УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Раздел IV. В поисках еврейского заговора
 

С конца XIX в. еврейский вопрос постоянно находился в центре внимания правительства и общественности. Отчасти это объяснялось возросшим влиянием еврейской общины на экономическую и культурную жизнь страны. Однако интерес к этому вопросу в значительной степени был обусловлен тем, что борьба за равноправие евреев стала одним из символов войны против самодержавного режима. Точно так же антисемитизм трактовался гораздо шире, чем ненависть к определенной нации. В глазах многих политических деятелей, порой занимавших высокие правительственные посты, любые западные веяния — либерализм, социализм, революция — ассоциировались с еврейской пропагандой. Вполне естественно, что антисемиты связывали надежды на разоблачение "всемирного еврейско-масонского заговора" с охранкой, в чьи профессиональные обязанности входило выявление врагов самодержавия. В свою очередь либеральная и радикальная оппозиция видела в Департаменте полиции главного организатора травли евреев. В данном разделе на примере трех наиболее значительных эпизодов, связанных с еврейским вопросом, мы обратимся к проблеме истинной роли Департамента полиции в антисемитских кампаниях.

 

Глава 10. Протоколы, масоны, либералы
 

Атмосфера заговора, окутавшая Российскую империю в последние годы ее существования, породила у многих опасения, будто коварные враги самодержавия, даже целые общественные группы врагов, исподволь подрывают устои общества. Злоумышленниками такого рода, особенно в глазах правых, представали то поголовно все евреи, то масоны, то либералы; а то и первые, и вторые, и третьи обвинялись в преступном сговоре. -250-
Как блюстители государственной безопасности руководители охранки обязаны были проверять подобные версии. Неопровержимые данные свидетельствуют: зная, что определенная часть российских евреев участвует в революционном движении, а масоны за границей используют революционную фразеологию, большинство старших офицеров тайной полиции считали, что в массе своей ни евреи, ни масоны не представляют угрозы. А вот что касается так называемой либеральной фракции в Государственной думе, то охранка ошиблась в оценке намерений и силы этого легального движения, открыто представившего свою программу преобразований. И в рьяной борьбе с этой политической оппозицией руководители охранки, как и следовало ожидать, еще более подорвали тот самый порядок, который стремились защитить.

 

I

 

По мнению многих нынешних историков, в начале нашего века охранка направляла массовые акции против евреев, проводившиеся под лозунгом обвинения последних в революционной деятельности. В качестве основного довода эти историки указывают на "Протоколы сионских мудрецов", происхождение которых по сей день остается загадкой. Известно всего шесть дореволюционных изданий "Протоколов" на русском языке, и лишь одно из них можно с натяжкой считать имеющим отношение к правительству. И пусть даже мы не знаем точно, кто, где и когда сочинил "Протоколы", но тщательное изучение данных об их дореволюционных изданиях, а также документально подтвержденное решение цензуры по пресловутому изданию Нилуса в 1905 г. дают, на наш взгляд, достаточно веские основания говорить о непричастности охранки или иных государственных ведомств к их составлению.
Обсуждение данного предмета уместно начать с подробностей, подтверждающих существование этих нескольких изданий "Протоколов"; использованные здесь библиографические находки принадлежат Борису Николаевскому[1].
Для справки заметим, что сначала Николаевский упоминает гектографический экземпляр рукописи на русском языке, написанный тремя разными почерками, с недостающими страницами, без даты и подписи[2]. На титульном листе значилось: "Древние и дальнейшие протоколы собраний сионских мудрецов", а ниже подзаголовок: "Корень -251- нашего обнищания". В результате текстологического анализа Николаевский пришел к выводу, что данная рукопись предшествует по времени всем печатным изданиям, которые он обнаружил.
Как установили Николаевский и другие исследователи, первым издателем "Протоколов" был ярый антисемит П.А. Крушеван, владелец недолго издававшейся (1902-1905 гг.) малотиражной петербургской газеты "Знамя". В конце августа — начале сентября 1903 г. (единственный год, когда "Знамя" выходило бесперебойно ежедневно) на страницах газеты появилось изложение политики, якобы выработанной на заседаниях "Всемирного союза франкмасонов и сионских мудрецов". Материал назывался "Программа завоевания мира евреями", и в предисловии к нему редакция уверяла, что это серьезное предупреждение независимо от того, лежит ли в его основе подлинный сионистский документ или аллегорическое умозаключение. Если верно последнее, писало далее "Знамя", тогда эта подделка принадлежит "очевидно... весьма умному человеку", который пришел к "справедливому выводу", что у евреев есть "планы завоевания"[3]. Поскольку "Знамя", подобно большинству газет в двух столицах, после 1865 г. не подлежало предварительной цензуре, Крушевану ничто не помешало опубликовать "Протоколы" на свой страх и риск.
В конце 1905 г. Сергей Александрович Нилус выпустил в свет более полный вариант "Протоколов", уже не заводя речи об их подлинности. Поначалу он собирался издать их небольшой книжкой и в середине 1905 г. представил рукопись в Московский комитет по делам печати на цензуру, как того требовал закон, если объем издания не превышал 160 страниц. В то время рукопись называлась "Торжество Израиля и Антихрист как близкая политическая возможность (Протоколы собраний сионских мудрецов), 1902-1904", и получается, что так называемые "собрания" происходили в течение нескольких предыдущих лет.
28 сентября 1905 г. московский цензор С/И. Соколов дал отзыв на 13 страницах, в котором отверг сокращенное издание. Объяснив, что в рукописи говорится о заговоре "сионских мудрецов" с целью свержения правительств путем "бесовской" либеральной политики и революционных действий, он предупредил, что её опубликование может "привести повсеместно к уничтожению всех без исключения евреев, которые в массе своей, само собой, -252- не подозревают о замыслах сионистов". Автор предлагал, однако, передать рукопись в соответствующие инстанции для изучения, дабы там решили, не следует ли провести расследование[4].
В своем постановлении Московский комитет по делам печати признал нецелесообразным выпуск "Протоколов" в сокращенном виде, ибо при широком распространении они могут посеять раздоры (издания объемом до 160 страниц именно потому и подвергались предварительной цензуре, что доступная цена и небольшой объем обеспечивали им высокий спрос). При этом комитет постановил также, что, поскольку в рукописи Нилуса излагаются "догмы... сионистской секты", которые, на взгляд членов комитета, представляются явно "экстремистскими и безумными", ее можно опубликовать, включив в состав большой книги и тем самым ограничив аудиторию узким кругом читателей[5]. Судя по тем же документам цензурного ведомства, Московский комитет по делам печати располагал десятью главами книги Нилуса, написанными мудреным языком в форме апокалипсического пророчества о скором пришествии Христа[6]. Даже при беглом чтении этого труда видно, что и догматы самого Нилуса весьма близки к экстремизму и безумию, и наверняка именно это обстоятельство убедило членов комитета, что объемистый том Нилуса найдет читателей лишь в узком кругу фанатиков.
Надо заметить, что по действовавшим тогда правилам книгоиздания Нилус, получив отказ цензуры, и далее прежде того, имел полное право настаивать на публикации "Протоколов" в виде маленькой книжки[7]. Ведь издания, составленные целиком из публиковавшихся уже в законном порядке материалов, цензура пропускала почти автоматически — в том случае, конечно, если правительство не запрещало их распространение после первого выхода в свет. Появление "Протоколов" в газете "Знамя" в 1903 г. не вызвало со стороны цензуры никаких нареканий.
Похоже, Нилус то ли не знал этого положения закона, то ли пренебрег им, либо, что не менее вероятно, и он, и Московский комитет по делам печати пропустили первую публикацию "Протоколов" — настолько она оказалась незаметной. Вот если бы за спиной Нилуса стояли полицейские чиновники, желавшие добиться издания "Протоколов" отдельной брошюрой, тогда они наверняка обратили бы внимание Комитета по печати на этот пункт закона. -253-

 

II

 

Итак, решив не обжаловать решение цензурного ведомства, Нилус приступил к печатанию "Протоколов" в виде дополнения к своей мистической книге 1902 г. Тираж дополненного издания под заглавием "Великое в малом и Антихрист как близкая политическая возможность", датированный 1905 г., был отпечатан в царскосельской типографии при Комитете Красного Креста в октябре, ноябре или декабре.
В этой книге Нилус не указывает, когда именно состоялись предполагаемые "собрания сионских мудрецов": возможно, он решил исключить из текста даты "1902 — 1904" (имевшиеся, как мы уже писали выше, в заголовке рукописи, представленной в середине 1905 г. в цензурное ведомство) после того, как с опозданием узнал, что еще в 1903 г. "Знамя" писало об этих "собраниях" как о событиях давно минувших дней. Более того, Нилус и сам отодвинул их в прошлое, написав в своей книге, что получил рукопись "Протоколов" от безымянного друга в 1901 г. Что же касается первоисточника, Нилус рассказывает, будто бы это отрывок из толстого фолианта, скопированный в "тайном сионистском архиве" во Франции, и будто бы некая женщина выкрала его у франкмасонов[8].
В декабре 1905 г. появилось единственное издание "Протоколов", имеющее отдаленное отношение к правительству,— брошюра под названием "Корень наших бед", отпечатанная в типографии Петербургского военного округа. Хотя на первой странице стоит разрешение цензурного ведомства (от 9 декабря 1905 г.), имя издателя нигде не указано. Николаевский считает существенным тот факт, что командовал этим военным округом будущий главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, однако любой из его подчиненных мог без труда запустить тонкую брошюру в печать. Размер тиража неизвестен, но маленькие брошюры недолговечны. Если не считать одного странного изменения, а именно переноса главной вины за подрывную деятельность на масонов (там сказано, что "отрывки из древних и современных протоколов" принадлежат "сионским мудрецам Вселенского общества вольных каменщиков"), в этой брошюре, утверждает Николаевский, почти буквально воспроизведен текст статьи о "Протоколах", опубликованной в 1903 г. в газете "Знамя"[9]. -254-
В следующем 1906 г. "Протоколы" появились вновь — на сей раз в книге одного из активистов антисемитского "Союза русского народа", Г. Бутми, под названием "Обличительные речи. Враги рода человеческого". В качестве издателя выступил Санкт-Петербургский институт глухих. По словам Николаевского, это тот же вариант, что был отпечатан в типографии Петербургского военного округа, и он называет впервые упомянутую дату перевода текста с французского на русский — 1901 г. Кроме того, он приводит следующие слова Бутми из предисловия: "Сионизм Герцля, соединившись в 1900 г. с масонством, распространился по всей России и стал главным орудием заговора, имеющего целью посеять смуту, которая раздирает ныне нашу родину... в соответствии с планом сионских мудрецов"[10].
В 1911 и вновь в 1917 г. Нилус переиздал свой вариант "Протоколов". Сначала они появились под названием "Великое в малом". Затем заглавие изменилось: "Близ есть при дверях". Оба переиздания Нилус отпечатал в церковной типографии Троице-Сергиевой лавры, неподалеку от которой, вероятно, он жил. В издании 1917 г. Нилус впервые называет человека, передавшего ему рукопись "Протоколов",— это тульский помещик и его сосед А.Н. Сухотин; впервые же он утверждает, будто ему стало известно, что "Протоколы" были завершены на "сионистском конгрессе" 1897 г. в Базеле под руководством Теодора Герцля.
Вот этими шестью публикациями и ограничивается, насколько нам известно, издание "Протоколов" на русском языке до прихода к власти большевиков. Малочисленность изданий, то, что они явно осуществлялись на средства черносотенцев и почти не вызвали резонанса в обществе,— все это говорит об одном. А именно: если бы в последние два десятилетия царской России охранке вздумалось дискредитировать евреев с помощью "Протоколов", высшие чины тайной полиции сумели бы наводнить страну доступными и внушающими доверие книгами и брошюрами да еще организовали бы шумную поддержку со стороны авторитетных людей, чего в действительности не произошло. А к изданиям, выходившим под покровительством лиц и организаций крайне правого толка, в обществе, как правило, относились столь скептически и равнодушно, что охранка никогда не стала бы их зачинщиком и покровителем.
Этим косвенным данным о непричастности охранки к изданию и распространению "Протоколов" мы обязаны противопоставить имеющиеся свидетельства некоторых лиц, утверждавших, что они знают сами или слышали -255- от других о происхождении и распространении этого подложного сочинения. Все эти письменные свидетельства относятся к 1921 и последующим годам, и лишь немногие из них получены из первых рук11. Как будет видно из краткого изложения версий, выстроенных в хронологическом порядке, т.е. в зависимости от времени высказывания или предания версии гласности, зачастую они противоречат друг другу.
Начнем с заметки некоего Исаака Лендмана в газете "Дмерикэн хибру" от 25 февраля 1921 г. об интервью с княгиней Радзивилл, "известным автором, пишущим о делах российских и европейских, и представительницей древнего русского рода". По словам Лендмана, княгиня сообщила ему, что, как ей известно, первоначально "Протоколы" были сфабрикованы агентами тайной полиции по приказу начальника Третьего отделения (одна из нескольких ошибок в воспоминаниях княгини; за несколько лет до того вместо Третьего отделения был создан Департамент полиции) генерала Оржевского[12], который намеревался с помощью этой фальшивки убедить Александра III, что в 1881 г. его отца убили евреи, стремящиеся к мировому господству; что Оржевский не имел доступа к царю и испросил помощи начальника охраны генерала Черевина'(генерал-адъютант П.А. Черевин), который отказался участвовать в "заговоре", но сохранил у себя черновую копию "Протоколов" (позже включив ее в свои неопубликованные мемуары), затем вручил оригинал рукописи царю, а еще экземпляр подарил княгине как одному из своих "милейших" друзей[13]; и что "после японской войны и в начале первой русской революции (поражение на фронте и волнения в тылу стади очевидны уже к марту, а мирный договор Япония подписала только в августе)... русские секретные агенты и полицейские чиновники во главе с великим князем Сергеем" вновь извлекли на свет из архивной папки черновик "Протоколов", и подчиненным было приказано расширить и подновить их.
По утверждениям княгини, она сама "держала в руках" этот второй черновик "несколько раз", когда жила в Париже ("я имею в виду — в 1904 и 1905 годах"). Приносил документ сын ее знакомого, некто Головинский (Матвей Головинский), который, заходя в гости, с гордостью показывал его всем — это, мол, сочинил он вместе с Манасевичем-Мануйловым и Рачковским в доказательство "еврейского заговора против мира на земле". Княгиня сказала, что черновик был "на французском языке, целиком переписан от руки, но тремя разными почерками... на желтоватой бумаге" и что она "ясно" помнит "большую -256- синюю кляксу" на первой странице. Позднее она "слыхала, будто бы эту самую рукопись Сергей Нилус включил в свою знаменитую книгу", однако ни про Нилуса, ни про его книгу ничего не знала[14].
Неделю спустя "Америкэн хибру" подкрепила это свидетельство еще одной статьей со ссылкой на американку миссис Генриетту Хэрлбат, утверждавшую, что она была -у княгини, когда Головинский показывал свою рукопись. В статье рассказывалось о том, как миссис Хэрлбат почти слово в слово повторила описание рукописи, включая синюю кляксу, а также отмечалось, что она антисемитка и впоследствии читала книгу Нилуса независимо от обсуждаемых обстоятельств; каково же было ее удивление, когда она узнала в ней сочинение "своего старого друга Головинского"[15].
Следующее свидетельство представляет собой неопубликованный машинописный текст, подписанный Ф.П. Степановым, с датой "апрель 1921 г.". В нем автор сообщает, что в 1895 г. получил от своего соседа А.Н. Сухотина рукописный список, который считал русским переводом французской копии подлинных "Протоколов". По словам Степанова, рукопись досталась Сухотину от женщины, имя которой неизвестно и которая тайно сняла копию с французского перевода, хранившегося у знакомых во Франции. Утверждая, будто подлинником для всех этих копий послужила достоверная запись действительно имевших место собраний "сионских мудрецов", он пишет, что сделал гектографические оттиски со своего экземпляра рукописи и что один из этих оттисков и попал к Нилу су в 1897 г.[16]
В следующем месяце, 14 мая, издававшаяся в Париже газета "Еврейская трибуна" поместила статью, где в связи с "Протоколами" упоминалось имя Рачковского. Ее автор француз А. дю Шейл заявлял, что в 1909 г. гостил в доме Нилуса и читал там французскую рукопись "Протоколов", переписанную несколькими почерками, с бросающейся в глаза синей кляксой на первой странице. Нилус будто бы рассказал дю Шейлу, что получил рукопись от "мадам К", давно обосновавшейся в Париже, а та в свою очередь — от "русского генерала", фамилию которого он открыл после настойчивых просьб — Рачковский. В описании дю Шейла Нилус предстает неудавшимся мировым судьей и нерадивым помещиком, а также истовым ревнителем веры, который боялся, что "евреи" выкрадут рукопись, и всегда носил ее при себе[17].-257-

 

III

 

"Еврейская трибуна" от 26 августа продолжила тему статьей за подписью Сергея Сватикова — меньшевика, направленного Временным правительством в 1917 г. для закрытия и расследования деятельности заграничной . агентуры. В статье Сватиков раскрывает инкогнито "мадам К" — это, пишет он, знакомая Нилуса некто "мадам Комаровская" — и в подтверждение версии Радзивилл и Хэрлбат признает, что Рачковский приказал Матвею Головинскому переписать "Протоколы". Никаких доказательств в пользу своих выводов он не приводит, но называет годы, когда Головинский жил в Париже (1890-1900) и состоял на службе в охранке (1892)[18].
Существует и неопубликованная рукопись того же года, где Сватиков более подробно рассказывает, как в 1917 и 1921 гг. он допрашивал сотрудника заграничной агентуры Анри Бинта и узнал от него не только о том, что в 1905 г. Рачковский задумал переработать "Протоколы" в более увлекательную и убедительную брошюру. Утверждения, приписываемые Бинту, полностью противоречат хронологии событий в изложении княгини Радзивилл; прежде всего, оказывается, впервые Рачковскому пришла мысль заняться этим подложным документом после того, как он прочитал текст "Протоколов", опубликованный Нилусом в 1905 г; (цензор Соколов в сентябре, как мы помним, рекомендовал властям изучить его); во-вторых, Рачковский взялся за "углубление" "Протоколов" без ведома вышестоящего начальства в Департаменте полиции (Рачковского не было в Департаменте вплоть до июля 1905 г.)[19].
В доказательство того, что Рачковский предпринял эту "литературную" операцию в 1905 г., пишет Сватиков, Бинт сообщил, что он сам в ней участвовал — а именно по заданию, полученному в указанном году от Рачковского в Департаменте полиции (стало быть, в июле или позднее), ездил к книготорговцу во Франкфурт, заказывал по списку книги антисемитского содержания, затем перевез их в Париж и оттуда отправил почтой в Петербург, в Департамент полиции на имя Рачковского. Рачковский, полагал Бинт, намеревался опубликовать переработанные "Протоколы", чтобы восстановить русских против революционеров, а не против евреев; и в подтверждение своей правоты Бинт в 1921 г. показывал Сватикову несколько брошюр, которые Рачковский с той же целью опубликовал в Париже по собственной инициативе до 1902 г.-258-

В августе 1921 г. лондонская "Тайме" поместила серию статей, где приводились доводы совершенно иного характера в пользу того, что "Протоколы"— подлог. Ссылаясь на многочисленные, а потому вряд ли случайные совпадения, константинопольский корреспондент газеты по фамилии Грейвз утверждал, что в основу "Протоколов" положен политический памфлет, написанный в 1864 г. французским адвокатом Морисом Жоли; в нем автор высмеял жалкое политиканство в образе Макиавелли, что воспринималось тогдашними читателями как прозрачный намек на императора Наполеона III. Корреспондент приводит примеры поразительного сходства фразеологии Макиавелли из сатиры Жоли с фразеологией "сионских мудрецов" из "Протоколов"[20].
Все эти сведения, датируемые 1921 г., дю Шейл и другие обнародовали с незначительными добавлениями на бернском процессе над "Протоколами" в октябре 1934 г.; а в следующем месяце "Америкэн хибру" перепечатала ею же опубликованный в 1921 г. перевод статьи дю Шейла, напечатанной в Париже в том же 1921 г. Кроме того, желая узнать мнение свидетеля, который до тех пор хранил молчание. га„са выслала статью дю Шейла сыну Нилуса — Сергею (назовем его молодым Нилусом), жившему тогда в Польше, с просьбой прокомментировать ее; молодой Нилус ответил на восьми машинописных страницах, датированных 25 марта 1936 г.[21]
В его ответе "Америкэн хибру" нет признаков антисемитизма, но, вспоминая известную пословицу "яблоко от яблони недалеко падает", уместно рассказать здесь о предложении, которое четыре года спустя высказал молодой Нилус в письме на имя одного из нацистских вождей, Альфреда Розенберга, будущего наместника Германии на восточных оккупированных территориях и выразителя расистских идей. В марте 1940 г. молодой Нилус, будучи жителем Польши, вызвался помочь Розенбергу в его работе с еврейским населением,— и трудно предположить, будто молодой Нилус намеревался облегчить участь евреев[22].
Однако вернемся к письму 1936 г.: среди прочего молодой Нилус сообщает, что уже шесть лет, как в советской ссылке скончался его отец, но в основном он занят опровержением "выдумок" дю Шейла по поводу "Протоколов". Он настаивает, к примеру, что его отец никак не мог получить "Протоколы" от Рачковского через "мадам Комаровскую", ибо своими глазами видел, как в 1901 г. отец принял рукопись на французском языке от . Сухотина, причем тот сказал, что рукопись досталась ему от "вдовы одного дворянина из его уезда, которая-259-  после смерти мужа нашла бумаги в его столе". Это, мол, и есть "Протоколы", переведенные и опубликованные его отцом в 1905 г.; причем, утверждал молодой Нилус, сколько раз рукопись попадалась ему на глаза, а он при всем желании не может припомнить синей кляксы на первой странице[23].
Опровергая дю Шейла, молодой Нилус преподносит отца как набожного, без малейшей примеси мистики, и рачительного помещика, который до 1917 г. всегда жил в достатке. Из подробностей биографии он рассказывает, как в 1883 г. девятнадцатилетний Нилус бежал во Францию со своей не менее обеспеченной, но замужней кузиной тридцати восьми лет; как спустя год они возвратились в Россию с маленьким сыном Сергеем, а обманутый муж наотрез отказал в разводе; как провели еще несколько месяцев во Франции, и вскоре после этого, в 1895 г., царь признал двенадцатилетнего Сергея законнорожденным, а в остальное время они все благополучно жили вместе в России, пока не помешали большевики; как в 1906 г. старший. Нилус пополнил счастливое семейство женой, которую привел в дом с благословения матери своего единственного сына[24].
В связи с "Протоколами" вызывает интерес свидетельство молодого Нилуса о том, что по возвращении его родителей в Россию в 1895 г. отец близко сошелся с тремя братьями Степановыми — Михаилом, Николаем и Филиппом[25]. Ведь именно Ф.П. Степанов за пятнадцать лет до письма молодого Нилуса уверял, будто в 1895 г. Сухотин передал ему "Протоколы" в русском переводе, будто он снял с них копии и одна из этих копий в 1897 г. попала к Нилусу. Кроме того, по словам молодого Нилуса, его отец решил передать свой перевод "Протоколов" "господину Грингмуту" для серии статей в "Московских ведомостях", причем молодой Нилус утверждает, что помнит, как читал их в этой газете "зимой 1902 — 1903 г.". Поскольку единственная известная публикация "Протоколов" до 1905 г. появилась в "Знамени" Крушевана, выходит, что по части подробностей память молодого Нилуса дает осечки (он назвал совсем другую консервативную газету). Но не важно даже, что" именно было известно ему о той первой публикации и когда именно он узнал о ней,— в любом случае молодой Нилус отстаивал роль отца как первого публикатора хотя бы в подтверждение того, что только его отец располагал редчайшим экземпляром "Протоколов"[26].-260-
Через два года после письма молодого Нилуса в "Америкэн хибру", т.е. в 1938 г., вышла в свет книга о "Протоколах", которую написал В.Л. Бурцев. Ббльшая часть книги посвящена построчному сравнительному анализу (гораздо более подробному, чем это сделал репортер "Тайме" Грейвз в 1921 г., приведя текстовые совпадения), и с его помощью автор доказывает, что в основу "Протоколов" положен памфлет 1864 г., принадлежащий перу Жоли. Затем следует объяснение событий, происшедших после фабрикации "Протоколов"; об этом же, хотя и в несколько ином ключе, говорится и в неопубликованной рукописи Бурцева[27].
Бурцев сообщает, к примеру, как один из последних шефов охранки, С.П. Белецкий, рассказывал ему в 1918 г., что у него и в мыслях никогда не было задействовать "Протоколы" в деле Бейлиса в 1911-1913 гг. Бурцев ссылается на разговор, который состоялся между ними в тюремной камере, где оба оказались по воле большевиков, и приводит следующие слова Белецкого: "Некоторые предлагали нам использовать "Сионистские протоколы", но мы то хорошо понимали, что это значило погубить все дело. Они были явной подделкой"[28],
Ссылается Бурцев и на бывшего агента охранки Ма~ насевича-Мануйлова, который, как утверждала в 1921 г. княгиня Радзивилл, якобы приложил руку к "Протоколам". На сей раз Бурцев вспоминает частную беседу дореволюционного времени, когда Мануйлов небрежно отозвался о "Протоколах" как о подлоге, в который "мог поверить только идиот"[29].
Бурцев цитирует также письменное заявление, которое он заполучил в 1934 г. у одного из бывших руководителей охранки: тот будто бы расследовал историю с "Протоколами" в 1908 г. по указанию премьер-министра Столыпина (а возможно, в 1907 или 1906 г., вставляет Бурцев). Фамилия этого чиновника, некогда возглавлявшего Петербургскую охранку, обозначена в книге буквой "Г", а в рукописи названа полностью —- Глобычев; вероятно, это генерал-майор К.И. Глобачев, принявший командование столичной охранкой в феврале 1915 г.
По словам Глобачева, "Протоколы" составил безвестный, но весьма предприимчивый сотрудник заграничной агентуры в Париже между 1896 и 1900 гг. — именно в 1900 г. "без ведома своего непосредственного" начальника (эти слова обеляют руководившего тогда заграничной агентурой Рачковского) он переслал свою подделку в Петербургскую охранку на имя полковника Пирамидова. Хотя Манасевич-Мануйлов и другие сразу начали прилагать усилия к тому, чтобы подложный документ попал -261- в руки императору, свидетельствует Глобачев, добиться этого удалось лишь в 1905 г. стараниями Д.Ф. Трепова (в ноябре 1905 г. он стал дворцовым комендантом) и В.Ф. Джункозского, помощника московского губернатора.
Николай II, как утверждает Глобачев, нашел "Протоколы" правдоподобными, а произошло это как раз в те дни, когда всплеск антисемитской пропаганды, исходившей от правых группировок вроде "Союза русского народа", совпал с волной жесточайших погромов. Появление документа, представлявшего собой скорее всего очередную пропагандистскую подделку[30], побудило Столыпина в 1906 г. назначить дознание по "Протоколам". В представленном отчете два жандармских офицера — Мартынов и Васильев, уточняет Глобачев,— охарактеризовали "Протоколы" как подложные и в доказательство привели сведения, полученные от Ратаева из Парижа и от Гартинга из Берлина (оба находились в этих городах по линии заграничной агентуры, но только до июля 1906 г.). Прочитав отчет, император якобы распорядился: "Избавьтесь от "Протоколов". Нельзя святое защищать подлыми средствами"[32].
По словам Глобачева, все эти разнообразные факты стали известны ему в ходе дознания, вновь назначенного Столыпиным в 1908 г. и производившегося уже самим Глобачевым, и хотя в пересказе Бурцева Глобачев ничего не говорит о причинах повторного разбирательства, основанием для такового вполне могло послужить издание "Протоколов", выпущенное в свет в 1907 г. активным деятелем "Союза русского народа" Бутми. Что же до результатов дознания, Глобачев счел "Протоколы" подложными и исключал причастность к ним высших чиновников.
 

IV
 

Бурцев и сам признавал подложность "Протоколов", однако вину целиком возлагал на высокопоставленных должностных лиц. Он пересказывает и подтверждает подробности происхождения "Протоколов", сообщенные в 1921 г. княгиней Радзивилл, а также ее рассказ о том, как в 1905 г. Головинский переработал рукопись 1881 г. по заданию Рачковского. Никаких доказательств он не приводит. Скорее всего он поверил ей на слово, будучи заведомо убежден, что руководство Департамента полиции всегда стремилось использовать антисемитизм в своей борьбе против революционеров. -262-
То есть, бросая на евреев тень вины и за политические волнения, и за стачки рабочих, и за революционный терроризм, полагал Бурцев, полиция как бы поднимала русских на защиту царя и отечества. "Протоколы", считал он, как нельзя лучше вписываются в этот замысел: в них евреи предстают заговорщиками, которые хотят завладеть миром и для этого собираются повсюду любыми доступными средствами — политическими, экономическими, религиозными — подрывать изнутри основы существующего общественного строя.
Авторы настоящей книги, напротив, считают, что и документы, и здравый смысл не дают оснований поддерживать расхожее мнение, будто высокопоставленные чиновники последовательно и сознательно делали из евреев козла отпущения. Отдельные лица в правительстве благоволили к подобной политике и при случае давали ей ход — во все времена и во всяком правительстве находятся люди, преследующие особые цели, — однако позиция царского правительства к 1900 г. состояла в том, чтобы подавить, а не разжигать антисемитские волнения в России.
Два последних свидетельства на эту тему содержатся в архиве А.И. Спиридовича, который в 1962 г. пополнил собрание Нельского университета. С 1906 по 1912 г. Спи-ридович ведал охраной Зимнего дворца и был лично знаком с Рачковским. В бумагах сохранились его высказывания о "Протоколах", в которых он категорически отрицает причастность Рачковского на том основании, что последний никогда не был антисемитом: "Во-первых, секретарем при нем состоял еврей Голыпман; главным его помощником был Геккельман (Ландезен); ни в одном из его докладов не содержалось и намека на антисемитизм, и он даже не отмечал особой роли евреев как руководителей революционного движения". Спиридович пишет также: "У нас есть все основания заявить, что Нилус передал "Протоколы" Крушевану для публикации в "Знамени". Нилус сочувствовал Крушевану и его деятельности... и я не удивлюсь, если однажды выяснится, что он, Нилус, был их автором"[33].
Второе свидетельство в архиве Спиридовича принадлежит сыну Рачковского Андрею Петровичу, который утверждает, что никогда не слышал ни о Нилусе, ни о Головинском. Так, он полностью отвергает наличие каких-либо связей между Рачковским и Нилусом, но допускает, что существовал агент по фамилии Головинский. В июле 1906 г. Рачковский навсегда оставил службу в -263- полиции, а спустя еще три года скончался; до сих пор ни в каких официальных документах, воспоминаниях или письмах не обнаружено ни одного высказывания самого Рачковского о "Протоколах".
Таковы свидетельства "очевидцев" и "следователей", имевших отношение к судьбе "Протоколов", причем все они вполне могли лукавить, невольно цутать подробности или иным образом искажать истину о происхождении и распространении этого подложного документа. Располагая текстологическим анализом Грейвза и Бурцева, само собой, никто не примет на веру утверждений Нилуса, Бутми и им подобных, будто оригинал опубликованных "Протоколов" хранится в "секретном архиве сионистских заговорщиков".
Нас же интересует вопрос об участии в фальсификации царской тайной полиции. Ключевым здесь является свидетельство княгини Радзивилл: ведь, по ее словам, она располагала копией — так впоследствии и не обнаруженной — "Протоколов", составленных по приказу шефа Департамента полиции в 80-х годах, а кроме того, держала в руках и читала "обновленный" вариант рукописи, выполненный в 1905 г. по указанию Рачковского. Стало быть, та рукопись 1905 г. с синей кляксой на первой странице, написанная по-французски разными почерками, и могла бы стать единственной материальной уликой, которая связывает "Протоколы" с охранкой. Княгиня говорит, что читала рукопись после марта 1905 г. и слышала от ее владельца о причастности к ней Рачковского.
Дю Шейл утверждает, что в 1909 г. он держал в руках и читал французский вариант "Протоколов"— якобы тот самый, по которому Нилус подготовил свое издание 1905 г., переписанный разными почерками, с синей кляксой на первой странице; и будто бы владелец рукописи говорил, что она попала к нему от Рачковского. Однако, если княгиня Радзивилл и дю Шейл, поведавшие в 1921 г., с интервалом в три месяца, о рукописях с синими кляксами, а также молодой Нилус, подтвердивший в 1936 г., что у его отца действительно была французская рукопись, если все они ведут речь об одной и той же рукописи, Нилус ни за что не успел бы использовать ее в своей книге 1905 г. То есть Нилус должен был бы работать с копией, полученной ранее марта 1905 г., не говоря уже о Крушеване, который опубликовал "Протоколы" в "Знамени" в 1903 г. -264- Чиновники якобы обнаружили старую копию "Протоколов" в своих архивах в марте 1905 г. и переслали в Париж с указанием переработать и придать ей вид французской рукописи (вероятно, чтобы выдать за документ из французского архива),— все это заняло бы по меньшей мере полтора месяца. Чтобы текст этой так называемой рукописи 1905 г. обрел форму брошюры, представленной Нилусом в Комитет по делам печати не позднее сентября 1905 г., ему потребовалось бы сначала довольно длительное время для перевода, затем — по установленному порядку — он должен был бы отправить рукопись в типографию и ждать, пока ее наберут, сверстают, отпечатают и сличат с оригиналом. На всю эту подготовку к представлению брошюры в цензурное ведомство потребовалось бы гораздо больше четырех месяцев.
В любом случае, как говорилось выше, копии "Протоколов" должны были бы оказаться в России задолго до 1905 г. Публикация в газете "Знамя" за 1903 г. уже достаточное тому доказательство, но у нас есть еще и упоминание Степанова о том, что в 1895 г. он сделал гектографические копии, и свидетельство Глобачева из книги Бурцева о том, что в 1900 г. один из офицеров Петербургской охранки получил экземпляр рукописи от парижского агента. Если Нилус и имел рукопись с кляксой, которую княгиня Радзивилл, по ее словам, читала в Париже в 1905 г., значит, 'nj была дополнительная копия, попавшая к нему после того, как он подготовил текст книги, вышедшей в 1905 г.
Как бы то ни было, происхождение "Протоколов" остается загадкой, ибо нет пока никаких существенных данных, указывающих на того антисемита (или антисемитов) либо просто авантюриста (или авантюристов), будь то русский или француз, агент полиции или частное лицо, который в 80-90-х годах сфабриковал "Протоколы". Нет ясности и в том, кто переправил эту подделку уже в готовом виде тем лицам в России, которые могли быть заинтересованы в ее издании. Что касается курьеров, то они имели выбор: представить сей труд как искусную фальшивку, имеющую целью выставить евреев в дурном свете, либо, как поступили якобы в отношении Николая II и Нилуса, выдать его за подлинный сионистский документ, доказательство еврейского заговора.
Неопровержимые факты, связанные с изданием "Протоколов" в России в 1903, 1905, 1908, 1911 и 1917 гг., никак не свидетельствуют о причастности к этому делу полиции. Конечно, некоторые лица в Департаменте полиции вообще рекомендовали издать и широко распространить эту подметную брошюру, дабы разжечь в народе -265- ненависть к евреям, однако руководство полиции не прислушалось к их совету и не приняло мер к широкому распространению подложного документа, а также не стало убеждать общественное мнение в его подлинности. Как уже отмечалось, издатели "Протоколов" были из числа крайне правых и пользовались доверием только в узком кругу своих единомышленников. Кроме того, по имеющимся данным, именно эти издатели содержали маленькие типографии и печатали свою продукцию ничтожно малыми тиражами без какой-либо поддержки со стороны полиции или иного государственного ведомства.

 

V
 

До сих пор речь о "Протоколах" велась с точки зрения "еврейского вопроса", но ведь этот подложный документ направлен против и евреев, и масонов как соучастников заговора, претендующих на мировое господство. Итак, рассмотрим теперь, насколько серьезно относилась охранка к возможности подрывной деятельности русских масонов против трона. Однако, поскольку масоны вызывали у охранки тревогу главным образом своей принадлежностью к либералам, то и отношение охранки к масонам на протяжении последних двух десятилетий царской России необходимо рассматривать в плане отношения тайной полиции к либералам вообще.
Учтем, что среди декабристов, совершивших в 1825 г. попытку 'свергнуть самодержавие, было много масонов, а запрет на их деятельность, установленный Александром I еще раньше, в 1822 г., сохранялся всеми его преемниками вплоть до Николая II. Незначительные перемены наступили с введением некоторых послаблений после революции 1905 г., когда правительство распространило на масонов действие закона от 4 марта 1906 г., разрешавшего деятельность отдельных негосударственных обществ при условии, что они проверены, дозволены и зарегистрированы местными властями. А всего несколькими месяцами раньше министр внутренних дел П.Н. Дурново в ответ на беспокойство, высказанное министром иностранных дел Ламсдорфом по поводу "растущего влияния масонов на Западе", отверг предложение последнего расследовать влияние масонов на международные отношения
[34], правда, основным доводом Дурново наверняка была чрезмерная сложность подобного предприятия.
Одной из заметных фигур среди тех, кто пытался — без особого успеха — возродить масонство в России, был тогда либерал, специалист по истории юриспруденции профессор М.М. Ковалевский, который в 1905 г. возвратился
-266- в Россию после пятнадцати лет жизни во Франции. Вступив в Париже в братство масонов, привлекавших его своими международными связями и приверженностью общественному и нравственному совершенствованию, Ковалевский надеялся ускорить либеральные преобразования на родине, побуждая единомышленников создавать по России масонские ложи, которые мало-помалу образовали бы широкую сеть. Долгое Время он тщетно пытался привлечь к осуществлению своего замысла видного либерала Павла Милюкова, будущего лидера партии конституционных демократов[35].
Точная численность масонских лож в России в период с 1906 по 1917 г. неизвестна, но, судя по всему, лишь очень немногие из них получили от местных властей разрешение на свою деятельность. Все-таки масонство пользовалось заслуженной репутацией либерального движения, и некоторые высокопоставленные полицейские чиновники решительно противились малейшим попыткам возродить его в России; одним из таких противников масонства был М.И. Трусевич, который в 1907 г. занимал пост директора Департамента полиции и в письме варшавскому генерал-губернатору поклялся, что приложит все силы, дабы не допустить распространения международного заговора с целью свержения монархии
[36]. Его поддерживал Е.К. Климович (в 1908 г.— заведующий Особым отделом), который, отвечая на вопрос своего подчиненного, отозвался о масонах столь же резко[37]. Брожение в обществе и без того не давало покоя полицейским чиновникам, и они полагали нелепостью разрешать либералам создавать объединения, при том что внедрение осведомителей в каждое из них — а внедриться в либеральную организацию было задачей не из легких — считалось единственным средством держать их в узде.
Агитационная деятельность либералов против самодержавия начала тревожить чиновников охранки задолго до революций 1905 г. И вот два примера — служебные записки тогдашнего заведующего Особым отделом Л.А. Ратаева, датированные 1902 г. В первой, от 11 февраля, Ратаев сетовал, что целый ряд таких агитационных групп "действовал почти исключительно на законных основаниях и был совершенно недоступен для надзорных органов"
[38]. Дабы исправить сложившееся положение, он настаивал на учреждении, как он выразился, "наблюдательных пунктов", т.е. небольших розыскных отделений, в наиболее тревожных районах. -267-

Спустя три месяца новый директор Департамента полиции А.А. Лопухин последовал рекомендациям Ра-таева, и тот составил вторую записку, в котором возложил всю вину за ужесточение мер по охране порядка и безопасности на либералов из числа знати и интеллигенции. Своими изданиями, собраниями, читальнями и воскресными школами для рабочих, возмущался он, эти люди искусно управляют общественным мнением и вовлекают в свое движение "добропорядочных" и умных союзников, к примеру несправедливо обвиняя правительство в "чудовищных жестокостях" по отношению к участникам студенческих демонстраций. Повсюду, где объединяются такие "серьезные люди", писал Ратаев, неизбежно возникают "революционные настроения... и движение"[39].
Лопухин лично издал директивы и составил объяснительный циркуляр о новых розыскных пунктах в Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе и Харькове
[40]. Поскольку служба политического сыска испытывала недостаток в кадрах, он вынужден был поставить во главе ряда отделений жандармских офицеров; обстоятельства также принудили его распорядиться, чтобы каждый начальник отделения сам вербовал и обучал секретных агентов, как штатных, так и нештатных. Что же до их полномочий, то лишь в исключительных случаях они имели право, производить аресты и дознание без согласия начальника губернской жандармерии; для их содержания Лопухин увеличил статью расходов на секретных агентов в семи городах, где требовалось открыть розыскные пункты, а также на сотрудников подобных отделений, которые уже давно действовали в Петербурге, Москве и Варшаве[41].
В июне 1903 г. Лопухин, продолжая реорганизацию тайной полиции, повысил статус начальников розыскных пунктов и преобразовал последние в полноценные охранные отделения, численность которых за последние годы существования Российской империи достигла 75 и которые через Особый отдел подчинялись непосредственно Лопухину
[42]. На сей раз в его директиве начальникам местных отделений предписывалось уделить "особое внимание, .. тому, чтобы [агенты ] не участвовали в политических преступлениях"; к тому же он определил более четкий порядок проведения обысков, арестов и дознания, с тем чтобы выявлять и противозаконную деятельность революционеров, и опасную, но легальную агитацию, которую вели либералы[43].
В сентябре того же года в служебной записке одного из подчиненных Лопухина в секретариате Департамента
-268- полиции, М.Г. Труткова, говорилось о необходимости срочно создать разветвленную сеть охранных отделений для борьбы с беспорядками, поскольку действующие секретные агенты охранки не справляются со своей задачей. Признавая, что агентам полиции гораздо труднее обезвреживать умело работающих, не выходящих за рамки закона агитаторов, чем явных преступников, какими являются террористы, Трутков осудил повсеместные повальные аресты предыдущего года, в результате которых власти предстали в невыгодном свете, а переполненные тюрьмы фактически превратились в штабы и вербовочные пункты бунтовщиков. Передача новых подразделений в непосредственное подчинение Особому отделу, писал Трутков, обеспечивает более эффективное руководство в лице "вполне интеллигентного человека". После реорганизации прошло всего три месяца, а улучшение методов и результатов работы, утверждал он, уже налицо .
В тот период высокий, судя по всему, уровень образования среди сотрудников Особого отдела служил для руководителей охранки предметом гордости, отчасти, вероятно, потому, что это делало их достойными противниками либералов. В 1917 г. жандармский офицер полиции М.С. Комиссаров, давая показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, высказался в том же духе, что и Трутков. В большинстве "интеллигентные люди, все... с университетским и юридическим образованием", подчеркивал он, придавали Особому отделу "необычный, своеобразный характер"
[45].
В 1904 и 1905 гг. на глазах у высокообразованных сотрудников Особого отдела либералы развернули широкую кампанию за сплочение всех слоев российского общества вокруг своей ясной и четкой программы: свободные выборы в Учредительное собрание и установление конституционной формы правления западного образца на основе уважения закона, всеобщее избирательное право, свобода совести и собраний, свобода печати. Начало было положено либералами, которые в 1902 г. основали "Союз освобождения", выступавший также за улучшение условий жизни рабочих и их семей.
В ходе так называемой банкетной кампании в конце 1904 г. либералы одну за другой принимали резолюции, отвечавшие требованиям их программы. Например, осведомитель охранки, присутствовавший 14 декабря 19
14 г. на обеде либералов в московском ресторане "Эрмитаж", доносил, что там "радикальная часть общества" постановила требовать немедленного созыва Учредители ого собрания[46]. Вопреки запрету на нелегальные рабочие организации "Союз освобождения" призывал представителей -269- интеллигенции создавать собственные союзы по профессиональному признаку, чтобы затем объединиться с аналогичными группами рабочих[47]; и в мае 1905 г. охранкой было отмечено, что четырнадцать таких профессиональных групп образовали "Союз союзов", дабы создать широкую коалицию сторонников либеральных реформ[48]. В июле шеф Особого отдела Рачковский приказал установить за профессиональными союзами полицейский надзор и применять по отношению к ним "административные меры", чтобы помешать их планам распространения демократических идей[49]. Четырьмя месяцами раньше Петербургское жандармское управление сообщило, что Всероссийский съезд Союза адвокатов заявил о "полной солидарности с революционными партиями в деле установления в России нового государственного строя на основе всеобщего, прямого, равного избирательного права и тайного голосования"[50].
К ужасу охранки, образованные представители высших слоев общества поддерживали революционеров в восстании, которое ни одно правительственное ведомство не в силах было остановить. В самый его разгар Особый отдел разослал всем губернаторам, полицмейстерам и начальникам жандармских управлений очередную весьма характерную депешу, в которой требовал составлять более точные и подробные донесения, решительно использовать предупредительные меры и внимательнее следить за общественными настроениями
[51]. Однако к концу года кое-где даже полицейские и жандармские чины выказали неповиновение и присоединились к сторонникам преобразований[52].
Спустя два года после завершения первой русской революции охранка по-прежнему пристально следила за либеральным крылом оппозиции, хотя и было ясно, что в роли вождей рабочего класса либералов сменили социалисты-революционеры и, особенно, социал-демократы. Однако в борьбе против тайных политических врагов охранке вменялось в обязанность выявлять все виды оппозиции, а некоторые чиновники в руководстве охранки все еще всерьез опасались, что либералы для достижения своих целей воспользуются масонскими ложами.

 

VI

 

И вот в 1908 г. была предпринята первая из двух, пожалуй все-таки нелепых, операций против масонов, но поспешная небрежность, с какой ее провели, — как и вторую, в 1910 г., — свидетельствует о том, что, по мнению большинства сотрудников охранки, масоны не представляли -270-  особой опасности. В фарсе, разыгранном перед публикой в 1908 г., главную роль взял на себя некий позер, член московской ложи, который помог доказать — за вознаграждение — ее заговорщический характер.
В ноябре 1908 г. в докладе на имя своего шефа, руководителя Особого отдела Климовича, начальник Московской охранки М.Ф. фон Коттен счел необходимым доверительно поведать о достоинствах некоего Джеймса Перси, известного в своем кругу принадлежностью к масонам и выдающего себя за лондонца, который пишет для американских и английских периодических изданий. В действительности этот великий секретарь при великом магистре московской Астрейской ложи П.А. Чистякове был агент охранки по имени Иван Федорович Персиц, человек вдвойне ловкий: "как провокатор и по части собственной финансовой выгоды"
[53]. Ему не грозит разоблачение, писал фон Коттен, поскольку дело о масонской ложе, в котором он замешан, можно без труда закончить через "два или три месяца"[54].
Незадолго до этого так называемый Джеймс Перси привлек к себе общественное внимание, когда 13 ноября выступил в правом московском листке "Вече" с небылицей, будто бы английские масоны подготовили почву для распространения масонства в России и считают, что в стране созрели условия и пора им приводить к власти либеральное правительство. А на самом-то деле, негодовало "Вече", масоны замыслили развратить русский народ; это мнение подхватило еще несколько газет.
В конце декабря по подсказке Персица полиция нагрянула в квартиру Чистякова с обыском как раз в то время, когда там шло тайное, а значит, противозаконное собрание. Для привлечения к административной ответственности ничего больше и не требовалось, и Департамент полиции запретил эту организацию московских масонов как заговорщическую. Что касается Персица, в январе 1909 г. газета "Новое время" опубликовала статью, где было названо его подлинное имя и сообщалось о его аресте и возможной высылке из Москвы в связи с противозаконным собранием, которое, "по некоторым данным, было масонским".
В том же году на посту товарища министра внутренних дел оказался сановник, чрезвычайно напуганный опасностью масонского заговора. Вот этот новый человек в руководстве Департамента полиции — П.Г. Курлов — в 1910 г. по собственной инициативе втайне и предпринял шаги, положившие начало второй значительной операции против масонов.
-271-

Задание Курлов решил поручить мелкому чиновнику из 2-го делопроизводства, который говорил на нескольких языках и был золотым медалистом привилегированного петербургского лицея, — Б.К. Алексееву. В октябре 1910 г. Алексеев отправился сначала в Брюссель, там запасся рекомендательным письмом к секретарю Антимасонской ассоциации аббату Ж. Турмантену и проследовал далее в Париж, чтобы разузнать у него про французскую масонскую ложу "Великий Восток".
Удивленный равнодушным приемом аббата, Алексеев составил первое донесение Курлову по материалам "Ревю мазоник"— газеты "Великого Востока". И хотя один из ее авторов назвал русское правительство "позором цивилизованных государств", Алексеев признавался, что пока у него нет улик, свидетельствующих о масонском заговоре
[55].
Затем, когда помощник Турмантена принял 500 франков "взаймы", Алексеев имел откровенную беседу с аббатом и выяснил, что исчерпывающие сведения о масонских ложах в России стоят 500 тыс. франков — именно такая сумма необходима для подкупа трех высокопоставленных масонов. После того как Курлов ответил, что согласен выплачивать информаторам лишь небольшое ежегодное пособие и еще вознаграждение за каждый добытый документ, Алексеев продолжал отстаивать первоначальное предложение, а заодно представил счет на 2 тыс. франков за собственные расходы на роскошную жизнь — извозчика, театр, папиросы, лакея и многочисленные "ужины на двоих"— во время полуторамесячного вояжа, который завершился в декабре
[56].
Спустя чуть более года, в январе 1912-го, аббат прислал письмо министру внутренних дел А.А. Макарову, где спрашивал, была ли удовлетворена его просьба о "значительной сумме денег" и по-прежнему ли русские чиновники отказываются предпринимать "что-либо в России против франкмасонов". Вероятно, аббат написал министру, чтобы поставить его в известность, что он до сих пор ничего не получил, хотя кое-чего заслуживает, и тогда ему переслали скромное вознаграждение за несколько будущих донесений, которые на поверку оказались бесполезными политическими сплетнями57.
Тем временем' Алексеев уже выслеживал "масонских злоумышленников" в Петербурге, и от него поступило донесение о состоявшемся 11 марта 1911 г. собрании двадцати подозреваемых в Музее изобретений и усовершенствований. В качестве наиболее активного пропагандиста он отметил В.В. Архангельскую-Овчинникову, известную охранке как радикальная феминистка с дипломом по
-272- истории философии Парижского университета58. Алексеев свободно беседовал с ней, и она с увлечением убеждала его в могуществе масонства. Возможно, в результате этих бесед Алексеев осенью того же года и указал в донесении, что масоны приложили руку к убийству Столыпина 1 сентября 1911 г. и что "Великий Восток" действует через "революционные комитеты по плану, выполнение которого пока лишь в самом начале"[59].
В 1912 г., ознакомившись с донесениями Алексеева из досье охранки на масонов, новый директор Департамента полиции С
.П. Белецкий отверг выводы о заговоре как безосновательные. Когда чуть позже великий князь Николай Николаевич, командовавший гвардией, потребовал от него расследовать, какое влияние оказывают масоны на офицеров гвардейских полков в Санкт-Петербурге, Белецкий вновь не обнаружил никаких улик, свидетельствующих о подрывной роли масонства, и на этот раз он назвал русских масонов обыкновенными "оккультистами"[60].
Совсем с иных позиций было составлено секретное циркулярное письмо охранки от 1915 г., адресованное руководителям всей действующей агентуры. В нем подчеркивалось, что организация масонских лож под видом обычных оккультных, философских, научных и графологических кружков предпринимает новые усилия для подрыва государства, церкви и монархии. Все эти подрывные группы, говорилось далее, имеют связи с заграничными масонскими организациями и на своих тайных собраниях ведут коварную антиправительственную пропаганду среди новобранцев. В циркуляре отчетливо звучало требование внедрять осведомителей в подобные группы
[61].
Однако в охранке не ведали и, как ни странно, так никогда и не узнали, что в это самое время возникли действительно тайные ложи наподобие масонских, но не имеющие к ним никакого отношения и предназначенные для встреч убежденных либералов из высших слоев общества6^. Созданные в чисто политических целях, кружки эти собирались на дому у кого-нибудь из участников, и там обсуждались планы либеральных преобразований. Они не вели протоколов и не составляли членских списков.
Как считают, начало этой необычной организации положил член левого крыла Конституционно-демократической партии и близкий соратник Милюкова Н.В. Некрасов. Отказавшись от ритуальности и принимая в свои ряды женщин, эта организация выросла в сеть маленьких местных и губернских лож, которые подчинялись Вели
кому -273- совету и на своем съезде вырабатывали самые общие политические решения, причем они не были обязательными для каждого члена организации в отдельности. Ее целью было удержать демократов и либералов от раскола и направить их совместные усилия на поддержку Милюкова, который, как известно, отклонял многократные приглашения вступить в организацию[63]. К Февральской революции 1917 г. в это избранное братство либералов входило всего от 300 до 350 человек, и ни один из них не работал на охранку[64].
Существование этих новых лож хранилось в строгой тайне от известного либерала князя Д.И. Бебутова, которого некоторые ошибочно подозревали в связях с полицией, поскольку он встречался с такими сотрудниками охранки, как Манасевич-Мануйлов. Однако антиправительственная деятельность Бебутова, напротив, давала основания охранке считать его неблагонадежным, и когда Бебутов пожертвовал 10 тыс. руб. в партийную кассу кадетов, на него завели досье[65]. Когда же в 1917 г. Мануйлов предстал перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, на вопрос о том, , какие услуги оказывал полиции Бебутов, он ответил, что про это ему ничего не известно[66].
После сентября 1915 г. рухнули надежды на сотрудничество между царским правительством и умеренной коалицией Думы под названием "Прогрессивный блок", и либеральные ложи поддержали усилия Милюкова по сохранению монархии при новом конституционном устройстве, а когда и эти усилия оказались тщетными, выступили заодно с Милюковым за создание Временного правительства как переходного органа новой русской демократии, куда вошли основоположник так называемого политического неомасонства Некрасов и его соратники А.Ф. Керенский и М.И. Терещенко[67].
Впоследствии Керенский с негодованием отвергал "абсурдное" утверждение некоторых, будто тайная деятельность либеральных лож привела к свержению царя, и оценивал их усилия как "направленные на установление в России демократии на основе широких социальных реформ и федерального государственного устройства". По его словам, он вступил в организацию сразу после своего избрания депутатом IV Государственной думы в 1912 г., а надежность конспирации объяснялась тем, что либеральные ложи не заводили членских списков и вообще каких-либо документов[68].
После революции один из лидеров Конституционно-демократической партии и член ее ЦК с 1910 по 1917 г., князь В.А. Оболенский, также рассказывал о тайном обществе -274- либералов, в котором сам состоял. Он отмечал, что до февраля 1917 г. организация единодушно выступала против революции, а затем возникли политические разногласия, и она распалась. Насколько помнил князь, в ее рядах был только один большевик и несколько евреев, причем ни один из них не занимал высокого положения.
Опасения властей по поводу либералов в последние годы существования Российской империи объяснялись той решающей ролью, которую сыграла эта политическая группировка в подготовке народного взрыва 1905 г. Как красноречивые и умелые организаторы пропагандистской работы в массах и как сторонники авторитетной программы реформ, либералы действительно представляли серьезную угрозу для косного самодержавия. Однако охранка как орган, призванный собирать и анализировать информацию, в том числе секретную, допустила крупный просчет, ибо ее руководители не поняли, что самодержавие могло и должно было сотрудничать с либералами во имя политического переустройства Российской империи.
Вместо этого охранка, делая отчаянные попытки сдержать поднимающуюся волну народного гнева по отношению к старому строю, нанесла еще больший вред самодержавию, поскольку искала врагов среди масонов, чьи силы она преувеличивала. Что же касается "еврейского вопроса", охранка как государственное учреждение сознавала всю опасность нападок на еврейское население и вопреки распространенному мнению не пускала в оборот "Протоколы сионских мудрецов". В то же время охранка не в состоянии была помешать некоторым из своих офицеров, а также сотрудникам других государственных ведомств, которые видели в антисемитизме способ направить народное недовольство против удобной жертвы.

 

Глава 11. Полиция и погромы
 

Русское слово "погром" не нужно переводить на иностранные языки. 1 288 тыс. евреев, эмигрировавших из Российской империи с 1897 по 1917 г., поведали о его значении всему миру. Значительная часть эмигрантов сорвалась с обжитых мест не столько в поисках лучшей доли, сколько в страхе перед насилием. В конце XIX — начале XX в. избиения евреев происходили только в -275- России и воспринимались как рецидив прошлого, хотя на самом деле в них надо было видеть мрачный прообраз будущего. В ту пору никто не мог представить, что в самом сердце цивилизованной Европы еще возникнут концлагеря с печами для массового умерщвления людей. О погромах в России говорили как о непреложном доказательстве средневекового характера самодержавия. В глазах всего мира погромы являлись логическим продолжением политики русского правительства. Царизм обвиняли в поощрении насилия над своими подданными еврейской национальности. Значительная часть обвинений приходилась на долю правительства и полиции, призванной обеспечить безопасность и спокойствие в империи.

 

I

 

Начало массовых волнений, имевших этническую окраску, почти совпало по времени с созданием Департамента полиции. Весной 1881 г. губернии черты еврейской оседлости потрясла серия погромов. Первый погром произошел 15 апреля в Елизаветграде, затем волнения распространились на другие города — Киев (26 апреля), Ананьев (27 апреля), Кишинев (29 апреля). Из городов они перекинулись в сельскую местность. В Елизаветградском уезде погромами было охвачено 25 населенных пунктов, в Киевском уезде — 42. Май 1881 г. также был неспокойным, погромы разразились в Одессе, Николаеве, Александрове, Ромнах. В ноябре того же года произошел второй погром в Одессе, в декабре погромы докатились до Варшавы.
Весной 1882 г. появились признаки, угрожавшие повторением прошлогодних событий. В марте вновь вспыхнули волнения в Ананьеве, в июне — июле произошли погромы в Борисполе, Дубоссарах, Переяславе. По официальным данным, в 1881-1882 гг. было зарегистрировано 259 погромов, из которых 219 произошли в селах и деревнях.
В 1883 г. имели место столкновения в Ростове-на-Дону, Екатеринославе, Кривом Роге, а в 1884 г.— в Нижнем Новгороде. В XVI- XVII вв. грабеж и резня евреев были привычными событиями в этих краях, раздираемых войнами и усобицами. Потом эти бесчинства отошли в область исторических преданий. Погромы изредка вспыхивали в тех или иных городах, например в Одессе в 1871 г.
Однако массовые погромы представлялись совершенно новым явлением. Вызывала удивление непредусмотрительность и нерасторопность властей, которые не смогли воспрепятствовать волнениям, неумолимо охватывавшим -276- один населенный пункт за другим. Историк сионистского направления С. Дубнов высказывал предположение, что власти способствовали погромам, ибо иначе невозможно объяснить тот факт, что "в благоустроенном государстве в продолжение столь продолжительного времени начальство, зная каждый раз о готовящихся беспорядках, допускало заставать себя врасплох и не предпринимало никаких предупредительных мер"[1]. В пользу этого предположения говорит свидетельство из противоположного лагеря. Начальник Киевского жандармского управления В.Д. Новицкий писал, что трехдневным погромом (1881 г.) в Киеве евреи были обязаны генерал-губернатору А.Р. Дрентельну. Местные власти саботировали распоряжение графа М.Т. Лорис-Меликова о решительных мерах против погрома. Руководитель корпуса жандармов П.С. Ванновский приказал войскам сохранять нейтралитет и предупредил, что если кто-нибудь посмеет пустить против погромщиков штыки или нагайки, то будет отдан под суд. Начальник жандармского управления утверждал, что Дрентельн изменил свое поведение только после того, как погромщики едва не затоптали его ногами[2].
Волнения 1881 г. начались через полтора месяца после гибели императора Александра II от рук террористов. Современники не преминули связать воедино оба события. По мнению противников самодержавия, погромы являлись ответным ударом консерваторов, сменивших либеральных деятелей эпохи Лорис-Меликова. Идейным вдохновителем этой акции называли К.П. Победоносцева, а непосредственными организаторами министра внутренних дел графа Н.П. Игнатьева и директора Департамента полиции В.К. Плеве. Антисемитские настроения нового императора Александра III и его ближайшего окружения не были секретом даже для людей, бесконечно далеких от царского двора. Характерно, что погромщики были твердо убеждены в правомерности своих действий. Их не смущало отсутствие официального разрешения. Они проявляли изощренную фантазию, истолковывая факты в выгодном для себя свете. В сентябре 1881 г. министру внутренних .дел докладывали о слухах, распространявшихся в Черниговской губернии. "Государь Александр Александрович,— передавалось из уст в уста,— не настоящий царь, потому что он еще не коронован, и потому он не может прислать указа бить жидов, а только уничтожить их имущество. Когда же он коронуется, то пришлет указ избивать жидов за то, что извели его батюшку и нашу кровь пьют"[3]. -277-

Нередко перед погромами зачитывались вслух выдержки из антисемитских статей. Добровольцы-агитаторы разъясняли слушателям, якобы это подлинные царские грамоты, которые были скрыты подкупленными чиновниками. Общественное мнение не случайно включало в число инициаторов погромов двух деятелей, занимавших ключевые посты в Министерстве внутренних дел. Своими высказываниями граф Игнатьев словно подчеркивал причастность к столкновениям на национальной почве. Министр сказал петербургскому раввину: "Евреи сами виноваты в погромах: примыкая к нигилистам, они отнимают у правительства возможность оградить их от насилия"[4].
Полицейские чиновники в провинции знали о точке зрения министерского руководства. При этом информация необязательно должна была идти по официальным каналам. Косвенные данные позволяют судить о том, как происходила обработка полиции на местах. Елизавет-градский полицмейстер И.П. Богданович вспоминал, что за несколько недель до погрома его посетил столичный гость — некий статский советник. Он изъяснялся недомолвками и иносказаниями, но в общем-то четко определил границы возможного попустительства: "Если бы случился, чего не дай Бог, еврейский погром, вы не виноваты, вы ни при чем, и не в вашей власти было предусмотреть... неожиданный взрыв... народного негодования... экономическая почва, эксплуатация... наконец, и религия, ну а если бы начали грабить русских — богатых горожан, немцев, то это уже другое дело... тут всецело оплошность и вина полиции"[5].
Между тем выдвижение в качестве главного мотива действий погромщиков мести за погибшего императора представляется весьма спорным. Никак нельзя было возлагать на евреев ответственность за террористические акты "Народной воли". В первых народнических кружках участие евреев было почти незаметным. Среди лиц, привлеченных к судебной ответственности по политическим делам в конце 70-х годов XIX в., евреи составляли 4%, что примерно соответствовало их доле в общей численности населения. Во время киевского погрома в толпе простонародья говорили, что царя погубила некая Геся. Но Геся Гельфман не входила в команду метальщиков на Екатерининском канале, а снаряд, убивший царя, метнул поляк Гриневицкий. У народовольцев были различные взгляды на еврейский вопрос. Историк Ю.И. Гессен отмечал: "Имеются сведения об участии отдельных членов партии Народной воли, считавших погромы соответствующими видам революционного движения; предполагалось, -278- что движение, которое легче всего было направить против евреев, в своем дальнейшем развитии обрушится на дворян и чиновников. В соответствии с этим были подготовлены прокламации, призывавшие к нападению на евреев"[6]. Такие прокламации были выпущены исполкомом "Народной воли" 30 августа 1881г., но не получили широкого распространения.
Безусловно, высокопоставленные сановники могли заблуждаться относительно роли евреев в первомартовской трагедии. Однако нет никаких свидетельств, что они решили отомстить путем организации погромов.
Американский исследователь X. Роггер выражал сомнения в том, что такой осторожный государственный деятель, как Победоносцев, рискнул бы взбудоражить народные страсти. Ведь после еврейских погромов чернь могла бы выйти из повиновения. Что же касается графа Игнатьева, то он вступил на пост министра внутренних дел после начала волнений. 6 мая 1881 г. он направил местным властям циркуляр, в котором, в частности, говорилось: "Подобные нарушения порядка не только должны быть строго преследуемы, но и заботливо предупреждаемы, ибо первый долг правительства — охранять безопасность населения от всякого рода насилия и дикого самоуправства". Через год его преемник на посту министра граф Д.А. Толстой предостерегал полицейских, проявивших небрежность во время погромов: "Виновные будут подлежать устранению от должности."[7]. Вряд ли директор Департамента полиции Плеве в одиночку взялся бы за подготовку погромов. Во всяком случае, как отмечал X. Роггер, обвинители Плеве не привели ни одного убедительного свидетельства[8].
И. Аронсон, специально изучавший историю погромов 1881 г., также отвергает версию об искусственном провоцировании погромов полицейскими властями и "Священной дружиной". По его словам, "погромы 1881 г., как правило, стихийно распространялись из городов в деревни. Они совершались сезонными рабочими, железнодорожниками и возвращавшимися домой с отхожих промыслов крестьянами, которые действовали под влиянием самых различных экономических обстоятельств. К ним, особенно в городах, присоединились конкуренты евреев в торговле. Будучи подавленным в одном или нескольких местах, возмущение распространялось дальше и наконец, затихало только для того, чтобы начаться позже, уже в другом регионе. Погромами были охвачены сравнительно -279-
небольшое число городов и значительно большее количество деревень. Тем не менее погромы были следствием скорее модернизации и индустриализации России, чем старозаветной религиозной и национальной вражды"[9].
Следует согласиться, что полиция в лице ее высших руководителей и низового звена не имела отношения к возникновению погромов. На первом плане находились социально-экономические причины. Поскольку данный фактор накладывал отпечаток на дальнейшие события в этом регионе, он заслуживает детального рассмотрения. После погромов в черте оседлости были образованы комиссии для обследования быта и занятий евреев. Главной, хотя и не названной вслух задачей 15 губернских и Высшей (Паленской) комиссии было выяснить, почему евреи, составляющие примерно
до населения черты оседлости, не могут ужиться с русскими, украинцами, белорусами и (в меньшей степени) с поляками. Материалы комиссий засвидетельствовали наличие серьезного социального напряжения в этом регионе. По ряду параметров, определявших качество жизни, евреи имели несомненное преимущество перед другими обитателями черты. Разумеется, еврейское население можно было назвать благополучным только на фоне обездоленной российской деревни. Подавляющее большинство евреев влачило нищенское или полунищенское существование.
Вместе с тем в черте оседлости (и частично за ее пределами) сложилась процветающая прослойка финансистов, купцов, промышленников. Именно в этой сфере, интенсивно развивавшейся во второй половине XIX в., евреи нашли применение своей энергии. Им принадлежало более трети торговых и промышленных предприятий черты оседлости. Согласно статистическим данным за 1884 г., в 15 "русских" губерниях черты оседлости 31,1% купцов 1-й гильдии были евреями, а в 10 "польских" губерниях эта доля достигала 61,7%. Среди купцов 2-й гильдии цифры выглядели соответственно: 53,6 и 65,4%. В отдельных городах доля евреев среди всех купцов была еще более впечатляющей: Вильно — 77,5%, Белосток — 78,3, Ковно — 80,6%. Высокой была доля евреев, занятых винным промыслом. Им принадлежало 55,3% винокуренных заводов, 89,9% винных погребов, 77,8% корчем, 67,5% шинков, 52,5% трактиров. Присутствие евреев в этой специфической сфере деятельности было чревато потенциальными осложнениями, так как за ними невольно закрепилась незавидная репутация инородцев, -280- спаивающих русское население. Менее выраженным было преобладание предпринимателей еврейской национальности в промышленности. По данным 1885 г., евреям принадлежал 31 % фабрик 15 губерний черты оседлости.
Дополнительным фактором, способствовавшим усилению напряженности, была конкуренция в среде ремесленников. В 15 губерниях черты оседлости насчитывалось 301 560 евреев-ремесленников. У них долгое время сохранялись цеховая организация и различные содружества, помогавшие выжить во враждебном окружении. Бывший раввин Я. Брафман писал о ремесленных объединениях черты оседлости: "За еврейскими ремесленниками стоят всегда братства и кагал; следовательно, в борьбе ремесленника-еврея с ремесленником-христианином первый должен выходить и действительно выходит победителем— одному против многих не устоять"[11].
Непропорционально высокая доля евреев в финансовой сфере, обусловленная целым рядом исторических, социальных и психологических причин, способствовала развитию антисемитских настроений. Евреев обвиняли в том, что они прибрали к рукам всю торговлю, занимаются ростовщичеством и отбивают хлеб у русских кустарей.
Правительство сделало своеобразный вывод из печальной истории погромов. В своем докладе о положении евреев граф Игнатьев подчеркивал: "Благодаря сплоченности и солидарности они, за немногим исключением, направили все свои усилия не к увеличению производительных сил государства, а к эксплуатации преимущественно беднейших классов окружающего населения"[12].
В мае 1882 г. по проекту графа Игнатьева были приняты Временные правила, запрещавшие лицам иудейского вероисповедания селиться вне городов и местечек, а также покупать или брать в аренду земли. Введение правил мотивировалось заботой о безопасности евреев, подвергшихся насилию со стороны крестьян. На практике эта реформа, продиктованная желанием оградить сельское население от недобросовестных торговых посредников, свелась к дальнейшей изоляции еврейской общины. Ограничительное законодательство пополнилось очередным законом, препятствовавшим свободному передвижению евреев — на сей раз внутри черты оседлости.
Временные правила только усилили социальную напряженность. Евреи были изгнаны из деревень, площадь арендуемых ими земель сократилась почти в 7 раз. По данным переписи, в 1897 г. земледелием занималось всего 3,29% еврейского населения. В то же время продолжалась монополизация торговли. И.М. Бикерман, описывая положение своих соплеменников в черте оседлости, отмечал: -281- "В торговом классе евреи составляют здесь почти 3/4 (72,8%), но в отдельных отраслях торговли участие евреев еще выше. В Северо-Западном крае на тысячу занятых торговлей приходится во всей черте в среднем 866 евреев, на тысячу торгующих зерновыми продуктами приходится во всей черте в среднем 930 евреев — иначе говоря, почти вся хлебная торговля в еврейских руках"[13].
Значительно возросло число ремесленников. Авторы "Еврейской энциклопедии" указывали, что "по отношению ко всему ремесленному населению городов и местечек черты еврейской оседлости евреи-ремесленники составляют около 80%". Новым фактором стало появление целого слоя лиц, занятых наемным трудом. По данным Еврейского колонизационного общества, их численность достигала 392 тыс. человек (8,04%) всего еврейского населения. Большинство из них являлись подмастерьями и учениками, что укладывалось в традиционные цеховые формы. Вместе с тем в начале XX в. на фабриках и заводах было занято 45 тыс. человек, чернорабочих насчитывалось 92 тыс. человек[14]. На предприятиях промышленного Юга, хорошо знакомых с безработицей, новое пополнение воспринималось весьма враждебно.
Таким образом, погромы начала 80-х годов и принятые по их следам правительственные меры еще крепче затянули узел противоречий в черте еврейской оседлости.
 

II
 

Эти противоречия проявились в 1903 г., который запомнился трагическими событиями в Кишиневе и Гомеле. Погромы вспыхнули всего в двух городах, но они были гораздо более ожесточенными, чем волнения 80-х годов. Акты массового насилия являлись своего рода предвестниками эпохи, которую вскоре суждено было пережить России. И на этот раз социально-экономический фактор был определяющим. Кишинев и Гомель входили в черту еврейской оседлости. В Бессарабской губернии, центром которой был Кишинев, евреи составляли 37,4% городского населения, а в Могилевской губернии, в которую входил Гомель, доля евреев в городах достигала 52,6%. Излишне говорить, что торговля в значительной степени была монополизирована еврейской общиной. В Кишиневе из 221 крупного купца 134 были евреями. Город стал одной из первых арен погромов в апреле 1881 г.
За два десятилетия, миновавшие со времени массовых погромов 80-х годов, еврейское население интенсивно политизировалось, оправдав мрачные предчувствия руководителей тайной полиции. В 1892-1902 гг. из 1178 -282- человек, привлеченных к дознанию по делам народнических (эсеровских) организаций, евреями были 181 (15,4%), а среди 5047 привлеченных по социал-демократическим кружкам — 1180 человек (23,4%)[15]. В том и другом случае это значительно превышало долю евреев в общей массе населения.
В силу ряда обстоятельств, главными из которых являлись ограничительные законы, евреи оказались активными поборниками гражданских свобод. Будучи вовлеченными в частное предпринимательство и торговлю, евреи неизбежно должны были встать в оппозицию к режиму, носившему на себе неизгладимый отпечаток феодальной эпохи. Однако новые идеи охватили отнюдь не все еврейское общество. Основная масса сохраняла ортодоксальное мышление, сторонилась политики и вообще старалась свести к минимуму свои контакты с иноверцами.
Политизированная часть еврейской общины в свою очередь была разделена на различные течения. Было мало общего между купцом, считавшим буржуазные порядки идеалом общественного устройства, рабочим, мечтавшим о справедливом перераспределении богатств, и интеллигентом, обратившим мысленный взор на Палестину. Евреи принадлежали к партиям, выдвигавшим взаимоисключающие программы. Они примыкали к эсерам и в то же время создали свою национальную организацию "Бунд" среди социал-демократов. Не надо думать, что евреев привлекали исключительно партии, провозгласившие своей целью установление социализма. Идеи сионизма также нашли быстрый отклик у российских подданных еврейского происхождения. В 1898 г., согласно докладу II Базельского конгресса сионистов, в России было создано 373 сионистские организации, а Департамент полиции насчитал в том же году 800 сионистских групп. Существовала также партия "Паолей-Цион", сочетавшая в своей программе сионизм и марксизм, и другие организации.
Антисемитская пропаганда не учитывала этих нюансов. Она изображала евреев сплоченной массой, стремящейся подорвать устои империи. Одной из видных фигур антисемитского фронта был уроженец Кишинева П.А. Крушеван — уже известный нам редактор газеты "Знамя", на страницах которой впервые были опубликованы "Протоколы сионских мудрецов". В Кишиневе он издавал газету "Бессарабец". Евреи прямо обвиняли редактора в подготовке погрома, сионист Пинхус Дашевский даже пытался отомстить ему при помощи кинжала. Антисемитские настроения господствовали среди конкурентов -283- евреев по торговым делам. Купец Г.А. Пронин печатал зажигательные статьи и фактически подстрекал русское и молдавское население к расправе над иноверцами. Свой вклад в раздувание национальной и религиозной розни внесли наиболее консервативные круги православного духовенства. Пронин поддерживал контакты с Иоанном Кронштадтским. Некоторые послания известного проповедника звучали как обличения иудеев.
Волнения в Кишиневе начались 6 апреля 1903 г. — в первый день православной Пасхи. За неделю до православного праздника отмечалась Пасха по иудейскому религиозному календарю. По старинному поверью, эти дни считались опасными для христианских детей, так как евреи якобы использовали их кровь для религиозных обрядов. Непосредственно перед погромом распространились слухи, что в соседних Дубоссарах было совершено ритуальное убийство. В самом Кишиневе передавали за достоверное, что некий еврейский врач пытался выцедить кровь из девушки-прислуги. Хотя эти слухи оказались ложными, следующий день ознаменовался разгромом синагоги и массовым грабежом еврейских жилищ. К полудню 7 апреля произошло первое убийство, а к вечеру насчитывалось 42 убитых (38 евреев и 4 христианина). На третий день погром был прекращен.
По аналогии с 1881-1882 гг. оппозиционные элементы возложили вину за кишиневский погром на царское правительство в целом и министра внутренних дел в частности. Плеве оказался в положении человека, вторично заподозренного в подготовке межнациональных столкновений. В России подобные подозрения не могли быть высказаны вслух из-за цензурных препятствий. Однако в иностранной прессе появились обвинения в адрес русского министра. Публиковалось конфиденциальное письмо Плеве бессарабскому губернатору Р.С. фон Раабену, в котором министр рекомендовал снисходительно относиться к борьбе христианского населения против своих врагов. Подлинность данного документа вызывает серьезные сомнения. Равным образом представляются неубедительными другие улики против Плеве. Частные письма к подчиненным были совсем не в духе действий министра. Генерал фон Раабен, по утверждению хорошо осведомленных лиц, был человеком далеким от министра и никогда не удостаивавшимся его доверия.
Архивные документы свидетельствуют, что министр, получив сообщения местных властей, предпринял все предписанные законом меры для восстановления спокойствия. Плеве также доложил царю о сделанных им дополнительных распоряжениях: "Несмотря на вызванные -284- войска и арест свыше 60-ти буянов, беспорядки продолжаются. Губернатор ходатайствует об объявлении усиленной охраны. Ходатайство это мною удовлетворено по телеграфу"[16].
После подавления волнений министр испросил высочайшего согласия на отставку генерала фон Раабена. В Кишинев для расследования действий местных властей был направлен директор Департамента полиции А.А. Лопухин. Он не обнаружил никаких следов умышленной подготовки погрома, но не мог отделаться от почти инстинктивного ощущения, что события не обошлись без косвенного участия полицейских чинов. Двусмысленную позицию занимали жандармские офицеры. За два дня до погрома начальник Кишиневского охранного отделения барон Левендаль направил в Петербург телеграмму с сообщением, что в городе создалась напряженная обстановка. Начальник охранного отделения сетовал на полицмейстера, не обращавшего должного внимания на его предостережения. Вместе с тем кишиневцы знали о близких отношениях барона с Прониным и другими вдохновителями антисемитской пропаганды. Складывалось впечатление, что жандармский офицер одновременно благословлял погромщиков и подстраховывал себя от гнева высокого начальства.
Действия городской полиции вызвали множество нареканий. Обвинительный акт по делу о кишиневском погроме констатировал: "По нераспорядительности полиции, не имевшей должного руководства, все эти бесчинства совершались безнаказанно, что, конечно, только еще больше ободряло и воодушевляло громил. Чины полиции, не приняв нужных предупредительных мер, оказались совершенно бессильны противодействовать беспорядкам"[17].
Князь С.Д. Урусов, сменивший генерала фон Раабена на посту бессарабского губернатора, высказал предположение, что из министерского окружения исходил намек на желательность применения насилия. Этот намек, по его мнению, скатывался вниз по иерархической лестнице жандармского корпуса и на низших ступенях был воспринят как приказ. Следует заметить, чтр полицейские могли обойтись без всяких намеков. Низшее звено полиции очень недоброжелательно относилось к евреям. В своих записках князь Урусов отмечал: "...мне приходилось замечать, что ненависть полицейских чиновников к еврейскому населению питается отчасти теми хлопотами, нареканиями, жалобами, объяснениями, ошибками -285- и ответственностью, которые приходится испытывать чинам полиции, как последствия совершенно бессмысленного и не достигающего цели законодательства о евреях"[18].
Полицейские чиновники, не разделявшие таких недоброжелательных в отношении евреев взглядов, оказывались в своем кругу в изоляции. В качестве примера можно привести гомельский погром. Кровопролитное столкновение в Кишиневе вызвало возмущение в России и за рубежом. Особенно болезненно, как и следовало ожидать, отреагировала еврейская община. Среди радикально настроенной молодежи укрепилась мысль, что евреям следует рассчитывать только на собственные силы. Бундовец Яков Шумацкий вспоминал: "После кишиневского погрома ЦК "Бунда" был брошен лозунг самообороны"[19]. С этим согласились паолей-сионисты и социалисты-сионисты. Призыв к вооружению вызвал оживленный отклик в Гомеле. В этом городе с населением в 47 тыс. жителей было 28 тыс. евреев. Они были уверены, что сумеют постоять за себя.
Впоследствии жандармы утверждали, что еще с весны отряды еврейской молодежи обучались стрельбе в предместьях города. В синагоге хранилось холодное оружие. По мнению властей, гомельские евреи были зачинщиками беспорядков, Генерал-майор барон Медем докладывал товарищу министра внутренних дел, командиру корпуса жандармов фон Валю: "Чувствуя полное бессилие полицейской власти и сознавая численное свое превосходство над христианским мирным населением, в последнее время евреи вызывающе держали себя не только по отношению к простолюдинам, но и русская служащая интеллигенция включительно до гг. офицеров квартирующего в Гомеле пехотного полка была подвергаема всяким случайностям и нападениям"[20].
Предлогом для столкновения 29 августа 1903 г. послужила пустяковая ссора из-за бочонка селедки на гостином дворе. На площади быстро собралось около 5 тыс. евреев, выкрикивавших: "Мы отомстим! Это вам не Кишинев!" Войскам с трудом удалось прекратить беспорядки. Начальник губернского жандармского управления полковник Поляков, выражая типичное для политической полиции мнение, телеграфировал в столицу: "Евреи, будучи вооружены ножами, кинжалами, револьверами и разными кистенями, стремясь свалке русскими, будучи удерживаемы войсками, стреляли в войска из-за заборов, чердаков"[21].
Эти события получили название "русский погром". Тем самым подчеркивалось, что русское (белорусское) -286- население являлось пострадавшей стороной. Гомельский полицмейстер Раевский пытался предотвратить дальнейшие столкновения. Но нижние чины полиции сочувствовали христианскому населению. Бывший городовой Соловьев предводительствовал толпой во время базарной драки. Полицмейстер не нашел поддержки у представителей политической полиции. Он обратился к жандармскому ротмистру Дудкину с просьбой установить наблюдение за железнодорожными мастерскими, где; по сведениям городской полиции, рабочие собирались отомстить евреям. По словам полицмейстера, "жандармская полиция уверила меня, что в мастерских все спокойно и никаких беспорядков ожидать нельзя"[22].
В полдень 1 сентября рабочие двинулись в город, но были задержаны нарядом полиции во главе с полицмейстером. Ротмистр Дудкин впоследствии заявлял, что полицмейстер проявил самоуправство, поскольку рабочие просто вышли на обед и не имели никаких преступных намерений. Между тем мастеровые были взбудоражены слухами, усердно распространяемыми жандармскими унтер-офицерами. Они говорили рабочим, что евреи в городе режут их жен и детей. Рабочие были крайне ожесточены против евреев и всех, кого они считали их пособниками. По свидетельству командира роты, вызванной к месту происшествия, в толпе раздавались требования: "Дайте нам полицмейстера, с ним нам нужно расправиться"[23].
Полиции и роте солдат недолго удалось сдерживать толпу. Помощник пристава Бржовский был ранен в спину неизвестными лицами. С криками "Жиды убили помощника пристава!" толпа принялась громить дома и лавки евреев, было убито 9 человек (5 евреев, 4 русских). Во время гомельского погрома офицеры политической и уголовной полиции проявили себя по-разному. Что же касается высших властей, то они полностью солидаризировались с жандармами. Сионисты распространили речь могилевского губернатора, произнесенную после приезда в Гомель. Губернатор сказал: "Весь этот "Бунд" и все эти социал-демократы — евреи. Правда, бывают случаи, когда и христиане принимают участие в названных движениях, но они примыкают к таковым по наущению других — подстрекателями же являются евреи". В рапорте, направленном Плеве, губернатор сообщил, что указал евреям на бесполезность строгих полицейских мер, которые "не предупредят в дальнейшем новый взрыв национальной вражды, если сами евреи не изменят своих отношений к христианам"[24].-287-

 

IIIl
 

Кризисный для царизма 1905 год наряду с аграрными конфликтами и рабочими забастовками ознаменовался также национальными волнениями. В феврале вспыхнула резня между армянами и азербайджанцами в Баку, в апреле подверглось нападению еврейское население Житомира и Симферополя, в июне произошел погром в Нижнем Новгороде, в июле — в Керчи. По своим масштабам (в Баку, по официальным данным, погибли 232 человека) каждое из этих побоищ было сравнимо с наиболее кровопролитными погромами предшествующих десятилетий. Но октябрьские погромы превзошли по размаху все, что страна видела раньше.
Практически все погромы развивались по однотипной схеме. Толчком для них послужил Манифест 17 октября 1905 г., даровавший населению "незыблемые основы гражданской свободы". Как только разнеслась весть о манифесте, по всей стране начались митинги и демонстрации. Произносились горячие речи о том, что деспотизму пришел конец. Следующие дни внесли струю отрезвления в революционную эйфорию. Пришли в движение доселе безмолвные массы, являвшиеся опорой патриархальных порядков. Их возмутило глумление над национальными и монархическими символами — императорскими вензелями, портретами Николая II и бюстами его царственных предков. Особое раздражение антисемитов вызвало ликование еврейского населения, увидевшего в манифесте (как оказалось, преждевременно) долгожданное равноправие. Каждый факт, например появление плакатов "Наша взяла" или знаков со звездой Давида, тысячекратно усиливался народной молвой.
То же самое происходило с опрометчивыми словами, которые приписывались евреям. Киевляне передавали рассказ о человеке нерусского облика, который надел на голову раму от царского портрета и кричал: "Теперь я государь!" Одесситы говорили о еврее, который якобы бахвалился перед русскими знакомыми: "Мы, евреи, дали вам Бога, а теперь дадим и царя". Носились ложные слухи о надругательствах, совершенных иноверцами над православными святынями.
В ответ на демонстрации под революционными лозунгами начались так называемые "патриотические" манифестации с церковными хоругвями и царскими портретами. Их организовывали духовенство, патриархальное купечество и местная администрация. В некоторых городах произошло лобовое столкновение противоположных шествий, в других — вооруженные отряды, укомплектованные -288- членами нелегальных партий, обстреливали своих противников. Зачастую "патриотические" манифестации, возбужденные призывами своих вожаков, перерастали в погромы. Крестьяне, проживавшие вблизи еврейских местечек, следовали примеру горожан. Они громили торговые лавки и жгли хутора, арендуемые евреями.
Общее количество погромов не поддается точному определению. Максимальные цифры, названные современниками, — 660 населенных пунктов, подвергшихся разгрому, 4 тыс. убитых и 10 тыс. раненых[25]. По нашим подсчетам, основанным на материалах Департамента полиции, Министерства юстиции, прессы и других источников, с 18 октября по 1 ноября 1905 г. погромы прокатились по 358 населенным пунктам (108 городам, 70 посадам и местечкам, 180 деревням). Погибли 1622, были ранены 3544 человека. Эти данные не являются исчерпывающими. По числу погибших на первом месте стояла Одесса (по неполным данным, 618 убитых и 561 раненый), за ней следовали Екатеринослав (соответственно 88 и 231), Киев (68 и 301), Томск (68 и 86), Кишинев (53 и 67), Минск (52 и 100), Баку (51 и 83). Большинство перечисленных городов переживали не первый погром. Однако погромы произошли и в городах, находившихся далеко за чертой еврейской оседлости,— в Курске, Твери, Ярославле и др.
Октябрьские погромы не совсем правильно принято называть еврейскими. Нам удалось установить национальную принадлежность примерно 2/3 пострадавших. Евреи составляли 58,4% убитых и 46,2% раненых. Остальные погибшие были русскими, украинцами, белорусами, армянами и т.д. Еврейское население было лишь одним из объектов нападения. Другими мишенями являлись все, кого погромщики, зачастую без всяких оснований, причисляли к врагам самодержавного строя. Ими могли быть демократически настроенные интеллигенты, либеральные общественные деятели, учащиеся высших и средних учебных заведений. Это хорошо видно, например, из телеграммы жандармского подполковника Субботина о событиях в Нежине: "Народ всех русских демократов ловил по улицам, выводил из квартир, заставлял публично становиться перед портретом, присягать, а в процессии идти и петь гимн. Народ рыдал. Евреи не присутствовали"[26].
Неизбежно вставал вопрос о персональной ответственности за взрыв насилия в октябрьские дни. Либеральная пресса писала по горячим следам: "Самая грандиозность всероссийской организации контрманифестаций со всеми их возмутительными вариантами доказывает, что -289- это дело властной руки, имеющей возможность распоряжаться государственными, но не слабыми частными средствами"[27]. В оппозиционных кругах укрепилось мнение, что "властную руку" к погромам приложил товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией генерал-майор Д.Ф. Трепов.
Дмитрий Федорович Трепов был одним из четырех братьев, каждому из которых в свое время довелось занимать высшие административные посты. Он окончил Пажеский корпус, служил в лейб-гвардии, но его настоящим призванием было полицейское дело. Товарищи по Пажескому корпусу вспоминали, что "любимым занятием Д.Ф. в юные лета была игра в "городовые". Он расставлял игрушечные фигурки, разводил их на посты, ловил при их помощи воров, арестовывал членов преступных организаций"[28]. Сохранилось множество анекдотов о трагикомичной страсти Тренева к порядку и его усердии не по разуму. В 1896 г, он стал московским обер-полицмейстером, а в начале 1905 г. появился в Петербурге, где должен был получить назначение в действующую армию на Дальнем Востоке. Перед отъездом из Москвы на него было совершено неудачное покушение. Тем не менее в Петербурге он любил описывать порядок и спокойствие, которые благодаря его трудам царили в древней столице.
После 9 января 1905 г. в правительственных сферах чувствовалось смятение. Считалось, что князь П.Д. Святополк-Мирский доказал свою неспособность справиться с ситуацией. Подыскивали решительного генерала, который должен был объединить усилия по борьбе с революционным движением. После того как перебрали ряд кандидатур, влиятельный придворный А.А. Мосолов предложил своего родственника Трепова. Его поддержал министр императорского двора В.Б. Фредерике. Была учтена близость бывшего обер-полицмейстера к московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу. Царский дядя телеграфировал своему протеже: "Все понимаю, мысленно с вами, цомоги и храни вас Господь. Сергей"[29]. 11 января 1905 г. Трепов занял пост петербургского генерал-губернатора, в апреле он был назначен товарищем министра внутренних дел и командиром корпуса жандармов. По сути он имел гораздо больше власти, чем министр А.Ф. Булыгин.
Манифест 17 октября положил конец карьере Трепова. Его недоброжелатели утверждали, что бывший временщик не мог смириться с этим и решил "хлопнуть дверью" перед уходом. Однако данная версия не учитывает изменения позиции Трепова в последние дни перед манифестом. 14 октября он приказал войскам столичного гарнизона: -290- "Холостых, залпов не давать и патронов не жалеть". Мосолов, прочитавший черновик приказа, спросил своего родственника: "Понимаешь ли ты, что после этого тебя будут называть не Треповым, а — "генералом патронов не жалеть"?" Товарищ министра ответил: "Знаю это и знаю, что это будет кличка непочетная, но иначе поступить по совести не могу. Войск перестали бояться, и они стали сами киснуть"[30].
Вместе с тем Трепов считал, что политика репрессий оправданна только до определенного предела. В эти дни Николай II предлагал ему (а также великому князю Николаю Николаевичу) диктаторские полномочия. Но оба кандидата заявили царю, что невозможно уповать исключительно на военную силу. Они высказались за необходимость уступок. В ночь с 16 на 17 октября Трепов, ознакомившись с проектом манифеста, написал царю: "Свобода печати, совести, собраний, союзов должна быть дана"[31]. Учитывая огромное влияние товарища министра, можно сказать, что он дал зеленый свет манифесту.
Трепов покинул свой пост сразу после погромов. Известие о его отставке вызвало повышение курса русских ценных бумаг на мировых рынках. Бывший товарищ министра не ушел из политической жизни. Его противники, в частности автор манифеста граф С.Ю. Витте, утверждали, что в качестве дворцового коменданта Трепов являлся всемогущим диктатором. Это преувеличение. Действительно, на первых порах дворцовый комендант пользовался полным доверием Николая II. Но вскоре он вызвал недовольство царя участием в конфиденциальных переговорах с либеральной оппозицией о сформировании правительства из общественных деятелей. Террористы охотились за бывшим заведующим полицией до сентября 1906 г., когда он скончался от сердечного приступа. В.Ф. Джунковский, хорошо знавший Трепова, писал: "Последнее время он был очень нервен, мнителен, ему всё казалось, что за ним следят, что дом, где он жил, окружен революционерами; он доходил, как говорят, до галлюцинаций"[32]. В глазах революционеров Трепов считался виновником погромов. Однако нет никаких фактов, доказывавших его двойную игру. Нельзя утверждать, что он планировал дискредитировать гражданские свободы взрывом насилия.
На наш взгляд, в значительно большей степени, чем высшие власти, к погромам были причастны местные административные органы и полиция. Дело в том, что обстановка секретности, в которой готовился манифест, привела к непредсказуемым последствиям. Губернские власти пребывали в полной растерянности. Громадные -291- пространства страны не позволяли оперативно довести информацию по официальным каналам, тем более что железнодорожное сообщение и телеграф были скованы всеобщей забастовкой. На окраинах империи власти просто не поверили известию о резкой смене правительственного курса. Наместник на Кавказе И.И. Воронцов-Дашков просил подтвердить шифрованной телеграммой, действительно ли дарована свобода. Иркутский генерал-губернатор граф П.И. Кутайсов называл сообщения о манифесте "распространившимися по городу слухами". В течение нескольких дней Трепов не имел связи с большинством городов. Жандармские управления и охранные отделения не контролировали ситуацию. Типичной была телеграмма, которую направил в Департамент полиции начальник Одесского охранного отделения: "Нормальная жизнь прекратилась... Сношение с агентурой приостановлено, филеры не наблюдают"[33].
Во время революционных демонстраций, последовавших за опубликованием манифеста, полицейские чины стали объектами словесных и физических нападений. В Вильно группа евреев попыталась освободить соплеменника, стрелявшего в полицейского пристава. Подоспевшие к месту происшествия войска убили и ранили 40 человек. В некоторых городах, не входивших в черту оседлости, вопрос о полиции послужил непосредственным поводом для погрома. После манифеста Казанская городская дума приняла решение прекратить финансирование полиции. Вместо нее была создана народная милиция из числа студентов и членов нелегальных партий. В полицейских участках было конфисковано оружие. 21 октября произошло столкновение милиции с "патриотической" манифестацией. Милиционеры укрылись в здании городской думы, которое было окружено войсками. Прибыл губернатор. "Оставшимся в думском зале он заявил, что если они через четверть часа не выйдут из здания с поднятыми руками, то он прикажет пустить в ход артиллерию"[34]. В ходе столкновений 8 милиционеров были убиты, остальные сдались.
Похожие события разыгрались за тысячи верст от Поволжья — в сибирском городе Томске. В судебных документах о томском погроме говорилось: "К губернатору Азанчееву-Азанчевскому явились депутаты во главе с городским головой Макушиным, которые предъявили постановление думы об удалении с должности полицмейстера, прекращении выдачи жалованья полиции и об организации милиции. Губернатор согласился на удаление полицмейстера, но вопрос об организации милиции предложил внести в губернское правление"[35].-292-
Однако городская дума незамедлительно организовала милицию, что вызвало волнение в городе. 20 октября толпа горожан пришла к полицейской управе, потребовала царский портрет и отправилась сводить счеты с милиционерами. Здание управления Сибирской железной дороги, где укрылся отряд милиции, было осаждено толпой и войсками. Само здание подожгли, а "многих, показавшихся в окнах, вылезавших на крышу и спускавшихся по водосточным трубам, солдаты, принявшие сторону толпы, пристреливали из винтовок"36. Большинство погребенных под руинами оказались железнодорожными служащими, на свое несчастье зашедшими в этот роковой день в управление за получением денежного жалованья.
В большинстве случаев в разных городах полиция не скрывала своего отрицательного отношения к манифесту. У житомирского полицейского чиновника Андерсона спросили: "Вы знаете, что объявлена свобода совести, слова, собраний, неприкосновенность личности?" На это последовал ответ: "Я еще перережу вас всех, как собак, пока вы добьетесь вашей свободы!"[37] Полицейских можно было заметить в первых рядах погромщиков. На иркутских улицах обращал на себя внимание урядник-итальянец, невесть какой судьбой заброшенный в Сибирь. Приняв театральную позу, он взывал: "Кто за русский народ, переходи на нашу сторону!"[38] В Симферополе старший городовой С.Н. Ермоленко зарубил шашкой нескольких евреев, доставленных в полицейский участок[39].
Дело не ограничивалось участием в беспорядках отдельных полицейских чинов. В ряде случаев на сторону погромщиков перешел практически весь состав полиции. Примером подобного рода служили события в Киеве. Вице-губернатор Рафальский докладывал Трепову об обстановке в городе: "Повсеместный открытый грабеж еврейских магазинов, изредка встречаются чины полиции безучастные и равнодушные к происходящему"[40].
Сенатор Е.О. Турау, направленный в город для расследования обстоятельств погрома, отмечал двусмысленное поведение полицмейстера Цихоцкого. При его появлении погромщики кричали "ура". Когда он требовал разойтись, громилы улыбались и подбадривали друг друга: "Не бойся, дурак, это он в шутку". Вопреки категорическому приказу полковник Цихоцкий не сумел обеспечить охрану фешенебельного района Липки, где расположились особняки финансовых магнатов. Не меньше пострадали районы, населенные беднотой. Сенаторская -293- ревизия установила, что пристав Подольского участка Пирожков натравливал киевлян на евреев. Когда начались обыски и аресты, громилы жаловались на полицию: "Сами приказывали грабить, а теперь обыскивают"[41].
Еще явственнее проявилась подстрекательская роль полиции в Одессе. Этот черноморский город был средоточием социальных и национальных проблем. Здесь к традиционной конкуренции торговцев и ремесленников добавлялось соперничество между рабочими. В одесском порту наряду с русскими рабочими существовали артели грузчиков-евреев. В условиях экономического спада, поразившего город в начале века, вторжение евреев в нетрадиционные для них сферы вызывало сильнейшее раздражение. Это недовольство искусственно подогревалось. Р. Вейнберг, специально изучавший данную проблему, отмечал: "Не учитывая враждебную, антисемитскую атмосферу, мы не поймем, почему русские поденщики во время экономического спада выбрали объектом нападения не других русских рабочих, которые соперничали с ними в поисках скудного пропитания, а обрушились на евреев вне зависимости от того, являлись ли они их конкурентами или нет"[42].
Летом 1905 г. портовый город оказался в эпицентре революционных событий. Одесские власти болезненно переживали унижение трех июньских дней, когда мятежный броненосец "Потемкин" держал город под прицелом 12-дюймовых орудий. После ухода броненосца градоначальник Д.Б. Нейдгардт дал приказ обучить всех полицейских прицельной стрельбе и обращению с холодным оружием. По свидетельству военных, "городовые упражнялись в действиях шашками на чучелах, на которых имелись надписи "забастовщик", "студент"[43].
Осенью обстановка в городе с каждым днем становилась все более напряженной. По словам полицмейстера А.Д. фон Гебсберга, 16 октября "среди евреев разнесся слух, что в Петербурге и Москве идет на улице побоище и не хватает перевязочных средств, в университете были ранены 4 городовых и 1 жандарм. В свою очередь полиция арестовала 214 человек — из этих 197 евреев".
18 октября пришло сообщение о манифесте. Нейдгардт приказал снять с постов 853 городовых и оставил город во власти отрядов самообороны из студенческой и еврейской молодежи. Зато на следующий день, когда начались "патриотические" манифестации, полицейские в штатском вновь показались на улицах. Сенатор A.M. Кузминский, расследовавший погромные преступления в Одессе, отмечал, что городовые стреляли в воздух, а затем показывали солдатам на дома, где якобы -294- засела самооборона. "Многие околоточные надзиратели,— говорилось в его докладе,— действовали заодно с городовыми и зачастую предводительствовали толпами хулиганов"[44]. Командующий военным округом барон Ка-ульбарс заявил представителям гражданской администрации о недопустимости участия полиции в беспорядках, но тут же заметил: "Все мы в душе сочувствуем погрому". Градоначальник Нейдгардт, к которому обратилась за помощью еврейская делегация, ответил еще циничнее: "Вы хотели свободы, вот вам жидовская свобода".
Одесская полиция не являлась исключением. В местечке Орша Могилевской губернии околоточный надзиратель Раковский шел впереди толпы громил. Тайная полиция была косвенным образом причастна к гибели двух отрядов еврейской самообороны. Начальник Моги-левского губернского жандармского управления Поляков засвидетельствовал: "Жандармы из мест отправления самообороны телеграфировали в Оршу: "Прослушав о еврейском погроме в Орше, к вам собираются ехать местные члены самообороны"[45]. На железнодорожной станции отряды самообороны поджидали полиция и погромщики со словами: "Вот сейчас с этим поездом демократы едут, мы им дадим". Оба отряда были уничтожены. По словам свидетелей, "людей убивали как скотов". Погибли 24 человека.
Самые кровопролитные побоища произошли в первые 3-4 дня после манифеста, затем угли конфликта догорали примерно 2 недели в отдаленных селах и деревнях. После начального замешательства власти пришли в себя. Однако в большинстве случаев это произошло, когда погромы уже начали затихать. Лишь немногие администраторы проявили решительность в разгар волнений. Среди них был саратовский губернатор П.А. Столыпин, который вернулся из отпуска во время погрома и тут же приказал войскам стрелять залпами по грабителям. Значительно реже проявляли инициативу полицейские чиновники. При этом противникам погромов приходилось сталкиваться с противодействием коллег. В 1903 г. в Гомеле уголовная полиция пыталась защитить еврейское население, тогда как жандармы играли роль подстрекателей. В 1905 г. в Ростове-на-Дону произошло обратное. Жандармское управление железной дороги вооружило отряд самообороны, а городская полиция сочувствовала погромщикам.
Иной раз начальники вступали в конфликты с подчиненными. В Рыльске (Курская губерния) помощник исправника Домбровский произнес речь, из которой, по словам погромщиков, "мы должны были понять, что нужно -295- устроить погром". Однако исправник Зарин обратился к горожанам с просьбой восстановить порядок. "Явились охотники, и в скором времени группа горожан человек в тридцать с криками "ура" двинулась на громящих, которые сейчас же разбежались"[46].
Следует отметить случаи, когда инициатива местных полицейских органов не была поддержана высшим начальством. Ротмистр Размариц запросил из Волынской губернии штаб корпуса жандармов: "Не признают ли возможным в случае возникновения еврейского погрома, о чем носятся слухи неопределенные, пропускать местных жителей порубежного Волочиска в Австрию без установленных документов"[47]. Но в Петербурге не одобряли действий, выходивших за рамки предписаний и циркуляров. На запрос жандармского ротмистра последовал категорический отказ.
 

IV
 

Начиная с 1903 г. имперскому правительству приходилось учитывать, что бесчинства в черте еврейской оседлости вызывают международный резонанс. Граф И.И. Толстой, занимавший пост министра народного просвещения в кабинете Витте, отмечал в своих мемуарах: "Вопрос о погромах играл огромную роль в смутное время реформаторской деятельности правительства; как в России, так и за границей на каждый еврейский погром или даже слух о нем обращалось несравненно больше внимания, чем на все аграрное движение и даже на кровавые бунты солдат и матросов"[48]. Добиваясь крупных иностранных займов, правительство должно было прислушиваться к мнению баронов Ротшильдов и других финансовых групп, руководимых банкирами-евреями.
Между тем все попытки наказать виновных блокировались сверху. Граф Витте описал один из таких эпизодов в своих воспоминаниях. Когда в Гомеле произошло очередное столкновение на этнической почве, Министерство внутренних дел провело расследование действий местной полиции: "Расследованием этим неопровержимо было установлено, что весь погром был самым деятельным образом организован агентами полиции под руководством местного жандармского офицера графа Подгоричани, который это и не скрывал". На заседании Совета министров прозвучало много возмущенных слов, был составлен журнал заседаний с требованием предать жандарма суду. Финал был совершенно неожиданным: "На этом журнале Совета министров государь с видимым неудовольствием 4 декабря (значит, через 40 дней после Манифеста 17 -296- октября) положил такую резолюцию: "Какое мне до этого дело? Вопрос о дальнейшем направлении дела графа Подгоричани подлежит ведению министра внутренних дел". Через несколько месяцев я узнал, что граф Подгоричани занимает пост полицмейстера в одном из черноморских городов"[49].
Необходимостью действовать с оглядкой на царскую резиденцию объясняется крайняя осторожность, которую проявил граф Витте в истории с погромными прокламациями, подготовленными на Фонтанке, 16. Премьер-министр узнал об этом в январе 1906 г. от бывшего директора Департамента полиции А.А. Лопухина и попросил собрать дополнительные сведения. Через несколько дней, вспоминал Лопухин, "мне удалось установить, что после издания Манифеста 17 октября 1905 г. в помещении Департамента полиции была поставлена ручная ротационная типографская машина, на которой и печатались погромные воззвания. Учреждена эта типография была по распоряжению в то время вице-директора департамента Рачковского и находилась в заведовании жандармского ротмистра Комиссарова, при котором состояло 2 печатника"[50].
Типография действовала с декабря 1905 по февраль 1906 г. и успела выпустить по меньшей мере 3 прокламации. По своему содержанию они не были направлены исключительно против евреев, хотя в них имелся обычный набор антисемитских высказываний. Так, в воззвании к солдатам говорилось: "...вот теперь жиды и хотят нашу матушку-Русь сделать уже царством не русским, а еврейским, или сионистским". По свидетельству А.А. Лопухина, ротмистр Комиссаров хвалился: "Погром устроить можно какой угодно: хотите на 10 человек, а хотите на 10 тысяч".
Сам Комиссаров изображал всю историю как интригу товарища министра внутренних дел князя С.Д. Урусова, его шурина Лопухина и заведующего Особым отделом Департамента полиции Макарова против министра П.Н. Дурново, который, кстати говоря, был совершенно непричастен к затее с типографией. Макаров якобы распорядился установить станок, написал воззвание к солдатам, а потом вся троица разоблачила погромную типографию. Комиссаров утверждал, что ему цинично разъяснили: "Видите ли, у нас игра, но в игре и маленькая пичка (уменьшительное от пики) подчас пригодится"[51]. Эта версия выглядит весьма сомнительно, хотя граф Витте был склонен видеть во всем эпизоде обычную министерскую склоку. -297-
Лопухин советовал премьер-министру внезапно нагрянуть на Фонтанку и застать печатников на месте преступления. Граф Витте предпочел другой путь. Он вызвал жандармского ротмистра и приказал немедленно уничтожить станок. "При первом докладе я дело рассказал его величеству,— вспоминал граф Витте,— государь молчал, и, по-видимому, все то, что я ему докладывал, ему уже было известно. В заключение я просил государя не наказывать Комиссарова, на что его величество мне заметил, что он во всяком случае его не наказал бы ввиду заслуг Комиссарова по тайному добыванию военных документов во время японской войны"[52].
Значительно труднее стало утаивать подобные дела после того, как приступили к работе законодательные учреждения. Когда скандальные сведения о погромной типографии всплыли в печати, депутаты I Государственной думы внесли запрос правительству. 8 июня 1906 г. на него отвечал министр внутренних дел Столыпин. Он пытался обелить своих предшественников, представив дело как незначительный эпизод, возникший по вине чересчур усердного жандармского ротмистра, который на изъятом при обыске маломощном станке отпечатал 2-3 сотни воззваний. Выступление Столыпина было крайне неудачным и потонуло в криках: "Погромщики!", "В .отставку!"
Князь Урусов, оставивший пост товарища министра ради депутатского кресла, рассказал Думе, что на Фонтанке были напечатаны сотни тысяч воззваний, которые распространялись по всей стране "одним из самых патриотических собраний". (Впоследствии Лопухин направил Столыпину открытое письмо, в котором расшифровал этот намек — речь шла о "Союзе русского народа".) В заключение своей речи князь Урусов заявил, что опасность погромов сохранится до тех пор, "пока на дела управления, а следовательно, на судьбы страны будут оказывать влияние люди, по воспитанию вахмистры и городовые, а по убеждениям погромщики"[53]. Князь имел в виду своих коллег по Министерству внутренних дел, а также Трепова. Эти слова были произнесены в полемическом задоре. Когда Трепов руководил полицией, обвинения в его адрес, хотя бы не подтвержденные фактами, имели правдоподобный вид. Но дворцовый комендант не ведал Департаментом полиции, да и типография была оборудована уже после его ухода. Накал страстей в Думе объяснялся тем, что буквально за неделю до обсуждения запроса произошел погром в Белостоке. -298-
Погрому в этом многострадальном городе черты оседлости предшествовало убийство полицмейстера Деркачева. В преступлении обвиняли евреев, хотя имелись серьезные основания считать, что гибель полицмейстера лежала на совести его коллег. Деркачев был редким исключением, его отличало лояльное отношение к еврейскому населению. В мае 1906 г. его усилиями был предотвращен погром, что вызвало недовольство как в рядах полиции, так и в националистически настроенных кругах общества. Молва приписывала убийство приставу Шереметьеву, у которого были крайне неприязненные отношения с полицмейстером. Так или иначе, но гибель Деркачева была использована для нагнетания антисемитских настроений.
31 мая 1906 г. полицмейстер Радецкий собрал совещание, на котором заявил, что, по достоверным сведениям, евреи собираются произвести массовое избиение полиции. 1 июня по случаю церковного праздника состоялся крестный ход. Неизвестные лица бросили в участников процессии разрывной снаряд. Очевидцы утверждали, что крестный ход обстреливали сами полицейские. Армейский подпоручик Петров заметил в толпе жандарма, намеревавшегося сделать выстрел. "Свидетель приказал этому жандарму спрятать револьвер, но тот ответил дерзостью и оказался до такой степени пьян, что свидетель даже предположил, не был ли это переодетый в жандармскую форму хулиган"[54].
За три дня в Белостоке были убиты 84 (73 еврея и 11 христиан, в их числе те, кого по ошибке приняли за евреев), ранены 105 человек. Солдаты и полиция принимали деятельное участие в погроме. Установлены случаи, когда арестованных убивали непосредственно в полицейских участках. Депутаты I Государственной думы внесли запрос о белостокских событиях. Кадеты намеревались подвергнуть должностных лиц столь же тщательному допросу, как во время обсуждения запроса о тайной типографии Департамента полиции. Представители правительства проявили своеобразный юмор, попросив поставить обсуждение на 9 июля 1906 г. В этот день был опубликован императорский указ о роспуске Думы.
Пристальное внимание общественности привлекли процессы по погромным делам. Опасаясь скандальных разоблачений, Министерство юстиции организовало закрытый суд над участниками кишиневского погрома 1903 г. Процесс над гомельскими погромщиками был открытым, но судебные власти проявили такое откровенное пристрастие, что поверенные гражданских истцов вынуждены были покинуть заседания. После октября -299- 1905 г. состоялось как минимум 206 процессов по погромным делам, 1860 человек были осуждены на различные сроки наказания — от 3 недель содержания при полицейском участке до Шлет каторжных работ. По ходу процессов, тянувшихся вплоть до начала первой мировой войны, защиту погромщиков взяли на себя черносотенные союзы. Их представители участвовали в судах и готовили прошения о помиловании, в которых обычно подчеркивалось, что преступления были совершены вследствие "обострения религиозной и экономической вражды к евреям", чье поведение "явно нарушало священный долг любви к Отечеству и повиновения начальству".
Министр юстиции И.Г. Щегловитов незамедлительно представлял всеподданнейшие доклады о помиловании, . которые почти всегда утверждались царем. В результате полностью отбыли наказание не более четверти осужденных, но и они были восстановлены в гражданских правах. Некоторые случаи помилования вызвали возмущение среди противников царского режима. На судебном процессе в Орше выяснилось, что полицейский служащий Т.Х. Синицкий являлся главным организатором и "душой погрома". Он был приговорен к тюремному заключению. "Первое время после оглашения приговора подсудимые, не исключая и Синицкого, растерялись. Затем Синицкий, обращаясь к скамьям подсудимых, сказал: "Товарищи, не падайте духом. У нас есть еще куда обратиться, слава Богу. Приговор не будет приведен в исполнение"[55]. Действительно, погромщики не отбыли ни одного дня наказания.
Демонстративное помилование погромщиков проливает свет на причины бездействия полиции во время межнациональных столкновений. Можно с уверенностью сказать, что ни один погром в России не был совершен по приказу свыше. Руководители Министерства внутренних дел и Департамента полиции не были заинтересованы в нарушении порядка и спокойствия на местах. Вместе с тем нельзя сбрасывать со счетов упорные слухи о том, что насилия по отношению к евреям одобрялись и поощрялись высшими властями. Хотя представители администрации подчеркивали нелепость этих слухов, следует признать, что их питали антисемитские настроения правящих кругов, ярко выраженная пристрастность последних в национальных конфликтах, снисходительность к "патриотам", преступившим закон в борьбе с "демократами". -300-
В консервативных кругах не было сколько-нибудь продуманных планов, для реализации которых могло понадобиться массовое избиение евреев или иных национальных меньшинств. Другое дело, что некоторые из высокопоставленных чиновников испытывали удовлетворение от ущерба, нанесенного еврейской торговле, или же радовались кровопусканию, устроенному участникам противоправительственных демонстраций.
Полиция чутко улавливала настроения "верхов". Еще важнее, что ее позиция формировалась под влиянием "низов". Городовые и унтер-офицеры были выходцами из низших слоев общества, для которых была характерна неприязнь к иноверцам и инородцам. В этом смысле между полицейскими и погромщиками отсутствовала существенная разница. Офицеры полиции разошлись в понимании служебного долга и особенно того, как следует выполнять его в экстремальных условиях. Некоторые офицеры превыше всего поставили защиту порядка, другие присоединились к нападениям на врагов режима (или даже возглавили их).
Подавляющее большинство полицейских самоустранилось, будучи не в состоянии совладать с противоречием: обеспечить порядок можно было, только использовав силу против соплеменников и единоверцев, а поддержать своих означало принять участие в беспорядках. Особенно трудно было сделать выбор в октябре 1905 г., когда требовалось решать мгновенно. Полиция оказалась отнюдь не на высоте. Политические убеждения полицейских предопределили их двусмысленное поведение в этнических и социальных конфликтах.

 

Глава 12. Дело Бейлиса, или "Полицейская Цусима"
 

Среди политических событий 1911-1913 гг. важное место заняло дело Бейлиса — обвинение еврея Менделя Бейлиса в ритуальном преступлении. Подобные обвинения сопровождали народ Израиля в его странствиях по многим странам еще в древнейшие времена. Ритуальные процессы были такой же непременной принадлежностью эпохи средневековья, как суды над еретиками, колдунами и ведьмами. На окраинах Европы, в частности в Польше, такие процессы проходили в XVIII в. В России, унаследовавшей еврейское население после разделов Польши, -301- вопрос о ритуальных преступлениях поднимался в XIX в. Достаточно вспомнить Гродненское (завершено в 1817 г.), Велижское (1835 г.) и Саратовское (1856 г.) дела.
Вступив в XX в., Россия осталась, пожалуй, единственной цивилизованной страной, чьи судебные органы принимали для рассмотрения ритуальные дела. В конце XIX — начале XX в. число подобных процессов даже увеличилось: Владимирское (1897 г.), Виленское (1902 г.), Дубоссарское (1903 г.), Смоленское (1910 г.) дела. Следует отметить, что кровавый ритуал приписывали не только евреям. Например, в 1892 г. возникло Мултанское дело по обвинению вотяков (удмуртов) в человеческом жертвоприношении.
Вне всякого сомнения, возникновение этих дел было связано не только с национальными разногласиями, религиозной нетерпимостью, невежеством, но и с политическими интересами. Хотя ни в одном из перечисленных случаев не удалось доказать вину подозреваемых, ритуальные дела стали привычными для России.
С юридической точки зрения дело Бейлиса имело прецеденты, однако с политической точки зрения у него не было аналогов в истории России. По своему значению его справедливо сопоставляют с делом Дрейфуса, тоже взбудоражившим весь мир. Разумеется, не скромная личность обвиняемого приковала к Киеву внимание половины мира. Защитники Бейлиса рассматривали свои действия как протест против национальной и даже больше — всей внутренней политики самодержавия. В свою очередь защитники режима считали, что "идет не суд над безвестным евреем, а генеральное сражение между всемирным еврейством и русским правительством". Впоследствии эту же самую оценку дела Бейлиса повторит официальный орган национал-социалистической партии Германии[1].
В 1913 г. антисемитская кампания была полностью проиграна. Присутствовавший на процессе полицейский чиновник П.И. Любимов в заключительном докладе директору Департамента полиции С.П. Белецкому назвал дело Бейлиса "полицейской Цусимой", использовав печально знаменитое название острова, у берегов которого в мае 1905 г. погибла эскадра адмирала Рожественского — последняя надежда русских в войне с Японией. Однако следует разобраться, какую долю ответственности нес Департамент полиции и его местные органы за постановку провалившегося ритуального спектакля. -302-

 

I

 

20 марта 1911 г. в пещере на малонаселенной окраине Киева было обнаружено тело 12-летнего ученика духовного училища Андрея Ющинского. Мальчик погиб мучительной смертью: на его груди, шее, виске насчитывалось 45-47 колотых ран. Таинственная смерть мальчика в канун Пасхи породила множество слухов, встревоживших местные власти. Рядового следователя сменил следователь по особо важным делам В.И. Фененко, результаты первого вскрытия тела были сочтены неудовлетворительными, и была назначена повторная экспертиза.
Следователю Фененко пришлось столкнуться с большими трудностями, так как полицейские действовали на месте происшествия вопреки требованиям инструкции. Они сдвинули труп с места, брали в руки вещи убитого. Городовые даже расчистили снег у входа в пещеру, чтобы в нее смог пролезть дородный пристав. Все это объяснялось не злым умыслом, а скорее неподготовленностью и некомпетентностью. Так или иначе, но полиция фактически уничтожила все следы и сделала бесполезными фото- и микроскопические исследования.
Еще сложнее оказалась задача экспертов — декана медицинского факультета университета Н.А. Оболенского и прозектора кафедры судебной медицины Н.Н. Труфанова, которым пришлось обследовать тело с удаленными органами и даже замененной черепной коробкой. Эксперты пришли к выводу, что раны нанесены при лсизни мальчика: убийц было несколько, и они стремились причинить своей жертве сильные мучения. Тело Ющинского было почти полностью обескровлено. Впоследствии светила медицины из русских и европейских университетов подвергли резкой критике эти выводы, отмечая, что у профессора Оболенского не имелось достаточных оснований утверждать о прижизненном характере ранений и полной потере крови.
Официальное заключение еще не было подписано, но черносотенцы уже подхватили и истолковали в антисемитском духе выводы экспертов. Киевская охранка сообщила Департаменту полиции, что 28 марта во время похорон Андрея Ющинского разбрасывались листовки следующего содержания: "Жиды ежегодно перед своей Пасхой замучивают несколько десятков христианских мальчиков, чтобы их кровь лить в мацу... Судебные доктора нашли, что Андрея Ющинского перед страданиями связали, раздели и голого кололи, причем кололи в главные жилы, чтобы побольше добыть крови"[2]. -303-

Убийство мальчика вышло за рамки уголовного дела. Наблюдение из Петербурга подхлестнуло местную полицию. Необходимо отметить, что, согласно российским законам, полиция имела право проводить дознание только до прибытия судебного следователя и в пределах одних суток. После этого полиция должна была выполнять поручения следователя, согласуя с ним каждый свой шаг. Между тем киевская уголовная и тайная полиции в течение многих месяцев фактически самостоятельно расследовали преступление. Начальник сыскной полиции Е.Ф. Мищук отличался большим честолюбием, но убийство Ющинского оказалось самым сложным в его практике.
По мнению экспертов, преступление было совершено 12 марта. В этот день рано утром мальчик отправился в училище, но каким-то образом попал в другой конец города.
Редактор газеты "Последние новости" Г. Брейтман высказал мнение, что убийство было совершено цыганами. Впрочем, проверка показала, что цыганский табор перекочевал из окрестностей города еще до исчезновения Андрея. Одно из первых заявлений полиции сделал сотрудник редакции "Киевской мысли" С.И. Барщевский. Он сообщил, что, как ему показалось, мать пропавшего мальчика вела себя совершенно безразлично и даже улыбалась. Оба информатора были евреями по национальности. Это обстоятельство впоследствии усердно обыгрывала антисемитская пропаганда.
Мищуку показалась заслуживающей внимания версия Барщевского. Начальник сыскной полиции знал, что Андрей Ющинский был незаконнорожденным ребенком Александры Ющинской, которая потом вышла замуж за переплетчика Луку Приходько. Отношения с отчимом оставляли желать лучшего, мальчика часто били. Андрей страстно желал найти своего настоящего отца, который пропал в солдатах на Дальнем Востоке. Говорили, что отец оставил ему одну тысячу рублей в банке. Мищук считал, что эти деньги стали непреодолимым соблазном для бедного переплетчика и его жены. По его предположению, убийство произошло дома, после чего Приходько перенесли труп в пещеру. Полиция арестовала Приходько и обнаружила бурые пятна на одежде матери. Однако соседи Приходько в один голос показали, что слышат буквально каждый шорох в их квартире, следовательно, там нельзя было незаметно совершить кровавое преступление. Кроме того, Лука Приходько имел алиби, -304- а экспертиза установила, что подозрительные бурые пятна на одежде были следами растительного сока. Никаких денег на имя Ющинского в банке не было. Полиции пришлось освободить арестованных супругов.
"Черная сотня" с раздражением следила за действиями Мищука и его помощников. 13 апреля киевский губернатор А.Ф. Гире телеграфировал товарищу министра внутренних дел П.Г. Курлову: "Среди крайне правых организаций растет убеждение, что убийство покрывается администрацией..." В качестве ответа Курлов передал приказ Столыпина: "Поддержанию порядка должны быть приняты самые решительные меры, ибо погром ни в каком случае допущен быть не может". Департамент полиции командировал в Киев несколько детективов во главе с Кунцевичем. К расследованию был также привлечен помощник начальника губернского жандармского управления подполковник П.А. Иванов. Из уезда вызвали станового пристава Н.А. Красовского, которому было суждено сыграть значительную роль в этом деле. По общему мнению, Красовский отличался выдающимися способностями криминалиста. В то же время Красовский весьма вольно обращался с законом.
Вместе со своими помощниками А.Д. Выграновым и А.К. Полищуком Красовский развил бурную деятельность. Как и Мищук, они заподозрили родственников погибшего. Особенно странным показалось им поведение дяди Андрея — Федора Нежинского, который явно что-то скрывал. 3 июня 1911 г. он был арестован и признался, что самостоятельно нашел важного свидетеля, до которого не докопались профессиональные сыщики. Им был печник В.И. Ященко, который утром в день убийства видел около пещеры человека с черными усами, одетого в пальто и круглую шляпу. По описанию этого человека Нежинский признал в нем Луку Приходько, после чего "розыски свои прекратил и решил молчать о своих догадках, рассуждая таким образом, что убитого мальчика не вернешь, а арест Приходько неблагоприятно отразится на материальном положении семьи, содержать которую пришлось бы ему, Нежинскому"[3].
В Петербург полетело донесение о том, что при обыске у Приходько была найдена "исписанная карандашом записка, заключающая в себе описание строения черепа и расположения на черепе артерий и швов у взрослых людей и детей"[4]. Эта улика являлась важной, так как смертельные раны мальчику были нанесены в область височной кости. На очной ставке печник Ященко заявил, что Лука Приходько имеет большое сходство с человеком, которого он видел у пещеры. -305-

Однако собранные полицией улики рассыпались, словно карточный домик. Выяснилось, что записка о височной кости выпала из медицинского справочника, который был отдан в переплет. Владелец книги подтвердил, что выписки сделаны его рукой. Процедура опознания была грубо фальсифицирована приставом Красовским, который приказал придать отчиму убитого сходство с человеком, описанным свидетелем Ященко. Луке Приходько сбрили бороду, перекрасили его рыжие усы в черный цвет и переодели в пальто и круглую шляпу. Пристав также подготовил липовых свидетелей. Его помощник Выгранов признавался: "Когда предъявление было закончено, ко мне подошел пристав Красовский с двумя городовыми, одетыми в штатский костюм. Обратившись к городовым, Красовский спросил у них, указывая на тут же стоящего Приходько, видели ли они этого человека на Загоровщине 12 марта, на что городовые ответили, что действительно они видели Приходько в этом месте"[5]. Следствию в очередной раз пришлось признать свой промах и освободить чету Приходько.
Из всего сказанного вытекает, что официальное следствие первоначально не поддерживало ритуальную версию. На протяжении трех месяцев полиция вела розыск в ином направлении, не считаясь ни с законом (под стражу были заключены беременная мать убитого и ее престарелый свекор), ни со здравым смыслом (чего стоило хотя бы предположение, что малограмотный переплетчик мог сделать выписку о височной кости на латинском языке)[6].
Нежелание искать виновных среди евреев приводило черносотенцев в ярость. 29 апреля фракция крайне правых III Государственной думы внесла запрос, в котором резко порицала действия судебных органов: "Вместо того чтобы выяснить вопрос об изуверской иудейской секте, членами которой совершено убийство, расследование теряет время в заподозревании матери Ющинского: не она ли замучила сына"[7].
После этого министр юстиции И.Г. Щегловитов командировал в Киев вице-директора I уголовного департамента А.В. Лядова. Впоследствии Лядов утверждал, что не получил от Щегловитова никаких директив и подошел к делу без всякой предвзятости. В то же время он признавался, что "обстоятельства преступления уже тогда создали во мне личное убеждение... что Ющинский был убит евреями"[8]. По словам следователя Фененко, Лядов передал судейским чиновникам, что министр не сомневается в ритуальном характере убийства. -306-
Вице-директор обратился за помощью к наместнику Печерской лавры Амвросию, который рассказал об особенностях ритуальных жертвоприношений: "Всех в таких случаях ран должно быть определенное число и в определенных частях тела: числом приблизительно сорок пять". По инициативе Лядова привлекли профессора психологии И.А. Сикорского. Отец знаменитого в будущем авиаконструктора был известен как специалист по изучению бредовых религиозных состояний народных масс. Не менее известными были антисемитские убеждения Сикорского, проявлявшиеся даже в его научных трудах. Он объяснил судебному следствию, что злодейские убийства христианских детей совершаются систематически и "должны быть объяснены расовым мщением". Профессор квалифицировал эти преступления как "вендетту сынов Иакова".
Помимо ритуальной экспертизы Лядов организовал встречу представителей официального следствия с сыщиками-добровольцами из молодежного черносотенного общества "Двуглавый орел". Секретарь этого общества студент университета B.C. Голубев был сыном профессора Киево-Могилянской духовной академии. Он чрезвычайно интересовался вопросом о ритуальных убийствах, считая, что их совершают хасиды — приверженцы мистического течения в иудаизме. Голубев обратил внимание на кирпичный завод, находившийся в нескольких сотнях шагов от пещеры. "Управляющим этой усадьбой с кирпичным заводом,— пояснял он,— состоит некий жид Мендель (прозвище), который после обнаружения трупа Ющинского держал себя несколько странно, раздавал ребятам конфеты и просил полиции ничего не говорить"[9]. Так во время следствия впервые прозвучало имя Менделя Бейлиса.
Но следствие пока еще обошло вниманием приказчика кирпичного завода. Следователь Фененко отнесся к Голубеву как к впечатлительному юноше, начитавшемуся романов о Нате Пинкертоне. 7 мая 1911 г. следователь вместе с понятыми осмотрел место происшествия. "В усадьбе Зайцева,— докладывал в столицу прокурор Чаплинский,— ничего подозрительного обнаружено не было, и никаких подвалов, о которых также упомянул Голубев, там не оказалось"[10].
Второй раз имя Менделя Бейлиса всплыло в связи с показаниями фонарщика Казимира Шаховского, утверждавшего, что утром того дня, когда исчез Ющинский, он беседовал с ним и его сверстником Женей Чеберяком около дома последнего, неподалеку от пещеры. На третьем допросе Шаховской припомнил важное обстоятельство. -307-

Дня через три после беседы с мальчиками он встретил Женю Чеберяка и спросил, как тот погулял с приятелем. По словам Шаховского, мальчик ответил, что их спугнул на кирпичном заводе какой-то мужчина с черной бородой. Свидетель высказал предположение, что этим человеком мог быть приказчик завода Мендель Бейлис: "Думаю, что в убийстве этом принимал участие этот самый Мендель, а Женька Чеберяк просто заманил в эту усадьбу Андрюшу"[11].
Поскольку следствие уже отчаялось найти преступников, эти показания были восприняты очень серьезно. С точки зрения закона не имелось оснований для заключения Менделя Бейлиса под стражу. Однако Чаплинский попросил начальника Киевской охранки подполковника Н.Н. Кулябко найти какой-нибудь предлог для задержания Бейлиса, и тот распорядился арестовать приказчика как неблагонадежного человека, подлежащего изоляции в связи с предстоявшим прибытием в Киев императора Николая II. В ночь на 22 июля 1911 г. жандармы произвели арест. С этого момента и началось, собственно, "дело Бейлиса".

 

II

 

Менахем-Мендель Тевелев Бейлис не подходил на роль религиозного фанатика. Пожалуй, его арест объяснялся тем, что он был единственным евреем, жившим вблизи пещеры. Бейлис служил приказчиком кирпичного завода, принадлежавшего семье сахарозаводчиков евреев Зайцевых. Он не был искушен в Талмуде и не выполнял элементарных обрядов, например работал в день субботний.
В своих воспоминаниях, написанных с помощью журналистов через несколько лет после процесса, Бейлис припомнил, что подполковник Кулябко велел ему написать все, что он знает об убийстве Ющинского. Когда приказчик отговорился незнанием, начальник охранки прикрикнул: "Это все? Чепуха. Если ты не скажешь правду, я тебя отправлю в Петропавловскую крепость"[12]. Бейлис твердил о своей невиновности, а веских доказательств у полиции не было. Фонарщик Шаховской частично отказался от своих показаний. Один из соседей сообщил следователю, что фонарщик оговорил Бейлиса из мести.
Единственным свидетелем, который мог пролить свет на исчезновение Андрея Ющинского, был его приятель Евгений Чеберяк. Семья Чеберяк имела плохую репутацию. Всеми семейными делами заправляла Вера Чеберяк, -308-  державшая под каблуком безвольного мужа-телеграфиста. Ее не только беспрекословно слушались дети (сын и две дочери), но и побаивалась вся округа. В квартире Чеберяк был воровской притон, куда свозили краденые вещи.
Чеберяк давно попали в поле зрения следствия. Если приглядеться к показаниям матери и сына на допросах, то можно заметить, что они всегда указывали на лиц, бывших в данный момент на подозрении у полиции. Когда арестовали мать убитого, Чеберяк рассказывала о ее плохом обращении с сыном. Когда заговорили о ритуальном убийстве, она заявила, что уверена в причастности евреев к преступлению. Примеру матери следовал Женя, пытавшийся оговорить дядю убитого, Федора Нежинского.
Поведение Веры Чеберяк казалось подозрительным следственным властям. Ее несколько раз брали под стражу и отпускали. Впрочем, до поры до времени следователь Фененко относился к матери и сыну как к одним из многочисленных знакомых погибшего. Показания фонарщика Шаховского круто меняли ситуацию. Хотя Женя не подтверждал, что виделся со своим приятелем в день его исчезновения, следствие считало, что он скрывал правду из страха перед матерью. Чтобы пресечь вмешательство Веры Чеберяк, ее арестовали в один день с Бейлисом.
Но, изолировав мать, следствие не позаботилось о безопасности детей. В начале августа дети захворали. Женю положили в больницу с признаками дизентерии. Врач больницы говорил: "С каждым днем мальчик заметно слабел, и я видел, что надежды спасти его почти нет"[13]. 8 августа Веру Чеберяк выпустили из тюрьмы, и она вопреки уговорам врачей взяла сына домой. Полицейские не спускали с нее глаз. Сыщик Полищук рапортовал, что в бреду Женя произносил: "Андрюша, не кричи!" Сыщик также заметил, что, Когда мальчик приходил в сознание и пытался что-то сказать, мать закрывала ему рот поцелуем. Вечером Женя скончался, через несколько дней умерла его сестра Валентина.
Внезапная смерть детей горячо обсуждалась в прессе. Почти никто не сомневался, что главных свидетелей отравили. Расхождения были только при определении виновных этой трагедии. "Известно, что за дело взялся Союз русского народа. Стоит ли удивляться, что в результате получилось новое преступление?"— спрашивала либеральная газета. Черносотенцы в свою очередь проводили зловещее сопоставление: стоило арестовать Бейлиса, как потенциальные свидетели против него погибли. -309-

В литературе утвердилось представление, что Вера Чеберяк отравила своих детей в страхе перед разоблачением. Конечно, она явно боялась, что ее сын о чем-то проговорится. Но дети заболели, когда она находилась под стражей, а мальчик был взят домой уже в безнадежном состоянии. Впрочем, гибель двух детей можно назвать внезапной, но никак не загадочной. 10 августа 1911 г. Киевский бактериологический институт провел исследование, не оставлявшее сомнений в смерти Жени от дизентерии.
Арест Бейлиса усилил разногласия среди представителей судебного ведомства. Прокурор окружного суда Н.В. Брандорф доказывал своему шефу Чаплинскому, что следствие не располагает убедительными уликами против Бейлиса. Он набросал на листе бумаги все доводы, изложенные прокурором судебной палаты, в результате чего получился, с его точки зрения, бессвязный набор предположений и догадок. Но Чаплинский нашел, что на бумаге "вышло еще лучше".
Следователь Фененко также отказывался предъявить Бейлису официальное обвинение. Поэтому Чаплинскому пришлось дать следователю письменное распоряжение. 3 августа 1911 г. Фененко объявил Бейлису, что ему предъявлено обвинение в убийстве мальчика Андрея Ющинского. По воспоминаниям Бейлиса, судебный следователь сказал ему в своем кабинете: "Бейлис, вы должны понять, что вас обвиняю не я, а прокурор. Это он приказал заключить вас в тюрьму"[14].
Прокурору судебной палаты пришлось также преодолевать сопротивление полиции. 25 августа начальник сыскной полиции Мищук сообщил, что обнаружены вещи убитого и орудия преступления. Участники следствия срочно выехали на окраину города, где им были продемонстрированы вещи, выкопанные из земли и доказывающие якобы виновность воров из шайки Веры Чеберяк. Экспертиза показала, что эти улики были сфабрикованы. В докладе министру юстиции Чаплинский заключил: "Мищук или поддался грубому обману со стороны кого-либо и не сумел распознать его вследствие своих малых способностей, или, что более вероятно, сам оборудовал весь этот эпизод в надежде ввести в заблуждение судебные власти и направить следствие на ложный путь"[15]. Сам Мищук, преданный за подлог суду, оправдывался тем, что стал жертвой мистификаций со стороны своего агента Кушнира, которого перекупил Красовский с целью окончательно скомпрометировать начальника сыскной полиции и занять его место. -310-
Избавившись от конкурента, Красовский продолжил его линию. Надо отметить, что полицейский пристав неоднократно менял свою версию преступления. В начале следствия он подозревал родственников убитого. Затем он перенес внимание на завод Зайцева и в конце июля докладывал Фененко о результатах осмотра печи для обжига кирпича: "В этой печи, по моему мнению, скорее всего и было совершено убийство Андрея"16. Но постепенно пристав начал искать преступников в окружении Веры Чеберяк.
Директору Департамента полиции СП. Белецкому было передано конфиденциальное мнение прокурора судебной палаты, что "Красовский изменил свой образ действий под влиянием получения им денежной взятки от еврейской колонии"[17]. В сентябре 1911 г. Красовский был удален из Киева и через некоторое время по настоянию Чаплинского предан суду за незначительный служебный проступок.
Парадоксально, что прокурор судебной палаты, человек с университетским образованием, защищал ритуальную версию от двух полицейских — Мищука и Красов-ского, исключенных из гимназии за неуспеваемость. Чаплинский не сразу оказался в рядах защитников средневекового предрассудка. Прокурор знал, что крайне правые обвиняли в убийстве "религиозных изуверов", но, как он показывал впоследствии, "у меня, однако, не укладывалось в голове, чтобы в XX веке в таком городе, как Киев, могло бы возникнуть такое дело"[18]. Возможно, он кривил душой перед следователями Временного правительства. Однако следует отметить, что первые шаги Чаплинского были направлены против черносотенной агитации. Он ходатайствовал о запрете панихиды по убитому, чтобы не возбуждать страсти в городе. В апреле 1912 г. прокурору судебной палаты серьезно досталось от лидеров крайне правой фракции III Государственной думы.
Постепенно Чаплинский проникся уверенностью в необычном характере преступления. Перелом в его сознании произошел, вероятно, не столько под влиянием экспертов или даже мнения министра юстиции, сколько под воздействием самой атмосферы расследования. Неудивительно, что еврейское население Киева было взбудоражено ритуальным обвинением, которое могло привести к повторению погрома 1905 г. Один из наиболее опытных детективов страны — начальник Московской сыскной полиции А.Ф. Кошко, направивший в Киев своего агента для сбора информации, так оценивал действия еврейской общины: "Быть может, вследствие паники, ими овладевшей -311- и заставившей их выказать в этом деле усердие не в меру, они не только не рассеяли дела, но затемнили его множеством подробностей, десятками ненужных свидетелей, попытками подкупов и т.п."[19]. Действительно, проверка недостоверных сведений Барщевского, Брейтмана и других надолго задержала следствие.
В отличие от московского детектива киевский прокурор увидел не судорожные действия "напуганных насмерть людей", а хладнокровный заговор против правосудия. Неправильные сведения, которые сообщили журналисты-евреи на первом этапе следствия, смерть главного свидетеля, подлог, совершенный начальником сыскной полиции,— все это, в его представлении, было взаимосвязано и дополняло друг друга. Совершенное евреем покушение на Столыпина 1 сентября 1911 г. в киевском городском театре подогрело антисемитские настроения. Во всяком случае Чаплинский, который допрашивал Дмитрия Богрова сразу после покушения, получил лишний повод считать евреев врагами государственного порядка.
Прокурор Чаплинский не напрасно подозревал чинов судебного ведомства в контактах с представителями еврейской общины. Эти контакты осуществлялись через адвоката А.Д. Марголина, по инициативе которого видные деятели еврейского происхождения создали специальную комиссию для помощи Бейлису и его семье. В состав комиссии вошли несколько человек, в том числе главный раввин Ш.Я. Аронсон, владелец кирпичного завода М.И. Зайцев и сам Марголин. Сахарозаводчики Бродский, Гальперин и другие выделили денежные средства. В самой комиссии не было единства. Марголин вспоминал: "Мы не могли более сидеть сложа руки и спокойно смотреть, какие еще беззакония будут возведены на евреев киевскими черносотенцами и их покровителями в Петербурге". Но его призывы оставались тщетными, так как "комиссия была готова принять меры для защиты, но ни в коем случае не для наступления"[20].
Тогда Марголин решил провести параллельное расследование, заручившись поддержкой Фененко. Но судебный следователь мог лишь тайно снабжать защитников Бейлиса информацией. Поэтому адвокат обратился за помощью к журналисту СИ. Бразуль-Брушковскому. Тот уже несколько месяцев собирал материал по этому делу и считал, что ключи к разгадке находятся в руках Веры Чеберяк. 7 декабря 1911 г. он устроил Марголину встречу с ней в номере "Гранд-отеля" в Харькове. Вера Чеберяк утверждала, что во время этой конспиративной встречи Марголин, которого ей представили как "важного господина" -312-  из Петербурга и депутата Государственной думы, предложил ей взять на себя чужое преступление за вознаграждение в 40 тыс. руб. "Вы не бойтесь,— якобы успокаивал ее Марголин,— в случае чего самые лучшие защитники вас будут защищать, а еще лучше мы вам дадим чистый документ, и вас днем с огнем не найдут"[21].
Другие участники встречи категорически отрицали попытку подкупа, причем их показания звучат более правдоподобно. Однако несомненно, что от Чеберяк добивались каких-либо сведений о преступлении, и некоторое время спустя она представила такие сведения. Вера Чеберяк обвинила в убийстве Павла Мифле — своего бывшего любовника, которому она за несколько лет до этого в приступе ревности выжгла глаза серной кислотой.
Впоследствии Вера Чеберяк вспоминала, что данная версия была полностью разработана Бразуль-Брушков-ским. Журналист долго соблазнял ее выгодами самооговора, но после решительного отказа сказал: "Ну, тогда будем продолжать, что начали, ахнем на Мифле". 18 января 1912 г. Бразуль-Брушковский подал прокурору окружного суда заявление. Он назвал преступниками слепого Мифле и все тех же многострадальных родственников убитого. Впоследствии журналист признавался, что не верил в виновность названных им лиц. Тем не менее он посчитал целесообразным сообщить эти сведения и даже предать их широкой огласке в печати, чтобы публично обвиненные люди "определили свои роли и отношения с В. Чеберяк"[22]. Заявление не случайно было подано накануне утверждения обвинительного акта по делу Бейлиса. Но если участники частного расследования желали сорвать процесс, то им это не удалось. 20 января обвинительный акт был утвержден.
Однако комиссия по защите Бейлиса не сложила оружие. К делу был привлечен бывший пристав Красовский. Он нашел двух помощников — Сергея Махалина и Ам-зора Караева. Бывший пристав отмечал, что знал Караева "за человека, имеющего большие связи в преступном мире". Неизвестно, догадывался ли Красовский о том, что Караев являлся секретным агентом Киевской охранки по кличке Кавказский. В конце концов жандармы отказались от его услуг, так как "некоторые из его сведений носили весьма серьезный характер, но при проверке выяснялось, что сведения эти являлись результатом его провокационной деятельности и склонности к шантажу"[23]. Без работы и средств к существованию остался также его приятель Махалин — секретный агент охранки по кличке Депутат. -313-

5 мая 1912 г. Бразуль-Брушковский ознакомил подполковника Иванова с результатами параллельного расследования. На сей раз журналист обвинил в убийстве Веру Чеберяк и членов ее воровской шайки: Петра Сингаевского, Бориса Рудзинского и Ивана Латышева. Воры, считал Бразуль-Брушковский, заподозрили Андрея Ющинского в том, что он выдаст их полиции. По словам журналиста, бандиты заманили мальчика на квартиру Чеберяк, "зажали ему рот, стали его пытать, чтобы он сознался и рассказал, что он сообщил полиции"[24]. Потом мальчик был убит, а его тело завернули в ковер, несколько дней держали в квартире и потом скрытно вынесли в пещеру неподалеку от дома Чеберяк.
В подтверждение своего второго заявления Бразуль-Брушковский сослался на нескольких свидетелей: З.И. Малицкую, которая утром 12 марта слышала подозрительный шум в квартире Чеберяк, модисток Екатерину и Ксению Дьяконовых, которые заходили в эту квартиру и видели явные следы преступления. Но самым веским доказательством было признание Сингаевского, сделанное им Караеву и Махалину. Караев вошел в доверие к вору, предложив ему совершить выгодную операцию. Ловко наведя разговор на дело Бейлиса, Караев выведал подробности преступления.
Второе заявление Бразуль-Брушковского было опубликовано почти всеми газетами России. Подполковник Иванов проверил указанные журналистом факты и предложил освободить Бейлиса. Прокурор Чаплинский считал ненужным принимать какие-либо меры по заявлению журналиста, указывая, что "судебная власть не может быть игрушкой в руках всяких проходимцев". Однако общественное мнение было взбудоражено. Поэтому Щегловитов лично распорядился передать дело на доследование. Оно было поручено следователю по особо важным делам Петербургской судебной палаты Н.А. Машкевичу.
Версия Бразуль-Брушковского и Красовского получила широкое распространение. Адвокаты Бейлиса построили на ней всю защиту. Безоговорочно восприняли ее исследователи дела Бейлиса. До сегодняшнего дня эта версия остается наиболее правдоподобной. Действительно, подозрения против Веры Чеберяк и ее сообщников весьма весомы и подтверждаются косвенными данными.
Вместе с тем нет оснований вслед за юристом А.С. Тагером, автором подробного исследования о деле Бейлиса, утверждать, что инициаторы процесса "знали подлинных убийц и скрыли их"[25]. В версии о воровской шайке имеется множество слабых мест. Непонятно, почему бандиты заподозрили 12-летнего мальчика в связях -314- с полицией и что вообще он мог знать о деятельности шайки. Совершенно неправдоподобной представляется картина преступления, нарисованная Бразуль-Брушков-ским. Квартиру Веры Чеберяк отделяла от соседей тонкая перегородка, на первом этаже размещалась винная лавка, где постоянно толпился народ. Во дворе дома было несколько флигелей. В этом людском муравейнике в 8 или 9 часов утра нельзя было незаметно совершить изощренное убийство. Тем более невозможно было оставлять тело убитого в углу квартиры, куда заходили и где даже оставались ночевать посторонние люди.
Противоречивыми были показания свидетелей Малицкой и Екатерины Дьяконовой. Они напоминали учениц, нетвердо вызубривших чужой урок. Подполковник Иванов заметил по поводу Дьяконовой: "Когда на нее сослался Бразуль в своем заявлении, я вызвал ее в первый раз на допрос, она давала на предлагаемые вопросы довольно туманные ответы, а когда вызывалась последующие разы, то на те же вопросы она отвечала очень определенно и ясно, а когда я задавал новый вопрос, то она отвечала опять довольно туманно"[26].
Наконец, сомнительным представляется признание в убийстве Сингаевского. Он категорически отрицал, что говорил об этом Караеву и Махалину. Трудно поверить, что опытный и хитрый преступник выдал себя малознакомым людям. Гораздо легче предположить, что два друга-провокатора просто придумали весь этот эпизод, так же как пристав Красовский в свое время фабриковал улики против родственников Ющинского.
Несомненно, все это учитывалось следователем Машкевичем. Он считал, что в своем втором заявлении Бразуль-Брушковский вел более умелую, но столь же ложную игру, как и в первом заявлении. В то же время Машкевич показал себя крайне пристрастным следователем. Не доверяя участникам неофициального расследования, он совсем иначе оценивал слова Веры Чеберяк. Между тем хозяйка воровского притона раскрыла тайну исчезновения Ющинского. По ее словам, за Ющинским и тремя ее детьми, игравшими на территории завода, погнался Бейлис и два еврея в необычных одеяниях. Потом "Мендель Бейлис поймал Андрюшу за руку и повел вниз, по направлению к оврагу".
Машкевич закрыл глаза на то, что Чеберяк припомнила о погоне через 16 месяцев после исчезновения мальчика и вдобавок именно в тот момент, когда ей самой пришлось отбиваться от обвинения в убийстве. Обвинительный акт пополнился рассказом о евреях, похитивших мальчика. По существу это было единственным результатом доследования. -315-

 

III

 

Инициаторами дела Бейлиса явились крайне правые организации, их пресса и фракция в Государственной думе. Нет ничего удивительного, что черносотенцы, провозгласившие антисемитизм своей политической программой, говорили о возможности ритуальных убийств и о существовании всемирного еврейско-масонского заговора. Гораздо сложнее позиция правительства и подчиненных ему прокуратуры и полиции. Юрист Тагер считал, что правительство и "черная сотня" с самого начала действовали по единому плану. Историк М. Самьюел соглашался с ним и полагал, что основной целью этого плана было "повернуть вспять силы прогресса"[27]. В отличие от них американский исследователь X. Рогтер не обнаружил в действиях властей ни глубокого замысла, ни даже тактического плана. По его оценке, дело Бейлиса являлось скорее попыткой небольшой группы политических деятелей и фанатиков навязать свои взгляды всей стране. "Они преуспели сверх всякого ожидания: они нашли добровольных союзников в двух могущественных министерствах, обеспечили одобрение императора и молчаливое содействие других членов правительства"[28].
Мотивы чиновников, вставших на сторону ритуальной версии, могли быть различными. Одни увидели в загадочном убийстве очень редкое, но все-таки встречавшееся в судебных анналах преступление на религиозной почве. Они доказывали, что в иудаизме, так же как в христианстве и исламе, могут существовать отколовшиеся от канонического учения секты или помешавшиеся на религиозных вопросах фанатики, которые время от времени совершают изуверские обряды. Другие откровенно считали ритуал замшелой легендой, зато смотрели на громкое судебное дело как на великолепную возможность выдвинуться и сделать карьеру. Очевидно, большинство сторонников ритуального обвинения руководствовались не столько голым карьеризмом, сколько политическими интересами. Они стремились оградить исконные основы Российской империи, которые, по их убеждению, расшатывали инородцы. Дело Бейлиса возникло не сразу после убийства Ющинского и даже не одновременно с арестом приказчика кирпичного завода. Ему предшествовало внесение в Думу законопроекта об отмене черты оседлости и его отклонение, оно разворачивалось на фоне убийства евреем председателя Совета министров и разрыва американским Конгрессом торгового договора с Россией из-за ограничения прав евреев русским законодательством. Многим представителям власти пришлось отстаивать -316- ритуальное обвинение не по внутреннему убеждению, а в силу корпоративной солидарности, что называется "по должности", так как в защиту Бейлиса сплотились все противники самодержавия.
Главным режиссером ритуального спектакля принято считать министра юстиции Щегловитова. В молодые годы он отдал дань распространенному среди юристов либерализму. Но по мере продвижения по служебной лестнице его взгляды становились все более консервативными. На министерском посту он запомнился снисходительностью к погромщикам и предупредительным отношением к крайне правым. Поверил ли он в виновность Бейлиса или сделал вид, что верит? На сей счет имеются самые разноречивые свидетельства. Во всяком случае Щегло-витов приложил немало усилий, чтобы приказчик кирпичного завода предстал перед судом.
За время следствия над Бейлисом сменилось три министра внутренних дел. Начало этой истории пришлось на эпоху Столыпина. Но каких-либо значительных следов его участия в этом деле не видно. Андрей Ющинский был убит как раз в тот день, когда Столыпин с большим трудом добился выхода из "министерского кризиса" 1911 г. В обстановке почти единодушного недовольства его действиями глава правительства вряд ли имел время контролировать расследование в Киеве. Стараясь восстановить связи с умеренной оппозицией и не желая окончательно портить отношения с крайне правыми, он занял позицию стороннего наблюдателя. Дело об убийстве окончательно приняло ритуальную окраску в последний месяц жизни Столыпина, но даже пребывание в Киеве не заставило его нарушить нейтралитет. Прокурор Чаплинский докладывал о ходе расследования сначала товарищу министра внутренних дел П.Г. Курлову, а затем непосредственно Николаю II.
А.А. Макаров, сменивший убитого Столыпина, добросовестно выполнял просьбы министра юстиции, касавшиеся киевского дела. Только однажды, да и то не по своей инициативе, министр внутренних дел вмешался в дело Бейлиса. Получив письмо от киевского губернатора Гирса о том, что назначенный на осень 1912 г. судебный процесс может осложнить выборы в IV Государственную думу, министр внутренних дел слово в слово повторил его аргументы в письме к Щегловитову и присоединился к просьбе губернатора перенести процесс на другое время. Щегловитов немедленно ответил: "Сообщить совершенно конфиденциально старшему председателю Киевской судебной палаты, прося его содействия к удовлетворению желания министра внутренних дел"[29]. -317-

Н.А. Маклаков (управляющий министерством с декабря 1912 г., министр с февраля 1913 г.) был личным ставленником царя и крайне правых кругов. По свидетельству Белецкого, Маклаков видел в ритуальном деле способ воспрепятствовать движению за равноправие еврейского населения. Впрочем, надо отметить, что молодой министр не считался серьезным государственным деятелем. Злые языки утверждали, что он сделал головокружительную карьеру благодаря изумительному таланту имитации животных: "Наследника Маклаков привел в восторг, катаясь по полу, рыча и, говорят, бесподобно изображая резвящуюся пантеру"[30]. Член Государственного ' совета П.П. Кобылинский отзывался о новом министре: "...по формуляру ему 40 лет, по внешнему виду не более 30, а когда раскроет рот — не более пяти". Неудивительно, что он полностью подчинился Щегловитову в деле Бейлиса.
Между тем позицию полицейских чинов, непосредственно занимавшихся расследованием преступления, можно оценить скорее как скептическую. Не говоря уже о Мищуке и Красовском, все остальные сыщики выражали сомнения в виновности Бейлиса. Отрицательное заключение представил съездивший в Киев детектив Кунцевич. Серьезные колебания испытывал подполковник Иванов. Ему поручили проверить одну из косвенных улик, появившуюся уже после ареста Бейлиса. У некоего Козаченко, сидевшего в одной камере с Бейлисом, нашли перед выходом из тюрьмы записку, в которой Бейлис рекомендовал посыльного как надежного человека и просил дать ему денег "на расход, который нужен будет". На допросе Козаченко сказал, что должен был за большое вознаграждение отравить двух свидетелей — Фонарщика и Лягушку. Козаченко пояснил: "Мендель мне сказал, что в усадьбе завода Зайцева есть больница, откуда достанут стрихнин и дадут мне"[31].
Фонарщик — прозвище Шаховского, являвшегося по существу единственным свидетелем против Бейлиса. Выбор другой жертвы представлялся весьма странным, так как Лягушкой звали сапожника Наконечного, изобличавшего Шаховского в преднамеренном оговоре Бейлиса. Тем не менее перехваченная записка чрезвычайно заинтриговала следствие — ведь совсем недавно скончались дети, являвшиеся потенциальными свидетелями против приказчика завода. Полиция отправила Козаченко с запиской в усадьбу Зайцева, установив за ним секретное наблюдение. Козаченко встречался с управляющим кирпичным заводом, но никакого яда, разумеется, не получал. Более того, филеры доложили, что Козаченко пытался -318- ввести в заблуждение жандармов относительно переговоров с родственниками Бейлиса. По словам подполковника Иванова, "когда я призвал для очной ставки лиц, наблюдавших за ним, то Козаченко упал передо мною на колени и признался мне, что он все наврал.. ."[32].
Иванов хотел направить официальный протокол об этом эпизоде, однако получил от прокурора Чаплинского ответ, что ему не нужен такой материал. С формальной точки зрения Чаплинский не нарушал закон, так как Козаченко не признавался в том, что он оговорил Бейлиса. Вместе с тем было ясно, что прокурор поступает предвзято, внося в обвинительный акт показания такого ненадежного свидетеля. Об этом эпизоде подполковник Иванов рассказал редактору влиятельной консервативной газеты, члену Государственного совета Д.И. Пихно.
Жандармы предвосхитили выводы частного расследования Бразуль-Брушковского. После первого заявления журналиста полковник Шредель назвал его недостоверным. В донесении вице-директору Департамента полиции Харламову он сообщал, что имеются твердые основания предполагать виновниками убийства саму Веру Чеберяк и нескольких уголовных преступников. В другом донесении Шредель подчеркивал: "Обвинение Менделя Бейлиса в убийстве Андрея Ющинского при недостаточности собранных против него улик и всеобщем интересе к этому делу может повлечь за собой большие неприятности для чинов судебного ведомства"[33].
Министерство юстиции вопреки предупреждениям полицейских сыщиков довело дело Бейлиса до процесса. Накануне процесса Щегловитов вызвал в столицу начальника Московской сыскной полиции Кошко и предложил ему ознакомиться с материалами следствия по делу об убийстве Ющинского. Кошко добросовестно проштудировал многотомное дело и откровенно сказал министру: "Следствие велось неправильно, односторонне и, я сказал бы, даже пристрастно". По его мнению, не было никаких оснований для ареста Бейлиса. Щегловитов, вспоминал впоследствии сыщик, в раздражении бросил ему такой упрек: "Мы, видимо, с вами говорим на разных языках. Я очень жалею, что обратился за вашей помощью. Надеюсь, что будущий приговор присяжных поколеблет вас в ваших юдофильских воззрениях"[34].
Возможно, Щегловитов не хотел выдавать свою неуверенность. По словам прокурора Чаплинского, министр юстиции не исключал и даже считал почти неизбежным оправдание Бейлиса. "При этом он говорил,— вспоминал Чаплинский,— что самый желательный исход — это чтобы палата прекратила дело. И совесть была бы чиста, -319- и гора с плеч, и хлопот и неприятностей не было бы"[35]. Но поскольку никто не желал взять на себя такую ответственность, у министра не было иного выхода, кроме как продолжать начатое дело. Один из знакомых Щегловитова вспоминал его слова: "Дело получило такую огласку и такое направление, что не поставить его на суд невозможно, иначе скажут, что жиды подкупили и меня и все правительство"[36].
Между тем наиболее дальновидные деятели консервативных кругов, мнением которых чрезвычайно дорожил Щегловитов, начали осознавать, что ритуальное дело угрожает престижу режима. Весьма показательной в этом отношении являлась позиция лидеров киевских националистов.
Пихно из различных источников, в том числе от подполковника Иванова и следователя Фененко, получал сведения о предвзятом ведении дела. Весной 1912 г. редактируемая им газета "Киевлянин" стала первым печатным органом, опубликовавшим разоблачения журналиста Бразуль-Брушковского. Адвокат Марголин вспоминал: "Такой поступок со стороны весьма консервативной и антисемитской газеты произвел глубокое впечатление не только в Киеве и в других крупных городах, но практически во всех уголках империи. То был удар грома среди ясного неба! Подумать только, что газета, которую всегда считали одним из оплотов правительства и консерватизма, не говоря уж об антисемитизме, восстала против беззакония и произвола щегловитовской юстиции"[37].
После смерти Пихно редактирование газеты взял на себя его пасынок В.В. Шульгин. Как член крайне правой фракции III Государственной думы, Шульгин подписал запрос о ритуальном убийстве. Но постепенно у него раскрылись глаза на неприглядную изнанку дела. В самом начале процесса Шульгин опубликовал передовую статью, изобличавшую судебные власти в предвзятости и махинациях. Номер "Киевлянина", где она была напечатана, конфисковали, однако часть тиража успела разойтись по городу. Киевский губернатор Н.И. Суковкин сообщил Министерству внутренних дел: "Самая конфискация, первая за полувековое существование газеты, наделала много шума и обратила на статью редактора Шульгина гораздо больше внимания, чем она того заслуживала"[38]. У предприимчивых разносчиков экземпляр газеты стоил 10 руб. Коллеги по правой фракции обрушились на Шульгина за предательский, как они выражались, удар в спину. Чаплинский возбудил против него дело о клевете. Впоследствии Шульгин был приговорен к трехмесячному аресту, но помилован Николаем II. -320-

Не только некоторые лидеры консервативного направления, но и рядовые члены крайне правых организаций не верили в ритуальное преступление. Бейлис писал в своих воспоминаниях, что некий Захарченко, владелец дома, в котором проживала Вера Чеберяк, неоднократно говорил, что убийство произошло в ее квартире. Несмотря на то что Захарченко был активным членом местного отдела "Союза русского народа", он всегда старался ободрить Бейлиса и предсказывал, что в конце концов истина восторжествует.
Политические страсти в стране накалялись по мере приближения киевского процесса. Министерство внутренних дел опасалось, что начавшееся слушание дела вызовет волнения в Киеве и в других городах с большим еврейским населением. Вице-губернатор Кашкаров успокаивал Департамент полиции сообщениями о принятых мерах: в еврейских кварталах усилены полицейские наряды, в город вызвана конная стража, губернское жандармское управление установило наблюдение за лидерами правых и левых организаций. Тем не менее эти действия показались Маклакову недостаточно энергичными, и он распорядился вызвать с курорта Биарриц киевского губернатора Н.И. Суковкина. Прервавший отдых губернатор просил министра внутренних дел разрешить жандармскому управлению арестовать лидеров крайне правых. Маклаков поставил на его донесении резолюцию: "Как самую крайнюю меру допустить можно. Лучше обойтись без нее. Если увещевания и предупреждения не подействуют и погромная агитация не оборвется — надо задержать по охране"[39].
Министр внутренних дел направил в семь генерал-губернаторств, 81 губернию и область и в восемь отдельных градоначальств циркуляр, в котором подчеркивалось: "Вменяю местным властям в безусловную обязанность самое предупреждение всяких эксцессов, не говоря уж о погромах вообще"[40].
Разумеется, власти не только требовали бдительности от полиции и держали под контролем крайне правых. Начальник губернского жандармского управления полковник Шредель рапортовал губернатору об агитации в защиту Бейлиса в печати и "среди рабочего пролетариата путем распространения подпольных гектографированных листков". Жандарм заключал: "Несомненно, что все эти выпады инсценируются при закулисном руководстве со стороны еврейской буржуазной интеллигенции, через представителей всемогущего ее "кагала". Такая настойчивая и односторонняя обработка умов представителей крайне экзальтированного племени, каким являются евреи, -321- способствует укоренению в них убеждения, что они будто бы действительно претерпевают жестокие гонения"[41]. Шредель предлагал предупредить руководителей ' "кагала", что своим поведением они могут вызвать еврейский погром. С одобрения министра Суковкин вызвал к себе раввина Гуревича и потребовал от него повлиять на еврейскую молодежь.

 

IV

 

Суд над Бейлисом начался 25 сентября 1913 г. — спустя 30 месяцев после убийства Ющинского и 26 месяцев после ареста подсудимого. Суд привлек в Киев множество русских и иностранных корреспондентов. На городском телеграфе срочно пришлось устанавливать дополнительные телеграфные аппараты. В течение полутора месяцев дело Бейлиса вытесняло другие события с газетных полос.
Председателем суда был назначен Ф.А. Болдырев. Он не был известен такими же откровенными симпатиями к. крайне правым, как Щегловитов. Однако, даже по оценке полицейских чиновников, Болдырев "если в начале процесса и вел таковой мягко и беспристрастно... то впоследствии стал заметно склоняться на сторону обвинения". Впрочем, председатель и члены суда только вели судебные заседания. Судьба Бейлиса находилась в руках 12 присяжных заседателей.
Подбор присяжных заседателей вызвал всеобщее возмущение. Писатель В.Г. Короленко, принимавший горячее участие в защите людей от ритуальных обвинений (он разоблачил Мултанское дело), делился впечатлениями о киевском жюри: "Пять деревенских кафтанов, несколько шевелюр, подстриженных на лбу, все на одно лицо, точно писец с картины Репина "Запорожцы". Несколько сюртуков, порой довольно мешковатых. Лица то серьезные и внимательные, то равнодушные, двое нередко "отсутствуют"... Особенно один сладко дремлет по получасу, сложив руки на животе и склонив голову. Состав по сословиям — семь крестьян, три мещанина, два мелких чиновника. Два интеллигентных человека попали в запасные. Старшина — писец контрольной палаты. Состав для университетского центра, несомненно, исключительный"[42].
Расчет судебных властей строился на том, что малограмотных крестьян и мещан, среди которых были распространены антисемитские настроения, гораздо легче убедить в существовании кровавого ритуала. -322-
С другой стороны, чиновник Департамента полиции Любимов предсказывал в письме к Белецкому: "Мое глубокое убеждение, а хотелось бы, чтобы оно было ошибочным,— что Бейлиса оправдают. Уж очень сомнителен старшина Мельников и еще 2-3, кажется, "сознательных" присяжных заседателей, они смогут направить всех темных крестьян куда захотят"[43]. Чтобы быть в курсе настроений присяжных, полицейские власти переодели в форму курьеров суда двух жандармских нижних чинов. Они сообщали полицейским чиновникам (а те в свою очередь информировали прокурора) о разговорах в комнате присяжных. Нечего и говорить, что это являлось грубейшим нарушением судебных уставов и покушением на судебную тайну.
При подготовке процесса Щегловитов высказывал мнение, что даже самое безнадежное обвинение может быть исправлено благодаря умелому прокурору. Министр добавлял, что у него есть на примете подходящий кандидат в обвинители. Им стал товарищ прокурора Петербургской судебной палаты О.Ю. Виппер. О нем можно сказать только то, что он был очень честолюбивым и исполнительным, судейским чиновником из семьи прибалтийских немцев.
В суде также участвовали три поверенных гражданских истцов. По закону они представляли интересы пострадавшей стороны, в данном случае родственников убитого Ющинского. Но в киевском процессе их главной задачей стала не защита, а помощь обвинению. Родственники Ющинского первоначально не собирались предъявлять иск Бейлису. Но черносотенцы буквально заставили Александру Приходько и других родственников подписать соответствующие прошения. Один из поверенных истцов, киевский юрист Дурасевич, не играл на процессе заметной роли. Зато двое других — А.С. Шмаков и Г.Г. Замысловский — были весьма примечательными фигурами.
Шмаков считался среди черносотенцев специалистом по еврейскому вопросу. Он был автором 600-страничных "Еврейских речей" и незадолго до процесса выпустил целое исследование — "Международное тайное правительство",— посвященное "масоно-еврейскому заговору". Шмаков участвовал в ряде процессов о погромах, например в гомельском.
Замысловский после окончания Петербургского университета довольно быстро поднимался по службе, побывал мировым судьей и добрался до должности товарища прокурора Виленской судебной палаты. Политические события заставили его круто изменить жизненный путь. -323-

Он был избран депутатом и одно время занимал пост товарища секретаря III Государственной думы. Замысловский считался одним из главных ораторов фракции крайне правых. После раскола "Союза русского народа" он примкнул к его умеренному крылу, что, впрочем, не мешало ему придерживаться антисемитской программы. Замысловский следил за делом Бейлиса с самого начала, выступал с речью по запросу правых в Думе, несколько раз приезжал в Киев.
Обвинители испытывали трудности не только из-за слабости улик против Бейлиса. В судебном состязании им противостояли исключительно серьезные противники. Скромного приказчика кирпичного завода защищал цвет российской адвокатуры: Н.П. Карабчевский, прославившийся во время громких уголовных процессов, О.О. Грузенберг, один из самых популярных юристов-евреев, А.С. Зарудный, пытавшийся в свое время привлечь к ответу за террор руководителей "Союза русского народа", Д.Н. Григорович-Барский, перешедший в адвокаты из прокуроров, а также видный деятель кадетской партии депутат Думы В.А. Маклаков. Характерно, что в этом деле он оказался противником своего младшего брата — министра внутренних дел.
В ходе процесса представители обвинения поставили перед собой три задачи: вызвать сочувствие к несправедливо пострадавшей семье убитого, подорвать доверие к версии о причастности к преступлению воровской шайки и, самое главное, доказать ритуальный характер убийства. Тактическая выгода от выполнения первой из этих задач была очевидной. Черносотенцы прозрачно намекали, что задержка следствия на начальном этапе являлась результатом воздействия закулисных сил. Кроме того, поверенные гражданских истцов получали возможность опорочить пристава Красовского, перешедшего в лагерь защитников Бейлиса.
Однако сторонникам ритуальной версии невольно пришлось сделать упор на произвол властей в отношении родственников погибшего мальчика. Примеров подобного произвола имелось более чем достаточно. Дядя убитого Федор Нежинский на вопрос, почему он не жаловался на давление со стороны полиции, недоуменно ответил: "Кому жаловаться? Городовому в участке скажешь, он в ухо даст". Чиновник Департамента полиции Любимов в донесениях Белецкому отмечал, что "неприятной стороной процесса является то, что и прокурор, и гражданские истцы (особенно Замысловский), и защита почти все время говорят о тех незаконных действиях полиции, которые были допущены, когда Красовский и Мищук, -324- стараясь утопить друг друга, выколачивали сознание из родственников Ющинского". У Любимова сложилось впечатление, что судят не Бейлиса или Веру Чеберяк, а киевскую полицию.
Замысловский и Шмаков попытались развенчать версию журналиста Бразуль-Брушковского. "Необычная роскошь и богатство доказательств,— саркастически замечал Замысловский,— этот рисунок написан широкой кистью большого мастера. Все есть — даже вещественные доказательства"[44]. Поверенным гражданских истцов удалось вскрыть противоречия в показаниях ряда свидетелей защиты. Впрочем, некоторые из них (например, Дьяконова) так плохо выучили свой урок, что вызвали лишь смех у участников судебных заседаний.
Гораздо сложнее обстояло дело с главными свидетелями — Караевым и Махалиным, утверждавшими, что они собственными ушами слышали признание вора Син-гаевского в убийстве мальчика. В отношении к Караеву власти оказали услугу обвинению, отправив его в сибирскую ссылку. Чтобы изолировать Караева еще надежнее, Департамент полиции распорядился взять его под стражу на время процесса. Однако показания Караева были зачитаны на суде. Махалин давал свои показания лично. Надо признать, что этот нигде не учившийся и не имевший определенных занятий молодой человек произвел на присяжных заседателей впечатление интеллигентного и заслуживающего доверия свидетеля. Полицейский чиновник Дьяченко телеграфировал в Петербург: "Махалин в общем умело, логично доказывал, что Ющинский убит тремя ворами в квартире Чеберяк". Присутствовавшие на суде утверждали, что вор Сингаевский был очень напуган очной ставкой с этим свидетелем.
Понимая, что показания Махалина подрывают позицию обвинения, прокурор и поверенные истцов потребовали публично разоблачить свидетеля как секретного агента охранки. Расчет был точен. После такого разоблачения ценность показаний Махалина и его коллег по добровольному расследованию в глазах общественного мнения упала бы до нуля. Эта деликатная тема уже поднималась на судебном заседании, и Махалин с негодованием отвечал, что никогда не имел связей с тайной полицией. Его хладнокровие объяснялось тем, что после разоблачения Азефа Департамент полиции строжайше воспрещал сотрудникам розыска давать какую-либо информацию о своих агентах. Однако Замысловский угрожал с думской трибуны обвинить охранку в провале -325- дела. Ввиду важности процесса Департамент полиции пошел на нарушение собственного правила. Белецкий разрешил заявить на суде о сотрудничестве Махалина с полицией и его "денежной нечистоплотности".
Вместе с тем Дьяченко постарался воздействовать на поверенного истцов: "Я говорил Замысловскому, настаивавшему на разоблачении Махалина, в том смысле, что если последний действительно и был секретным сотрудником, то стоит ли его "проваливать", так как в таком случае трудно будет приобретать новых сотрудников. То же самое говорил ему и Шредель"[45].
Вероятно, эти аргументы подействовали на Замысловского, и он согласился на компромисс. 14 декабря Дьяченко телеграфировал в Департамент полиции: "Иванов удостоверил, что Бразуль, Махалин, Караев за розыски получали денежные вознаграждения, его правдивые показания имеют серьезное значение для дела, развенчивая бескорыстных добровольных сыщиков... Деятельность Махалина охранным отделением не разоблачена"[46].
Подполковник Иванов оказался на суде в двойственном положении. Он был вызван в качестве свидетеля защитой, знавшей о его благожелательном отношении к частному расследованию журналиста Бразуля-Брушковского. Однако, как вспоминал адвокат Д.Н. Григорович-Барский, подполковник отказался от своей прежней уверенности в невиновности Бейлиса, "заявляя о запамятовании наиболее важных в интересах защиты обстоятельств"[47]. Разочарование адвокатов Бейлиса было настолько большим, что Грузенберг в сердцах назвал жандарма "бесчестным свидетелем".
Основная борьба развернулась вокруг ритуальной версии. Во время процесса на все лады склоняли хасидов, т.е. последователей религиозно-мистического течения в иудаизме, получившего распространение в Галиции с XVIII в. Прокурор и поверенные гражданских истцов утверждали, что усадьба Зайцева являлась центром хасидизма в Киеве, а кровь мальчика понадобилась для освящения молельни, заложенной весной 1911 г. По их словам, кровавый обряд был совершен местным цадиком (духовным наставником хасидов) Файвелом Шиеерсоном и двумя жрецами "из рода Аарона"— Ландау и Эттингером, прибывшими ради такого торжественного случая из-за границы. Якобы Бейлис был подручным этих жрецов, в его задачу входило поймать мальчика, игравшего на территории кирпичного завода, и отвести его к погасшей печи, где и было совершено жертвоприношение. Вся эта фантастическая картина убийства сложилась постепенно в течение двух лет, эпизод за эпизодом благодаря -326- различным добровольным осведомителям из черносотенного лагеря. О хасидах впервые заговорил студент Голубев, о двух таинственных евреях в странных одеяниях — Вера Чеберяк и ее муж, а имена этих евреев назвал ростовщик Розмитальский, председатель местного отдела "Союза русских людей". Знакомый Бейлиса — мелкий торговец Файвел Шнеерсон был произведен в цадики потому, что он был однофамильцем и земляком цадика Залмана Шнеерсона, распространявшего хасидизм в XIX в.
Для решения вопроса о ритуале были проведены три экспертизы: медицинская, психиатро-психологическая и богословско-историческая. Каждая из сторон пригласила своих экспертов. Поскольку профессор Оболенский к этому времени скончался, обвинение использовало в качестве эксперта петербургского профессора-паталогоанатома Д.О. Косоротова. Департамент полиции был настолько заинтересован в его научном авторитете, что заплатил профессору 4 тыс. руб. из секретных фондов Министерства внутренних дел. Косоротов и прозектор Труфанов объяснили присяжным заседателям, что целью убийства Ющинского было причинение мучений и извлечение крови. Эксперты защиты — лейб-хирург Е.В. Павлов и профессор А.А. Кадьян утверждали прямо противоположное. По их мнению, преступники стремились как можно скорее умертвить свою жертву, не собираясь ее обескровливать.
Психиатро-психологическую экспертизу со стороны обвинения представлял профессор Сикорский. Его выступление на суде было еще более предвзятым, чем заключение, подготовленное для следственных властей в самом начале дела. Убедительное опровержение его выводов дал академик В.М. Бехтерев, ученый с мировым именем.
Департамент полиции принял участие в подготовке богословско-исторической экспертизы. По просьбе Замыс-ловского директор департамента Белецкий распорядился приобрести за границей редкую книгу — "Каббала Бабеля", содержавшую сведения о ритуальных убийствах. Во время процесса прокурору понадобились ссылки на саратовское ритуальное дело. Жандармский ротмистр экстренно доставил многотомные материалы из Петербурга. Впрочем, председатель суда отказал в оглашении этих материалов — "ввиду крайнего утомления присяжных, которые начинают дремать при чтении даже кратких документов".
Обвинение возлагало надежды на католического священника Иустина Пранайтиса, который вел миссионерскую деятельность в Туркестанском крае, а до этого был профессором древнееврейского языка в католической академии -327- в Петербурге. Он заявил, что со средних веков евреи почитают выше Торы и Талмуда предписания каббалы, а одно из основных каббалистических сочинений, "Зогар", предписывает приносить в жертву христианских детей; при этом жертве закрывают рот и после двенадцатикратного испытания ножа наносят тринадцатую, смертельную рану. Тело жертвы нельзя предавать земле, а требуется бросить в укромном месте. Пранайтис обратил внимание суда на то, что Андрею Ющинскому при убийстве закрыли рот и нанесли 13 ран в висок. По мнению эксперта, цифра 13 имела мистическое значение и обозначала слово "эхад", с которым служители каббалы покидают земной мир[48].
Эксперты защиты показали всю зыбкость ритуальной легенды. Прежде всего они объяснили, что каббала является теософическим учением и каббалисты никогда не занимались описанием обрядов. Профессор Петербургской духовной академии И.Г. Троицкий указал, что Пранайтис пользовался неправильным переводом книги "Зогар" и то место, где говорилось о ритуальном убийстве, "на самом деле относится к убиению скота, но никоим образом не к убою людей"[49].
Труднее всего обвинителям было доказать, что Талмуд, окончательно сложившийся в V в.н.э., и каббала, возникшая в XVIII в., руководили жизнью евреев в XX в. Во имя чего судят Бейлиса, спрашивал Грузенберг: "во имя критики Зогара, каких-то мертвенных книг, которых 9/10 евреев не видали и о которых не слыхали"[50]. Даже обладая самой необузданной фантазией, нельзя было увидеть цадика в мелком торговце сеном Шнеерсоне или жрецов в двух молодых людях — Эттингере и Ландау, приехавших на суд из Австрии. Когда поверенные истцов упомянули, что Бейлис принадлежит к древнему и почитаемому всеми иудеями роду, со скамьи подсудимых раздался смех.
Этот последний эпизод был одним из немногих, заставивших публику в зале суда вспомнить о существовании подсудимого. Переодетые курьерами жандармские унтер-офицеры сообщали о недоумении присяжных заседателей: "Як судить Бейлиса, коли разговоров о нем на суде нема?" Следует отметить, что обвинение сознательно избрало такую тактику. Еще до процесса в кулуарах Государственной думы Маклаков сказал Замыс-ловскому, что за слабостью улик Бейлиса оправдают. Замысловский ответил: "Пусть оправдают, нам важно доказать ритуальность убийства"[51]. -328-
Эта особенность прослеживалась в обвинительной речи прокурора Виппера. Полицейский чиновник Дьяченко телеграфировал Белецкому, что "главный недостаток речи — очень кратко, бледно обрисована деятельность Бейлиса". Основное место в заключительных выступлениях поверенных гражданских истцов также было посвящено обвинениям не против Бейлиса, а против всего еврейского народа.
30 октября 1913 г. стало последним днем процесса. Присяжные заседатели вынесли вердикт, включавший ответ на два вопроса: первый — доказано ли, что 12 марта 1911 г. Андрей Ющинский был завлечен в одно из помещений кирпичного завода, где ему были нанесены раны, сопровождавшиеся мучением и полным обескровлением; второй — доказано ли, что это убийство совершил Бейлис из побуждений религиозного фанатизма и в сговоре с двумя другими, оставшимися неизвестными лицами? На первый вопрос присяжные заседатели дали ответ: "Да, доказано". Вопрос с умыслом был сформулирован таким образом, что, констатируя сам факт убийства мальчика и его мучений, жюри присяжных невольно соглашалось с ритуальной версией. Но некорректная формулировка лишь частично объясняет ответ присяжных. Очевидно, на крестьян и мещан подействовали ненаучные, зато умело подогревавшие национальную и религиозную рознь аргументы Сикорского, Пранайтиса, Шмакова, Замысловатого.
Вместе с тем жюри присяжных не дало себя обмануть псевдоуликами против Бейлиса. Ответ на второй вопрос гласил: "Нет, не доказано". После 27 месяцев заключения Бейлис обрел свободу. Российская общественность в подавляющем большинстве с восторгом восприняла оправдание Бейлиса. Крайне правые переживали горечь поражения, утешая себя мыслью, что суд все-таки признал ритуальный характер преступления. Что же касается полиции, то ее сотрудники испытывали смешанные чувства. Для тех, кто следил за спокойствием в Киеве, это было чувство облегчения. Вопреки опасениям властей оглашение оправдательного приговора не вызвало никаких эксцессов. Поэтому киевский полицмейстер вполне искренне говорил Бейлису после последнего судебного заседания: "Я почти заболел от беспокойства. Я отвечал за вас и порядок в городе в течение последних двух месяцев. Я должен был быть на страже, чтобы с вами не случилось ничего дурного. Уверяю вас, это не шутка контролировать возбуждение толпы. Я искренне рад, узнав, что вас освободили"[52]. -329-

Отзвуки дела Бейлиса некоторое время волновали Департамент полиции. Замысловскому была выдана крупная сумма денег для издания книги о киевском деле. Чиновник Департамента полиции Любимов предлагал своему шефу продолжать расследование убийства. Однако жандармы предпочитали ограничиться наблюдением за действиями частных сыщиков. Так, было получено известие о поездке бывшего пристава Красовского в США на поиски важных свидетелей по делу Бейлиса. В декабре 1913 г. товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский сообщил министру юстиции о том, что в Киев из Лондона прибыл детектив, который вместе с бывшим начальником сыскной полиции Рудым собирается обнаружить настоящих убийц.
Впоследствии эта информация оказалась неточной, но из возникшей по данному поводу переписки видно, что Щегловитов старался поскорее забыть о позорно провалившемся процессе. Как и раньше, он давал Министерству внутренних дел четкие инструкции, но уже совсем иного содержания. Щегловитов писал, что Министерство юстиции не имеет данных для нового расследования и "было бы в высокой степени полезно воспрепятствовать предпринимаемым розыскам". Он также рекомендовал предупредить Рудого, что "подобная его деятельность, по всей вероятности, возбудит местные страсти, а это обстоятельство может повлечь за собой высылку его из Киева"[53].
После падения монархии Временное правительство сняло неофициальный запрет на расследование этого дела. Чрезвычайная следственная комиссия собрала целый комплекс материалов по данной теме, но октябрьские события прервали ее работу. Большевистские власти также намеревались выяснить истину. Кончилось все тем, что в 1919 г. Киевская ЧК расстреляла Веру Чеберяк, а московский революционный трибунал осудил прокурора Виппера.
Убийц Андрея Ющинского найти не удалось. Об этом таинственном убийстве можно высказать только предположения. Сторонники различных версий проявляли удивительное единодушие в том, что искали группу преступников. На это настраивали выводы экспертов, предполагавших, что один человек не мог совершить столь сложное преступление. Поскольку трудно было допустить существование целой группы людей с одинаковым душевным расстройством или одинаковыми сексуальными отклонениями, практически не рассматривалась версия об убийце-садисте или сумасшедшем. Между тем академик Бехтерев отмечал, что убийцей мог быть одиночка[54]. -330-
Детектив Кошко считал возможным убийство душевнобольным или сексуальным маньяком. Аналогичные преступления не были редкостью. Не прошло и месяца после завершения процесса над Бейлисом, как в киевском предместье Фастове было обнаружено тело мальчика приблизительно такого же возраста, что и Андрей Ющинский, и также с 13 ранами на шее. К счастью для еврейского населения, убийца был захвачен почти на месте преступления. Им оказался многократно судимый Иван Гончарук. Убийство, как он объяснял, было совершено из мести, но, по всей видимости, главную роль здесь играли садистские мотивы. Такой же преступник (если не сам Гончарук) мог совершить убийство на Лукьяновке.
Департамент полиции оказался втянутым в дело Бейлиса — "полицейскую Цусиму"— из-за политических расчетов, столь же рискованных и авантюристичных, как те расчеты, вследствие которых русская эскадра оказалась у острова Цусима. Продолжая сравнение, можно сказать, что неизбежное поражение вырисовывалось все отчетливее по мере продвижения к Цусиме, точно так же, как неминуемый провал антисемитской кампании становился все яснее по мере приближения судебного процесса. Тем не менее ни адмирал, ведший эскадру, ни сановники, стоявшие у руля государственного корабля, не нашли в себе мужества остановиться. Они надеялись на чудо, но чуда не произошло. Морское сражение унесло тысячи жизней. Приговор киевского суда оправдал одного человека. Однако та и другая Цусима стоили самодержавию значительной части престижа. -331-



 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU