется, авторы делились всем имеющимся у них материалом и помогали друг другу в работе.

 

Раздел I. История, традиции, предшественники
 

Департамент полиции имел длинный ряд предшественников, которые заложили основы и традиции политического розыска в России. Жестокую эпоху "слова и дела" сменил период "просвещенного абсолютизма", были запрещены пытки и варварские наказания, органы политического розыска несколько раз меняли название: приказ Тайных дел, Преображенский приказ, Тайная канцелярия, Тайная экспедиция. Однако оставались неизменными задачи этих органов, призванных под покровом глубокой тайны обнаруживать и расправляться с врагами царя и государства.
Третье отделение Собственной е.и.в. канцелярии по замыслу его создателей должно было стать "высшей полицией", не имеющей ничего общего с застенками Московского царства. На самом деле в деятельности Третьего отделения, наложившего особый отпечаток на историю XIX в., наблюдалась несомненная преемственная связь с XVII и XVIII вв. Третье отделение прошло длинный путь от апогея могущества до полной несостоятельности, уступив место Департаменту полиции. Несмотря на банкротство, оно оставило своему преемнику ценное наследство: жандармский корпус, архивы и здание на Фонтанке, 16. Таким образом, Департамент полиции начал свою деятельность, опираясь на опыт и знания, накопленные московскими дьяками и петербургскими чиновниками.
 

Глава 1. Политический розыск в России XVI - первой четверти XIX в.

 

Политический розыск — это расследование дел, которые, называясь в разные времена "великими", "тайными", "государевыми", рассматривались как преступления против государства. При монархическом строе, когда государство персонифицируется в монархе, в эту категорию -9- автоматически попадает любое посягательство на его безопасность и достоинство. Политический розыск возник одновременно с государством, однако прошло немало времени, прежде чем законодательство и судебная практика выделили его среди общей массы дел. В России это произошло, когда удельные княжества были объединены в единое царство.
Положив конец междоусобным войнам и анархии, централизованное государство покончило также с вольностями эпохи феодальной раздробленности. Резко расширились обязанности населения перед властями; многие из считавшихся прежде обычными поступков попали под строжайший запрет. Свободное перемещение, являвшееся ранее неотъемлемым правом и феодала (переход на службу к другому великому или удельному князю), и крестьянина (переезд к другому владельцу), теперь приравнивалось к измене. Самое невинное замечание о несправедливых порядках оказывалось тягчайшим преступлением. Москва, а потом Санкт-Петербург требовали от своих подданных безусловной лояльности в поступках, словах и даже пытались контролировать мысли. В соответствии с этим расширились функции политического розыска, который стал инструментом надзора, пресечения и наказания.

 

I
 

При Иване IV (1533-1584 гг.), первым из великих князей принявшем царский титул, преследование политических противников велось с особой жестокостью. Это даже снискало Ивану IV прозвище Грозный. Политический террор был связан с затянувшейся Ливонской войной. Часть знати не видела смысла в борьбе за неплодородные земли Балтийского побережья и предлагала продолжить завоевания на благодатных южных рубежах. Конфликт привел к тому, что в конце 1564 г. Иван Грозный неожиданно покинул Москву и обосновался в Александровской слободе.
Отсюда Иван Грозный послал две грамоты — Боярской думе и горожанам. Царь извещал бояр о своем решении отказаться от престола из-за их измены, а горожанам сообщал, "чтобы они себе никакого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет". Нетрудно было предугадать исход такого маневра. Возбужденные толпы горожан заставили бояр вступить в переговоры с царем. -10-
Иван Грозный согласился принять власть с условием, что кроме ("опричь") обычных владений ему будет выделена особая часть — "опричнина", где он установит порядки по своему разумению:
В опричнину вошел ряд уездов и городов, из которых началось изгнание прежних землевладельцев. В их вотчинах и поместьях селились опричники, подобранные по принципу личной преданности царю. Замыслы Ивана Грозного во многом остаются тайной. В исторической литературе опричнина предстает то в виде хорошо продуманного и поэтапно осуществленного плана ликвидации пережитков феодальной раздробленности, то в виде длинной цепи бесцельных и нелепых злодейств, приведших к разорению страны и возрождению порядков удельной эпохи. При всем различии мнений исследователи сходятся в том, что для достижения своих, не вполне выясненных, целей Иван Грозный создал опричное войско, занятое борьбой с внутренними врагами.
Опричники поражали современников необычным видом. Они приторачивали к седлам коней собачьи головы и метлы в знак того, что, как псы, вынюхивают измену и метлой выметают ее из царства. Два опричника-иностранца И. Таубе и Э. Крузе сравнивали опричное войско Ивана Грозного с монашеским орденом: "Сам он был игуменом, князь Афанасий Вяземский — келарем, Малюта Скуратов — пономарем; и они вместе с другими распределяли службы монастырской жизни. В колокол звонил он сам вместе с обоими сыновьями и пономарем. Рано утром, в 4 часа, должны все братья быть в церкви; все неявившиеся, за исключением тех, кто не явился вследствие телесной слабости, не щадятся — все равно, высокого ли они или низкого состояния,— и приговариваются к 8 дням епитимий"[1]. Но под монашескими одеяниями опричники носили кинжалы, а монастырский режим часто сменялся буйными оргиями. Пиры в Александровской слободе нередко заканчивались убийством знатных бояр.
По словам английского торгового агента и дипломата Джерома Горсея, "эта жестокость породила столь сильную всеобщую ненависть, подавленность, страх и недовольство во всем его (Ивана IV.— Авт.) государстве, что возникало много попыток и замыслов сокрушить этого тирана, но ему удавалось раскрыть их заговоры и измены при помощи отъявленных негодяев, которых он жаловал и всячески поощрял, противопоставляя главной знати"[2]. Иван Грозный чувствовал себя в состоянии войны со всеми подданными. Были подготовлены корабли на случай -11- бегства царя из России, а с королевой Елизаветой I велись переговоры о предоставлении царю убежища в Англии. Мнительный царь видел заговорщиков повсюду, но особенно среди ближних бояр.
В качестве руководителей политического сыска в опричнине можно назвать Г.Л. Скуратова-Бельского (Малюту) и В.Г. Грязного. Малюта Скуратов происходил из провинциального дворянства, а его помощник Василий Грязной начал службу у одного из знатных людей "мало что не в охотниках с собаками". Но при опричном дворе оба выдвинулись в число первых людей.
Главным средством политического сыска были доносы. Современник опричных событий немец А. Шлихтинг с удивлением отмечал: "Именно московитам врождено какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычаи взаимно обвинять и клеветать друг на друга перед тираном и пылать ненавистью один к другому, так что они убивают себя взаимной клеветой"[3].
Доносы совершенно не проверялись, тем более что опричники сами прибегали к заведомо ложным обвинениям. Так, Малюта Скуратов и Василий Грязной заявили прибывшему в Александровскую слободу двоюродному брату царя Владимиру Старицкому, что его повар сознался в намерении подсыпать яд Ивану Грозному по приказу князя. Владимира Старицкого заставили выпить чашу с отравленным вином. Главу русской православной Церкви митрополита Филиппа, который заступался за невинно осужденных, обвинили в различных пороках, причем свидетелем обвинения выступал бывший ученик митрополита, которому за ложные показания обещали епископский сан. Митрополит был заточен в один из монастырей. Через некоторое время туда прибыл Малюта Скуратов и, выйдя из кельи митрополита, сообщил потрясенным монахам, что Филипп внезапно задохнулся от спертого воздуха. Убийства удельного князя и., митрополита сопровождались казнями нескольких сотен представителей знати, каждый из которых в свою очередь сознавался в "измене" и называл имена "сообщников".
Под подозрение попадали целые семьи, роды и, наконец, целые города. Наиболее ярким примером был разгром Новгорода зимой 1570 г. Новгородская летопись утверждает, что некий бродяга Петр подделал грамоту о желании жителей города перейти в подданство к польскому королю. Бродяга спрятал эту грамоту в Софийском соборе и донес о ней Ивану Грозному. Некоторые историки, ссылаясь на архивы, считают, что тайная дипломатия Речи Посполитой намеренно скомпрометировала новгородцев, направив им предложение перейти на польскую -12- сторону. Должностные лица Новгорода поспешили сообщить об этом царю, но лишь разбудили давнее недоверие Ивана Грозного к некогда независимой городской республике[4].
Так или иначе, но опричное ведомство попалось на чужую удочку. Вместо того чтобы вести войну, опричники в течение трех недель занимались розыском в Новгороде. Замученных горожан волокли из опричного лагеря к реке и спускали под лед. Очевидцы утверждали, что в Новгороде погибло до 60 тыс. человек. В русской историографии назывались различные цифры — от 2-3 тыс.[5] до 10-15 тыс. человек[6]. Во всяком случае, разгром Новгорода был достойным предшественником Варфоломеевской ночи.
Скоро опричники на собственном опыте убедились, как трудно оправдаться от ложных доносов. "Келарь" А.И. Вяземский пользовался таким доверием Ивана Грозного, что царь, опасаясь отравы, только из его рук соглашался принимать лечебные снадобья. Но опричник Г.Д. Ловчиков донес, что Вяземский предупредил новгородцев об опричном походе. Царь тут же распорядился забить палками своего соратника. Такое же подозрение пало на голову одного из инициаторов опричнины, А.Д. Басманова. Его сын Федор, чтобы доказать свою верность, на глазах у царя зарезал отца, но все равно был сослан и погиб. Руководителя опричной думы князя М.Л. Черкасского тайно убили по приказу царя. Василий Грязной попал в опалу. Один лишь Малюта Скуратов, погибший на войне, навсегда остался верным слугой в глазах Ивана Грозного.
В 1572 г. опричнина была упразднена так же неожиданно, как и введена. Под страхом сурового наказания запрещалось употребление самого слова "опричнина". Через три года Иван Грозный вновь реставрировал опричные порядки, но вскоре отказался от них. Опричнина в целом была довольно коротким эпизодом в истории страны, однако печальная память о ней сохранилась надолго. При преемниках Ивана Грозного не существовало ничего похожего на опричное устройство. Для рассмотрения важных дел создавались временные комиссии во главе с боярами. Например, комиссия князя (будущего царя) Василия Шуйского, которая расследовала гибель младшего сына Ивана Грозного, царевича Дмитрия, 15 мая 1591 г. На основе свидетельских показаний комиссия пришла к выводу, что царевич погиб в результате несчастного случая. -13-

Этот вывод вызвал горячие споры и среди современников, и среди потомков. Подозрение пало на самого влиятельного члена Боярской думы — Бориса Годунова. Он был зятем Малюты Скуратова и сделал карьеру еще при опричном дворе. В царствование болезненного и недалекого Федора Иоанновича (1584-1598 гг.) он был подлинным правителем государства. Поскольку у царя Федора Иоанновича не было сыновей, между Борисом Годуновым и троном стоял только царевич Дмитрий. И действительно, посте кончины Федора Иоанновича старая династия прервалась, и царем Стал Борис Годунов (1598-1605 гг.).
Но Годунову и его ставленникам не удалось прекратить слухи о таинственном деле в Угличе. В конце своего царствования ему пришлось столкнуться с самозванцем, объявившим себя чудесно спасшимся Дмитрием. После смерти Годунова в 1605 г. Лжедмитрий I вступил в Москву. Князь Василий Шуйский объявил, что он дважды покривил душой во время следствия: покрыл убийц, подосланных Годуновым, и утаил, что они убили подставного мальчика, а не царевича. Впрочем, через 11 месяцев Василий Шуйский организовал заговор против Лжедмитрия I и сам вступил на престол. Теперь он объявил, что Лжедмитрий был беглым монахом Гришкой Отрепьевым; что же касается настоящего царевича, то он был убит посланцами Годунова. В царствование Василия Шуйского (1606-1610 гг.) отрок Дмитрий был причислен к лику святых. .
Неудачное следствие в Угличе часто вспоминали в Смутное время, когда один за другим появились несколько Лжедмитриев, на русские земли вступили иностранные войска, а в Московском Кремле засели польские наемники. После длительной борьбы народное ополчение изгнало поляков из столицы. Единство государства было восстановлено. Земский собор избрал на царство Михаила Романова (1613-1645 гг.).
 

II

 

Социально-политический кризис начала XVII в. привел к дальнейшему усилению абсолютистских тенденций. Хотя первый царь из династии Романовых был избран на престол Земским собором, именно при них произошло отмирание сословно-представительных учреждений. Постепенно перестали созываться земские соборы, а к концу XVII в. прекращает свою деятельность Боярская дума. -14-
Важнейшим атрибутом неограниченной монархической власти стал политический розыск. Если в XVI в. существовали лишь зачаточные формы розыска, то в XVII в. окончательно складывается его практика и возникают постоянные органы.
Земский собор 1649 г. принял Уложение, в котором государственные преступления впервые отделялись от уголовных. Круг этих преступлений был очерчен второй главой Уложения[7]. Наиболее серьезными преступлениями считались покушение на жизнь царя и заговор с целью "Московским государством завладеть и государем быть". Как государственные преступники карались те, кто "недругу город сдаст изменою" или "в городы примет из иных государств зарубежных людей для измены же". За массовые выступления против власти, так называемый "скоп и заговор", безоговорочно назначаюсь смертная казнь. Соборное Уложение вводило принцип индивидуальной ответственности, что являлось шагом вперед по сравнению с временами Ивана Грозного. С другой стороны, Уложение унаследовало нормы средневекового права, в частности не проводило разницы между умыслом и деянием.
Оскорбление царя или угрозы в его адрес стояли в ряду тягчайших преступлений. Это было особенно важно для Московского государства после Смутного времени, когда царский титул присваивали самозванцы. К тому же недавние бояре Романовы ревниво относились к новообретенному царскому престижу. Поэтому государственные преступления обозначались термином "слово и дело", что по своему первоначальному смыслу означало дело о словесном оскорблении царя.
Первые документы с употреблением этой печально знаменитой фразы датированы еще 1622 г. и касаются угрозы перерезать горло царю, опрометчиво вырвавшейся у одного казака[8]. Вскоре "слово и дело" приобрело более широкое значение. По понятиям той эпохи все дела, касавшиеся государственных интересов, были "государевыми делами". Уложение 1649 г. предусматривало строгое наказание для тех, кто заявлял "слово и дело" без должных оснований. Вместе с тем не давалось точного определения этого термина.
"Слово и дело" печально известно тем, что с этого выражения начинался любой донос. Следует подчеркнуть огромное значение доносов для политического сыска. Ни законодательство, ни практика той эпохи не знали иного способа, позволявшего получить сведения о государственных преступлениях. Именно поэтому доносы, если так можно выразиться, культивировались государственной -15- властью. Пожалуй, только в этой области Уложение 1649 г. не признавало сословных границ, подчеркивая, что доносы о важнейших государственных преступлениях можно принимать даже от крепостных крестьян и холопов. Ни в каких других случаях доносы от феодально-зависимого населения не принимались.
В политических делах наглядно прослеживалось стремление поставить государственные интересы выше родовых и семейных. Патриархальные порядки Московской Руси строились на безусловном подчинении детей родителям. Жалобы взрослых сыновей и дочерей на мать и отца не рассматривались, а самих челобитчиков отдавали во власть родителей. Однако Уложение 1649 г. делало исключение для доносов о государственных преступлениях. Причем Литовский статут, послуживший образцом для русского Уложения, оговаривал, что доносить может совершеннолетний сын, тогда как составители Уложения пошли дальше, предписав обязанность доноса для детей обоего пола без ограничения возраста.
Разрешалось принимать доносы у "тюремных сидельцев". Но по уголовным делам заключенный мог подать извет, если находился в тюрьме не более полугода. По политическим делам такого ограничения не предусматривалось. Более того, разрешалось принимать доносы у приговоренных к смертной казни. Так, Фрол Разин, выведенный к месту казни вместе со своим братом Степаном Разиным, вождем крестьянской войны 1670-1671 гг., сказал за собой "слово и дело". Казнь была отложена, а на допросе Фрол "поведал о том, что его брат, Степан, запрятал в засмоленный кувшин воровские письма" и закопал его "на острову реки Дону на урочище, на Прорве, под вербою"[9]. Эту вербу безуспешно искали шесть лет, после чего Фрол был казнен.
Для подданных Московского государства, или, выражаясь языком того времени, "холопов великого государя", донос был гражданской обязанностью. Недонесение каралось самым дрогам образом. В Уложении 1649 г. говорилось, что, если кто-нибудь узнает о злом умысле против царя или бунте, "а государю и его государевым боярам и ближним людям и в городах воеводам и приказным людям про то не известит... и его за то казнить смертию без всякой пощады". Наряду с угрозами действовала система поощрения. Дворянин или служилый человек мог получить в награду поместье осужденного. Например, в 1663 г. некий Сенька Пушечников за удачный донос на соседа получил половину его имения. Соседа -16- сослали, но Пушечников не успокоился и послал новый донос. Однако на сей раз обвиненному удалось доказать, что Сенька просто позарился на другую половину поместья.
Вместе с тем ремесло доносчика было опасным. Чтобы доказать правильность своего сообщения, он должен был пройти через тяжкие испытания. Недаром сложилась поговорка: "Доносчику — первый кнут". Для сохранения тайны следствия его тотчас же брали, заключали в тюрьму. Если участников дела требовали в столицу, то обвинителя и обвиняемых везли "в железах", порой скованных одной цепью. Когда расследование заходило в тупик, пребывание под стражей растягивалось на длительный срок.
Чрезвычайно опасно было попасть в разряд ложных доносчиков ("затейных изветчиков", по терминологии того времени). "Слово и дело" имело волшебную силу. Стоило прозвучать этим словам, как все замирало. Для многих людей крикнуть "слово и дело" было единственным способом привлечь внимание к своим бедам. Поэтому после взятия под стражу зачастую выяснялось, что "слово и дело" кричали "избывая побои", "без памяти", "хмельным обычаем". В этом случае затейного изветчика нещадно пороли и освобождали из тюрьмы, что вообще-то считалось довольно счастливым исходом. Совсем другой оборот принимали события, когда доносчик настаивал на своем сообщении и называл чьи-то имена. Подозреваемых немедленно арестовывали. Как правило, задерживали и всех свидетелей. Между прочим, если донос подтверждался, свидетели превращались в обвиняемых, так как, зная о государственном преступлении, не сообщили о нем сами.
Всеобщий страх перед "словом и делом" объяснялся тем, что эта формула была очень растяжимой. Под нее можно было подвести любой поступок. В случае нездоровья особы царской крови какого-нибудь постороннего человека могли привлечь к ответственности за ворожбу, как это случилось с некой Дашкой Ломановой, которая обвинялась в том, что сыпала пепел в след государыни, чем якобы вызвала ее болезнь, а также смерть царевича Ивана[10].
Широкий простор для произвола открывался в делах о "государевой чести". Во всех торжественных случаях следовало упоминать о царе. Но при этом требовалась немалая сноровка, чтобы самые невинные замечания не были восприняты как "неистовые" или "непригожие" речи. Казалось бы, в чем мог провиниться стрелец Ивашка Хлоповский, который поднял чашу за своего сотника со -17- словами: "Здоров бы был Микйта Дмитриевич Воробьин да государь"? Тем не менее он был нещадно бит кнутом за то, что упомянул царя после сотника. Через два года нещадно били батогами и бросили в тюрьму стрельца Томилку Белого, неосторожно похваставшегося, что он взял лошадь и ехал на ней, словно великий князь.
Наказывали также за описку в царском титуле. Если же подьячий пропускал один из полусотни географических терминов в полном титуле, то задачей розыска было выяснить, не сделано ли это по наущению какого-нибудь иностранного монарха, претендующего на спорные земли. В 1645 г. специально расследовалось курьезное дело. Сын боярский Назар Глазов подал челобитную, в которой как раз под именем царя были вписаны матерные ругательства. Выяснилось, что он по неграмотности спутал челобитную с черновиком, на котором его младший брат пробовал перо. Подобные эпизоды неоднократно воспроизводились в исторической литературе[11].
Розыск начинался с того, что обвиняемому зачитывались показания доносчика. Если обвиняемый заявлял, что на него возвели напраслину, то его "брали к пытке". Этот обряд устрашения заключался в том, что обвиняемому показывали инструменты палачей, раздевали его, клали руки в хомуты, а ноги в колодки. Иногда этот психологический прием срабатывал, и в "расспросных речах" появлялись признания. Но в глазах руководителей розыска более достоверными выглядели признания, вырванные под пыткой и записанные в "пыточных речах".
В Московском государстве пытки были менее изощренными, чем в средневековой Европе или на Востоке. Тем не менее российские застенки обогатили мировую практику двумя чисто национальными орудиями пытки: дыбой и кнутом. Дыба представляла собой сооружение из двух вертикально вкопанных столбов с перекладиной наверху. Палачи заводили руки жертвы за спину, связывали их длинной веревкой и тянули через перекладину. Связанные руки выходили из суставов, и человек повисал на дыбе. В таком положении ему наносили удары кнутом. Пыточный кнут предположительно походил на увеличенную в размерах плеть. Судя по свидетельствам очевидцев, палачи были настоящими виртуозами своего дела: "Они могут класть удар к удару ровно, как бы размеряя их циркулем или линейкой. Сила ударов такова, что каждый пробивает кожу, и кровь льется ручьем; кожа отставала кусками вместе с мясом"[12]. Бытовало убеждение, -18- что опытный палач может одним ударом кнута убить человека. Если это справедливо, то на дыбе часто били вполсилы, так как обычная норма составляла 10-15 ударов.
Снятых с дыбы (чаще всего в бесчувственном состоянии) отдавали тюремным служителям с наказом тщательно оберегать их здоровье. Помимо дыбы и кнута в запасе у палачей были другие орудия.
Сохранился "Обряд како обвиненный пытается" — наставление по ведению розыска. После дыбы и кнута рекомендовалось использовать следующее: "1-е, тиски, зделанные из желеса в трех полосах с винтами, в которые кладутся злодея персты сверху большие два из рук, а внизу ножные два; и свинчиваются от палача до тех пор, пока или повинится, или не можно будет больше жать перстов и винт не будет действовать. 2-е, наложа на голову веревку и просунув кляп и вертят так, что оной изумленным бывает; потом простригают на голове волосы до тела, и на то место льют холодную воду только что почти по капле, от чего также в изумление приходит". Кроме этого палач "висячего на дыбе ростянет и зажегши веник с огнем водит по спине, на что употребляется веников три или болше, смотря по обстоятельству пытанаго"[13].
Согласно неписаному обычаю, каждый, кто после трех пыток показал одно и то же, освобождался от дальнейших мучений. От тех, кто менял свои показания во время розыска, палачи не отступали до тех пор, пока их признания не совпадали с доносом вплоть до мельчайших подробностей. Требовалось, чтобы эти признания слово в слово повторялись на трех последних пытках. Если обвиняемый в чем-то сбивался, весь цикл мучений возобновлялся. Не существовало никаких ограничений по возрасту обвиняемых. Так, 80-летний настоятель монастыря Федорит был "пытан накрепко... и клещами ежен по спине и не единожды".
В XVII в. местные власти принимали активное участие в розыске. Вместе с тем за каждым политическим делом бдительно следили из столицы. Круг должностных лиц, допускавшихся к "государевым делам", был ограничен. Например, губные старосты из местных дворян имели широкие полномочия по борьбе с разбоем, но не смели касаться государственных преступлений. Только назначенные царем воеводы могли вести допросы по политическим делам. Выборные должностные лица привлекались лишь в исключительных случаях. Политический розыск считался одной из важнейших обязанностей воевод. Пренебрежение к этой обязанности не прощалось никому. -19-

В 1630 г. псковского воеводу князя Д.М. Пожарского, героя освободительной борьбы против поляков и соперника Михаила Романова при избрании на царский трон, судили за то, что он отмахнулся от доносчика со "словом и делом". По ходу розыска воеводы сообщали в Москву о каждом своем шаге. Обычно воевода, приняв донос и распорядившись взять всех причастных под стражу, запрашивал столицу. Через некоторое время приходил указ, предписывавший, например, "пытать накрепко" всех подозреваемых. Результаты допросов — "расспросные" и "пыточные" речи — посылались в Москву, откуда направлялся следующий указ. Наконец эта переписка завершалась присланным из Москвы приговором, который воевода приводил в исполнение.
Промежуточное положение между местными властями и центральными органами сыска занимали временные следственные комиссии. Впрочем, их можно считать полномочными представителями центральных органов, направленными непосредственно на место происшествия. Комиссии наподобие той, что была создана для расследования обстоятельств гибели царевича Дмитрия, вошли в практику при любой чрезвычайной ситуации.
Они создавались вплоть до XX в., а в XVII — XVIII вв. такие комиссии являлись частью карательных экспедиций против народных выступлений. Так, окончательная ликвидация казачьего и крестьянского движения Степана Разина была возложена на князя Ю.А. Долгорукова. В его походной ставке близ Арзамаса вели розыск, выносили и приводили в исполнение приговоры. По описанию английского путешественника, "место сие являло зрелище ужасное и напоминало преддверие ада. Вокруг были возведены виселицы, а на каждой висело человек по 40, а то и по 50. В другом месте валялись в крови обезглавленные тела. Тут и там торчали колы с посаженными на них мятежниками, из которых немалое число было живо и на третий день, и еще слышны были их стоны. За три месяца по суду, после расспроса свидетелей, палачи предали смерти одиннадцать тысяч человек"[14].
Следует отметить, что до конца XVII в. в Москве не существовало центрального органа, занимавшегося исключительно государственными преступлениями. Наиболее важные дела рассматривались Боярской думой. В большинстве случаев приговор выносился заочно, хотя иногда преступников допрашивали перед боярами. В исторической литературе отмечалось, что порой розыск велся со скоростью полевого суда. В 1674 г. в Москву доставили одного самозванца, и "указал великий государь вести его с товарищами на земский двор к боярам для -20- расспросу и им пытать их всякими жестокими пытки, а что они, воры, станут сказывать, и их расспросные и пыточные речи указал государь прислать к себе, государю, с боярином Матвеевым, а им, боярам, ждать, покамест от великого государя указ будет; и бояре расспрашивали, пытали и с расспросными речами послали к великому государю боярина Артамона Сергеевича, а сами дожидались указа великого государя на земском дворе; и как приехал боярин Артамон Сергеевич, и бояре, по указу великого государя, велели того вора вершить, четвертовать на Красной площади"[15].
Однако чаще всего занимались государственными преступлениями московские приказы. Приказная система начала складываться с XVI в., а в середине XVII в. насчитывалось до 80 приказов. Во главе этих учреждений стояли бояре или думные дворяне, назначаемые в соответствии с местническими порядками. Но все нити управления находились в руках дьяков из потомственных служащих или из способных выходцев из низших сословий. Каждый приказ наряду со своими основными функциями занимался множеством побочных дел, в число которых попадал и политический розыск. Так, Приказ Казанского дворца занимался розыском на подвластной ему территории Поволжья. Но если среди причастных к делу оказывались стрельцы, то розыск на той же территории вполне мог производить Стрелецкий приказ. Чаще всего имел дело с государственными преступлениями Разрядный приказ, ведавший назначением воевод.
В 1654 г. возник Приказ тайных дел. Современники подчеркивали, что этим учреждением руководил сам царь. Подьячих Приказа тайных дел приставляли к воеводам во время военных действий и вводили в состав русских посольств: "...и те подьячие над послы и воеводы подсматривают и царю, приехав, сказывают"[16]. В исторической литературе долгое время господствовало мнение, что Приказ тайных дел занимался в основном государственными преступлениями. Некоторые историки (В.Н. Татищев, А.Л. Шлецер) видели в нем подобие испанской инквизиции, другие (Н.И. Костомаров, И.Д. Беляев) считали его прообразом тайной полиции. Но уже Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский называли этот приказ личной царской канцелярией с элементами надзора над административными органами.
Специальное исследование И.Я. Гурлянда показало, что Приказ тайных дел был создан царем Алексеем Михайловичем перед военным походом и оставлен в Москве, чтобы разбирать челобитные на царское имя. Постепенно обязанности приказа расширились: управление -21-царскими имениями и промышленными заведениями, разведка рудных запасов, придворный обиход, "царская летняя потеха" (соколиная охота) и др. В качестве личной канцелярии царя Приказ тайных дел был одним из важнейших учреждений, а тайный дьяк был "дьяком в государевом имени", что, очевидно, означало право подписывать указы от имени царя. Однако дела о государственных преступлениях не занимали главного места в многообразной деятельности этого органа. Приказ тайных дел не был приспособлен для ведения следствия и "не имел своего застенка, этой непременной принадлежности розыска того времени, особенно по государственным преступлениям"[17]. После смерти царя Алексея Михайловича Приказ тайных дел был упразднен, но политический розыск остался неприкосновенным.

 

III

 

Правление Петра Великого (1682-1725 гг.) было эпохой реформ по западному образцу. Однако, изменив российские порядки почти во всех сферах жизни, Петр I не тронул приемов розыска, выработанных во времена его отца и деда. Великий преобразователь ограничился незначительными уточнениями законодательного характера.
Воинский устав 1716 г. и Морской устав 1720 г.[18] ввели различные виды смертной казни в зависимости от тяжести преступления. Артикул 19-й Воинского устава назначил четвертование за измену или "покушение на жизнь монарха, а артикул 137-й предусматривал повешение за бунт против властей. Но все это лишь закрепило уже сложившуюся практику. Характерно, что Воинский устав предназначался не только для военнослужащих. В конце XVIII и даже в начале XIX в. при подготовке приговора произвольно выписывались артикулы, имевшие порой весьма отдаленное отношение к делу. Распространение запрещенных книг могли подвести под артикул о дезертирстве или сдаче неприятелю крепостных стен.
Воинский устав исправил отдельные упущения Земского собора 1649 г. В Уложении не было особой статьи об оскорблении монарха. Поэтому 20-й артикул Воинского устава уточнял: "Кто против его величества особы хулительными словами погрешит, его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть и отсечением головы казнен". -22-
Оставив неприкосновенной практику "слова и дела", Петр I упорядочил применение этой грозной формулы. Указ от 25 января 1715 г. предписывал сообщать самому царю о важнейших делах, которые подразделялись на три пункта: 1) о замысле против царя или измене, 2) об измене, 3) о казнокрадстве. В январе 1718 г. царь уточнил, что будет принимать сообщения только по первым двум пунктам. Что же касается третьего пункта, то он по-прежнему оставался в ведении органов политического сыска. Но уже в декабре 1718 г. царский указ передал дела о казнокрадстве Юстиц-коллегии. Преемникам Петра Великого оставалось только подтверждать, что государственными преступлениями считаются дела "в первых двух пунктах".
Законодательство начала XVIII в. подразумевало под заговором и изменой также неуважение к монарху. Деятельность Петра Великого настолько расходилась со старомосковскими канонами, что широко распространились слухи о незаконном происхождении царя (настоящего наследника престола якобы подменили другим младенцем в Немецкой слободе). Недовольные толки вызвал и второй брак Петра, с "немкой", как тогда говорили, темного происхождения. Органы политического сыска жестоко преследовали распространителей подобных слухов и вообще тех, чье отношение к царю выглядело двусмысленным. Например, в 1720 г. певчий Савельев был замечен за тем, что махал тростью перед портретом царя. Доносчик сообщил о самом факте, не давая никакой оценки или объяснения. Сам Савельев оправдывался, что хотел лишь согнать мух с портрета. Тем не менее он был нещадно бит батогами.
Рационалистическое мировоззрение, укреплявшееся в эпоху преобразований, положило конец расследованию дел, связанных с суевериями и колдовством. Однако в царствование Петра I под подозрение бралось все необычное — не в страхе перед мистикой, а скорее из опасения, что под этим может скрываться антигосударственный заговор.
В 1719 г. в местечке Феминг в недавно занятой Лифляндии в доме супругов Андриса и Анны Ланге произошел следующий странный случай. Внутри пивного чана обнаружились непонятные, неизвестно кем начертанные литеры. Супруги Ланге, ничего не подозревавшие о происхождении литер, начали расспрашивать соседей. Вскоре слухи о странных литерах дошли до властей. Супруги -23- были арестованы и отправлены в Петербург для выяснения, что -же означают эти литеры. Однако выяснить ничего не удалось, так как муж и жена скончались в тюрьме после пыток.
Петр I и его преемники считали естественным и необходимым использование доносов. Еще в XVII в. власти требовали от священнослужителей содействия политическому розыску. В период петровских реформ, когда православная Церковь окончательно стала частью государственного аппарата, обязанность нарушать тайну исповеди была закреплена законодательно. В "Духовном регламенте" 1721 г. говорилось, что если на исповеди кто-либо признается в намерении совершить измену или начать бунт, "то должен духовник не токмо его за прямо исповеданные грехи прощения и разрешения не сподоблять... но и донести вскоре о нем, где надлежит"[19].
Указы Петра Великого неоднократно напоминали об обязательности доносов для всех верноподданных и грозили суровыми карами за невыполнение этого долга. Из сохранившихся дел о государственных преступлениях видно, что на одного основного виновного почти всегда приходилось несколько человек, наказанных за недонесение.
Установилась определенная такса за удачный донос. Крестьянин мог рассчитывать на освобождение от крепостной зависимости. В 1721 г. крепостной Аким Иванов подслушал, как его барин на упреки жены в беспробудном пьянстве оправдывался тем, что сам государь Петр Алексеевич любит прикладываться к чарке. Помещика за такие речи били батогами, а Акима Иванова вместе с семьей отпустили на волю. Доносчика могли вознаграждать имуществом осужденного, хотя этого нелегко было добиться при знаменитой московской волоките. В 1729 г. дьячок Василий Федоров, донесший на соседнего помещика, жаловался: "Дано мне, по прошению моему, до настоящего награждения, корову с телицею, да на прокорм их сена, да гусей и кур индийских по гнезду, и то через много прошения насилу получил в три года"[20].
В большинстве случаев доносчики довольствовались деньгами. Обычно выдавалось от 5 до 30 руб., и только при раскрытии наиболее важных преступлений награда значительно возрастала. Так, в марте 1722 г. на воскресном базаре в Пензе отставной капитан В. Левин крикнул, что царь Петр — антихрист.. Посадский человек Ф. Каменщиков донес об этом. В императорском указе от 22 апреля 1722 г. говорилось, что доносчику пожаловано 300 руб., право вести беспошлинную торговлю, а всем командирам и начальникам вменялось в обязанность -24- охранять его от обид. Указ призывал всех верноподданных следовать "сему достойному примеру"[21]. Еще большая забота была проявлена по отношению к тобольскому подьячему Тишину. И неудивительно — ведь Тишин оговорил не безвестного капитана, а генерала князя И.А. Долгорукова, который после опалы был сослан в Березов. Донос привел на плаху нескольких опальных вельмож из рода Голицыных и Долгоруковых, а подьячего Тишина перевели из Сибири в Москву и наградили 600 руб., правда, в рассрочку. В официальной бумаге говорилось, что это сделано для пользы самого доносчика, "понеже он к пьянству и мотовству склонен"[22].
В то же время власти сочли необходимым отказаться от приема анонимных писем. В Москве XVII в. такие письма подбрасывались в Кремль или в какую-либо из приказных изб. Нашедший письмо обязан был передать его по назначению. Излишне говорить, что за утайку письменного доноса наказывали, как за недонесение о государственном преступлении. Анонимный донос был очень неудобен, а потому власти каждый раз старались установить автора подметного письма. Глашатаи на площадях призывали авторов явиться для подтверждения своих сообщений. Но, несмотря на обещанное прощение и награды, авторы анонимных писем всегда уклонялись от явки. В 1715 г. принятие анонимных писем было запрещено. Согласно указу Петра Великого, нашедшему письмо надлежало сжечь его на месте в присутствии двух свидетелей.
В царствование Петра I продолжали принимать доносы от осужденных на смертную казнь, несмотря на то что они зачастую объявляли "слово и дело" в надежде продлить свои дни. Ярким примером может служить история Якова Королихина, которого в июне 1723 г. вывели на казнь на Красную площадь. Он объявил за собой "слово и дело". Казнь отложили, но вскоре выяснилось, что Королихин ничего не знает. Когда его снова привели на казнь, он сказал, что "ежели его казнить отсечь голову, то он тое смерть принять готов, и ему сказано его императорского величества указ публичным листом по приговору, что его велено колесовать, и он, Королихин, сказал за собой его императорского величества слово и дело государственное в третьи..."[23]. Королихина колесовали только после третьего раза. Подобные случаи были очень распространены. Поэтому высочайший указ от 10 апреля 1730 г. предписал больше не верить доносам людей, приговоренных к смерти. -25-

В новую столицу Санкт-Петербург, возведенную по европейским образцам, перебрался московский застенок со всем его пыточным снаряжением. Как и раньше, палачи имели возможность проверить свое мастерство на любом человеке независимо от пола и возраста. В 1724 г. солдатку Анисью Давыдову, неодобрительно отозвавшуюся о коронационных торжествах, дважды поднимали на дыбу и давали по 25 ударов кнутом. Потом выяснилось, что она на пятом месяце беременности. Но это не предотвратило третьей пытки — на сей раз горящими вениками.
Данью новым веяниям стала врачебная помощь. При Петре Великом впервые были назначены два лекаря — Севалт и Волнерс, которые должны были готовить своих пациентов к следующим пыткам. Более существенные изменения коснулись органов политического розыска. Указы Петра Великого требуют принимать доносы и направлять арестованных в столицу, не занимаясь на местах самостоятельными расследованиями. Впрочем, страх перед "тайными государевыми делами" был настолько велик, что губернаторы и начальники военных гарнизонов предпочитали сваливать эту обязанность друг на друга. Например, в 1712 г. тобольский казак Г. Левшутин на зимовке в Нарыме хотел было принести донос на одного из колодников. Но перепуганный нарымский начальник уговорил его сообщить обо всем более высоким властям в Енисейске. Там тоже не нашлось подходящего случая, так что в итоге Г. Левшутину пришлось идти со своим "словом и делом" из Сибири в Москву[24].
Центральные учреждения, специально занимавшиеся государственными преступлениями, появились в эпоху Петра Великого. Это были Преображенский приказ и Тайная розыскных дел канцелярия. Административные реформы на рубеже XVII-XVIII вв. проводились методом проб и ошибок.. Поэтому Преображенский приказ унаследовал особенности старой приказной системы. Он был создан в 1686 г. и получил свое название по подмосковному селу Преображенскому — резиденции вдовы и сына Алексея Михайловича.
Политический розыск попал в ведение Преображенского приказа с 1696 г. и поначалу занимал незначительное место в общем потоке дел. Например, из 605 дел, сохранившихся за 1696 г., только 5 касались "слова и дела"[25]. Но вскоре другие учреждения начали присылать политические дела в Преображенский приказ. Наконец это было закреплено царским указом от 25 сентября 1702 г., который предписывал посылать в Преображенский приказ всех, кто сказал за собой "слово и дело". -26-
Вместе с тем приказ сохранил свои прежние функции, так что наряду с политическим сыском его подьячие занимались обмундированием гвардии и поддержанием порядка на улицах Москвы.
Во главе Преображенского приказа стоял князь Федор Юрьевич Ромодановский. Он происходил из старинного рода, восходившего к легендарному Рюрику, и по своему воспитанию и возрасту принадлежал к консервативному боярству. Тем не менее Ф.Ю. Ромодановский одним из первых одобрил преобразовательную деятельность Петра. Во время заграничного путешествия царя князь Ф.Ю. Ромодановский остался наместником в Москве. Он представлял царскую особу, носил придуманный Петром титул князя-кесаря и именовался "величеством". Ромодановский был беспощадным руководителем политического сыска. Ему доводилось не только самолично допрашивать подозреваемых, но и принимать участие в публичных казнях. Во время массовой казни стрельцов Ромодановский собственноручно отсек головы четырем стрельцам. Даже Петр порой упрекал князя в излишней жестокости. Царь писал ему из-за границы: "Зверь! Долго ли тебе людей жечь? И сюды раненые от вас приехали"[26]. Несмотря на короткие размолвки, Ромодановский был наиболее преданным сподвижником Петра и пользовался его полным доверием.
После смерти князя-кесаря в 1717 г. Преображенский приказ возглавил его сын Юрий, но Петр не мог полностью положиться на его умение и опыт. В конце 1717 г. было создано несколько розыскных канцелярий под руководством гвардейских офицеров — полковника князя П.М. Гагарина, майоров князя С.А. Салтыкова, М.Я. Волкова, И. Дмитриева-Мамонова, Г.Д. Юсупова, капитана Г.И. Кошелева.
Вскоре несколько временных канцелярий вошли в один постоянный орган — Тайную розыскных дел канцелярию. Возникновение этого учреждения было связано со следствием над наследником престола царевичем Алексеем. Царь Петр давно испытывал беспокойство по поводу сына от первого брака. Царевич и его мать, Евдокия Лопухина, заточенная в суздальский монастырь, представляли потенциальную угрозу для новой семьи царя. Но главное — у Петра и его сподвижников не было уверенности, что Алексей продолжит отцовские преобразования. Наследника ждал монашеский клобук, но он бежал за границу. По приказу Петра царевича Алексея искали по всей Европе. Наконец он был обнаружен на острове близ Неаполя, где его укрывало австрийское правительство. -27-

Выманить "зверя", как выражалось окружение Петра, было поручено Петру Андреевичу Толстому. Жизненный путь этого представителя дворянского рода начался с крупной неудачи. Как родственник царевны Софьи и участник стрелецкого бунта, приведшего ее к власти, он попал в немилость сразу же после падения регентши. Однако Толстой умилостивил царя тем, что откликнулся на одно из его начинаний. Нуждаясь в европейски образованных помощниках, Петр посылал дворянских недорослей на учебу за границу. По старым московским понятиям, жизнь среди "богопротивных еретиков" считалась незаслуженным наказанием, которого старались избежать под любым предлогом. Пятидесятидвухлетний Толстой добровольно изъявил желание изучать мореходство и провел два года в Италии. Впрочем, применить свои мореходные познания на деле ему не пришлось.
Нехватка владевших иностранными языками людей заставила Петра переместить Толстого на дипломатическое поприще. Его направили на важный и опасный пост русского посла в Стамбуле. Толстому пришлось познакомиться с местными обычаями. Когда Турция вступила в войну с Россией, его на три года бросили в темницу Семибашенного замка. Стойкость и способности Толстого обеспечили ему расположение царя, которое тот выражал в своеобразной форме. Как-то на пиру Петр поцеловал его в голову и добавил: "Голова, голова, кабы ты не была так умна, я давно бы отрубить тебя велел".
Толстой уговорил царевича Алексея вернуться в Россию, заверяя, что гарантирует ему полное прощение. На родине от царевича поспешно добились отречения, а потом отдали в руки Тайной розыскных дел канцелярии.
Историк В.И. Веретенников полагал, что ядром канцелярии стал небольшой штат помощников Толстого, занимавшихся тем же, что и розыскные органы под руководством гвардейских офицеров. Обстоятельства сложились так, что Толстой занялся наиболее важным политическим делом. "Тайная розыскных дел канцелярия,— писал В.И. Веретенников,— явилась в 1718 г., образовалась из канцелярии ведения Толстого, вероятно находившейся в довольно зачаточном состоянии, когда царе-вичев розыск, попавший в руки Толстого, превратил эту едва оформившуюся канцелярию в самую могучую из розыскных канцелярий "ведения", сгруппировав в ней столь сильных своим положением асессоров, каковы были Бутурлин, Ушаков, отчасти Г.Г. Скорняков-Писарев"[27]. -28-
Дело царевича Алексея приняло широкий размах. Было привлечено несколько десятков человек, сочувствовавших царевичу. Несомненно, настроения, господствовавшие в окружении Алексея, отражали недовольство реформами Петра Великого со стороны широких слоев населения. Ростовский епископ Досифей, попавший под следствие, нашел мужество бросить в лицо церковным иерархам перед своим колесованием: "Только я один в сем деле попался... Посмотрите, и у всех что на сердцах? Извольте пустить уши в народ, что в народе говорят"[28].
Однако Тайная канцелярия добилась очень шатких доказательств измены царевича Алексея. С 19 по 24 июня 1718 г. царевича шесть раз пытали в каземате Петропавловской крепости
. Например, 19 июня его пытали дважды: с полудня до часа и с шести до девяти часов вечера. Но записанные Толстым показания имеют сослагательное наклонение. Царевич сознавался в том, что мог бы при благоприятных условиях принять помощь от австрийского императора: "И ежели бы до того дошло и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженной рукой доставить меня короны Российской, то я бы и тогда, не жалея ничего, доступал наследства..."[29] Недаром Вольтер, занявшись историей Петра Великого, выражал недоумение по поводу дела царевича Алексея: "Если подобному заявлению придавалась какая-нибудь цена, как могло оно считаться существенным доказательством в процессе? Как судить мысль, гипотезу, предположение случая, не имевшего места?"[30].
Тем не менее доказательства, собранные Толстым и его подручными, были сочтены достаточными. Царевич Алексей был приговорен к смертной казни. Ночью он внезапно скончался, по официальной версии — от апоплексического удара, а по слухам — был отравлен, задушен подушкой или даже забит насмерть кнутом в присутствии отца и Толстого.
После завершения следствия канцелярию Толстого должны были упразднить. Но Тайную розыскных дел канцелярию ждала другая судьба. Ей сразу же дали несколько дополнительных поручений, касавшихся "слова и дела". Тайная канцелярия превратилась в постоянно действующий орган. Штаты канцелярии были небольшими. Ею заведовали четыре "министра", которых потом стали называть судьями, а иногда именовали инквизиторами. Формально все четверо были равны, хотя главную роль, бесспорно, играл Толстой. В числе других судей были Г.Г. Скорняков-Писарев, И.И. Бутурлин, А.И. Ушаков. Им помогали секретарь и шесть канцелярских служащих,
-29- а также достаточное количество заплечных дел мастеров. Подобно приказам допетровской эпохи, Тайная канцелярия одновременно выполняла функции следственного органа и судебной инстанции.
Параллельно с Тайной канцелярией продолжал свою деятельность Преображенский приказ. Оба учреждения были равноправны, а императорский указ от 28 апреля 1722 г. предписывал местным властям направлять дела о государственных преступлениях либо в Преображенский приказ, либо в Тайную розыскных дел канцелярию. В основном Преображенский приказ принимал дела из Москвы и дальних местностей, а Тайная канцелярия — из новой столицы, Петербурга, и ближайших к нему провинций. Преображенский приказ выполнял гораздо больший объем работы. Так, с 1719 по 1724 г. Преображенский приказ рассмотрел 1363 дела, а Тайная канцелярия — 280 дел[3
1].
После смерти Петра Великого Толстой поспешил избавиться от тяжелой обязанности начальника Тайной канцелярии. По указу императрицы Екатерины I (1725
-1727 гг.) это учреждение со всеми нерассмотренными делами было передано в ведение главы Преображенского приказа князя Ю.Ф. Ромодановского. Но и сам Преображенский приказ просуществовал только до 1729 г.
Однако самодержавная монархия не могла обойтись без ведомства политического сыска. Упраздненное при малолетнем императоре Петре II (1727
-1730 гг.), оно было восстановлено уже при императрице Анне Иоанновне (1730-1740 гг.). Указ от 6 апреля 1731 г. возродил Тайную канцелярию. Ее прежний руководитель Толстой не удержался на плаву среди бурных дворцовых событий. Будучи одним из главных виновников гибели царевича Алексея, Толстой пытался воспрепятствовать воцарению его сына Петра II. Поэтому окружение малолетнего императора распорядилось отправить Толстого в тюрьму Соловецкого монастыря. В камере, куда посадили 82-летнего старика, была такая сырость, что на нем истлела одежда. Там 30 января 1729 г. Толстой скончался.
Возрожденную Тайную канцелярию поручили Александру Ивановичу Ушакову. Он был типичным представителем петровской эпохи, человеком невысокого происхождения, прошедшим путь от солдата Преображенского полка до генерала и готовым взяться за любое поручение. Ушаков заведовал любимым детищем Петра Великого — корабельным строением. По приказу царя он занялся политическим сыском и был самым деятельным помощником Толстого.
-30-
Ушаков с необычайной ловкостью приспособился к последующим царствованиям. Как и Толстому, ему грозила опала при Петре II. Но в отличие от своего бывшего начальника Ушаков добился освобождения. Когда члены Верховного тайного совета в 1730 г. попытались ограничить самодержавную власть, Ушаков поставил свою подпись под прошением о восстановлении прерогатив монарха. Это обеспечило ему благосклонность императрицы Анны Иоанновны. После ее смерти в 1740 г. Ушаков сохранил свой пост при императоре-младенце Иоанне Антоновиче (1740
-1741 гг.), когда регентом был герцог И. Бирон. И он же вел следствие над Бироном, когда его свергли фельдмаршал Б.К. Миних и вице-канцлер А.И. Остерман. А когда, в свою очередь, свергли Миниха и Ос-термана, то их опять-таки допрашивал Ушаков. При Иоанне Антоновиче начальник Тайной канцелярии вел дело группы лиц, отказавшихся присягать императору. А после свержения Иоанна Антоновича Елизаветой Петровной (1741-1761 гг.) Ушаков наблюдал за тем, чтобы из всех бумаг было вымарано имя императора-младенца. В глубокой старости Ушаков отошел от дел, уступив свой пост А.И. Шувалову, брату фаворита Елизаветы.
Русские цари и императоры не упускали из своих рук контроль над органами политического сыска. Все важнейшие дела докладывались царю Алексею Михайловичу, а его сын Петр Великий лично принимал участие в допросах. Было установлено, что по понедельникам с четырех часов дня Петр занимался розыскными делами в Тайной канцелярии. Анна Иоанновна писала развернутые резолюции на докладах Ушакова. Она расширила Тайную канцелярию, открыв московскую контору, которая по странному совпадению размещалась на Лубянке. Начальником московской конторы был назначен родственник императрицы С. Салтыков. Он рьяно принялся за дело. За первые четыре года московская контора рассмотрела 1055 дел и арестовала 4046 человек[32]. Императрица Елизавета Петровна, несмотря на свою склонность к лени, постоянно выслушивала доклады Ушакова и Шувалова.
За полтора века через органы политического сыска прошли тысячи людей. Тайная канцелярия с подозрением относилась ко всему необычному. Руководители политического сыска при Петре I и его преемниках добились того, что их ведомство было окружено завесой тайны и страха. Слова, сказанные полушепотом в келье глухого монастыря или в избе на сибирском тракте, могли долететь до Москвы или Петербурга. Часто человеку приходилось
-31- держать ответ за неосторожное замечание, брошенное много лет назад. Были доносчики, намеренно вызывавшие собеседника на откровенный разговор, а потом сообщавшие о нем в Тайную канцелярию. Из этой сети не могла ускользнуть никакая мелочь.
Но все это еще не свидетельствует об эффективности политического сыска XVIII в. Поток мелких дел нередко заслонял от органов сыска действительно важные сообщения. Например, в 1707 г., в сентябре, в Преображенский приказ явился иеромонах Никанор и передал предупреждение генерального судьи В.Л. Кочубея об изменнических замыслах украинского гетмана И.С. Мазепы. Преображенский приказ сначала отмахнулся от иеромонаха, отправив его в Монастырский приказ. Но Никанор вернулся обратно к Ф.М. Ромодановскому. Тогда его допросили, заковали в цепи и отправили в ссылку. Кочубей был выдан гетману Мазепе. В июле 1708 г. ему отрубили голову, а в октябре того же года Мазепа выполнил свой долго, вынашиваемый план, перейдя на сторону шведского короля Карла XII.
В эпоху дворцовых переворотов органы политического сыска были вовлечены в придворные интриги. Особенно запомнилось современникам дело А.П. Волынского. Всего год занимал он пост кабинет-министра императрицы Анны Иоанновны, но за это время успел нажить ярых врагов среди немецкой партии, верховодившей при дворе. По инициативе фаворита императрицы герцога Би-рона Тайная канцелярия занялась кабинет-министром. Изъятые Ушаковым черновики документов свидетельствовали о намерении кабинет-министра ограничить самодержавную власть. Поднятые на дыбу единомышленники Волынского приписали ему замыслы узурпировать трон, хотя скорее всего планы кабинет-министра не шли дальше борьбы с герцогом Бироном. Биограф Волынского писал: "23 мая (1740 г.) Волынского подвергли в застенке Тайной канцелярии пытке, но и с дыбы он отрицал намерение провозгласить себя государем. Хотя Волынскому дано было только 8 ударов и пытка его продолжалась полчаса, но Ушаков так постарался прикрутить Артемия Петровича, что правая рука у него была вывихнута из плечевой кости, и с тех пор он уже не мог подписывать своих показаний"[33]. Перед казнью Волынскому в присутствии Ушакова отрезали язык, чтобы он ничего не смог крикнуть с эшафота. -32-

 

IV

 

Жестокие расправы вызывали глухое недовольство населения Тайной канцелярией и вообще всей системой "слова и дела". При императрице Елизавете Петровне политический сыск велся с меньшим размахом, чем при Анне Иоанновне. 21 февраля 1762 г. Петр III, вступивший на престол после Елизаветы Петровны, опубликовал манифест об уничтожении Тайной канцелярии. В нем подчеркивалось, что Петр Великий учредил Тайную канцелярию в связи с особыми обстоятельствами и неисправными в народе нравами; с тех пор обстоятельства изменились, и надобность в канцелярии отпала. Императорский указ провозглашал: "Тайная розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда", а "ненавистное израже-ние, а именно слово и дело, не долженствует отныне значить ничего"[34].
Высказываются различные предположения о побудительных мотивах Петра III. Некоторые исследователи полагали, считая императора человеком недалеким, что эта мысль пришла ему в голову под влиянием высокообразованного канцлера М.И. Воронцова[35]. Возможно, однако, что Тайная канцелярия вызвала недовольство Петра III (известного своим преклонением перед прусскими порядками) тем, что в 1762 г. вела следствие о немецком шпионаже в русской армии. Так или иначе, но эту меру одобряли и люди, скептически относившиеся к новому императору. Автор известных воспоминаний А.Т. Болотов писал: "Превеликое удовольствие учинено было и сим всем россиянам, и все они благословляли его за сие дело"[36].
Но фактически ведомство политического сыска было не ликвидировано, а видоизменено. Еще до опубликования своего манифеста об уничтожении Тайной канцелярии Петр III выразил пожелание создать Тайную экспедицию при Сенате[37]. Характерно, что Екатерина II (1762-1796 гг.), охотно толковавшая при подготовке дворцового переворота о безумных поступках своего супруга, подтвердила ряд решений Петра III после его низложения и насильственной смерти. В октябре 1762 г. она почти дословно повторила манифест о ликвидации Тайной канцелярии и тут же создала Тайную экспедицию.
В принципе передача дел о государственных преступлениях одному из подразделений Сената могла бы ввести политический розыск в рамки законности. Но просвещенный абсолютизм Екатерины II не заходил так далеко, чтобы упустить контроль над этой важнейшей отраслью. -33-

Тайная экспедиция почти не зависела от Сената. В нее в полном составе перешли все чиновники упраздненной Тайной канцелярии. Сама экспедиция размещалась в Петропавловской крепости, а ее московская контора — на Лубянке. Возглавил Тайную экспедицию Степан Иванович Шешковский. Ему довелось дышать воздухом застенка буквально с детства. Отец Шешковского, мелкий чиновник, пристроил 11-летнего сына писцом в московскую контору Тайной канцелярии. Потом Шешковский служил в других учреждениях, но в конце концов вернулся в Тайную канцелярию — на сей раз в Петербурге. При Шувалове он был секретарем канцелярии, а в экспедиции дослужился до чина тайного советника. Подобную карьеру, учитывая его недворянское происхождение, можно объяснить только особыми заслугами. Недаром Екатерина II питала огромное доверие к начальнику Тайной экспедиции.
В царствование Екатерины II продолжалась практика создания временных следственных комиссий. Они расследовали особо важные дела, например попытку подпоручика В.Я. Мировича освободить из Шлиссель-бургской крепости Иоанна Антоновича. Двадцатичетырехлетний секретный узник, который провел в одиночном заключении 23 года, так и не узнал ни о своем настоящем имени, ни об императорском титуле. Офицеры охраны, действуя в соответствии с тайными инструкциями, убили бывшего императора. Мирович был предан суду и казнен.
Обстоятельства чумного бунта в Москве в 1771 г. расследовал фаворит императрицы граф Г.Г. Орлов. В 1775 г. для расправы с участниками крестьянского движения под предводительством Емельяна Пугачева были созданы две комиссии, подчиненные генералу П.С. Потемкину. Этим комиссиям оказывали помощь специалисты из Тайной экспедиции. Екатерина II писала Потемкину: "В Москву теперь я отправляю Шешковского в Тайную экспедицию, который особливый дар имеет с простыми людьми и всегда весьма удачно разбирал и до точности доводил труднейшие разбирательства"[38]. Шешковский допрашивал предводителя крестьянской войны днем и ночью. Вместе со священником он сопровождал Емельяна Пугачева на казнь. Следует отметить, что императрицу особенно интересовал вопрос, почему бунтовщик выдавал себя за ее покойного мужа Петра III. -34-
Во второй половине XVIII в. Россия постепенно расставалась с пережитками средневековья. При Екатерине II "слово и дело", как и было обещано в манифесте Петра III, утратило всякое значение. Первое время доносчики пытались заменить запрещенное выражение словом "секрет". Но за подобные выкрики строго наказывали. Екатерина II торжественно провозгласила отказ от пыток.
Однако сдвиги в общественном сознании происходили с большим трудом. Об отмене пыток сожалело даже высшее духовенство. Так, членов Верховного суда возмутила бесстрастность Мировича — "примечена в нем окаменелость, человечество превосходящая". Обер-прокурор Синода передал мнение церковных иерархов: "Некоторые из духовенства приговаривают злодея пытать"[39]. Императрица защищала свое нововведение, хотя ей самой не всегда удавалось выдержать роль просвещенной монархини. Сохранились рассказы о том, как она приказала Шешковскому увезти с маскарада заядлую сплетницу генеральшу М.Д. Кожину. Начальник Тайной экспедиции должен был "слегка телесно наказать" женщину и доставить ее на бал-маскарад "со всею благопристойностью".
У современников не было ни малейших сомнений в том, что Тайная экспедиция продолжала запрещенные пытки. Шешковский хвалился, что может заставить заговорить любого — достаточно только ударить его палкой по подбородку, чтобы затрещали зубы. Передавали за достоверное, что камера для истязаний увешана иконами, а начальник Тайной экспедиции, отличавшийся набожностью, поет акафист Иисусу, чтобы заглушить стоны истязуемых. Как-то князь Г.А. Потемкин, заметив в толпе придворных Шешковского, спросил его, как он в последнее время кнутобойничает?[40]
Но то, что мог позволить себе фаворит императрицы, было недоступно другим. Одно имя начальника Тайной экспедиции вызывало трепет. Когда А.Н. Радищеву при аресте сказали, что его дело поручено Шешковскому, он упал в обморок.
История следствия и процесса над Радищевым показывает, как тщательно Екатерина II контролировала ведомство политического розыска и насколько тесными были ее контакты с Тайной экспедицией. Все преступление Радищева состояло в том, что он написал книгу "Путешествие из Петербурга в Москву", в которой подверг уничтожающей критике царский деспотизм и крепостные порядки. Успело разойтись всего 32 экземпляра, но один из них попал на стол императрицы. -35-

Екатерине II достаточно было прочитать 30 страниц, чтобы сделать заключение: "Тут рассевание заразы французской; отвращение от начальства..." Книга была издана анонимно, поэтому следствие занялось установлением авторства. Круг подозреваемых сужался, причем Екатерина II проявила незаурядные способности сыщика. В одной из глав книги упоминалось, что анонимному автору довелось получить научные знания. Императрица написала: "Кажется, сие знание в Лейпцих получено и доводит до подозрения на господ Радищева и Чалищева, паче же, буде у них заведена типография в дом, как сказывают". В другой главе автор продемонстрировал осведомленность о плутнях торговцев. Екатерина II прокомментировала: "108 страница, знание имеет подробностей купецких обманов, чево у таможни легко приглядеть можно"[41]. Действительно, Радищев учился в Лейпцигском университете, заведовал столичной таможней и отпечатал книгу в своей домашней типографии.
Шешковский обращался с арестованным Радищевым, руководствуясь мнением императрицы, которое записал ее секретарь: "Примечания на книгу Радищева посланы к Шешковскому. Сказать изволила, что он бунтовщик хуже Пугачева..." Радищев был морально сломлен. Он проклинал свои убеждения и оправдывался, что его книга не имела целью поднять народ на новую пугачевщину, "что народ наш книг не читает, что она написана слогом, для простого народа не внятным". Радищев писал жалобные письма своему мучителю: "Бог вам воздаст, что не лишаете несчастного плачевного удовольствия изъявлять свои мысли". Шешковский пренебрежительно оценивал все новые и новые признания своего подследственного: "В себе иного не содержит, как он описал гнусность своего сочинения, и кое он сам мерзит"[42]. Но возможно, искреннее или притворное раскаяние Радищева способствовало тому, что смертный приговор ему был заменен ссылкой в Сибирь.
Жестокая расправа за опубликование книги объяснялась крутым поворотом внутренней политики царизма, вызванным Французской революцией 1789 г. Вслед за судом над Радищевым последовала бессудная расправа над Н.И. Новиковым. Этот журналист и книгоиздатель давно находился на подозрении за острые сатиры в журналах и распространение сочинений французских просветителей. Вызывала беспокойство и принадлежность Новикова к масонским ложам, хотя эти организации существовали легально. Когда Екатерина II доказывала свое право именоваться "философом на троне", Новиков пользовался некоторой свободой действий. Императрица -36- боролась с ним при помощи литературной полемики, жалуясь, что она, победив турецкую армию, никак не может справиться с отставным поручиком (чин Новикова).
Свержение королевской власти во Франции изменило ситуацию в России. Новикову запретили арендовать типографию и конфисковали его издания. В апреле 1792 г. он был арестован под надуманным предлогом. Следствие над Новиковым вел тот же Шешковский, а Екатерина II столь же внимательно следила за ходом допросов. Ее рукой были составлены вопросные пункты, на которые Новиков должен был отвечать в каземате Шлиссельбур-гской крепости. Историки, изучавшие дело Новикова, отмечают, что следствие велось исключительно предвзято: "...из бумаг без всякой системы брались лишь отдельные документы, на них ссылались для обвинения в том или другом преступлении, и по поводу их требовались объяснения с Новикова, но самих бумаг ему зачастую не предъявляли"[43].
Между тем Новиков никогда не скрывал своих взглядов. Когда его обвинили в том, что он завлек в масонскую ложу секретаря московской конторы Тайной экспедиции Кочубеева, Новиков объяснил, что того специально приняли в ложу, думая, что он делает это по приказу начальства для наблюдения за масонами. Тайная экспедиция арестовала нескольких единомышленников Новикова, принадлежавших к ордену розенкрейцеров. Некоторые из арестованных, например студент М.И. Невзоров, оказались крепкими орешками даже для Шешковского. Проходивший по тому же делу И.В. Лопухин писал: "Невзоров был болен и не мог отвечать; да и нечего отвечать было, а Шешковский думал, что он упрямится и таит нечто важное. "Знаешь ли, где ты?"— говорит ему Шешковский. Невзоров: "Не знаю". Ш [ешковский ]: "Как не знаешь, ты в Тайной". Н [евзоров ]: "Я не знаю, что такое Тайная, пожалуй, схватят и в лес завезут в какой-нибудь стан... да скажут, что это Тайная, и допрашивать станут""[44].
Тайная экспедиция не разбиралась в масонских течениях. Единомышленников Новикова обвиняли в пособничестве Французской революции, хотя розенкрейцеры были последовательными противниками народных выступлений. Впрочем, все масоны остались на свободе. Что же касается самого Новикова, то ему так и не смогли предъявить конкретных обвинений. Тем не менее он пробыл в Шлиссельбургской крепости до смерти Екатерины II. -37-

Павел I (1796-1801 гг.) сделал несколько либеральных жестов. Он освободил Новикова и вождя польских повстанцев Тадеуша Костюшко. Однако его недолгое царствование запомнилось современникам как разгул произвола. В самом начале своего правления он пытался возродить обычай письменных доносов. На стене Зимнего дворца повесили ящик, куда каждый желающий мог положить сообщение для императора. Царь открывал его собственным ключом. Но в конце концов Павлу I пришлось отказаться от этой затеи, так как в ящик бросали ругательные письма и памфлеты против самого императора.
В некоторых мемуарах утверждается, что Павел I возродил методы следствия, характерные для времен Анны Иоанновны. Но надо учитывать, что Павел I, подобно своему отцу Петру III, вызвал сильное недовольство дворян. Известны сотни случаев, свидетельствовавших о непредсказуемости и сумасбродстве Павла I, но нет достоверных сведений о применении пыток в его царствование.
Вместе с тем царь сохранил Тайную экспедицию. Ее возглавлял А.С. Макаров, начавший карьеру под покровительством Шешковского и занявший место начальника после его смерти в 1792 г. В Тайной экспедиции содержались узники, оставшиеся от прошлого и даже позапрошлого царствования (один Из них находился в заключении еще со времени Елизаветы Петровны). Но какой-либо значительной роли экспедиция уже не играла. Политический розыск находился в руках самого императора и целой череды быстро возвышавшихся и еще быстрее попадавших в немилость царских фаворитов. Ни сам Павел, ни его приближенные не сумели раскрыть заговор, который привел к гибели императора. Более того, военный губернатор столицы П.А. Пален, которому был доверен розыск, на самом деле являлся душой заговора. В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. заговорщики убили Павла I в Михайловском замке.
Александр I (1801-1825 гг.) обещал править "по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой". Через месяц после вступления на престол он повелел навсегда уничтожить Тайную экспедицию. Поскольку этот шаг совпадал с обещанием следовать примеру Екатерины II, создавшей Тайную экспедицию, в царском манифесте подчеркивалось, что великая императрица в свое время уничтожила Тайную канцелярию. Что же касается Тайной экспедиции, то пороки в ее деятельности, как утверждал манифест, проявились именно за последние годы. Упразднение политического розыска и торжественное -38- подтверждение отмены пыток явились первыми шагами на пути либеральных реформ. В начале XIX в. были проведены административные реформы, улучшена система образования. Через некоторое время разрозненным реформам был придан целенаправленный характер. Один из советников царя, М.М. Сперанский, составил "План государственного преобразования", предусматривавший создание выборных законосовещательных органов, разделение властей и т.п.
Однако либеральные настроения в правящих кругах возобладали на короткий период. Самодержавная власть Александра I сохранялась в полном объеме. Вскоре от широко задуманных преобразований не осталось почти ничего. После вторжения и изгнания войск Наполеона в 1812 г. Александр I проводил внутреннюю политику, соответствующую принципам Священного союза. Олицетворением реакционного курса стал генерал А.А. Аракчеев. Но еще в разгар преобразовательной деятельности Александр I убедился, что абсолютизм не может существовать без тайной полиции. В 1805 г. царь, отбывая к русским войскам за границу, говорил, что в сложившихся обстоятельствах необходима "высшая полиция".
В правительственных кругах испробовали различные варианты организации политического сыска. Так, был создан межведомственный Комитет высшей полиции (Комитет 5-го сентября 1805 г.), который, впрочем, ничем себя не проявил. 13 января 1807 г. по предложению одного из ближайших друзей царя, Н.Н. Новосильцева, был образован Комитет общей безопасности, который рассматривал дела, ранее входившие в компетенцию Тайной экспедиции. В положении о Комитете общей безопасности подчеркивалось, что "Министерство внутренних дел сообщать будет оному известия, через губернаторов получаемые и открываемые по дирекции почт, о подозрительных переписках"[45].
Министерство внутренних дел, созданное в 1802 г., находилось в непосредственном контакте с Комитетом общей безопасности. Но в 1810 г. было создано Министерство полиции, которому перешли дела о государственных преступлениях. Особенная канцелярия Министерства полиции осуществляла надзор за иностранцами в России и российскими подданными за границей, а также занималась цензурой. Министром полиции был назначен Александр Дмитриевич Балашов. Он хорошо знал полицейское дело, так как занимал до этого должности московского -39- и петербургского обер-полицмейстеров. Правителем Особенной канцелярии стал Я.И. де Санглен, служивший в Адресной конторе, где регистрировались иностранцы.
Министр и правитель канцелярии оказались в сердце интриг против Сперанского. Консерваторы обвиняли инициатора реформ в измене и тайных связях с Наполеоном и поляками. Александр I прекрасно понимал лживость этих обвинений, но был вынужден пожертвовать своим главным советником. По приказу царя Балашов и де Санглен взяли Сперанского под стражу. Статс-секретарь был отправлен в ссылку. Но и участники интриги не дождались благодарности. Балашов, номинально оставаясь на своем посту, был отстранен от управления Министерством полиции. Вместо де Санглена правителем Особенной канцелярии назначили статского советника М.Я. фон Фока. В 1819 г. Министерство полиции было слито с Министерством внутренних дел. Особенная канцелярия также перешла в это ведомство.
Помимо перечисленных учреждений политическим розыском занималась Экспедиция тайной полиции при петербургском генерал-губернаторе[46]. Свою агентуру имел Аракчеев. После восстания Семеновского полка командир гвардейского корпуса князь Васильчиков составил проект устройства полиции, которая "должна быть так учреждена, чтоб и самое существование ее покрыто было непроницаемою тайной"[47]. В январе 1821 г. Александр I одобрил этот проект. Начальником секретной полиции при гвардейском корпусе стал некто Грибовский. Впоследствии такая же полиция была учреждена во 2-й армии на Украине.
Таким образом, органы политического сыска в первой четверти XIX в. сохранялись, но они были децентрализованы и действовали параллельно. Возможно, Александр I стремился ослабить влияние тайной полиции, разделив ее на несколько конкурирующих подразделений. Может быть, он считал, что несколько подразделений будут действовать успешнее, чем одно централизованное учреждение. Надо признать, что если замыслы Александра I заключались именно в этом, то они потерпели полное фиаско. Ведь органы политического сыска проглядели подготовку восстания декабристов.
Эта подготовка шла несколько лет. Декабристы принадлежали к дворянскому сословию, зачастую к самым аристократическим фамилиям. Большинство из них были гвардейскими или армейскими офицерами. Из заграничного похода 1813-1814 гг. декабристы вынесли убеждение в необходимости ограничить самодержавную -40- власть. Декабристы создали ряд тайных обществ: "Союз спасения", "Союз благоденствия". Непосредственно перед открытым выступлением действовали "Северное общество" и "Южное общество" декабристов. Два основных программных документа декабристов — "Русскую Правду" П.И. Пестеля и "Конституцию" Н.М. Муравьева — при всем их отличии объединяло требование ввести конституционное правление, отменить сословные привилегии и освободить крепостных крестьян.
Александр I получил некоторые сведения о тайных обществах, но по не выясненным до конца мотивам не придал им значения. Неожиданная смерть царя вдали от столицы и последовавшая за этим путаница в престолонаследии подтолкнули декабристов на выступление 14 декабря 1825 г., которое было подавлено правительственными войсками. Восстание декабристов наложило сильный отпечаток на внутреннюю политику следующих десятилетий. Страх перед подобными выступлениями способствовал ужесточению контроля над общественной жизнью.

 

Глава 2. Третье отделение
 

Третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии было задумано как "высшая полиция" и в отличие от прежних органов политического розыска имело разветвленную местную сеть в виде жандармских подразделений. Странное сочетание гражданского учреждения с военизированной организацией просуществовало под одним названием 55 лет — дольше, чем какой-либо из органов тайной полиции в России. Отдельному корпусу жандармов была суждена еще более протяженная жизнь — 91 год. За этот срок Третье отделение пережило два значительно различавшихся между собой периода.
Николай I (1825-1855 гг.) придавал Третьему отделению особое значение, исходя из своего понимания роли монарха как главы огромного патриархального семейства, нуждающегося в неустанном отеческом попечении. В его представлении чиновники Третьего отделения и жандармские офицеры были доверенными лицами царя, при помощи которых он видел и слышал нужду и жалобы младших членов семейства. Однако тем из российских подданных, для которых постоянный надзор становился невыносимым, Третье отделение представлялось чудовищным символом военно-полицейского государства. -41-

В царствование Александра II (1855-1881 гг.) влияние Третьего отделения постепенно падает. Тайной полиции приходилось на ходу перестраивать свою деятельность в условиях либеральных реформ 60-70-х годов. Новому поколению жандармов пришлось столкнуться с проблемами, которые не возникали в предыдущее царствование, — с широким обсуждением условий освобождения крепостных крестьян, реорганизацией административного аппарата, растущим количеством частных газет и журналов. Судебная реформа 1864 г., провозгласившая независимость суда и судебного следствия, заставила тайную полицию пересмотреть методы и способы своей работы.
 

I

 

Николая I, который пережил военный мятеж в первые же часы своего царствования, не надо было убеждать в необходимости реорганизации политического розыска. Внимание императора привлек двухстраничный проект генерал-лейтенанта Александра Христофоровича Бенкендорфа об устройстве "высшей полиции".
Биография автора этого проекта во многом совпадала с жизненным путем декабристов. Он был потомственным военным, начавшим службу в 15-летнем возрасте и прошедшим наполеоновские войны от сражения при Прейсиш-Эйлау до "битвы народов" под Лейпцигом. Бенкендорф состоял в масонской ложе, где его "братьями" были философ П.Я. Чаадаев, поэт А.С. Грибоедов и будущий декабрист П.И. Пестель. Он поддерживал дружеские отношения со многими декабристами, но никогда не разделял их взглядов. Как большинству выходцев из остзейских немецких семей, Бенкендорфу была уготована успешная карьера. Он доказал, что русские цари недаром видели в остзейских дворянах наиболее верных слуг престола. Бенкендорф был одним из немногих приближенных Александра I, предупреждавших его о существовании тайных обществ.
В 1821 г. он представил царю записку, в которой раскрывал программу и структуру "Союза благоденствия". Эта организация была уже распущена, но Бенкендорф проницательно замечал: "Весьма вероятно, что они желают лишь освободиться от излишнего числа с малым разбором навербованных членов, коим неосторожно открыли все, составить скрытнейшее общество и действовать под завесою безопаснее". На его проницательность указывал и общий вывод записки: "Буйные головы обманулись бы в бессмысленной надежде на всеобщее содействие"[1]. -42-
 Вместе с другими генералами, присягнувшими Николаю I, военный губернатор Васильевского острова разрушил надежды восставших. Понятно, что мнение Бенкендорфа было ценным для царя.
В своем проекте об устройстве "высшей полиции" Бенкендорф писал: "Для того, чтобы полиция была хороша и обнимала все пункты империи, необходимо, чтобы она подчинялась строгой централизации, чтобы ее боялись и уважали и чтобы уважение это было внушено нравственными качествами ее главного начальника"[2]. Николай I в свою очередь считал, что автор проекта идеально подходит по своим нравственным качествам для поста начальника политической полиции. Он согласился со всеми предложениями Бенкендорфа, за исключением одного пункта. В проекте говорилось о создании министерства полиции. Император отверг эту мысль, может быть, потому, что А.Д. Балашов и его ведомство оставили о себе плохие воспоминания.
Но главная причина состояла в том, что Николай I желал взять лично на себя управление огромной империей. Во время его царствования упало значение государственных органов. Первым шагом стало расширение Собственной его императорского величества канцелярии. Прообразом этого учреждения в XVII в. был уже упоминавшийся Приказ тайных дел, а в XVIII в. — Кабинет его величества. В начале XIX в. императорская канцелярия уже фактически существовала, но под своим официальным названием она появилась во время Отечественной войны 1812 г. Канцелярией управлял всесильный генерал А.А. Аракчеев. Один из чиновников вспоминал: "Помаленьку начал граф Аракчеев все прибирать к себе, отвечая, однако, всякому, что он никакой отдельной части не имеет и займется одним поселением войск"[3].

Сразу после восшествия на престол Николай I сообщил Аракчееву, что отныне он сам будет управлять канцелярией и увольняет генерала от этой должности. Возросшее значение императорской канцелярии привело к усложнению ее структуры. В 1826 г. она была разделена на три отделения.

 

 

 Прежняя канцелярия превратилась в Первое отделение. Два других отделения по замыслу Николая I должны были дополнять друг друга. Второе отделение, которое фактически возглавил М.М. Сперанский, занялось кодификацией законов. Третье отделение, главным начальником которого 3 июля 1826 г. был назначен Бенкендорф, призвано было следить за неуклонным выполнением законов. -43-

Третье отделение создавалось не на пустом месте. Его костяк составили чиновники Особенной канцелярии Министерства внутренних дел, перешедшие на новую службу вместе со своим заведующим М.Я. фон Фоком. Он стал правой рукой Бенкендорфа. Третье отделение делилось на 4 экспедиции. В 1842 г. была создана 5-я экспедиция, занимавшаяся театральной цензурой (впоследствии функции этой экспедиции расширились, и она стала называться Газетной частью). Штаты Третьего отделения были сравнительно небольшими и росли очень медленно. В первый год существования Третьего отделения в нем служили 16 чиновников, в последний год — 72 (вместе со сверхштатными и вольнонаемными). А за тридцатилетнее царствование Николая I численность Третьего отделения не превышала 30 человек. Хотя служба в этом учреждении считалась очень ответственной, чиновники получали жалованье ниже, чем в других отделениях. Практически не было продвижения и по служебной лестнице. До 1838 г. Третье отделение размещалось на углу набережной Мойки и Гороховой улицы, а затем переехало в дом 16 у Цепного моста, на углу Пантелеймоновской и Фонтанки.
Создание Третьего отделения означало восстановление принципа централизации. Но реорганизация политического розыска шла дальше простого возвращения к опыту Тайной канцелярии. Коренное отличие Третьего отделения от предшествующих учреждений заключалось в том, что в помощь ему были созданы местные органы политического розыска. Раньше всем этим (в числе прочих дел) занималась местная военная или гражданская администрация. Теперь же наметилась дальнейшая специализация. Задачи политического розыска были возложены на жандармов.
Слово "жандармерия" прижилось в русском языке в качестве синонима тайной политической полиции. Но в первое время оно не имело негативного оттенка. Жандармы были ровесниками Французской революции и наполеоновских войн. Впервые они появились во Франции в 1791 г., а через год это новшество было воспринято в России. В гатчинских войсках Павла!, тогда еще наследника престола, была учреждена воинская команда, называвшаяся то жандармским, то кирасирским полком. В 1796 г. эта часть была включена в лейб-гвардии Конный полк.
Название "жандармы" вновь появилось в русской армии во время Заграничного похода. В июле 1815 г., сообщает официальная история Министерства внутренних дел, "главнокомандующий Барклай-де-Толли предписал -44- избрать каждому кавалерийскому полку по одному благонадежному офицеру и по пять рядовых, на коих возложить наблюдение за порядком на бивуаках и кантонир-квартирах, отвод раненых во время сражений на перевязочные пункты, поимку мародеров и т.п."[4].
С тех пор жандармы существовали постоянно, хотя их организация претерпела изменения. Еще в Заграничном походе отдельные жандармские команды, находившиеся в распоряжении корпусных командиров, были уничтожены. Полицейская служба при войсках была возложена на Борисоглебский драгунский полк, переименованный в жандармский. Другим источником пополнения жандармов стал корпус внутренней стражи, созданный в 1810 г. для обучения рекрутов и содействия гражданским властям при поимке разбойников, подавления неповиновения, сбора недоимок и т.п. Корпус был раздроблен на полицейские драгунские команды, подчинявшиеся губернаторам. В 1817 г. в составе корпуса были сформированы жандармские части, распределенные по столицам, губернским городам, портам. Всего к 1826 г. насчитывалось около 60 жандармских подразделений.
На эти части и подразделения, представлявшие собой уже готовую разветвленную сеть, обратил внимание Бенкендорф. В своем проекте он предлагал подчинить эти силы начальнику "высшей полиции". "К этому начальнику,— писал Бенкендорф, подразумевая самого себя,— стекались бы сведения от всех жандармов, рассеянных во всех городах России и во всех частях войск"[5]. Николаю I, военному до мозга костей, импонировал двойной, военно-полицейский, характер жандармов. С его точки зрения, "высшая полиция" должна была состоять не из гражданских чиновников, а из офицеров.
Почти одновременно с назначением главным начальником Третьего отделения Бенкендорф был сделан шефом жандармов. Но превращение жандармов в тайную полицию произошло не сразу. На первых порах должность шефа жандармов имела скорее почетное, чем реальное, значение. Жандармы оставались в прежнем подчинении, а Бенкендорф играл роль инспектора. В апреле 1827 г. был принят царский указ о создании корпуса жандармов (впоследствии он стал именоваться Отдельным корпусом жандармов). Но только в 1836 г. жандармские команды были окончательно выведены из состава внутренней стражи. Борисоглебский полк был передан Бенкендорфу в 1842 г., а некоторые жандармские команды навсегда остались в гвардии. В течение длительного периода единственным связующим звеном между группой чиновников на Фонтанке и жандармскими частями по всей России -45- был сам Бенкендорф, совмещавший две должности. Но постепенно эта связь становилась все более прочной. Жандармские части превратились в исполнительные органы Третьего отделения. Впрочем, само Третье отделение в известной степени было поглощено жандармерией. Первые управляющие Третьим отделением — М.Я. фон Фок (1826-1831 гг.) и А.Н. Мордвинов (1831-1839 гг.) — были гражданскими чиновниками. В 1839 г. пост управляющего был совмещен с должностью начальника штаба жандармов.
За годы своего существования корпус жандармов пережил несколько реорганизаций[6]. В Петербурге размещалось управление, а с 1835 г. — штаб корпуса. Территория России была разделена на жандармские округа. Вначале их было 5 (по 8-11 губерний в каждом), потом были добавлены Варшавский, Сибирский, Кавказский округа. Каждый округ возглавлял жандармский генерал, руководивший при помощи собственной канцелярии, называвшейся окружным дежурством. Впоследствии появились управления округов. Округ делился на несколько отделений, которыми управляли жандармские штаб-офицеры. В дальнейшем структура еще более усложнилась. Штаб-офицеров начали назначать в каждую губернию. Появились управления не только округов, но и отделений. Когда Россия покрылась сетью железных дорог, на главных магистралях были созданы полицейские управления из жандармских офицеров.
В первый год своего существования корпус жандармов состоял из 4278 человек. В 1880 г. в нем служили 6808 человек. Большинство жандармов были рядовыми или унтер-офицерами. Например, в 1827 г. в корпусе состояли 3 генерала, 41 штаб-офицер, 160 обер-офицеров, 3617 нижних чинов, 457 нестроевых.
Николай I и Бенкендорф постарались создать элитарное соединение. В корпус отбирались наиболее развитые и грамотные солдаты из других родов войск. Еще более строгим был отбор офицеров. В жандармы не принимались военные до 25-летнего возраста. Национальных ограничений не существовало. Однако полякам требовалось пройти дополнительную проверку. В жандармы можно было попасть, только имея отличные рекомендации или сильную протекцию. Впоследствии было признано необходимым ввести курс обучения для кандидатов в жандармы. Они сдавали экзамены и проходили испытательный срок. При вступлении в корпус жандармы давали подписку о непринадлежности к тайным обществам. -46-
Следует отметить, что желающих надеть голубой мундир (форма жандармов) всегда было больше, чем вакансий. Например, в 1871 г. прошения о переводе в жандармский корпус подали 142 армейских офицера. Из них был отобран 21 человек, а к занятиям допустили всего 6[7]. Жандармская служба являлась притягательной по нескольким причинам. Николай I поддерживал мнение о жандармских офицерах как о своих доверенных лицах. Офицеры в голубых мундирах были свободны от армейской рутины. В провинциальных городах они занимали независимое положение, подчиняясь только далекому начальнику округа и еще более далекому шефу жандармов.
Наконец, жандармам выплачивали большое жалованье. Во всяком случае, в воспоминаниях жандармов эта причина поступления в корпус играла едва ли не решающую роль. Например, моряка Э.И. Стогова после 20-летней службы на флоте одолели мрачные мысли: "Во флоте я разочаровался: упадок общего духа, бедность товарищей поразили меня — какая будущность? Я долго думал и решился искать другой службы. Тогда самое большое содержание было, как в новом учреждении, в корпусе жандармов, но без протекции как попасть туда?"[8] Все же Стогов нашел протекцию у родственников А.Х. Бенкендорфа и перешел в его ведомство с флота, отказавшись от назначения капитаном фрегата.
С другой стороны, среди значительной части общества было распространено презрительное отношение к жандармам. Некоторые военные отклоняли предложения о переводе в жандармский корпус. В записках военного юриста И.П. Хитрово рассказывается о том, как его пригласили прочитать курс лекций для кандидатов в жандармы. Слушатели занимались добросовестно, хотя, как отмечал Хитрово, больше всего их интересовали не профессиональные обязанности жандармерии, а денежное жалованье. К концу занятий шеф жандармов предложил перейти в корпус самому лектору, посулив ему в ближайшем будущем должность начальника Петербургского жандармского управления. Хитрово отказался, сославшись на желание остаться военным юристом. На прощание начальник штаба корпуса сказал ему: "Не служба в военно-судебном ведомстве вас вынудила, капитан, отказаться от предложений графа, а несправедливое общественное предубеждение против вообще жандармов"[9].
На тайную полицию возлагались ответственные задачи. Функции Третьего отделения определялись следующим образом: "1) все распоряжения и известия по всем вообще случаям высшей полиции; 2) сведения о числе существующих в государстве разных сект и расколов; -47- 3) известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и прочим, коих розы-скание и дальнейшее производство остается в зависимости от министерств финансов и внутренних дел; 4) сведения подробные о всех людях, под надзором полиции состоящих, равно как и все по сему предмету распоряжения; 5) высылка и размещение людей подозрительных и вредных; 6) заведование — наблюдательное и хозяйственное — всех мест заточения, в коих заключаются государственные преступники; 7) все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в предел государства прибывающих и из оного выезжающих; 8) ведомости о всех без исключения происшествиях; 9) статистические сведения, до полиции относящиеся"[10].
Однако создатели жандармского корпуса считали обязанности жандармов настолько широкими, что их бесполезно было бы втискивать в рамки какой-либо инструкции. Сохранился хрестоматийный рассказ о том, как Бенкендорф после своего назначения попросил у царя инструкцию. Николай I протянул ему платок со словами: "Вот тебе инструкция. Чем больше утрешь слез этим платком, тем лучше". Некоторые современники утверждали, что исторический платок хранился под стеклянным колпаком в архиве Третьего отделения. Как писал английский исследователь П. Сквайер, "достоверность этого рассказа не вполне установлена, тем не менее "легенда о платке" заняла свое место в истории. Частично это произошло потому, что она в целом довольно точно отражает сентиментальные настроения Николая I в это время, а частично потому, что многие критики Третьего отделения были поражены — в свете дальнейшего развития событий — очевидной иронией царских слов, искренних или лицемерных. Эти критики с достаточными основаниями утверждали, что был достигнут прямо противоположный результат"[11].
Между прочим, Бенкендорф, напутствуя вновь принятых офицеров, повторял слова о платке, которым они должны утирать слезы несчастным. О том же говорилось в инструкции шефа жандармов. Бенкендорф напоминал о высоком предназначении жандарма: "В вас всякий увидит чиновника, который через мое посредство может довести глас страждущего человечества до престола царского и беззащитного и безгласного гражданина немедленно поставить под высочайшую защиту государя императора"[12]. -48-
В первое время имелись разногласия между новым органом и прежними ведомствами. В 1829 г. Бенкендорф жаловался Николаю I на министра внутренних дел А.А. Закревского: "Все сообщаемые ему жандармерией сведения он посылает губернаторам, сообщая им, от кого они исходят; это тормозит деятельность жандармов и навлекает на них придирки и злобу местных властей"[13]. Царь неоднократно подчеркивал, что распоряжения Третьего отделения обязательны для всех государственных учреждений; сотрудничество с Третьим отделением не зависит от желания министров или губернаторов, а является их служебным долгом.
Влияние Третьего отделения усиливалось тем обстоятельством, что его высшие руководители были самыми доверенными сановниками. Начало этой традиции положил Бенкендорф — неразлучный спутник царя. Судя по заметкам шефа жандармов, Николай I вел с ним самые доверительные и откровенные беседы. За свою службу Бенкендорф получил все возможные награды: земли, крепостных, чины, ордена, место в Государственном совете. В 1832 г. ему был дарован титул графа. Николай оказывал ему и нематериальные знаки внимания. Во время тяжелой болезни Бенкендорфа царь проявил трогательную заботу, сидя у изголовья кровати шефа жандармов.
Первый начальник Третьего отделения вошел в историю как резко отрицательный персонаж. Наверное, нельзя полностью доверять Бенкендорфу, когда он в своих записках утверждал, что о его здоровье возносили молитвы одновременно в православных церквах, в мечетях и в синагогах. Вместе с тем Бенкендорф мало напоминал Ушакова и Шешковского. Он был человеком другого века и действовал скорее уговорами, чем угрозами. До нас дошли рассказы об участливом отношении шефа жандармов к попавшим в беду людям. Но было немало случаев, свидетельствовавших о произволе начальника Третьего отделения. Бенкендорф умер 11 сентября 1844 г.
В последние годы его жизни Третьим отделением фактически руководил Леонтий Васильевич Дубельт. Его происхождение, если верить семейным легендам, чем-то напоминало приключенческий роман. Отец будущего начальника штаба жандармов похитил его мать — принцессу испанского королевского дома и привез в Россию. Как и его начальник Бенкендорф, Дубельт начал службу с 15 лет. Он получил рану в Бородинском сражении, участвовал в Заграничном походе, был адъютантом Д.С. Дохтурова и Н.Н. Раевского. Неудивительно, что Дубельт был близок к декабристским кругам. После восстания -49- на Сенатской площади все недоуменно спрашивали, почему не арестован Дубельт. Но за ним числились только разговоры, а не членство в тайном обществе. Поэтому Дубельт беспрепятственно продолжил службу командиром пехотного полка. Но остатки вольнодумства у него, очевидно, сохранились. Он поссорился с непосредственным начальством и демонстративно подал в отставку. Опрометчивость этого шага небогатый подполковник Дубельт осознал сразу. Поиски выгодного места привели его в корпус жандармов.
У человека с либеральным прошлым были сомнения в правильности св
оего выбора. В январе 1830 г. он писал жене, что просил предупредить Бенкендорфа "не делать обо мне представления, ежели обязанности неблагородные будут лежать на мне, что я не согласен вступить во вверенный ему корпус, ежели мне будут давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно"[14]. Работоспособность Дубельта помогла ему сделать быструю карьеру. Всего через 5 лет он получил генеральский чин и занял должность начальника штаба жандармов. В 1839 г. он стал управляющим Третьим отделением. Даже недоброжелатели не отказывали ему в уме и проницательности. А.И. Герцен, имевший возможность наблюдать Дубельта, писал, что он умнее всего Третьего отделения, да и всех трех отделений императорской канцелярии, вместе взятых. В то же время Дубельт заслужил репутацию двуличного человека. В светском обществе его фамилию превратили в каламбур — "Le General Double" (в переводе с французского — "лукавый генерал").
Деловые качества Дубельта позволили ему сохранить должность управляющего после смерти Бенкендорфа. В 1844 г. главным начальником Третьего отделения и шефом жандармов был назначен граф Алексей Федорович Орлов. Он происходил из знаменитой семьи Орловых, возвысившихся в царствование Екатерины.П. Впрочем, Алексей Федорович был лишь побочным сыном младшего из братьев Орловых, и графского титула ему пришлось добиваться собственным трудом. Он получил титул за участие в подавлении восстания на Сенатской площади. Лейб-гвардии Конный полк под командованием А.Ф. Орлова был первой воинской частью, присягнувшей Николаю I. Интересно, что его брат, М.Ф. Орлов, являлся членом тайных обществ и даже намечался декабристами в качестве главы восстания. Граф А.Ф. Орлов не разделял убеждений брата, но спас его от неминуемой каторги. -50-
Орлов был известен как решительный и беспощадный человек. До прихода в Третье отделение за ним числились и ликвидация холерного бунта в Петербурге, и подавление восстания военных поселян в Новгородской губернии. Вместе с тем этот решительный генерал был умелым дипломатом. Орлов заключал Адрианопольский (1829 г.) и Ункяр-Искелесийский (1833 г.) мирные договоры с Турцией. Он был знаком и с деятельностью Третьего отделения, замещая Бенкендорфа во время его болезни. Но в качестве главного начальника Третьего отделения Орлов не проявил особой энергии, тем более что его постоянно отвлекали важными дипломатическими поручениями. Кроме того, он неохотно принял на себя руководство тайной полицией и переложил основной объем работы на Дубельта.

 

II

 

При всех начальниках и управляющих Третье отделение считало своим долгом представлять царю сведения о настроениях населения. Управляющий Третьим отделением фон Фок в сентябре 1826 г. писал Бенкендорфу, что общество с пониманием отнеслось к системе всеобщего надзора. Но он же привел мнение недовольных. "Отличное занятие для правительства,— говорят они,— соваться во все мелочи! Нельзя чихнуть в доме, сделать жест, сказать слово, чтобы об этом тотчас же не узнал государь... Пусть, однако, берегутся: подобный надзор стеснителен и кончится тем, что произведет смуты"[15].
Тайная полиция руководствовалась заветом Бенкендорфа, который писал, что знание общественного мнения важно для властей так же, как топографическая карта для командующего войсками. Эта карта составлялась на основе рапортов и донесений жандармских офицеров. Вращаясь в губернском обществе, жандармские штаб-офицеры были в курсе всех разговоров среди чиновников. Им сообщали и о том, что происходит в домах горожан. Но в основном личные наблюдения жандармов ограничивались дворянской, чиновничьей и купеческой средой.
В первые годы существования жандармского корпуса агентурная сеть не получила широкого развития. Можно отметить, что фон Фок пользовался услугами осведомителей из бюрократических кругов и светского общества. Эти услуги, по его утверждению, были бескорыстными, хотя осведомители требовали гарантировать им безопасность. Управляющий Третьим отделением сообщал шефу жандармов о сомнениях, терзавших коллежского советника -51- Бландова: "Следует ли все говорить относительно финансов и будет ли он огражден от преследований министра, об управлении которого он может доставить массу самых интересных сведений?"[16]
Дубельт пользовался помощью добровольцев из журналистских кругов. В литературном мире было хорошо известно, что издатели газеты "Северная пчела" Н.И. Греч и Ф.В. Булгарин сотрудничали с Третьим отделением. Греч вызвался написать опровержение нашумевшей книги маркиза де Кюстина, которая была воспринята в официальных сферах как клевета на Россию. Но в одной из статей Греч проговорился, что опровержение готовится по заказу правительства. Дубельт сообщил болтливому журналисту о крайнем недовольстве шефа жандармов.
По словам Булгарина, в 1829 г. он устроил на службу в Третье отделение Н.В. Гоголя[17]. Но это сообщение ничем не подтверждается[18]. Можно только отметить, что в заключительной сцене "Ревизора" правосудие возвестило о себе устами жандарма. По всей видимости, Булгарин не пользовался безоговорочным доверием тайной полиции. По распоряжению Дубельта один из его доносов на конкурента — издателя "Отечественных записок" А.А. Краевского был подвергнут тщательному разбору. Чиновники Третьего отделения пришли к выводу, что донос построен на недобросовестно подобранных цитатах: "Г-н Булгарин хорошо знает, что нет книги в свете, не исключая и самого Евангелия, из которых нельзя было бы извлечь отдельных фраз и мыслей, которые отдельно должны казаться предосудительными"[19].
Рассказы о тех унижениях, которым Дубельт подвергал Булгарина, звучат не очень правдоподобно. Но вообще-то в XIX в. утвердилось презрительное отношение к доносчикам. В этом смысле общественная мораль значительно изменилась, тогда как государственная власть по-прежнему поощряла доносы. В отношении управляющего Третьим отделением к своим добровольным помощникам как раз проявилась такая раздвоенность. Дубельт оплачивал доносы денежными суммами, кратными трем — "в память тридцати сребреников". Кроме тонких намеков доносчиков ждали и более неприятные сюрпризы. Сохранился рассказ о том, как один студент сделал донос на запрещенную религиозную секту. По завершении дела Дубельт сказал доносчику: "Вот вам триста рублей, но, согласно воле государя императора, оставьте университет и — милости просим к нам — юнкером в жандармский дивизион"[20]. -52-
По другим сведениям, тайная полиция вовсе не спешила пополнять свои ряды доносчиками. В 1847 г. студент Киевского университета A.M. Петров выдал Кирилло-Мефодиевское общество — тайную политическую организацию в Киеве. Орлов решил принять студента в Третье отделение. "Дубельт предлагал вознаградить Петрова деньгами, не желая иметь доносчика в непосредственно вверенной ему канцелярии, но его доводы не были уважены, и Петров был определен. Положение Петрова в среде товарищей действительно оказалось для него невыгодным, так как все его чуждались"[21]. В данном случае начальник штаба оказался проницательнее шефа жандармов. Петров продолжил ремесло доносчика, но теперь он уже попытался сообщить царю о непорядках в недрах Третьего отделения. Дубельт сумел оправдаться, а незадачливого доносчика ждала каторга.
Все собранные сведения подытоживались в ежегодных отчетах Третьего отделения, которые представлялись царю. Отчеты были выдержаны в верноподданническом тоне. Но в то же время они содержали довольно острые оценки. В отчете за 1827 г. Бенкендорф указывал на пороки бюрократического аппарата: "Хищения, подлость, превратное толкование законов — вот их ремесло. К несчастью, они-то и правят, а не только отдельные, наиболее крупные из них, но, в сущности, все, так как им известны все тонкости бюрократической системы"[22]. Резкие отзывы Третьего отделения не добавляли ничего нового к хорошо известным фактам. Сам Николай I откровенно признавал, что государством управляет не он, самодержавный монарх, а тридцать тысяч столоначальников.
Жандармы сообщали о наиболее вопиющих злоупотреблениях. Так, в отчете за 1829 г. отмечалось, что Адмиралтейство ввело Николая I в заблуждение относительно качества военных судов: "Моряки считают, что корабли построены плохо, без соблюдения правильных размеров, но никто не осмеливается сказать об этом государю"[23].
Третье отделение не упускало из виду и национальные окраины. В 1828 г. Бенкендорф откровенно писал о русской администрации в Царстве Польском: "Власть продолжает там оставаться в руках презренных субъектов, возвысившихся путем лихоимства и ценою несчастья населения. Все государственные чиновники; начиная со служащих канцелярии генерал-губернатора, продают правосудие с аукциона"[24]. Отчеты Третьего отделения подводили к выводу, что угнетение местного населения может закончиться взрывом. Но Николай I не счел возможным -53- изменить политику в Польше, фактическим наместником которой был его брат Константин. Впрочем, указывая на опасность нарушения конституции Царства Польского, Третье отделение не представляло, что восстание вспыхнет так быстро. После восстания в Польше в 1830-1831 гг. Бенкендорф признавал, что сам был недоволен офицерами, которые слали из польских губерний тревожные рапорты о подготовке вооруженного выступления.
Еще в самом начале деятельности Третьего отделения Бенкендорф, желая подчеркнуть, что его ведомство берет под наблюдение всех лиц, выделяющихся в том или ином отношении, заявлял: "Так называемые либералы, приверженцы, а также и апостолы русской конституции в большинстве случаев занесены в списки надзора"[25]. Кое-кого из числа политически неблагонадежных приглашали для беседы в Третье отделение.
О том, как представляли себе Третье отделение люди той эпохи, один из современников писал: "В первой половине прошлого столетия даже не темные, непросвещенные, а вполне интеллигентные люди твердо верили в то, что в кабинете начальника Третьего отделения имелось кресло с особым техническим приспособлением, на которое обязательно усаживался вызываемый для объяснения. В известный же момент беседа приглашенного с любезным хозяином, шефом жандармов, внезапно прерывалась: кресло, на котором сидел гость, проваливалось под пол, а там провалившийся попадал сразу в объятия дюжих жандармов, учинявших над ним жестокую расправу"[26].
Разумеется, никаких технических приспособлений в здании на Фонтанке не было. К досужим слухам относились разговоры о пытках или о том, что подозреваемым давали гашиш. Даже недоброжелатели отмечали подчеркнутую учтивость жандармов. Но упорные разговоры о пытках доказывали, что в глазах населения Третье отделение имело репутацию не лучшую, чем Тайная канцелярия или Преображенский приказ.
Наибольшую сложность для Третьего отделения представляло выполнение главной задачи, ради которой оно и было создано,— обнаружения тайных обществ наподобие декабристских. В первых отчетах Третье отделение могло указать только на то, что кумиром "партии революционеров и либералов" является Л.С. Пушкин, чьи "революционные стихи" переписывались и расходились по всей России. Как известно, для присмотра за творчеством поэта был приставлен сам шеф жандармов. Впрочем, трудно назвать поэта, писателя или публициста, -54- которого бы обошло вниманием Третье отделение. Жандармы преследовали Герцена и Огарева, а после их отъезда за границу боролись с изданиями Вольной русской типографии. Под надзором находились все направления общественной мысли, включая западников и славянофилов. В 1849 г. славянофил И.С. Аксаков провел несколько дней под арестом в Третьем отделении. Впоследствии Дубельт предложил запретить "даже и представлять к напечатанию" сочинения братьев Аксаковых, А.С. Хомякова, братьев Киреевских и других славянофилов.
Третье отделение пыталось представить царю подлинную картину российской жизни. Конечно, оценивая "настроения умов", тайная полиция стремилась изобразить свою деятельность в выгодном свете. Утверждения, что "жандармерия сделалась врачом моральным... Против жандармерии — одни злоупотребители и знать", являлись если не преднамеренной ложью, то по меньшей мере самообманом. Но в целом сведения Третьего отделения существенно расходились с официальной картиной всеобщего благополучия и процветания. Отчеты тайной полиции не затрагивали основ самодержавия, но указывали на отдельные недостатки административного управления. В этом смысле они могли оказать пользу верховной власти. Другое дело, что Николая I можно было уподобить главнокомандующему, который обходился без той топографической карты, о которой писал шеф жандармов.
Царь умер в феврале 1855 г., осознав перед смертью крушение всей своей внутренней политики. В течение трех десятилетий Николай I превращал Россию в военное государство. Но Крымская война наглядно продемонстрировала, что слаженные парады гвардейских частей лишь прикрывали военную слабость империи.

 

III

 

Ближайшей задачей Александра II после вступления на престол в 1855 г. было завершение неудачной Крымской войны. Русскую делегацию на переговорах в Париже возглавил князь А.Ф. Орлов. Добившись сравнительно легких условий мира, он был назначен председателем Комитета министров и Государственного совета.
На вакантный пост начальника Третьего отделения Александр II, следуя примеру своего отца, назначил человека проверенного и верного — князя Василия Андреевича Долгорукова, который во время восстания декабристов стоял во внутреннем карауле Зимнего дворца вместе с Орловым и вскоре сделался доверенным лицом и спутником молодого Александра[27]. Долгоруков стал -55- военным министром за год до вступления России в Крымскую войну, к которой она не была подготовлена. После заключения перемирия в Париже в феврале 1856 г. Долгорукова понизили в должности, но через два месяца он был поставлен во главе Третьего отделения и Отдельного корпуса жандармов. Князь принял это назначение с радостью. При встрече с родственниками он вполне серьезно сказал им: "Теперь вы обязаны со мной говорить откровенно: ведь я сделался духовником всех верных подданных государя".
А.В. Никитенко писал в своем дневнике, что и Долгоруков, и Орлов принадлежали в государственных кругах к "партии более общей и сильной... враждебной так называемому прогрессу, не желающей ни освобождения крестьян, ни развития науки, ни гласности — словом, никаких улучшений, о которых после смерти Николая так сильно начало хлопотать общественное мнение"[28].
Долгоруков был убежденным консерватором. Одной из первых срочных мер, принятых новым начальником Третьего отделения, было создание ревизионной комиссии, во главе которой Долгоруков поставил генерала А.Л. Потапова. Рекомендации комиссии сводились к следующему. Строгий регламент должен определять роль и действия политической полиции, выявляющей злоумышленников; Третье отделение не должно превышать своих полномочий и "не должно стоять в зависимости ни от какого постороннего ведомства или учреждения". Поскольку во многом деятельность Третьего отделения зависит от осведомителей, оно "будет опираться главнейшим образом на благонамеренную среду населения". Для достижения этого необходимо, чтобы наблюдение было "явное, опирающееся на закон... а не тайное, основанное на слухах и рассказах"[29].
Составленный комиссией доклад никак не отразился на действиях Долгорукова, который не нашел возможным представить новую программу на утверждение в установленном порядке и отложил это до более удобного времени. В тот момент, когда император всячески поощрял общественные реформы и нововведения, Долгоруков предпочел статус-кво. Новый порядок мог отрицательно сказаться на рвении его подчиненных в борьбе со злоумышленниками.
Деятельность Третьего отделения была осложнена тем, что в 1855 г. Александр II значительно ослабил цензуру печатных изданий. Принимая в расчет общественное мнение, нельзя было упускать из виду новых "властителей умов"— частные газеты и журналы, число которых в Москве и Петербурге росло с каждым днем. -56-
В начале 1860 г. 5-й секретариат Третьего отделения начал пристально следить за публикациями в прессе и театральными постановками. Все "свидетельства неблагонадежности" представлялись на рассмотрение чиновникам Третьего отделения, которые в свою очередь пересылали газетные вырезки с "запрещенными" местами главному цензору, высказывая свое недовольство и замечания.
К 1862 г. 5-й секретариат, в котором работали 14 человек, проверял каждый номер из ста отобранных русских печатных изданий (в Третье отделение поступали копии каждой публикации этих изданий), а также наиболее важные иностранные газеты. В инструкции от 9 февраля 1861 г., составленной Долгоруковым, говорилось, что особое внимание надо обратить на полезные замечания и комментарии по общественным вопросам[30].
Важнейшей темой, волновавшей в то время прессу и общество, были подготовка и проведение крестьянской реформы. Регулярно в начале апреля Долгоруков посылал императору годовой отчет. Так, в отчете за 1857 г. Долгоруков говорил о том, как народ реагирует на слухи о скором освобождении крестьян[31].
Он замечал, что образованные люди, не имеющие крепостных, высказываются за освобождение крестьян, считая владение людьми на правах собственности противоестественным, аморальным, антихристианским делом. Некоторые просвещенные дворяне поддерживали идею освобождения даже себе в убыток, но большинство помещиков были настроены отрицательно, полагая, что страна не готова к такой коренной реформе. Третья категория населения — мелкопоместные дворяне считали реформу вредной, утверждая, что крестьяне не будут знать, что делать со своей свободой. Долгоруков считал эти опасения "преувеличенными"— ведь крестьяне спокойно встретили известие о скором освобождении и никаких волнений не последовало. Долгоруков не ожидал "ни огромных смут, ни ужасов" и в дальнейшем, "если не будет каких-либо внешних, неожиданных подстрекательств" (оговорка, очень характерная для чиновника Третьего отделения).
В интересах государственной безопасности, подчеркивал Долгоруков, необходимо заручиться поддержкой дворянства при обсуждении условий освобождения крестьян. Утверждая, что "монархическая власть основана на власти дворянской", начальник Третьего отделения полагал, что Александр должен до некоторой степени сохранить власть помещиков над крестьянами, ведь эта власть являлась "иерархическим продолжением власти самодержавной".
-57-
 В 1857 г. Александру удалось убедить Долгорукова в целесообразности реформы, но тот не мог согласиться с идеей полного освобождения крестьян и предоставления им земли.
Следующий отчет Долгорукова, за 1858 г., совпал по времени с работой комитетов, вырабатывавших условия освобождения крестьян[32]. Не указывая причин, Долгоруков писал об участившихся волнениях среди крестьян, студентов и "криках журналистов", которые выдвигают, по его мнению, непомерные требования. Многие крестьяне, говорил Долгоруков, "понимают свободу в смысле вольницы" и выступают против обязанности платить помещику выкуп и обрабатывать его землю. Утверждая свое право на владение домом и земельным наделом, эти вольнодумцы, писал он, вызывают волнения в деревне, однако "беспорядков доселе происходило несравненно менее, чем ожидали и предсказывали".
В студенческих волнениях, происходивших в каждом университете, в будораживших общественность "криках журналистов" Долгоруков видел руку врагов из-за границы. Проживавшие в Европе эмигранты, особенно находившийся в Лондоне Александр Герцен, нелегально переправляли в Россию свои статьи, призывая проводить "преобразования по всем частям вдруг, тогда как правительство может допускать их не иначе как тихо и постепенно".
В отчете за 1859 г. начальник Третьего отделения проявил еще большую озабоченность настроениями журналистов[33]. Занявшись "обличением", отмечал Долгоруков, они почти в каждой газете публиковали статьи о "бюрократическом зле и социальной несправедливости". В 1861 г. после отмены крепостного права Долгоруков обрушивается на журналистов за разжигание народного недовольства и высказывание сомнений в компетентности правительства и самого императора[34]. Естественными последствиями этих настроений, писал он, были рост беспорядков в университетах, недоумение помещиков, лишившихся собственности и капитала, всеобщее недовольство правительством и потеря доверия к нему.
Самой опасной фигурой среди журналистов, по мнению блюстителей общественного спокойствия, был писатель и публицист Н.Г. Чернышевский. В списке врагов государственного строя, составленном Третьим отделением, его фамилия значилась первой из пятидесяти. Долгоруков очень серьезно отнесся к делу Чернышевского, полагая, что осуждение писателя с последующей ссылкой или тюремным заключением поможет избавить империю от серьезной угрозы ее безопасности. -58-

В Петербурге у журнала "Современник", одним из руководителей которого был Чернышевский, было около шести тысяч подписчиков (значительная цифра для того времени).
Долгоруков подозревал Чернышевского и его сторонников в распространении нелегальных памфлетов радикального толка, наводнивших в то время всю Россию. 2 октября 1861 г. Долгоруков послал на Литейный проспект в Петербурге целый отряд агентов в штатском, чтобы они дежурили у квартиры Чернышевского, опознавая всех посетителей, записывая, сколько времени провели они у писателя, и фиксируя его отлучки[35]. Некоторые агенты сопровождали Чернышевского в течение всего дня, а вечером подавали рапорт своему начальнику. Вскоре были завербованы швейцар и кухарка Чернышевского, а специальные агенты посылались на почту, чтобы просматривать его корреспонденцию.
15 мая 1862 г. Долгоруков посоветовал Александру II организовать специальную комиссию, подобную той, что действовала после восстания декабристов, для пресечения деятельности подпольных издателей. Царь прислушался к этому совету и назначил Следственную комиссию[36], во главе которой поставил князя А.Ф. Голицына. Комиссия состояла из чиновников Третьего отделения и главных министерств; император уполномочил их действовать решительно и по необходимости использовать чрезвычайные меры. 19 июня по цензурным соображениям за "дурное направление" были временно закрыты радикальные журналы "Современник" и "Русское слово"; 8 июля Третье отделение задержало Чернышевского, ссылаясь на перехваченное письмо Герцена, в котором он предлагал одному из сотрудников Чернышевского издавать "Современник" за границей[37].
Письмо Герцена и результаты девятимесячной слежки за Чернышевским не давали юридических оснований для его ареста, поэтому Долгоруков решил воспользоваться своими особыми полномочиями и изолировать этого опасного человека от общества. Может быть, уже тогда он подозревал, что ему удастся договориться с молодым сотрудником Чернышевского В.Д. Костомаровым, которого арестовали через месяц после задержания Чернышевского.
Костомарова обвинили в том, что в своей типографии он пытался напечатать революционную прокламацию "К барским крестьянам". На суде Костомаров назвал автором прокламации близкого друга Чернышевского Александра Михайлова, тем самым смягчив себе приговор. В марте 1863 г. Костомаров согласился дать более точные показания, -59-  утверждая, что главным автором был Чернышевский. За это признание ему щедро заплатили. После показаний Костомарова комиссия прекратила сбор данных по делу Чернышевского и обвинила его в политическом преступлении. В мае дело было передано в Сенат, слушание состоялось в октябре.
Сенат, обладавший верховной юридической властью, постановил вынести приговор без дополнительного допроса обвиняемого и свидетелей. В начале 1864 г. члены Сената признали Чернышевского виновным в написании и попытке распространения мятежного воззвания к крестьянам и приговорили его к четырнадцати годам каторги (зная, что царь смилостивится и вдвое сократит срок) и пожизненному поселению в Сибири. 5 февраля приговор вступил в силу, несмотря на критические замечания Министерства юстиции, которое считало наказание слишком тяжелым[38].
Чтобы как-то унять общественное негодование и требования в прессе освободить Чернышевского или обнародовать вынесенный ему приговор, Долгоруков представил в Следственную комиссию слегка доработанные показания Костомарова. Несмотря на сомнения некоторых чиновников, Долгорукову удалось настоять на своем обвинении. Об этом свидетельствует запись от 21 мая 1864 г. в дневнике Никитенко, который вспоминает, что 7 апреля при окончательном рассмотрении приговора в Государственном совете показания Костомарова были поставлены под сомнение, однако Долгоруков представил секретный документ, содержание которого по соображениям безопасности не подлежало оглашению. (Впоследствии выяснилось, что этот "секретный" документ был всего лишь критическим очерком литературных трудов Чернышевского, составленным Костомаровым по заказу Третьего отделения[39].) Как известно, дальнейшая судьба Чернышевского печальна. Семь лет он провел на каторге, а остаток жизни — в ссылке. Писатель умер в 1889 г.
Говоря о политическом положении самодержавия в отчете за 1865 г., Долгоруков с удовлетворением ссылался на поддержку народа, на патриотические чувства, продемонстрированные русской армией при подавлении восстания в Польше в 1863 г. Долгоруков также отмечал, что стабилизировалась ситуация в западных провинциях. Большие надежды он возлагал на земства, в которых, по его мнению, успешно сочетаются местное самоуправление и монархическая власть. Кроме того, писал Долгоруков, новый закон относительно прессы, провозглашенный в 1865 г. в качестве реформы, оставлял за чиновниками возможность закрыть политически вредное -60- издание. Долгоруков считал, что все эти факты привели к спаду революционных и утопических настроений в прессе. Россия, заключал начальник Третьего отделения, твердо стала на путь реформ благодаря моральной силе правительства империи.
Когда Долгоруков дописывал отчет за 1865 г., произошло непредвиденное событие — 4 апреля 1866 г. студент Дмитрий Каракозов (человек психически неуравновешенный) стрелял в царя. Само по себе это безумное покушение не могло сильно повредить репутации начальника Третьего отделения, однако Долгоруков в то время уже стал понимать, что реформатор Александр хочет заменить его человеком "новых взглядов". Так или иначе, через 6 дней начальник Третьего отделения подал прошение о переводе. Просьба его была удовлетворена, и он занял другую, не менее почетную должность. По свидетельству очевидца, в прочувствованной прощальной речи Долгоруков выражал сожаление, что не может дальше продолжать службу в прежней должности, "окруженный лаской",— все эти сантименты были очень характерны для верноподданного бюрократа старой закалки[40].

 

IV

 

Тот, кто пришел на смену Долгорукову, безусловно был человеком новой школы. Тридцатидевятилетний граф Петр Андреевич Шувалов обладал многими достоинствами, был убежденным прагматиком и сторонником реформ[41].
Шувалов происходил из знатного рода, один из представителей которого уже руководил политическим розыском в XVIII в. В 1857 г., когда Александр II начал проводить в жизнь свои реформы, тридцатилетний Шувалов занял ответственную должность обер-полицмейстера Петербурга. Через 3 года он возглавил общий отдел в Министерстве внутренних дел, заняв второй по значимости пост в важнейшем ведомстве, определявшем внутреннюю политику империи. В 1861 г. он стал управляющим Третьим отделением, шефом корпуса жандармов и служил под началом Долгорукова, затем был губернатором трех балтийских губерний и начальником Рижского военного округа.
Заняв кабинет начальника Третьего отделения, Шувалов приобрел огромное влияние. Современники прозвали его Петром IV, намекая на почти царские полномочия шефа жандармов. Без сомнения, император предоставил Шувалову всю полноту власти по той причине, что не чувствовал себя в безопасности. Александр II взо
шел -61- на русский престол, хорошо понимая, что он правит в век революций и борьбы с абсолютизмом. После покушения он еще явственнее осознал свою уязвимость. Царь надеялся, что начальник тайной полиции, получив свободу действий, избавит его от террористов.
Пытаясь сделать работу своего ведомства более эффективной, Шувалов провел реорганизацию по трем основным направлениям. Во-первых, он расширил 5-й секретариат отделения, служащие которого должны были реагировать на все общественные события. Во-вторых, существенные изменения затронули корпус жандармов. Шувалов добивался строгой централизации полиции и полного контроля за действиями офицеров корпуса. Вся территория страны была разбита на жандармские округа; была также создана сеть из 31 наблюдательного пункта. Всех жандармов заставили пройти проверку, чтобы определить их соответствие занимаемым должностям. На место выбывших пришло новое пополнение из армии, а с целью его обучения были открыты специальные подготовительные школы для унтер-офицеров и элитарные курсы для офицеров.
Наконец, в-третьих, Шувалов обратил внимание на организацию наружного наблюдения и секретную агентуру. В Петербурге и Москве он установил слежку за подозрительными лицами при помощи сотрудников, негласно принятых на службу в городскую полицию еще при Долгорукове. Шувалов надеялся на добровольных осведомителей из верноподданных граждан, которым предлагалось сообщать о подозрительных фактах в жандармские наблюдательные пункты.
Как и все начальники Третьего отделения, Шувалов поощрял платных осведомителей, хотя многие из них оказывались совершенно бесполезными. Начальник 3-го секретариата К.Ф. Филиппиус, вступивший в должность в 1869 г., называл этих осведомителей агентами и отзывался о них не очень лестно: "1 апреля мне впервые были вручены суммы, и вслед за тем представились мне господа агенты, а именно один убогий писака, которого обязанность заключалась в ежедневном сообщении городских происшествий и сплетен. Первые он зауряд выписывал из газет, а последние сам выдумывал; кроме того, ко мне явились: один граф, идиот и безграмотный; один сапожник с Выборгской стороны — писать он не умел вовсе, а что говорил, того никто не понимал и с его слов записать не мог; двое пьяниц, из коих один обыкновенно пропадал первую половину каждого месяца, а другого я не видел без фонаря под глазами или царапин на физиономии; одна замужняя женщина, не столько -62- агентша сама по себе, сколько любовница и сподручница одного из агентов; одна вдовствующая хронически беременная полковница из Кронштадта, и только два действительно ловких агента"[42].
Когда Шувалов сменил Долгорукова, судебная реформа уже вступила в силу, и стало совершенно очевидным, что практику старого ведомства необходимо привести в соответствие с новыми юридическими требованиями.
31 декабря 1866 г. Шувалов разослал две инструкции (одну — открытую, другую — совершенно секретную) жандармам. Первоначально эти инструкции предназначались для Польши, но через год они вступили в силу на территории всей империи. В первой инструкции, которая была напечатана, Шувалов призывал жандармов уважать новые юридические институты, возникшие после судебной реформы, и подчиняться им. Он также ограничил полномочия жандармов при расследовании преступлений и запретил им заниматься делами, по которым уже ведется судебное разбирательство.
При этом в своей секретной инструкции Шувалов учил жандармов не передоверять политические дела судебному разбирательству, если есть необходимость провести расследование собственными силами. В той же инструкции он особо остановился на роде деятельности, которая ни в одной из его опубликованных инструкций не упоминается, — на слежке за населением. Он призывал своих подчиненных "наблюдать за нравственным направлением духовенства... обращать особое внимание на дух школ", продолжать бдительно следить за газетами и настроениями в армии. Жандармам вменялось в обязанность "доводить до сведения начальства о всяком покушении взволновать умы изустными проповедями с помощью речей" и особенно следить за офицерами, если они вздумают "давать подчиненным литературные вечера или участвовать в оных"[43].
Хотя инструкция давалась тайно, содержание ее не удалось скрыть, и направление этого документа было очевидным. Многие были обеспокоены, как это видно из письма барона А.П. Николаи бывшему министру народного просвещения А.В. Головкину от 6 апреля 1867 г. Двуличный Шувалов, жалуется Николаи, делает своих жандармов всеобщими "судьями, распорядителями всем, дает права вмешательства во все без исключения"[44]. Известный славянофил И.С. Аксаков, которому случайно довелось прочитать этот секретный документ, иронически заметил: "Чтобы создать такую инструкцию, надо обладать нешуточной фантазией и, отрешившись от мира действительности, допустить сверхъестественное, т.е. что -63- все офицеры Отдельного корпуса жандармов имеют более чем солидное энциклопедическое образование в сфере всех научных знаний, не исключая даже торгового дела"[45].
9 сентября 1867 г. Александр II узаконил предложения Шувалова по реорганизации Третьего отделения. Законодательство отражало убеждение Шувалова, что отношение к Третьему отделению со стороны общественности должно измениться. Жандармы объявлялись национальной полицией, действующей в соответствии с уголовным кодексом и судебной реформой. Очень важно, что в новом законе жандармы именовались "наблюдательным корпусом"[46]. Подчеркивалось, что основная задача жандармов — наблюдать за обществом, а не наводить порядок, поэтому жандармам разрешалось заниматься преступниками лишь в двух случаях: когда местной полиции не было на месте преступления или когда полиция не могла справиться с беспорядками и обращалась к ним за помощью.
Шувалов не предавал огласке распоряжения, в которых приказывал жандармам доносить о любой, в том числе легальной, деятельности, которая казалась "неблагонадежной". Связь жандармов с осведомителями также скрывалась. Шувалов понимал, что открытое вмешательство жандармов в легальные действия граждан будет превратно истолковано большинством населения — ведь народ не понимает того, что совершенно очевидно для государя и его главного "стража": чтобы сохранить самодержавие, нужно уничтожить оппозиционные настроения в самом зародыше, когда они еще не переросли в проповедь конституционного порядка и антиправительственные выступления.
Добившись утверждения закона 1867 г., в котором жандармы именовались "наблюдательным корпусом", далеким от расследования преступлений, Шувалов официально освободил своих подопечных в голубой форме от всех "неприятностей", связанных с уголовным кодексом. Однако начальник тайной полиции вовсе не собирался отстранять жандармов от расследования преступлений. Теперь он получил большую свободу в борьбе с "неблагонадежными", даже если их деятельность была легальной. Впрочем, непосредственное участие жандармов в расследовании преступлений также предусматривалось законом, в котором говорилось, что в "исключительных случаях" полиция может обратиться за помощью к жандармам; организовать такие "просьбы" не составляло никакого труда. -64-
Вплоть до 1870 г. Шувалову не пришлось ломать голову, как обойти уголовный кодекс в борьбе с "неблагонадежными". Но уже в следующем году он не знал, как поступить с большим кружком молодых социалистов, раскрытым московской полицией и жандармами при расследовании одного нашумевшего убийства.
Главным организатором убийства был Сергей Нечаев, к тому времени уже скрывшийся за границей. В сентябре 1869 г. Нечаев предстал перед московскими революционерами как представитель мифического конспиративного общества "Мировое революционное содружество", якобы основанного анархистом Михаилом Бакуниным. Завербовав около 80 человек в свою собственную тайную организацию "Народная расправа", Нечаев убедил четырех молодых людей, что в их рядах есть предатель. 21 ноября 1869 г. предполагаемый предатель, студент И.И. Иванов, был убит в парке Московской сельскохозяйственной академии, а тело его утопили в пруду. После убийства Нечаев сбежал за границу, предоставив своим товарищам отвечать перед судом[47].
В результате следствия после раскрытия "Народной расправы" жандармы помогли полиции обеих столиц задержать 300 предполагаемых членов организации и им сочувствующих. Далее на протяжении нескольких недель велись дознание и сбор улик (для того времени это была очень долгая процедура). В конце концов удалось собрать улики Для ареста только 152 человек. Остальные 148 задержанных были отпущены на свободу.
В соответствии с судебной реформой 1864 г. на этой стадии активное участие жандармов в судебном разбирательстве заканчивалось, и по закону они должны были передать дело в судебные органы[48]. Дальше начиналось юридическое следствие, в ходе которого следователи проверяли, систематизировали и обрабатывали собранные жандармами сведения, чтобы прокурор мог установить степень вины каждого подозреваемого. Прокурором на этом процессе выступал сам министр юстиции.
Шувалова не удовлетворил отчет министра юстиции К.И. Палена за 1871 г., составленный после расследования, в результате которого генерал-прокурор объявил о своем решении привлечь к судебной ответственности только 79 человек из задержанных полицией. Пален утверждал, что находящиеся в его распоряжении сведения о других 73 задержанных не дают прокурору достаточных доказательств их виновности перед судьями в судебной палате[49]. -65-

Пален подверг резкой критике действия Третьего отделения после окончания жандармами предварительного дознания. В данном случае, утверждал министр, юридические нормы были нарушены дважды: во-первых, жандармы повторно задержали нечаевцев, которые были освобождены за отсутствием улик; во-вторых, видимо, по инициативе Третьего отделения было организовано административное слушание дела, в результате чего задержанных отправили в административную ссылку. Пален осудил это двойное нарушение прав российских граждан, противоречащее уголовному кодексу.
Разногласия между Министерством юстиции и Третьим отделением теперь стали очевидны. В середине апреля 1871 г. перед слушанием дела нечаевцев Шувалов официально обратился к Палену с предложением выработать новые "правила сотрудничества" и объединить усилия в борьбе с политическими преступниками. В результате была создана совместная проектная комиссия, а 19 мая император издал новый закон, который расширил полномочия жандармов.
В частности, закон от 19 мая 1871 г. предписывал жандармам при рассмотрении политических преступлений в обязательном порядке проводить предварительное дознание[50]. Были, однако, учтены и требования сторонников судебной реформы, в частности что ведущий дело прокурор должен непосредственно контролировать сбор улик, а не просто выступать в роли советника.
Наиболее важным пунктом нового закона был пересмотр роли жандармов, которым по закону 1867 г. отводились функции "наблюдателей" государя. Закон 1871 г. впервые официально закрепил за ними роль "полицейскую"— теперь им разрешалось задерживать предполагаемых преступников, как политических, так и "гражданских". Более того, при проведении предварительного дознания по делам неполитическим прокурор мог по своему усмотрению возложить эти обязанности на жандармов. Наконец, жандармы, служившие на железной дороге, получили все полномочия местной полиции.
Согласно новому закону, после проведения предварительного дознания по делам политическим министр юстиции и начальник Третьего отделения должны были совместно решить: 1) кого из задержанных следует освободить; 2) какие юридические или административные процедуры применить к задержанным. (В случае если источником улик были показания тайных агентов или если собранные в результате дознания улики не имели юридической силы — а эти факты легко подтасовывались жандармами,— дело задержанного рассматривалось в административном -66- порядке.) Кроме того, император мог пересматривать решения своего главного "охранника" и юриста в случаях, если того требовали соображения безопасности.
Министр юстиции был вынужден приспосабливаться к новой политической ситуации. В какой-то момент, накануне слушания дела нечаевцев, Пален нашел предлог, чтобы увеличить число обвиняемых еще на 6 человек. Он был уверен в благополучном исходе и настаивал на открытом процессе, хотя мог воспользоваться своим правом запретить публике присутствовать на суде.
Процесс над нечаевцами продолжался с июля по сентябрь 1871 г. в Петербурге: двенадцать отдельных слушаний для 12 категорий обвиняемых перед 64 судьями, образующими 5 судебных комиссий[51]. На суде прокуроры называли подсудимых хитрыми и умелыми конспираторами, сплотившимися для уничтожения существующего государственного порядка. Адвокаты в свою очередь пытались представить своих подопечных молодыми, наивными и горячими революционерами, чье членство в тайном обществе нельзя приравнивать к участию в политическом заговоре. Защитникам удалось привлечь многих судей на свою сторону, и в результате только 34 человека были признаны виновными и приговорены к различным срокам тюремного заключения, каторжных работ, ссылки. Остальные подсудимые (51 человек) были признаны невиновными.
Негодующий Шувалов, заручившись согласием императора, повторно взял под стражу почти всех оправданных, чтобы затем применить к ним административные меры и без лишнего шума отправить в ссылку. Неожиданный исход дела, безусловно, отрезвил министра юстиции, возмущенного количеством оправдательных приговоров и обвинившего всех судей в необъективности, которая помешала им вынести справедливый приговор.
Царь разделял эту точку зрения и 7 июня 1872 г. подписал закон, ограничивающий гласность при слуша нии политических дел и требующий обязательного их рассмотрения в Сенате, за одним исключением: менее опасные преступления, состоящие в хранении нелегальной литературы (без ее распространения), по-прежнему рассматривались в обычном суде[52]. Как и прежде, прокурор судебной палаты должен был следить за жандармами при проведении предварительного дознания.
Завершив дело нечаевцев, Шувалов вряд ли подозревал, что "Народная расправа" - предвестница новых конспиративных обществ, куда более опасных и решительных. В борьбе с ними Третьему отделению было суждено закончить свое существование. -67-

 

Глава 3. От Третьего отделения к Департаменту полиции
 

После процесса нечаевцев в общественной жизни наступил кратковременный спад, который можно было назвать затишьем перед бурей. К середине 70-х годов оформилось революционное народническое движение. Его костяк составила интеллигенция, провозгласившая своим священным долгом служение трудовому народу, под которым участники движения подразумевали в основном крестьянство. Хотя молодые идеалисты плохо знали российскую деревню, они были твердо убеждены, что народ мечтает о свержении самодержавия и готов (при их содействии и руководстве) установить справедливый социальный строй, прообразом которого служила сельская община.
Натолкнувшись на сопротивление властей, народники перешли к насильственным способам борьбы. Особой популярностью в их среде пользовались идеи индивидуального террора. Противодействовать народничеству было очень трудно, поскольку оно превратилось в почти религиозную веру целого поколения молодежи. Члены подпольных кружков жертвовали личным благополучием, свободой и жизнями. Казненные превращались в героев в глазах добровольцев, спешивших восполнить потери революционных организаций. Правительству удалось справиться с этим движением, вернее, подавить на два десятилетия его наиболее крайние, террористические формы. Однако этого удалось добиться не раньше, чем была осуществлена серьезная реорганизация политического розыска и на смену Третьему отделению пришел Департамент полиции. Участниками движения были в основном молодые люди, недовольные существующим политическим строем, решившие "пойти в народ" и объяснить крестьянам, что в их собственных интересах бороться за свержение самодержавия и замену его социализмом.

 

I

 

Народничество впервые заявило о себе массовым выступлением, известным как "хождение в народ". Весной 1874 г. после окончания занятий в университетах тысячи народников приступили к выполнению своей миссии,, прекрасно понимая, что они нарушают закон. Вооружившись фальшивыми паспортами, нелегальными воззваниями и скромно одевшись, эти люди наводнили 37 губерний империи. -68-
Правительство обратило внимание на странствующих пропагандистов только в конце мая, когда в Саратове в мастерской сапожника во время рейда жандармы арестовали несколько человек. Уликами послужили революционные памфлеты, лежавшие в коробках с надписью: "Лимонад". Узнав об этом инциденте, Шувалов призвал городскую полицию и жандармов к бдительности, в результате чего многих народников задержали, a в Москве была обнаружена нелегальная типография, в которой печатались запрещенные брошюры.
Хотя Шувалов принял срочные меры для ликвидации антиправительственного выступления, Александр II был очень недоволен тем, что жандармы не сумели своевременно собрать сведения о подготовке "хождения в народ".
Через месяц, в июле, Шувалов закончил свою восьмилетнюю службу в Третьем отделении, согласившись на предложение государя стать послом в Англии. Новая должность была вполне почетной, но менее значительной, и многим приближенным ко двору стало ясно, что Шувалов потерял свое место в эшелонах власти и его вежливо отправили в ссылку.
Непосредственным откликом правительства на агитацию народников было ужесточение наказания за участие в тайных обществах. Закон от 4 июля 1874 г. разрешил жандармам и полиции не только задерживать, но и арестовывать предполагаемых членов тайных обществ и им сочувствующих. Арестованные должны были содержаться в одиночных камерах, чтобы они не могли договориться между собой и попытаться "скрыть следы своих преступлений"'. Разрешение на немедленный арест упраздняло процедуру предварительного дознания, в результате чего жандармы стали участниками судебного следствия, тем самым значительно ограничив работу следователей. Вполне вероятно, что именно по этой причине подписание названного закона было отложено до середины 1874 г. Проект же его был подготовлен сразу после суда над нечаевцами, т.е. уже тогда легализация немедленного ареста представлялась властям необходимым шагом в интересах государственной безопасности. Теперь же доводы сторонников судебной реформы о том, что расследование должно проводиться исключительно лицами, облеченными юридической властью, более в расчет не принимались.
Между тем и в судебном ведомстве, и в среде жандармов эта мера встретила неоднозначную оценку. Министр юстиции Пален подчеркивал, что перед Третьим отделением стоят особые задачи: попытаться проникнуть во все слои общества и обеспечивать безопасность, мешая -69- тайной агитации (пока она не дала пагубных результатов) и предотвращая политические преступления (до того, как заговорщики успеют привести свои планы в исполнение)[2]. Жандармы и тайные агенты должны были сообщать о всех кружках самообразования, поскольку, писал Пален, эти кружки часто используются радикалами для политической агитации среди людей наивных и благонадежных.
Кроме того, Третьему отделению предстояло раскрыть многочисленные тайные революционные общества, наводнившие, по мнению Палена, всю Россию. Секретные агенты должны проникать в ряды заговорщиков, вынашивающих планы убийства императора. Интересно, что предлагаемые Паленом меры через несколько лет стали определять общую политику царской охранки.
Многие жандармы сами высказывались против подобного вмешательства в судебное расследование; об этом писал жандарм Бачманов, уже прослуживший в корпусе 20 лет, когда его попросили осветить историческую роль жандармов
[3]. Он начал с благословенного времени Николая I, когда жандармы сами решали в зависимости от обстоятельств, как им бороться с нарушениями. Затем, замечает автор, роль корпуса изменилась: он стал посредником между правительством и верноподданными. Позднее Третье отделение наделило жандармов двумя совершенно несвойственными им функциями — шпионажа и проведения расследований для прокуратуры. Бачманов жаловался, что ведение судебных расследований требовало от жандармов соблюдения юридических норм на западный манер, и в результате многим преступникам удавалось избежать наказания.
При ликвидации "хождения в народ" в общей сложности было арестовано 717 участников. Поскольку задержанные обвинялись в политическом преступлении, их дальнейшую судьбу должны были решать министр юстиции Пален и новый начальник Третьего отделения генерал-адъютант А.Л. Потапов. Чрезмерная осторожность жандармов и следователей привела к тому, что дело продвигалось очень медленно. В результате 267 народников, которых привлекли к судебной ответственности, провели в предварительном заключении 3 года, дожидаясь суда. Часть этого срока они отсидели в петербургской городской тюрьме. За это время многие умерли или сошли с ума, и в назначенный срок перед судом предстали только 193 человека, причем трое из них скончались, не дождавшись приговора. Гибель стольких заключенных
-70- широко комментировалась в прессе и значительно подорвала авторитет правительства, против которого выдвигались также обвинения в умышленной отсрочке судебного разбирательства.
Неуверенность в том, как следует вести дело народников, привела к новым проволочкам, и в марте 1875 г. Комитет министров обсуждал, что же делать дальше. Члены Комитета высказывались за открытый процесс, но с соблюдением ограничений, предусмотренных законом от 7 июня 1872 г. Они полагали, что обнародование доводов прокурора и улик против народников поможет разоблачить "всю тлетворность изъясненных учений и степень угрожающей от них опасности"
[4].
До "процесса 193-х" началось слушание "дела 50-ти" (о кружке "москвичей", арестованном осенью 1875 г.) в Особом присутствии Правительствующего Сената, которое должно было определить, имели ли подсудимые связи с "нелегальным обществом", собиравшимся свергнуть правительство. Уже в первые дни заседания благоприятный исход дела казался военному министру Дмитрию Милютину настолько очевидным, что 24 января он публично одобрил стратегию гласности Палена "для противудействия зловредному направлению нашей молодежи и антисоциальным учениям, увлекающим множество легкомысленных людей"
[5].
К большому удовлетворению Палена, решением специальной палаты от 14 марта были оправданы только трое обвиняемых. Остальных приговорили к различным наказаниям: 15 человек — к каторге на срок от одного года до трех лет (для женщин приговор был смягчен), 21 человека — к ссылке в Сибирь на поселение, 11 человек — к тюремному заключению на срок от одного года до четырех лет. В марте результаты судебного разбирательства по "делу 50-ти" были представлены Комитету министров, который постановил использовать аналогичные судебные процедуры при слушании дела народников.
Только один из членов Комитета министров иначе воспринял происходящее. Министр иностранных дел князь A.M. Горчаков говорил Палену, что речи "одержимых" подзащитных поразили его, как и многих других присутствующих на суде, своей зрелостью. Пален надеялся "убедить наше общество и Европу, что это дело кучки недоучившихся мечтателей, мальчишек и девчонок, и с ними нескольких пьяных мужиков". К сожалению, писал Палену министр иностранных дел, "теперь Европа знает, что враги правительства не так ничтожны, как вы это хотели показать"
[6].-71-

К началу процесса по "делу 193-х" в октябре жандармы допросили 4 тыс. свидетелей и подозреваемых. Никогда ранее судебное расследование не тянулось так долго — впервые перед судом предстало такое количество обвиняемых. Весь мир пристально следил за ходом процесса, и власти понимали, что решения суда должны отразить позицию правительства, которое, несмотря на угрозу своей безопасности, действует справедливо и в соответствии с законом, осознавая всю полноту своей ответственности.
Чтобы сам ход дела не получил слишком широкой огласки, Пален умышленно выбрал помещение, с трудом вмещавшее подсудимых, свидетелей, адвокатов, жандармов и судебных чиновников, отклонив просьбы адвокатов перенести заседания в более просторное помещение, в котором могли разместиться публика и представители прессы. Тем не менее некоторым журналистам было разрешено присутствовать на суде, но единственной разрешенной публикацией о процессе был официальный отчет в "Правительственном вестнике".
Прокурор В.А. Желиковский представил суду показания свидетелей и факты, подтверждающие обоснованность выдвинутых обвинений. Кроме того, он пытался убедить суд, что "нелегальное общество", с которым якобы были связаны подсудимые и которое организовало "хождение в народ", представляло собой "заговор против правительства". Адвокаты в свою очередь утверждали, что их подзащитные всего лишь хотели улучшить положение крестьян, а предположения об их принадлежности к нелегальному обществу и тем более об их участии в заговоре совершенно необоснованны.
23 января 1878 г. суд объявил свой приговор. На этот раз почти половина подсудимых была оправдана (90 человек из 190 оставшихся в живых). По сравнению с результатами "дела 50-ти" одни приговоры были более суровыми, другие — менее. Народников, обвинявшихся в организации нелегального общества, приговорили к десяти годам каторги. Тех, кого обвиняли в принадлежности к нелегальному обществу (61 человек); в знании о существовании общества и сокрытии этого факта в тайне (2 человека); в распространении литературы, призывающей к восстанию (29 человек), сокрытии в тайне факта распространения нелегальной литературы (3 человека); в хранении нелегальной литературы (26 человек), а также лиц, которым были предъявлены другие обвинения (8 человек), приговорили к тюремному заключению, каторге или ссылке на срок от нескольких дней до нескольких лет в зависимости от состава преступления. -72-
Сотрудникам Третьего отделения, как свидетельствуют данные внутреннего опроса, результаты- судебного процесса представлялись "плачевными"7. Предварительное следствие не только "не восполнило недомолвки на дознании", но и "ухудшило внутреннее содержание дела". Другими словами, они полагали, что жандармы собрали достаточно улик для вынесения приговора, однако следователи не только забраковали многие свидетельства, но и во многом исказили и переиначили те сведения, которые были представлены прокурору.
Учитывая названные моменты, сотрудники Третьего отделения советовали не прибегать к судебному расследованию на начальной стадии рассмотрения дел политического свойства; в этом случае тот, кому предстояло решать дальнейшую судьбу задержанных, имел возможность рассмотреть все улики, собранные жандармами. Вопрос о юридической силе этих улик был весьма спорным. Остался невысказанным следующий очевидный факт: администрация регулярно основывала свои приговоры на такого рода уликах, а для судов такие улики были неприемлемы.
Чиновники Третьего отделения никак не прокомментировали тот ущерб, который нанесли репутации правительства недавние судебные процессы. Его можно было избежать, если бы приговоры арестованному выносились сразу после закрытого рассмотрения дела, без предания его огласке. Все прекрасно понимали связь между двумя событиями: публичным объявлением приговоров по делу народников и покушением на петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова, предпринятым молодой террористкой на следующий день — 24 января 1878 г.
Связь эта очевидна — недаром Вера Засулич и другие радикалы утверждали, что процесс по делу народников и его последствия вызвали общественную неприязнь к правительству и сочувствие к его противникам. Засулич обвиняла Трепова в бесчеловечности. Отдавая распоряжение наказать заключенного, градоначальник прекрасно знал, какое негодование испытывала общественность по поводу печальной судьбы народников, не переживших нескольких лет тюрьмы.
Засулич выстрелила в Трепова при свидетелях в приемной его кабинета, и ее сразу же схватили. Когда пришло время формулировать обвинение, чиновники столкнулись с проблемой выбора: обвинить Засулич в попытке убийства или приписать ей политическое преступление. После бурной реакции общественности на "дело 193-х" было решено избегать политических дел в суде, и Засулич обвинили в уголовном преступлении. -73-

Это означало, что слушание дела состоится не в Особом присутствии Правительствующего Сената, а в окружном суде Петербурга. Судьбу Засулич должен был решать суд присяжных, но чиновники не сомневались в вынесении обвинительного приговора. Поэтому было решено придать делу широкую огласку. Считалось, что такое отвратительное преступление дискредитирует революционное движение в целом. В истории империи не было более сенсационного судебного процесса. Зал суда был переполнен (присутствовало много представителей высших классов), более полутора тысяч студентов собрались на улице, чтобы выразить свою солидарность с Засулич. Когда слово предоставили адвокату Засулич, ему удалось обойти прокурора и заговорить о политике.
Доказывая невиновность Засулич, защитник обвинил Трепова в провокации. Этот высокопоставленный чиновник приказал выпороть революционера Боголюбова; совершенно естественно, что такой бесчеловечный поступок вызвал в Засулич справедливый гнев и негодование, которые оказались сильнее здравого смысла, и она решила убить Трепова. Виновата не она, а царский чиновник. Пресса подробно комментировала все, что происходило в суде, репортеры сидели в зале и записывали каждое выступление.
Суд присяжных, состоявший из мелких чиновников и служащих, согласился с мнением защитника и 31 марта 1878 г. оправдал Засулич, что вызвало громкие аплодисменты всего зала. В тот день жандармы не могли повторно арестовать Засулич без письменного распоряжения царя (только император отменял приговоры суда), ей удалось выйти из зала суда, и ее тотчас окружили восторженные единомышленники. Получив необходимые бумаги, жандармы настигли Засулич у здания тюрьмы, где оставались ее вещи, но друзья помогли революционерке скрыться от жандармов и вскоре сбежать в Швейцарию.
Через три дня после того, как суд присяжных публично скомпрометировал правительство, Александр II созвал Комитет министров, чтобы обсудить положение и решить, что делать дальше. Военный министр Милютин позднее вспоминал неожиданное заявление Палена при обсуждении политических дел, что правительство нуждается в судьях, которые готовы действовать "по приказанию начальства"
[8]. Другими словами, он призывал правительство отказаться от независимых судов с их судьями и присяжными. -74-

 

II

 

Разрабатывая стратегию борьбы с политическими врагами, царь в июле 1878 г. созвал Особое совещание, состоявшее из министра юстиции, помощника министра внутренних дел и начальника Третьего отделения генерала Николая Владимировича Мезенцова. Мезенцов говорил о необходимости расширения штата секретных агентов, считая, что лучший способ борьбы с революционерами состоит в проникновении в их группы, особенно в таких городах, как Харьков, Одесса и Киев9. Агенты смогут опознать заговорщиков и раскрыть их планы; кроме того, если удастся войти к ним в доверие, можно попробовать спровоцировать революционеров на действия, которые вызовут общественное негодование и обратятся против них. Местные власти не имеют средств, а местные полицейские не располагают необходимыми навыками, чтобы провести эту операцию, поэтому, убеждал Мезенцов, выбирать двойных агентов, готовить их и руководить ими должно Третье отделение.
Во всеподданнейшем докладе, представленном императору, Особое совещание рекомендовало увеличить число жандармов и секретных агентов Третьего отделения. Кроме того, высказывались пожелания отменить ряд запретов, наложенных на жандармов при проведении расследований (в частности, запрет на обыски в типографиях без специального на то разрешения), более бдительно следить за политическими ссыльными, ужесточить меры борьбы с антиполицейской пропагандой
[10].
1878 год, начавшийся с покушения Засулич, был продолжен другими террористическими актами. В мае был убит адъютант начальника Киевского губернского жандармского управления штабс-капитан Г.Э. Гейкинг. Покушавшийся Г.А. Попко напал на него поздним вечером, нанес удар кинжалом и скрылся от погони. Полковник В.Д. Новицкий предупреждал генерала Мезенцова, что в скором времени следует ожидать покушений на руководителей Третьего отделения. Мезенцов отвечал, что "власть шефа жандармов так еще велика, что особа шефа недосягаема, обаяние к жандармской власти так еще сильно, что эти намерения стоит отнести к области фантазий и бабьих сплетен, а не к действительности"
[11].
Генерал недооценил дерзости террористов. 4 августа Сергей Кравчинский убил шефа жандармов в самом центре столицы. После этого он вскочил в пролетку, запряженную кровным рысаком, и легко оторвался от преследователей. Третье отделение проявило полное бессилие. Кравчинский, писавший под литературным псевдонимом
-75-

Степняк, изложил мотивы покушения в брошюре, которая распространялась по почте. А тайная полиция не могла обнаружить преступников и даже не подозревала, что двое второстепенных участников покушения случайно попали в ее руки. На докладе исполняющего обязанности начальника Третьего отделения генерала Николая Дмитриевича Селивестрова против фразы "В городе спокойно, розыски продолжаются энергично, но все-таки не столь успешно, как бы желалось" Александр II раздраженно приписал: "Пока не вижу никакого результата"[12]. Сторонники революционного террора впоследствии отстаивали свою правоту, утверждая, что жестокость Мезенцова по отношению к народникам, которые умерли, не дождавшись суда, требовала справедливого возмездия[13].
Немедленно созвав очередное Особое совещание, император согласился принять чрезвычайные меры. Военно-полевым судам разрешили на месте судить тех, кто совершил нападение на должностных лиц или оказал им вооруженное сопротивление; многие чиновники надеялись, что эти судьи будут, по словам Палена, "действовать по приказанию начальства". Дела задержанных решили рассматривать сразу на закрытых процессах, а апелляций не принимать[14].
Военный министр Милютин одобрил эту необходимую меру. В своих мемуарах он высказывает собственную точку зрения на убийство Мезенцова, которую многие разделяли: "Убийство подобного человека не может быть иначе объяснено как сатанинским планом тайного общества навести террор на всю администрацию. И план этот начинает удаваться"[15].
Генерал Селивестров в беседе с Милютиным признавался, что полицейская часть представляется ему "в жалком виде" из-за недостатка средств и способных сотрудников. 8 августа Комитет министров попытался исправить положение, но только в отношении местной полиции[16]. Были выделены дополнительные средства на местную полицию в девяти "важных центрах деятельности агитаторов" и на увеличение числа "сыщиков в штатском" во всех губерниях, за исключением самых отдаленных провинций. Кроме того, было решено ссылать политических преступников, покушавшихся на побег, в Якутскую область, далекую северо-восточную окраину империи, потому что многие ссыльные, отправленные в более близкие к центру места, нелегально возвращались и возобновляли свою революционную деятельность. -76-
Временные правила, принятые в начале сентября, давали жандармам право арестовывать всех подозрительных лиц "за участие в уличных беспорядках или сходках, имеющих политический характер", а также тех, кого они считали "политически неблагонадежными"[17]. В свою очередь начальник Третьего отделения и министр внутренних дел могли отправить арестованных в ссылку, если на то имелись "достаточные основания", предварительно поставив в известность министра юстиции.
Закон разрешал использовать чрезвычайные полномочия только в отношении явных революционеров, но он повсеместно нарушался. В каждом задержанном чиновникам мерещился убийца. Самые невероятные политические расследования оправдывались угрозой политической безопасности империи.
25 сентября генерал Селивестров был вынужден издать секретную директиву для жандармов, запрещавшую им злоупотреблять недавно полученными полномочиями на арест[18]. Он предупреждал, что неправильное толкование жандармами закона от 1 сентября "тяжело отзовется на людях, неосновательно подвергнутых преследованию и лишенных свободы... и неминуемо возбудит против правительства общественное мнение".
Административные меры, продолжал Селивестров, в отношении политических преступников должны применяться только в том случае, если собранные улики не могут быть представлены на рассмотрение суда, т.е. если они собраны тайно и не являются бесспорными. Для тех случаев, когда улики могли быть представлены суду, оставался в силе закон от 19 мая 1871 г.
Принимая во внимание численный рост тайных сотрудников, как наружных агентов, ведущих расследования, так и секретных агентов, Селивестров особо остановился на вопросе тайных свидетельств и улик. В сентябрьской директиве говорилось, что, если собранные тайно улики доказывают вину подозреваемого, государство имеет полное право прибегнуть к административным, а не к юридическим процедурам, поскольку, как только дело подозреваемого передано в суд, административные меры к нему уже неприменимы[19].
В октябре 1878 г. начальником Третьего отделения стал генерал Александр Романович Дрентельн. Его первым распоряжением было прекратить все попытки убедить швейцарское правительство выдать Веру Засулич России. Швейцарское правительство уже отказалось сделать это на том основании, что обвинения, выдвинутые против нее, были признаны русским судом недействительными.[77]
Дрентельн утверждал, что дальнейшие попытки вернуть Засулич и предать ее повторному суду не принесут никакой пользы, а, напротив, несомненно" вызовут волну демонстраций протеста[20].
В конце 1878 г. обсуждался вопрос централизации полиции в целях повышения эффективности борьбы с политическими врагами империи. Представлялось необходимым создание нового органа, например Министерства полиции, которое заменит Третье отделение и в которое войдет Отдельный корпус жандармов. Этот план был продиктован глубоким недовольством Третьим отделением, которое не могло обеспечить безопасность ни своих начальников, ни императора. В марте 1879 г. террористы попытались убить генерала Дрентельна, а менее чем через месяц, 2 апреля, народник Александр Соловьев стрелял в Александра II на Дворцовой площади. Покушавшийся успел сделать три выстрела, и только неисправность револьверного прицела спасла жизнь царю.
Летом 1879 г. возникла подпольная организация "Народная воля", объединившая сторонников индивидуального террора. Пять лет борьбы научили народников основам конспирации. Они ничем не напоминали наивных агитаторов, которых легко переловила полиция во время их "хождения в народ". Организация была небольшой по численности, но хорошо подготовленной. Исполнительный комитет "Народной воли", состоявший из нескольких наиболее опытных революционеров, тщательно планировал выступления. Народовольцы без труда обходили паспортный режим, имея в своем распоряжении тысячи чистых бланков, образцов подписей, фальшивых штампов и печатей. Говорили, что получить поддельный заграничный паспорт у подпольщиков можно было гораздо быстрее, чем оформить настоящий в официальном учреждении.
Неуловимость народовольцев отчасти объяснялась тем, что они сумели внедрить своего агента в Третье отделение. Эта идея принадлежала одному из руководителей "Народной воли", Александру Михайлову, человеку железной воли и хладнокровия. Он познакомился с Николаем Клеточниковым, болезненным провинциалом, напичканным революционными идеями, казалось только и ждавшим "благородного дела". Михайлов убедил Клеточникова, что он окажет большую услугу революционному движению, если сумеет проникнуть в Третье отделение и стать осведомителем. По совету Михайлова тридцатипятилетний -78- Клеточников снял комнаты рядом со вдовой бывшего чиновника Третьего отделения и вскоре вступил с ней в связь. С ее помощью в 1879 г. он поступил в Третье отделение.
Образцовый чиновник с каллиграфическим почерком получил доступ в секретную часть 3-й экспедиции. Его добросовестность заходила так далеко, что он брался переписывать бумаги за ленивых сослуживцев. Все, что откладывалось в его необыкновенной памяти, Клеточников передавал народовольцам. Лев Тихомиров, встречавшийся с ним на конспиративных квартирах, вспоминал, что платных агентов полиции Клеточников "изучал с особенным интересом и усердием, и его заметки о них походили на записную книжку талантливого романиста. Он заносил туда не только имена и псевдонимы агентов, но и умелые портреты каждого из них, удивительно удачно схваченные несколькими словами. Он описывал их физиономии, характер, привычки"[21].
В августе 1879 г. ''Народная воля" открыто заявила, что царю-тирану вынесен смертный приговор. В ноябре она провела впечатляющую акцию — взрыв поезда, ошибочно полагая, что в нем следует император. Террористы использовали динамит — недавнее изобретение шведа Альфреда Нобеля.
Еще более широкий резонанс вызвало покушение, подготовленное Степаном Халтуриным, который устроился столяром в Зимний дворец и пронес 2,5 пуда динамита в помещение двумя этажами ниже царской столовой. И в этом случае Третье отделение действовало крайне неудачно. В период подготовки покушения был арестован член Исполнительного комитета "Народной воли" А.А. Квятковский. Среди бумаг, которые он попытался сжечь, нашли план Зимнего дворца, причем столовая была помечена крестиком. Полиция приняла меры. У дворцовых служителей производились внезапные ночные обыски, а в помещение столяров вселился жандарм. Но обыски были такими поверхностными, что Халтурин спокойно держал динамит под подушкой и в своем сундуке. 4 февраля 1880 г. он поджег фитиль и вышел из дворца. Взрыв произошел в то время, когда император обычно обедал. Была полностью разрушена комната охраны, находящаяся этажом ниже, убито 11 человек, 56 человек ранено. Но все члены царской семьи остались невредимы. К моменту взрыва они еще не успели пройти в столовую, которая, кстати, была повреждена очень незначительно. -79-

Динамит, предназначавшийся для императора, образно говоря, "взорвал" Третье отделение. Убедившись, что старое ведомство не смогло предотвратить покушение в его собственном дворце, Александр II создал Верховную распорядительную комиссию по охране государственного порядка и общественного спокойствия. Этот временный чрезвычайный орган возглавил граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов, генерал, отличившийся в русско-турецкой войне и бывший харьковский генерал-губернатор. По сути Лорис-Меликову были даны диктаторские полномочия в борьбе с терроризмом, завистники даже называли его вице-императором. Вместе с тем он заявлял о своей приверженности реформаторству, которому препятствуют кровавые выступления революционеров. Его пребывание у власти было известно как "диктатура сердца".
Главной задачей руководителя Верховной распорядительной комиссии стало объединение усилий всех правительственных учреждений для подавления революционного народничества. 26 февраля Лорис-Меликов приказал уходившему в отставку шефу жандармов Дрен-тельну немедленно передать ему все политические дела и сопутствующие материалы[22]. Намереваясь покончить с террористами и восстановить порядок, он предоставил Верховной комиссии распоряжаться всеми силами безопасности и потребовал от нее решительных действий[23]. В то же время он реорганизовал петербургское отделение по охранению порядка и общественной безопасности, которое немедленно приступило к исполнению своих обязанностей.
По мнению Лорис-Меликова, Российская империя стояла на историческом рубеже, когда необходимо было реформировать ее институты, в первую очередь полицию[24]. Царским указом от 3 марта 1880 г. Третье отделение передавалось Лорис-Меликову, а на следующий день ему был подчинен Отдельный корпус жандармов. Генерал признавался, что перед аудиенцией, в ходе которой должен был решиться этот важный вопрос, он волновался сильнее, чем перед штурмом хорошо укрепленной турецкий крепости Карc на Кавказе.
Один из членов Верховной распорядительной комиссии, сенатор И.И. Шамшин, занялся ревизией Третьего отделения и выявил множество недостатков, в том числе пропажу важных документов: "...производились розыски и часто находимы были недостававшие листы; иногда оказывались они на дому у того или иного чиновника, иногда в ящиках столов канцелярских; раз случилось даже, что какое-то важное производство отыскано было -80- за шкафом"[25]. Выяснилось также, что Третье отделение, плохо разбираясь в деятельности подпольных организаций, было великолепно осведомлено о личной жизни министров и других сановников.
Серьезной проблемой являлись разногласия между тайной полицией, привыкшей к бесконтрольности дореформенной эпохи, и возникшими в 60-е годы судебными органами, которые ревниво защищали свои законные права. Статс-секретарь М.С. Каханов писал Лорис-Меликову в своем отчете за март, что соперничество между жандармами и сотрудниками прокуратуры отрицательно сказывается на борьбе с политическими преступниками[26]. Во-первых, юридические рамки по каждой процедуре были настолько строгими, что малейшее отступление от них со стороны следователя или прокурора приводило к оправданию самого злостного заговорщика. Во-вторых, "неподлежащия воззрения" реформаторов в прокуратуре очень часто приводили к поражению правительства на политических процессах и в свою очередь вызывали "враждебные настроения" в других ведомствах, особенно среди жандармов и в полиции.
Временные правила от 1 сентября 1878 г. значительно упростили ход политических процессов, ускорив вынесение приговоров в административном или военном порядке и предоставив полиции и жандармам особые полномочия в чрезвычайных обстоятельствах. Каханов критиковал этот скороспелый закон, допускавший произвол вследствие отсутствия четкого определения тех чрезвычайных обстоятельств, которые освобождали жандармов от строгого следования юридическим нормам во время расследования, и требовал, чтобы министр юстиции сформулировал эти обстоятельства.
Министр юстиции Д.Н. Набоков (сменивший на этом посту Палена) отказался, заявив, что не будет юридически формулировать основания для предания суду лиц, которые по закону не являются виновными; тем самым он "не предоставит чинам жандармов права производить дознания об арестованных лицах". Используя свои полномочия, жандармы фактически проводили дознание, что делало невозможным применение законных процедур. Набоков подчеркивал, что и до принятия Временных правил от 1 сентября 1878 г. прокуратура не могла эффективно контролировать политические дознания жандармов[27].
С точки зрения председателя Верховной распорядительной комиссии, этот инцидент еще раз доказывал неспособность отдельного государственного института работать на общее благо, во имя "солидарности" и единой -81- "государственной идеи". В связи с этим, полагал он, совершенно необходимо, чтобы все полицейские агенты, и государственные, и частные, и наружные, и тайные, работали вместе, образуя отдельный департамент в Министерстве внутренних дел[28].
Министерство внутренних дел было давним, хотя и менее влиятельным соперником Третьего отделения. В его составе имелся Департамент полиции исполнительной, занимавшийся обеспечением чорядка на местах, но не касавшийся политических дел. С передачей Министерству внутренних дел функций Третьего отделения оно превращалось в бюрократического монстра, ведавшего всем административным управлением империи, политической и уголовной полицией и множеством побочных дел. В проекте Лорис-Меликова подразумевалось, хотя и не говорилось открыто, что реорганизованное ведомство окажется не по плечу министру Л.С. Макову. Лорис-Ме-ликов делал либеральный жест. Он убедил императора распустить Верховную распорядительную комиссию, т.е. добровольно отказывался от диктаторских полномочий. Предполагая занять пост министра, он в таком случае почти не уменьшал объема своей власти.
6 августа 1880 г. Александр II одобрил всеподданнейший доклад Лорис-Меликова и подписал указ о ликвидации Верховной распорядительной комиссии. Функции Министерства внутренних дел расширялись. Министром внутренних дел был назначен Лорис-Меликов, его товарищами — Каханов и генерал П.А. Черевин. В связи с этой реорганизацией упразднялось Третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии. Так бесславно закончился целый период русской истории, связанный с именем этого учреждения.

 

III

 

Функции Третьего отделения были поручены Департаменту государственной полиции. В течение нескольких месяцев в составе Министерства внутренних дел существовало два департамента — государственной полиции и полиции исполнительной. В ноябре 1880 г. они были слиты воедино. Департамент государственной полиции занял помещение Третьего отделения на Фонтанке, 16. Директором Департамента стал барон И.О. Велио — совершенно неожиданное назначение, учитывая, что до этого он много лет руководил Департаментом почт и телеграфа. В момент упразднения Третье отделение насчитывало 72 служащих; 21 из них изъявил желание перейти в новое учреждение. Департамент государственной -82- полиции строго подошел к отбору кандидатов и принял лишь немногих, особо доверенных. Характерно, что в их число вошел внештатный чиновник для письма Клеточников.
Противореча своим собственным предложениям, Лорис-Меликов неожиданно удовлетворил требования жандармов сохранить их особый статус и отдельную корпусную структуру. Таким образом, жандармы не были переданы в подчинение директору Департамента полиции, а остались в подчинении министра внутренних дел, который являлся их шефом. Согласно указу императора от 10 марта, они также подчинялись губернаторам. По логике вещей главной задачей жандармов было подавление возможных бунтов. Однако в октябре 1881 г. статс-секретарь Каханов выражал пожелание, "чтоб жандармы являлись не придаточного силой, а частью полиции, вполне подчиненною полицейскому начальству во всем, что касается полицейских служб"[29]. Это пожелание никогда не стало в полной мере реальностью.
В ноябре 1880 г. "Народную волю" постигла серия крупных неудач. Террористы заложили мину под мост, по которому должен был проехать император, но не смогли произвести взрыв. В том же месяце был схвачен А. Михайлов, чему способствовал террорист Григорий Гольденберг, не выдержавший тюремного заключения и завербованный лично Лорис-Меликовым. В январе 1881 г. был арестован другой убежденный террорист, активный член "Народной воли" Иван Окладский. Узнав, что он приговорен к долгим годам каторги, Окладский быстро согласился поменять свои убеждения на противоположные и перейти на сторону правительства. Он выдал две конспиративные квартиры, типографию и мастерскую, где его бывшие товарищи производили динамит, а через два месяца стал тайным агентом и оставался им в течение последующих 37 лет[30].
В конце февраля был арестован Андрей Желябов — признанный лидер и главный стратег "Народной воли". Он был схвачен на конспиративной квартире, служившей местом встречи заговорщиков и уже находившейся под наблюдением полиции.
По словам помощника Лорис-Меликова, гораздо менее успешными были затянувшиеся расследования, связанные с покушением на жизнь императора. За период с 1875 по 1880 г. перед судом предстали 1020 человек, и половина из - них обвинялась в причастности к покушению на жизнь Александра И. В январе 1881 г. на конспиративной квартире был задержан Клеточников[31]. -83-

Тем не менее сильно обескровленная "Народная воля" продолжала охоту за царем. Арестованный в конце февраля Желябов ни словом не обмолвился о том, что его оставшиеся на воле товарищи подготовили подкопы и засады на столичных улицах. 1 марта 1881 г., когда Александр II проезжал вдоль Екатерининского канала, террорист Н. Рысаков метнул бомбу в царский экипаж. Несколько человек из конвоя получили ранения, но Александр II остался цел и невредим. Он еще успел задать несколько вопросов схваченному на месте Рысакову, затем сделал несколько шагов в сторону, и тут его настигла бомба другого террориста, И. Гриневицкого. Взрыв смертельно ранил императора, и он скончался в тот же день. Цареубийство вызвало панику и замешательство в правящих сферах. Не зная, что силы "Народной воли" уже исчерпаны и на свободе не осталось почти никого из ее старой гвардии, власти ждали новых покушений и приняли чрезвычайные меры для их предотвращения. Под руководством петербургского градоначальника генерал-майора Н.М. Баранова был создан Временный совет, в который вошли наиболее знатные горожане. Он должен был обеспечить охрану нового императора Александра III. (По словам Валуева, члены совета собирались "управлять полицией"[32].) Главную роль в совете играл граф И.И. Воронцов-Дашков, начальник дворцовой охраны. По требованию совета он приставил к императору личного телохранителя, который повсюду его сопровождал.
Временный совет в какой-то мере явился прообразом возникшей в августе 1881 г. "Священной дружины", одним из организаторов которой явился Воронцов-Дашков. В "Дружину" вошли 729 членов, в основном из аристократии. Через год были созданы "Добровольная народная охрана" (15 тыс. человек) и четыре отряда шпионов, которых называли агентурой, в Москве, Петербурге, на железной дороге и за границей. К этому тайному "братству" принадлежали многие высокопоставленные чиновники, и его тесная связь с правительством была очевидной. Благодарный царь выделил своим защитникам около миллиона рублей из судебного бюджета.
Катастрофа 1 марта пагубно отразилась на планах Лорис-Меликова. За несколько часов до смерти Александр II одобрил его предложение о созыве двух подготовительных комиссий для разработки законопроектов, которые должны были логически завершить реформы 60-70-х годов. В состав комиссий предполагалось включить представителей от губерний и городов. Консервативные противники министра представили этот скромный проект как "конституцию" и введение в России парламентского -84- правления. Они убедили нового императора Александра III в том, что либеральные начинания погубили его отца и что вся эпоха реформ была трагической ошибкой. Александр III отверг проект, и 29 апреля 1881 г. Лорис-Меликов подал в отставку.
Министром внутренних дел был назначен граф Николай Павлович Игнатьев, дипломат, заключивший Сан-Стефанский мир (1878 г.). По своим политическим убеждениям он занимал промежуточную позицию между реформаторами и консерваторами.
Игнатьев отменил распоряжение Лорис-Меликова, запрещавшее жандармам подавать рапорты непосредственно в Департамент государственной полиции, минуя губернаторов. Наиболее важным шагом, предпринятым Игнатьевым, была подготовка "Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия". Особая комиссия под председательством Каханова выработала проект, который был утвержден в августе 1881 г. Предусматривалось, что отдельные местности могут быть объявлены на исключительном положении — усиленной или чрезвычайной охране. Эта мера вводилась: 1) когда нападкам подвергались отдельные личности, имущество и государство и 2) когда министр внутренних дел признавал целесообразность этих мер, что подразумевало любой момент по его усмотрению. В периоды чрезвычайного положения министр, генерал-губернатор, жандармы и полиция получали дополнительные полномочия, тогда как полномочия судебных органов сокращались[33]. Так, жандармам и полиции разрешалось брать подозреваемых под стражу сроком до двух недель, не передавая дела в суд; министр внутренних дел мог потребовать от суда передачи дела в военный трибунал.
В 1881 г. в военных судах слушалось 66 дел о нарушении общественного порядка и государственной безопасности (11 — об антиправительственных выступлениях, 50 — о покушениях на евреев и их имущество), а в 1882 г. почти все дела подобного рода (31 из 40) были связаны с еврейскими погромами. Рассматривая дела в военных судах, а не на открытых процессах, власти были спокойны, что приговоры не будут оспариваться; кроме того, удавалось избежать зажигательных речей адвокатов и комментариев в прессе о поведении подзащитных и условиях, в которых они содержались[34].
Чтобы узаконить рассмотрение дел в административном порядке, был создан новый орган и выработан порядок, который предоставлял больше власти Министерству внутренних дел, а не Министерству юстиции. Таким органом стало Особое совещание, состоявшее из трех -85- человек и председателя — товарища министра внутренних дел. Совещание рассматривало протокол по каждому подозреваемому, в котором содержалась его биография, давалась справка о состоянии здоровья и поведении. Протоколы составлялись Департаментом государственной полиции.
Новый закон разрешал министру внутренних дел продлить срок задержания подозреваемого, если того требовали интересы дела (жандармы, действующие независимо от юридических органов, могли задержать подозреваемого только на две недели). Проведение политических расследований, поставлявших сведения для протоколов, вменялось в обязанность "местным властям", т.е. полиции и жандармам в соответствующем округе, а не юридическим органам.
С 1881 по 1900 г. в Особом совещании было рассмотрено 7159 дел и вынесены приговоры 11 879 обвиняемым. В полиции дела подразделялись на пять основных категорий. Наиболее распространенными были обвинения в "порочном поведении" (46%) и "политической неблагонадежности" (41,5%), которые, строго говоря, не являлись уголовными преступлениями. Другие категории включали обвинения в "заводских беспорядках" (5%), "земельных беспорядках" (5%) и "пропаганде сектантства" (3,5%)[3
5]. В полицейских архивах за период с июля 1881 по январь 1888 г. имеются документы, в которых содержатся данные о политических обвинениях, вынесенных Совещанием (2872 обвинения) и судебными органами (224 обвинения). Среди лиц, осужденных Совещанием, чуть больше половины (53%) были отправлены в ссылку в европейской части России, четвертая часть (22,5%) сослана в Сибирь, 19 иностранцев были депортированы, остальные получили еще более легкие наказания. С политическими преступниками обходились более сурово: 9% были приговорены к смертной казни, 57% — к каторге, 20,5% — сосланы в Сибирь, и лишь для 13,5% наказания были менее тяжелыми[36].
Игнатьев считал нецелесообразным отказываться от всех нововведений Лорис-Меликова. Он не хотел упускать контроля над Департаментом государственной полиции. Между тем Воронцов-Дашков, ставший министром императорского двора, посоветовал своему преемнику на посту начальника дворцовой охраны, члену "Священной дружины" генералу Черевину испросить императорского позволения сочетать свою прежнюю роль с новой, т.е. руководить и Департаментом полиции, и охраной. Однако министр внутренних дел Игнатьев, поняв действительные намерения "Дружины", отговорил императора давать согласие
-86- на такое объединение. В разговоре с императором Игнатьев был осторожным дипломатом, однако в частной беседе он не мог не согласиться с мнением одного своего подчиненного, назвавшего пресловутое братство "кликой, пользующейся особым покровительством"[37].
Игнатьев пересмотрел стоящие перед полицией задачи и принял ряд положений, согласно которым роль секретных сотрудников при проведении политических расследований значительно возрастала. Увеличилось число агентов, наблюдавших за подозреваемыми, все больше внутренних агентов проникали в преступные организации. Теперь все эти тайные агенты состояли на службе в Отделении по охранению порядка и общественной безопасности, которое, формально находясь в ведении петербургского градоначальника, на самом деле подчинялось министру[38].
В мае 1882 г. новый министр внутренних дел Д.А. Толстой откровенно признал функции подчиненной ему охраны, назначив особого инспектора секретной полиции[39]— должность, которая не упоминается ни в одном официальном документе министерства. Ничего не говорится и о положенном инспектору жалованье. Инспектор руководил всеми тайными политическими расследованиями. Кроме того, в любом округе, где он видел угрозу государственной безопасности, в его полное подчинение поступали жандармы и полиция. В конце 1882 г. по настоянию Толстого царь распустил "Дружину", тем самым продемонстрировав вновь обретенную силу самодержавия, более не нуждавшегося в специальной охране.
К этому времени террористические выступления народовольцев были подавлены; попытки их повторения не имели успеха в течение следующих двадцати лет. Департамент полиции прочно утвердился в структуре государственных учреждений Российской империи.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU