УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Мортон Д. Шпионы Первой мировой войны,

сокр. перевод с английского: Виталий Крюков, Киев, 2010. (предоставлено переводчиком)

 

 

От переводчика
Благодарности
Введение
Часть первая. Создание МИ5 и МИ6

Глава 1. Шпиономания
Глава 2. Келл и контрразведка
Глава 3. Британские шпионы при Камминге
Часть вторая. Война начинается
Глава 4. Разведывательный корпус
Глава 5. В Голландии и Бельгии
Глава 6. Шпионы в Тауэре
Глава 7. Выжившие
Глава 8. Комната 40 и телеграмма Циммермана
Глава 9. Женщины-шпионки на стороне союзников
Глава 10. «Фройляйн» для кайзера
Глава 11. Люди кайзера в Америке
Глава 12. Швейцария
Глава 13. В Россию и обратно
Глава 14. Ушедшие в вечность
Библиография
 

Об авторе: англичанин Джеймс Мортон, адвокат по профессии, написал несколько успешных книг на тему организованной преступности, криминалистики и темных сторон истории. Наиболее популярными были его книги из серии «Gangland» – об истории преступности в разных частях Британии, а также биография актрисы и любовницы короля Баварии Людвига Первого Лолы Монтез. Его статьи также регулярно публикуются в «Милитери Иллюстрейтед».
О книге: «Шпионы Первой мировой войны» - первое популярное изложение истории международного шпионажа первых десятилетий двадцатого века. Этот сборник очерков о деятельности разведок разных стран до и во время Первой мировой войны начинается с описания шпионской лихорадки в Британии в начале ХХ века, которая привела к созданию МИ5 и МИ6. В ней рассказывается о шпионской сети «Белая дама» в оккупированной немцами Бельгии, об успехах английских дешифровщиков, расшифровавших знаменитую «телеграмму Циммермана», о казни Мата Хари и Эдит Кэвелл и о многих других широко известных и давно забытых разведчиках, агентах, организаторах разведки, сыщиках, а также о предателях и перебежчиках.
Книга стала результатом исследований, которыми автор занимался в нескольких странах мира, но большая часть информации была взята им из материалов, хранящихся в Национальных Архивах Соединенного Королевства, под патронатом которых и была издана в 2010 году эта книга.

 

От переводчика

 

Книга «Шпионы Первой мировой войны» британского автора Джеймса Мортона представляет собой сборник историй о работе разведок с начала ХХ века и до окончания Первой мировой войны. Как англичанин, автор основное внимание уделил британским секретным службам. Его знания о французской, американской, немецкой и особенно русской разведке часто поверхностны и даже ошибочны. Кроме того, он не вполне объективен и порой явно сочувствует землякам-британцам. Тем не менее, книга написана легким языком и достаточно информативна, и в связи с этим может представлять некоторый интерес, особенно с учетом отсутствия русских обзорных книг на тему разведки в Первой мировой войне.
Автор сам пишет, что при создании книги избрал подход не историка, а рассказчика историй. Это ощущается на протяжении всей книги. Он во многом основывал свой труд на мемуарах разведчиков и контрразведчиков, вышедших на Западе в 1920-1930-х годах, а эти мемуары, как правило, источник ненадежный, полный преувеличений и вымыслов. Более того, версии одних и тех же событий в мемуарах разных авторов часто просто противоречат друг другу. Именно поэтому автор очень часто пишет в «предположительной форме». Все эти его «возможно», «как говорят», «вероятно», «по слухам» отражают именно ненадежность существующих источников о событиях и людях тех лет. Книга действительно во многом гипотетична, а версии автора спорны и противоречивы. Кроме того, Мортон по образованию не военный историк, а юрист, потому слишком часто он больше уделяет внимание ходу шпионских судебных процессов и вынесенным шпионам приговорам, нежели влиянию полученной шпионами информации на ход боевых действий (та же его история про 14-ю резервную дивизию, переброшенную немцами из Румынии на Западный фронт – вымысел: она все время находилась на Западном фронте).
С ненадежностью источников связаны и ошибки автора. К примеру, он пересказывает известную по многим книгам межвоенного периода историю австрийца Александра Сцека (иногда его фамилию пишут также как «Цек», «Сек» и «Шек»), передавшего англичанам немецкий шифр и потом бесследно исчезнувшего. На самом деле никакого Сцека не существовало. Его придумала британская разведка, чтобы скрыть свои успехи в подслушивании радио-, телеграфной и телефонной связи и расшифровке закодированных сообщений. Не существовало и немецкой «супершпионки» Аннемари Лессер. А немецкий «супершпион» Густав Штайнхауэр (Штейнгауер) не был «руководителем немецкой разведки», тем более «всей немецкой разведки». Он был агентом-групповодом военно-морской разведки главного морского штаба Германии в Англии, не более. Уже поэтому сухопутный офицер Вальтер Николаи никак не мог быть его преемником. Военно-морской атташе Германии в США Карл Бой-Эд вовсе не был наполовину турком. Еще Мортон позаимствовал из мемуаров Марты Рише утверждение, что Ганс фон Крон был племянником Людендорфа. Но, как выяснил немецкий историк спецслужб Хельмут Рёвер, это не так. Вероятно, произошла путаница, и родственником фон Крона был не Людендорф, а Мольтке-младший. Девичья фамилия матери Мольтке-младшего была фон Крон. Масштаб попыток подкупа немцами французских издателей очень преувеличен автором, причем единственную более-менее удачную такую попытку – дело Жозефа Кайо с участием немецкого социал-демократа Адольфа Мюллера – Мортон даже не упоминает, а названный им в качестве банкира-спонсора немецкой спецпропаганды Маркс де Манхайм («Маркс из Мангейма»), скорее всего, никогда не существовал. Автор неточен и во многих других моментах – в истории Кеннета Рисбаха, в описании биографии Хорста фон дер Гольца (автор не упомянул, что на самом деле под этим именем скрывался профессиональный мошенник Франц Вахендорф), в историях Альфреда Редля и Маты Хари, в описании революционных событий в России (очень наивном и поверхностном) и т.д. Есть ошибки и в именах, и в датах. Поэтому при чтении книги весьма рекомендуется критический подход к изложенным в ней фактам и выводам.
Некоторые наиболее грубые ошибки автора были исправлены мною при переводе. Например, Ленина звали у него не Владимир, а Петр Ильич, Россия начала у него мобилизацию на 4 дня раньше объявления Австро-Венгрией войны Сербии, тогда как на самом деле - на 4 дня позже, сэр Вернон Келл умер в 1942, а не в 1943 году, как в оригинале. Имя Шрагмюллер («Фройляйн Доктор») было Эльсбет, а не Элизабет, и, кстати, «немолодой» ее никак нельзя было назвать – в начале войны ей было 26 лет. Английский капитан Фрайатт был не Эдвард, а Чарльз, а бельгийский агент Лендерс – Жюльен, а не Жюстин. Адмирала Шеера автор назвал Рудольфом вместо Райнхарда, а фамилию генерала Людендорфа написал как «Линдендорф». Рональд Остертаг, хоть и работал в немецкой разведке в Голландии, но умер не там, как утверждал автор, а в бельгийском Генте. Британского агента TR/16 звали Отто Крюгер, а не Герман Крюгер, как у автора. Таких примеров довольно много – я перечислил только уже исправленные ошибки.
Определенную трудность при переводе представляли имена и фамилии упомянутых в книге людей. Дело в том, что немцы (равно как голландцы и часто французы), иммигрировавшие в США, старались «англизировать» свои имена, и из Францев, Фридрихов, Вильгельмов, Георгов и Паулей превращались во Фрэнков, Фредериков, Уильямов, Джорджей и Полов. Но при этом в Германии их по-прежнему именовали привычными немецкими именами, и под немецкими именами они проходили в немецких документах и в написанных немцами книгах. Потому иногда у автора одного и того же человека именуют то Франц, то Фрэнк, то Георг, то Джордж. Это можно сказать даже и о жителях маленькой Бельгии, где переехавшего во франкоязычную Валлонию фламандца начинают называть уже по-французски. Несомненно, это тоже могло стать причиной некоторой путаницы.
Перевод книги – сокращенный. В него не вошли примечания автора, т.е. ссылки на источники. Тем не менее, все цитаты в книге действительно имеют ссылки на источники, прежде всего, на материалы Национальных архивов Великобритании и на книги и статьи, перечисленные в Библиографии.
В заключение хочу поблагодарить всех, оказавших мне помощь при переводе, особенно Игоря Ландера (Одесса, Украина) и Хельмута Рёвера (Веймар, Германия), а также подчеркнуть, что перевод носит не коммерческий, а исключительно информационно-просветительский характер и может распространяться свободно с указанием имени автора книги и переводчика.
Я хотел бы посвятить перевод этой книги памяти всех, кто сражался и погибал на всех фронтах Первой мировой войны, в том числе – и на ее невидимом фронте.

(В.К., ноябрь 2010)

 

Благодарности
 

В определенной мере любая книга о разведке в Первой мировой войне, написанная в наши дни, не может не быть букетом из цветов, выращенных и сорванных другими людьми. И эта книга тоже никогда не могла быть написана без исследований других людей. Особенно благодарен я Николасу П. Хайли за его глубокие и информативные статьи в «Хисторикел Джорнэл» и «Инглиш Хисторикел Ревью» в 1980-х годах. Я надеюсь, что, дочитав до конца эту книгу, при написании которой я предпочел подход не историка, а скорее рассказчика любопытных историй, читатель решит, что и я в свою очередь добавил несколько уже своих, новых цветов к такому историческому букету.
Хотя название МИ5 официально было принято только в 1915 году, я, во избежание путаницы, называю этим именем британскую службу безопасности уже с 1909 года, когда она была основана Верноном Келлом.
В первую очередь я выражаю свою благодарность Доку Бэйтсону, без постоянной помощи, поощрения и поддержки которого этот труд вряд ли увидел бы свет. Я глубоко благодарен Джойс Холланд, Фреду Джаджу и Алану Эдвардсу из Архивов Разведывательного корпуса (Intelligence Corps Archives) в Чиксенде, а также (в алфавитном порядке): Дж. П. Бину, Кэтрин Брэдли, Эдварду Хэмпширу, Питеру Хиджинсону, Шейле Найт, Барбаре Леви, Тиму Ньюарку, Шейле Томпсон и Тому Уортону, а также всем работникам Британской Библиотеки, Национальных Архивов в Кью, Библиотеки Британских газет в Колиндейле, Центра военных архивов имени Лиддела Гарта при Королевском Колледже в Лондоне, Имперского военного музея, Нью-йоркской публичной библиотеки, а во Франции: Библиотеки Маргерит Дюра, Библиотеки полицейской литературы, Исторической библиотеки города Парижа, Национальных архивов Франции и Музея полиции в Париже.

Джеймс Мортон, февраль 2010 года
 

Введение
 

«В Германии поняли, что для этого специфического, необходимого, но в то же время, презираемого занятия нужны специальные люди. Ваш идеальный шпион – это человек с преступными побуждениями, своего рода моральный извращенец».

(«Германская система шпионажа изнутри», написанная «бывшим офицером разведки»)
 

До появления Джеймса Бонда образ шпиона в газетах и в массовом восприятии редко можно было назвать положительным. В первые десятилетия двадцатого века общественное мнение, под влиянием популярной прессы, разделяла шпионов на «хороших» и «плохих». Хорошими были «наши» шпионы, такие как медсестра Эдит Кэвелл и Лоуренс Аравийский (хотя, оглядываясь назад, его, возможно, уже и нельзя было бы назвать хорошим примером). Мотивом «хороших шпионов» был патриотизм, и они проявляли настоящий героизм. Плохими были «их» шпионы: Мата Хари и доктор Армгаард Карл Грейвс, подлые, низкие и шпионившие из-за собственной жадности. Иногда, как в случае немецкого офицера Карла Лоди, «их» шпионы вызывали сочувствие или даже настоящее восхищение. В массовом восприятии женщины-шпионки, страдающие от загадочных болезней или наркозависимости, такие как «Фройляйн Доктор» или Деспина Шторх, блаженствовали в шелковом нижнем белье, курили турецкие сигареты с длинными мундштуками и соблазняли наших храбрых ребят с помощью своих женских хитростей. Их «аналоги» мужского пола, которые, как и женщины, курили турецкие сигареты с длинными мундштуками, в свою очередь носили хлысты и шелковые халаты.
Таковыми были шпионы, романтизированные газетами вроде «Томсонс Уикли Ньюс» и «Ле Пти Журналь». Но у большинства настоящих шпионов жизнь была совсем другой. Например, бывший чиновник Скотланд-Ярда Герберт Фитч думал так: «Часто преступников, показавших ранее свои недюжинные криминальные способности, освобождали от длительного тюремного заключения, надеясь использовать их как агентов секретной службы за рубежом».
Разведывательные службы, в общем, тогда не пользовались большим авторитетом. Во время «Дела Дрейфуса», когда французская секретная служба попала в позорное положение, и имидж ее в народе сильно пострадал, парижский корреспондент газеты «Таймс» писал о ней так:
«Отдел шпионажа представляет собой только маленькую секцию в генеральном штабе и явно не пользуется там большой благосклонностью, скорее, на него смотрят несколько отстраненно как на полицейский участок, состоящий из офицеров с особым складом ума. Дружеские отношения между ними и другими офицерами чрезвычайно редки и, судя по тому, что произошло, очевидно, что у этих офицеров ненормальные манеры поведения».
В ноябре 1894 года мадам Мари Бастиан, многолетний агент французской секретной службы, известная также как «агент Огюста», нашла в мусорной корзине немецкого военного атташе в Париже Максимилиана фон Шварцкоппена обрывок бумаги – событие, которое привело к «Делу Дрейфуса» и к позорному провалу французской секретной службы.
Для своей работы на разведывательную службу Мари Бастиан пользовалась прикрытием уборщицы. Она снабжала все иностранные посольства в Париже горничными, в результате чего содержание их корзин для бумаг ежедневно становилось известным французским контрразведчикам. Еще раньше мадам Бастиан была связана с похищением документов из сейфа другого немецкого военного атташе, что привело к аресту немцами французского таможенного чиновника Вильгельма (Гийома) Шнэбеле и к обострению франко-германских отношений весной 1887 года. Она сыграла свою роль и в разоблачении гражданского служащего Военной библиотеки Бутонне, передававшего учебные материалы немецкому военному атташе фон Хюне. Бутонне, получавший ежемесячно 250 франков за свои услуги, был приговорен к пяти годам тюрьмы, а Хюне был вынужден покинуть Францию как «персона нон грата».
Теперь в передаче французских военных секретов немцам был обвинен Альфред Дрейфус, молодой артиллерийский офицер из Эльзаса. Среди секретов были детали новой французской гаубицы. Автор записки, найденной Мари Бастиан, написал в конце, что он собирается уезжать на маневры. Не было никакого доказательства виновности Дрейфуса, кроме сомнительного утверждения об его авторстве записки, высказанного криминалистом Альфонсом Бертильоном, считавшим себя экспертом-графологом. С другой стороны в самой записке содержалось свидетельство о невиновности Дрейфуса: он, молодой офицер Третьего бюро, не мог быть направлен на маневры. Но зато против него были три других обстоятельства: он был строгим и аскетичным, был богатым и – хуже всего - был евреем.
В то время, как и десятилетия спустя, целые слои французского общества были настроены антисемитски. Когда в начале двадцатого века мошенница мадам Юмбер обманным путем выманила у нескольких банкиров-евреев крупные суммы денег, во французском обществе было распространено мнение, что банкиры получили по заслугам.
В ноябре 1894 года Дрейфус был осужден, лишен воинского звания и отправлен на каторгу на Чертов остров. Два года спустя подполковник Жорж Пикар получил от Мари Бастиан вторую аналогичную записку, что уже само по себе свидетельствовало о том, что предателем был не Дрейфус. Виновником оказался армейский майор Фердинанд Вальсен Эстерхази, незаконно называвший себя графом, игрок, тратящий к тому же большие деньги на свою любовницу. Но этот сценарий не устраивал французское верховное командование и, чтобы скрыть правду, французская контрразведка под руководством полковника Юбера-Жозефа Анри подделала документы, чтобы и они свидетельствовали в пользу виновности Дрейфуса. На второй день проходившего за закрытыми дверями процесса, начавшегося 10 января 1894 года, Эстерхази был оправдан.
Такая ситуация не осталась незамеченной. Началась кампания за оправдание Дрейфуса, которую возглавили писатель Эмиль Золя и будущий президент Франции Жорж Клемансо. За этим последовали длительная кампания общественной поддержки Дрейфуса, контр-кампания «антидрейфусаров», антиеврейские выступления и еще до серии процессов, в которых Золя был признан виновным и был вынужден покинуть Францию, а Пикара обвинили в подделке второй записки, первый приговор по делу Дрейфуса был отменен. На новом суде его снова признали виновным и приговорили к десяти годам каторги. После того, как немецкое посольство согласилось предоставить документы, доказывающие, что автором записок был не Дрейфус, он был помилован, когда отозвал свою апелляцию. (Эта договоренность с немцами напоминает недавнюю сделку, связанную с освобождением ливийца Абделя Бассета аль-Меграхи, обвиненного в организации взрыва пассажирского самолета над Локерби в 1988 году.) Но официально он был реабилитирован и восстановлен в звании лишь в 1906 году, когда Кассационный суд отменил приговор. Одним из результатов этого фиаско было то, что оно серьезно затормозило развитие контрразведывательной службы во Франции.
В принципе, в начале двадцатого века старались вообще не признавать, что такое явление как шпионаж существует. «Нужно понимать, что я говорю здесь о методах иностранных государств. Если Великобритания и использует шпионов, то я ничего о них не знаю». Так врал в своей книге Герберт Фитч.
Шпионаж – грязное дело. Такого мнения придерживались в те годы и высокопоставленные военные. Еще во время Крымской войны английский офицер Кингслейк писал: «Сбор информации тайными средствами был омерзительным для английского джентльмена». А генерал сэр Дуглас Хэйг подчеркивал: «Я не хотел бы позволить, чтобы моих людей использовали в качестве шпионов. Офицеры должны действовать честно и открыто, как и положено англичанам. «Шпионаж» среди наших людей был ненавистен нам, военным».
Такие чувства разделял и народ. Когда к бельгийке Марте Маккенна, медсестре, занимавшейся в Бельгии разведкой в пользу англичан, в первый раз подошла ее подруга и завела разговор о шпионаже, Марта подумала:
«Я поняла, что она имеет в виду шпионаж, и меня тут же охватил ужас. Я знала, что в Бельгии есть шпионы и что они служат своей стране. Но я все равно видела в них что-то несвойственное людям и очень далекое от моей жизни».
Члены героической бельгийской разведывательной сети «Белая дама» протестовали, если их называли шпионами. Они считали себя агентами или солдатами.
Возможно, это был особенный случай, но когда Ганс Таушер, торговец оружием и муж певицы Джоанны Гадски, звезды Нью-йоркской оперы, был под следствием как участник заговора с целью подрыва Велландского канала, его жена вдруг заявила газете «Нью-Йорк Геральд», что ее муж не тот человек, который мог бы шпионить, но зато ей самой такие колебания не свойственны.
Да и сами шпионы часто не испытывали добрых чувств к своей деятельности. Франц фон Папен, немецкий военный атташе в США, занимавшийся организацией диверсий на американских военных заводах, как говорят, сказал однажды за обедом: «Боже мой, я отдал бы все, лишь бы оказаться в траншеях на фронте, где мог бы делать свою работу, как подобает джентльмену».
Некоторые шпионы, по крайней мере, старались оправдаться. Макс Шульц, в довоенное время шпионивший в пользу Англии, говорил:
«Я был шпионом в Германии, и я не только не стыжусь этого факта, но я даже горд тем, что рисковал, собирая информацию, которая, как я могу с уверенностью заявить, помогла нам выиграть войну».
С финансовой точки зрения жизнь шпиона, как правило, была тяжелой. Герберт Фитч вряд ли испытывал сочувствие к шпионам (других стран, разумеется), когда писал: «Жизнь шпиона трудна. Он зависит от своего «куратора», посылающего ему деньги, а их часто платят только в зависимости от результатов». На самом деле в письмах немецких шпионов почти всегда содержатся просьбы о деньгах, и если шпион и его «куратор» ссорились, то именно «куратор» всегда мог дергать шпиона за нитку, угрожая выдать его.
В начале 1900-х годов британский разведчик Генри Дэйл Лонг получал лишь половину положенной платы за большую часть пяти лет своей работы. В то же время 19 марта 1906 года бельгиец Хели Клэйс написал жалобное письмо своему «куратору» полковнику Чарльзу Репингтону с просьбой предоставить ему достаточное жалование, чтобы он и его семья могли существовать в Бельгии. Клэйс работал на англичан с 1898 года, когда он собирал информацию об англо-французском конфликте вокруг нильского порта Фашода, захваченного майором Маршаном и отвоеванного лордом Китченером. В марте следующего года Клэйс и его жена были арестованы в Шербуре, и он получил два года тюрьмы за попытку нарисовать план порта. После освобождения он три года работал в Африке на Разведывательное бюро, а потом, в феврале 1906 года, оказался лишним и, говоря современным языком, был «уволен по сокращению штатов». Полковник Репингтон обратился с просьбой о деньгах для Клэйса к сэру Чарльзу Хардинджу, а тот, в свою очередь, спросил сэра Томаса Сэндерсона, своего предшественника, как ему следует поступить. Деньги для Клэйса нашлись в министерстве иностранных дел, но, вероятнее всего, это были не те 120 фунтов стерлингов в год, о которых он просил. Возможно, что ход мыслей Сэндерсона был таким же, как у немецкого «мэтра шпионажа» Густава Штайнхауэра: «Выброшенный шпион – как и выброшенная женщина – опасен для любого человека», но он посоветовал Хардинджу дистанцироваться от Клэйса: «Благоразумней всего было бы сказать ему [Репингтону], что вы никогда не имели никаких дел с агентами такого рода. Возможно, вам следует добавить, что это было также и моим правилом».
Во время войны, однако, гонорары агентов, как правило, существенно возрастали. Но возрастал и риск такой работы. Обычное жалование немецкому шпиону, работающему в Британии в первые дни Первой мировой войны, составляло от 10 до 25 фунтов стерлингов в месяц с бонусом по 10 шиллингов за каждую страницу копии секретных документов. В июне 1916 года оно возросло до сотни фунтов в месяц, а в 1918 году – до 180 фунтов. Если верить сэру Вернону Келлу, первому главе МИ5, в последние месяцы войны хороший шпион мог сам назначать свою цену. Поток новых добровольцев к тому времени совершенно иссяк.
«Нет сомнения, что Германия, не имея выбора, использовала агентов, которые большей частью в обычные времена лишь кое-как сводили концы с концами. Кажется, что их секретной службой был принят принцип, что следует подбирать едва ли не самых обездоленных людей со склонностью к экстравагантной жизни, чтобы пообещать им достаточное вознаграждение в зависимости от результатов».
Конечно, были и исключения. Одним из таких был австриец барон Аугуст Шлуга фон Растенфельд, завербованный отделом IIIb немецкой секретной службы как агент 17, карьера которого длилась больше пятидесяти лет. Шлуга родился в венгерском городе Жольне (нынче Жилина в Словакии). Первым его достижением была передача в Берлин в 1866 году полного боевого расписания австрийской армии, включая биографии и характеристики наиболее важных австрийских генералов.
Приятный в общении, умный, хорошо образованный, настоящий аристократ, барон Шлуга поставлял информацию нечасто. Он жил в Париже, откуда сообщал Бисмарку о планах генерала Патриса де Макмагона во время Франко-прусской войны 1870-1871 годов. Казалось, что он был одновременно независимым и самовластным, утверждая, что содержание его сообщений отделу IIIb было важнее того обстоятельства, знали или нет его «кураторы» в отделе, где он находился в то или иное время. Судя по всему, скромность не была главной чертой его характера, раз он заказал у известного тогда художника Мориса Ромберга свой портрет, который был выставлен в Лондоне в 1908 году.
В последние годы наметилась тенденция преуменьшать значение сведений, сообщавшихся бароном Шлугой в начале двадцатого века. Якобы это были обычные «открытые секреты», разного рода слухи, собиравшиеся им на светских приемах. Тем не менее, накануне Первой мировой войны именно он сообщил о том, как французы планируют развернуть свои армии на пятый день мобилизации, что давало немцам ключ к отражению французского контрнаступления. К сожалению для немцев, они так и не смогли воспользоваться этой информацией в полной мере.
В состоянии болезни и нервного срыва Шлуга уехал во время войны в Женеву, не сообщив об этом своим начальникам в IIIb, но во время своего визита в Висбаден он был интернирован полковником Вальтером Николаи, тогдашним главой немецкой разведки, сначала там, а потом в Брюсселе. Он умер до окончания войны.
В 1930 году Вернон Келл читал лекцию о шпионах Первой мировой войны. Тогда он рассказал, что в начале конфликта различалось шесть «типов» иностранных агентов: путешествующий (разъездной) агент, работающий под прикрытием коммивояжера, путешественника-яхтсмена или журналиста; стационарный агент, например, немец Густав Эрнст, собиравший новости и служивший «почтовым ящиком», в их число входили официанты, фотографы, учителя иностранных языков, парикмахеры и владельцы пабов; агенты-казначеи, финансировавшие агентов; инспекторы или главные резиденты вроде Штайнхауэра; агенты, занимавшиеся коммерческими вопросами, например Агентство Шиммельфенга; и, наконец, британские предатели.
Первые пять категорий шпионов в разной степени могли рассматриваться как патриоты, и блестящим примером такого шпиона-патриота был немецкий офицер Карл Ганс Лоди, первый шпион, расстрелянный в лондонском Тауэре во время войны. О Лоди за все прошедшее с его казни время писали только в восторженном тоне, с глубоким уважением к его мужеству и выдержке, хотя с профессиональной точки зрения он был ужасно некомпетентен. Леди Келл говорила о нем так: «Это на самом деле был человек, взявшийся за работу, глубоко противную его природе, исключительно по патриотическим мотивам».
Шпионы-патриоты вызывали уважение, что бы они ни делали. К примеру, англичане с уважением отнеслись к немцу Францу фон Ринтелену, переехавшему в Англию в 1930-х годах. Когда в Палате Лордов был задан вопрос об его деятельности во время войны, включавшей, среди прочего, установку мин на торговые суда Антанты, граф Лукан ответил: «Я думаю, что во время войны он делал для своей страны, все что мог, и полагаю, что нельзя упрекать его в этом».
Эдвин Вудхолл, сыщик Скотланд-Ярда, служивший в разведке во время войны, включил в категорию «шпионов-авантюристов» одновременно сэра Джона Нортона-Гриффитса, известного как «Джек Адский Огонь» и другого сыщика из Скотланд-Ярда, инспектора Хьюберта (Хёйберта Корнелиуса) Гинховена. Он полагал, что Гинховен, голландец по происхождению, знавший несколько языков и мастер перевоплощений, с разведывательными миссиями отправлялся за линию фронта в Германию, Турцию и Австрию.
Нортон-Гриффитс, известный и по другому его прозвищу - «Имперский Джек», действительно был авантюристом, но очень сомнительно, можно ли назвать его и успешным разведчиком, или же только успешным саботажником-диверсантом. С началом войны он поступил на службу во 2-й кавалерийский полк Короля Эдуарда и, разработав метод заливки цемента в колодцы, почти в одиночку вывел из строя 70 нефтеперерабатывающих предприятий. Еще он придумал метод скрытного выкапывания туннелей, прозванный им «выпихиванием глины ногами». С его помощью в 1915 году удалось незаметно подключиться к немецким телефонным кабелям и слушать их переговоры. Во всяком случае, в конце войны генерал Людендорф обвинял именно Нортон-Гриффитса в немецких проблемах с поставками.
Некоторые люди, например, француз Шарль Юльмо, стали шпионами из-за женщин. В 1900-х годах Тулон стал центром курения опиума – выкурить пару трубочек после обеда стало обычным делом для светского общества вообще и для молодых морских офицеров в особенности. Во время посещения Индокитая Шарль Бенжамен Юльмо, лейтенант французского флота, родившийся в 1882 году в богатой еврейской семье из Лиона, пристрастился к этой вредной привычке. Вернувшись в Тулон, он сблизился с певицей из местного мюзик-холла Мари Луизой Вельш, «красавицей Лизон», которая держала одну из семидесяти опиумокурилен в городе. Была ли она уже тогда немецкой шпионкой, специально направленной для соблазнения молодых моряков вроде Юльмо, неизвестно до сих пор. Во всяком случае, французский автор Поль Лануар считал именно так. В его описании она была «одной из тех грязных созданий, в которых не было ничего от женщины, кроме телесной формы».
В своем признании, хоть и не дотягивавшем до «Исповеди» Блаженного Августина, и опубликованном только через 30 лет после приговора, Юльмо утверждал, что одна из прежних любовных связей Вельш была разорвана именно потому, что ее заподозрили в шпионаже.
Когда он едва ли не полностью промотал свое наследство, потратив, по его словам три тысячи фунтов стерлингов на содержание Вельш и на курение опиума (он выкуривал до 20 трубок в день) и из страха, что «красавица Лизон» оставит его ради другого офицера, в октябре 1907 года Юльмо украл секретные коды и детали французского мобилизационного плана с миноносца, которым временно командовал, пока его командир был в отпуске. Лануар с полной уверенностью писал, что именно «красавица Лизон» потребовала от Юльмо сделать это и рассказала как.
Правда это или нет, но, во всяком случае, Юльмо действительно попытался продать планы через Брюссель, где в 1909 году была главная резидентура немецкой разведки. После того, как ему не удалось продать их через «Международное шпионское бюро» - его агент Тэлбот, известный также как Тайссен, усомнился в их достоверности, кроме того, они с французом не сошлись в цене, Юльмо решил шантажировать французского морского министра Гастона Томсона. Он написал ему письмо, наивно предлагая выкупить документы за 150 тысяч франков. «Если цена покажется вас слишком высокой, то назовите вашу последнюю цену». Для ответной связи следовало опубликовать в газете «Ле Журналь» объявление: «Поль Пьеру. Согласен с вашей ценой или цена такая-то».
Было назначено несколько мест рандеву, но все встречи не состоялись. Наконец, договорились встретиться в ущелье Оллиуль близ Олье. Конечно, на самом деле это была ловушка. Детектив Сульсбах при поддержке бывшего боксера-профессионала арестовал Юльмо. Исход суда, на котором «красавица Лизон» присутствовала в зале, сидя между капитаном Жором и начальником штаба морского префекта, был предрешен. Расследование коснулось многих других людей, включая немецкого военно-морского атташе адмирала Зигеля, но он вскоре был освобожден. В городе были проведены рейды против опиумокурилен, некоторым из них пришлось переехать дальше на побережье в Иер.
К удовольствию тысяч зевак, приезжавших на процесс на экскурсии, и морских кадетов, наблюдавших за порядком в суде, 12 июня 1908 года с Юльмо сорвали погоны и сломали его саблю. На площади Сен-Рош ему пришлось пройти по плац-параду с опущенной головой, после чего его на 25 лет отправили на Чертов остров. Там его поселили в ту же камеру, где раньше сидел Дрейфус.
В январе 1937 года Юльмо опубликовал свою историю в журнале «Конфесьон», где утверждал, что встречался с немецким «покупателем», человеком двухметрового роста, в одном брюссельском отеле. Этот человек сказал, что информация, которую он предлагает, малозначимая, потому что ему все это уже известно. Что его бы заинтересовало, однако, так это детали конструкции подводных лодок. Юльмо оправдывал свои действия тем, что если бы началась война, все планы все равно тут же автоматически бы изменились.
Во время следствия и суда Юльмо оправдывал «красавицу Лизон», но несколько лет подряд ее имя всплывало снова и снова, пока 1 апреля 1915 года ее не арестовали в Париже и признали виновной в продаже секретной информации и контактах с другим шпионом.
Были люди, ставшие шпионами вследствие шантажа. 25 мая 1913 года один из руководителей австро-венгерской секретной службы полковник Альфред Редль застрелился в отеле «Кломзер» в Вене. Редль, девятый ребенок железнодорожного чиновника, родился в галицийском городе Лемберг, нынешнем украинском Львове. Благодаря незаурядному уму и способностям ему удалось стать военным и поступить в Императорскую военную академию. В 1898 году он для углубления знаний русского языка поехал в Казань. Затем он перешел на службу в военную контрразведку и за годы службы провел несколько серьезных реформ. В частности, он внедрил запись бесед на восковых цилиндрах, впервые стал использовать отпечатки пальцев (в те годы дактилоскопия находилась еще в младенческом состоянии), секретные фотоаппараты, начал обмен развединформацией с Германией. В 1907 году Редль стал начальником агентурной разведки австрийской секретной службы, а 1 мая 1912 года получил звание полковника, тогда наивысший чин в австрийской армии.
Это была его видимая для всех положительная сторона. Но с другой, тайной стороны существовал огромный минус. Много лет назад Редля шантажировали русские, узнав, что он гомосексуалист. Если бы этот факт стал известен, Редля не только бы выгнали из армии, но и посадили в тюрьму. Помимо краткосрочных связей с молодыми людьми, Редль довольно долго заботился о своем любовнике Штефане Громодке, молодом кавалерийском офицере, которого полковник выдавал за своего племянника.
Самое странное в истории Редля – что его не разоблачили раньше. О гомосексуализме Редля русские знали с 1901 года, на самом деле «замужняя» женщина, поддерживавшая с ним временную любовную связь, когда он был в Казани, шпионила за ним. Видный руководитель российской разведки Николай Степанович Батюшин не только шантажировал Редля, но и финансировал его шикарный стиль жизни. Без этого Редль, сын скромного железнодорожного чиновника, никак не мог бы соответствовать принятому в армии образу жизни.
В 1903 году австрийцы узнали, что русским полностью известен их план боевого развертывания, и Редлю было поручено найти предателей. Сначала он разоблачил подполковника Зигмунда Гекайло, затем майора фон Вецковски, после того, как попросил его шестилетнюю дочку показать, где ее папа хранит секретные бумаги. Третьим в этом трио, приговоренном к тяжелым каторжным работам, несмотря на то, что Редль изменил свое отношение к ним и просил для них снисхождения, был капитан Александр Ахт.
В июле 1904 года перед австрийским судом предстали русские шпионы Симон Ланров и Бронислав Дрыч, их сдал Редлю Батюшин. Взамен Редль сообщал русским о шпионах, которых сам отправлял в Россию.
Впрочем, Редль не вызывал к себе симпатией ни у кого. В докладе 1907 года его описывают как «скорее хитрого и фальшивого, чем умного и талантливого». Несмотря на это, его карьерный взлет продолжался. Когда ему присвоили звание полковника, его преемником на посту руководителя контрразведки стал майор Максимилиан Ронге – ученик Редля и человек, которому удалось его разоблачить, хоть, в значительной мере и благодаря случайности.
Весной 1913 года письмо «до востребования», присланное в Вену на имя «Никона Ницетаса» и не забранное адресатом, было отправлено австрийской почтовой службой назад в Берлин. Там его вскрыла немецкая почтовая цензура. В письме было 600 австрийских крон и адреса, известные как шпионские «почтовые ящики». Был изготовлен дубликат письма и снова отправлен в Вену. Когда Редль забрал его, сыщики попытались установить за ним слежку от почты до отеля, но не успели. Однако по удивительному совпадению они сели в то же такси, на котором раньше уехал Редль. В такси он потерял свой складной ножик. Персоналу отеля было приказано спрашивать всех постояльцев, не их ли этот ножик. Редль сказал, что ножик его, и тут же был задержан. Его провели в номер и после допроса оставили ему револьвер. Спустя несколько часов Редль покончил с собой, оставив предсмертную записку со словами «Страсть и легкомыслие погубили меня. Я плачу жизнью за свои грехи. Молитесь за меня».
Самый большой вред, который нанесло Австро-Венгрии предательство полковника Редля, состоял в выдаче им русским Плана III вторжения в Сербию вместе с планом боевого развертывания в решающий момент мобилизации. Русские честно передали эти сведения сербам, поэтому они смогли хорошо подготовиться к отражению вторжения превосходящей их по численности австрийской армии. Таким образом, измена Редля стоила жизни полумиллиону австрийцев.
Трудно определить, к какой категории шпионов следует причислить аббата Ортебу. После поездки в Австрию и Германию Ортебу, кюре маленькой деревушки в Нормандии, попался с поличным в июле 1914 года при попытке сфотографировать мобилизационные планы для северной Франции, которые он купил у местного начальника железнодорожной станции за двадцать фунтов стерлингов. Пока он занимался фотографированием, сыщик проколол шины его велосипеда, и как только священник отложил фотоаппарат, чтобы устранить поломку, сыщик схватил аппарат и пластины. Очевидно, добрый пастырь вел двойную жизнь, и часто, переодевшись, посещал ночные заведения Парижа. Вот ради денег, нужных для удовлетворения такого «хобби», он и откликнулся на газетное объявление о поиске корреспондента для немецкого военного журнала. Его прихожане, как стало известно, знали о любви своего аббата к ночной жизни Парижа и нормально воспринимали это увлечение, но были в шоке, узнав, что кюре был шпионом.
На самом деле шпионская жизнь часто была серой, тусклой и однообразной. Драматург Эдвард Ноблок, работавший во время Первой мировой войны на сэра Мэнсфилда Камминга, первого руководителя разведки МИ6, позднее писал:
«Если люди думают, что жизнь сотрудников «Секретной службы» состоит большей частью из рискованных побегов «на волосок от гибели», то они глубоко ошибаются. Она состоит из постоянной тяжелой, скучной и нудной работы, где очень редко случаются моменты, которые условно можно назвать драматичными. Информацию можно собрать, только сводя воедино маленькие кусочки из разных сведений, как картинку-головоломку, и лишь изредка после бесконечного труда и терпения удается получить нужные результаты».
Другой агент Мэнсфилда Камминга, Гектор Байуотер, подчеркивал, что одной из проблем при вербовке агентов является поиск людей с достаточными техническими знаниями в нужной области, чтобы они могли при сборе информации отделить зерна от плевел.
Конечно, заниматься шпионажем в чужой стране намного опасней, чем руководить операциями из штаба у себя на родине. Правила Гаагской конвенции вводятся в действие во время войны, и согласно им пойманный и осужденный шпион может быть казнен. Но и в мирное время враждующие государства стараются получить информацию о своих противниках теми же методами, что и во время войны и обычно никаких протестов не бывает. К своему счастью Франц фон Ринтелен шпионил в Америке до того, как она вступила в войну. Поэтому он был осужден за шпионаж, но все же не как шпион вражеского государства в военное время.
Как должен вести себя шпион? Уильям Мелвилл, которого часто цитируют как выдающегося контрразведчика и организатора МИ5, считал, что:
«Прежде всего, нужно избегать напускной таинственности. Она только усиливает недоверие. Открытый и честный подход обычно вызывает доверие… люди, как правило, не против встретиться с вами снова. Один человек может шутить и наврать с три короба в веселой манере, другой может наговорить много и при этом не сказать ничего».
Немецкое Разведывательное бюро (Nachrichten Bureau) составило памятку для своих агентов. И хотя многие из советов давно устарели, некоторые принципы вполне пригодны и сегодня:
«Никому не рассказывайте о своих заданиях.
Никогда не делайте заметок.
Если вам нужно доставить донесение, напишите его на очень тонкой бумаге, и сверните его трубочкой в сигарету. В случае опасности зажгите ее.
Не связывайтесь ни с каким другим агентом, даже с работающим на ту же службу, что и вы.
Избегайте употребления алкоголя.
Никогда не покупайте билет до той станции, куда едете на самом деле, берите билет до станции, находящейся ближе, и уже там заплатите за билет до пункта, который вам нужен.
Старайтесь менять купе во время поездки».
Другие советы, исходящие, вероятно, из той же самой организации, гласили:
«Не разговаривайте в ресторанах и на железнодорожных перронах; уничтожайте все бумаги, включая промокательную бумагу, но не выбрасывайте их в урны; в кафе и ресторанах садитесь за угловым столиком; всегда садитесь спиной к стене. Южнонемецкий акцент вполне может быть уместным, если говорящий с самого начала даст понять, что он католик».
Шпионы бывают разных форм и размеров; шпионы, работающие все время и работающие «на полставки», время от времени. Есть версия, что одним из таких шпионов, использовавшихся секретными службами время от времени, был фокусник Эрик Вайсс, прославившийся под псевдонимом Гарри Гудини. Но доказательств этой истории маловато. Рассказывают, что 14 июня 1900 года сравнительно малоизвестный тогда Гудини приехал в Лондон и встретился там с Уильямом Мелвиллом, в то время еще полицейским офицером в Скотланд-Ярде. Гудини продемонстрировал, как можно быстро освободиться от пары лучших британских наручников, которыми Мелвилл приковал его к столбу. Мелвилл закрыл замок наручников, собираясь уйти на обед с театральным импресарио К. Дандасом Слэйтером. Но они не успели даже выйти из комнаты, как Гудини нагнал их. Пораженный Слэйтер тут же подписал с Гудини контакт на двухнедельные выступления в мюзик-холле «Альхамбра» на площади Лейсестер-сквер. Уильям Калуш и Лэрри Сломэн в своей биографии Гудини предположили, что на самом деле его способности проверяли не ради «Альхамбры», а ради Мелвилла. Конечно, у него были для этого занятия определенные преимущества: для шпиона очень важна правдивая «легенда прикрытия», а артисты мюзик-холла, циркачи и танцоры всегда могут объяснить и свои частые переезды с места на место и гастроли в разных странах. Как гастролирующий иллюзионист Гудини тоже легко мог приезжать в Германию, не вызывая подозрений. Он прекрасно знал немецкий язык и без проблем мог вращаться и в среде высшего класса и среди простых людей.
В конце сентября того же года Гудини – если код НН в заметках Мелвилла действительно обозначал его (Harry Houdini) – прислал свой первый отчет из Берлина. Но других ссылок, способных подтвердить факт работы фокусника на британскую разведку, кроме еще одной заметки в журнале Мелвилла «Жду сообщения от НН», нет. Потому это может быть просто еще одной забавной историей.
И таких любопытных историй было очень много. Писатель Джон Макларен писал:
«В 1920-е и 1930-е годы было опубликовано множество личных «воспоминаний» предполагаемых агентов британской разведки. Для любого желающего было довольно просто заявить свои требования на такую сомнительную честь. Власти обычно не подтверждали, но и не опровергали заявления того или иного лица о службе в разведке. Некоторые из этих историй того времени со временем вошли в фольклор истории войны».
То же самое было и во Франции, где Луи Ривьер написал, что «большинство шпионских историй это приятная смесь из фактов и вымыслов, написанных для того, чтобы развлечь читателя».
При чтении любых мемуаров всегда возникает одна и та же проблема: автор, как правило, преувеличивает свои заслуги и замалчивает или преуменьшает свои неудачи. Другая проблема связана с коммерческими требованиями издательств: чтобы мемуары продавались лучше, их надо изрядно приправить сказками об опасных приключениях. Читатель не сильно заинтересуется правдивой историей, начинающейся фразой: «В это майское утро в моем ящичке для входящей корреспонденции было 27 писем». А вот если написать: «В тот вечер в этом опасном притоне в каменных джунглях Сохо/Монмартра/Берлина, полном головорезов, готовых перерезать мне горло, меня ожидал мой суперагент, чтобы передать мне информацию, которая могла спасти Англию», то, разумеется, популярность книги и ее продажи значительно возрастут, но, с другой стороны, ведь все написанное тут – как правило, просто вымысел. К примеру, невозможно, проверить насколько правдивы утверждения Марты Маккенна, что ей удалось сохранить свою девичью честь, когда ее направили на несколько дней в Брюссель вместе с немецким офицером или когда она попалась в ловушку в доме с двумя другими солдатами. Наверняка для большего коммерческого успеха ее стойкость хорошо вписывалась в историю, и потому, хотя нет доказательств, что она поступала так на самом деле, в своих мемуарах ей никак нельзя было поддаваться соблазнам.
Еще одна проблема состоит в том, что полные имена людей не всегда известны или не могут быть раскрыты; диалоги в книгах, как правило, вымышлены и не подтверждены документально; память человека с годами ослабевает, и книги часто используются для сведения старых счетов.

 

Часть первая. Создание МИ5 и МИ6
Глава 1. Шпиономания

 

 «Полученные доказательства не оставляли сомнений в умах членов подкомитета, что в нашей стране существует разветвленная система немецкого шпионажа, и что у нас нет организации, способной следить за этим шпионажем и точно определять суть и цели его существования».

(Иностранный шпионаж в Соединенном Королевстве: Доклад и слушания на заседаниях)
 

Со времени Первой мировой войны прошло так много лет, что люди уже забыли, даже если кто-то из них и знал, кто был чьим союзником в момент объявления войны в августе 1914 года и почему. Детей в школе учат, что Первая мировая война началась с убийства австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, как будто его убили в шесть часов вечера, а война началась спустя всего час. Кроме того, людям сейчас свойственно путать участников коалиций Великой войны с коалициями Второй мировой.
Разумеется, война началась не за одну ночь. За предшествовавшие войне полвека в Европе накапливались противоречия, когда распадались старые союзы и появлялись новые, расшатывая международное равновесие сил. Возможно, первоначальный импульс этим процессам дал прусский канцлер Отто фон Бисмарк, когда в 1860-х годах принялся объединять разрозненные немецкие государства в единую Германскую империю. Десять лет спустя Франко-прусская война вызвала чувство глубокой обиды во Франции после ее поражения и потери Эльзаса и Лотарингии. В 1888 году на трон Германской империи вступил Вильгельм II, и князь Бисмарк был отправлен в отставку. Вильгельма рассматривали как человека душевно неуравновешенного, и в определенной мере Германия управлялась автономно, но при этом такой тип правления не приносил ей пользы, в отличие от британского парламентаризма. Стабильность покинула ее вместе с Бисмарком. Новый союз России с Францией означал, что Германия оказалась в тисках. Это давление еще больше усилилось в результате заключения Великобританией в 1904 году с ее традиционным прежде соперником, Францией, союза, названного «Сердечным согласием», по-французски Entente cordiale, или «Антанта», к которому через три года присоединилась и Россия.
Причиной заключения англо-французской «Антанты» изначально были колониальные противоречия между двумя странами. Летом 1898 года между ними едва не началась война, когда французский майор Жан-Батист Маршан с небольшим отрядом занял городок Фашоду на Ниле, прервав тем самым беспрепятственный прежде для англичан речной путь от Нигера по всему Нилу. Это событие разозлило англичан, ибо, владея Фашодой, французы в любой момент могли помешать британским речным поставкам в Египет по Нилу. Франция в свою очередь выступила против британской оккупации Египта. 18 июля сэр Герберт Китченер, позднее фельдмаршал лорд Китченер (и герой Англо-бурской войны) прибыл к Фашоде с флотилией канонерок, и некоторое время война казалась неизбежной. Однако в ноябре, когда на первых полосах французских газет главной новостью стало дело капитана Дрейфуса, французского офицера, несправедливо обвиненного в передаче военных секретов немцам, французы приказали своим солдатам отступить.
Балканы, большей частью находившиеся под контролем Австрии, но ставшие ареной притязаний не только Австрии, но и России, были еще одним серьезным очагом напряженности, наряду с Африкой, где страны Европы в ходе колонизации пережили ряд конфликтных дипломатических инцидентов, прежде всего в Марокко, и незначительных войн.
Между Германией и Великобританией напряженность возникла на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков и была связана с развитием их военных флотов. Каждая страна старалась построить самый сильный в мире флот, что привело к беспрецедентной гонке военно-морских вооружений, прежде всего в области строительства самых больших, мощных и быстрых линкоров. Первым из них, давшим название всему этому классу, был английский «Дредноут», спущенный на воду в 1906 году. Он был вооружен десятью 12-дюймовыми (305-мм) пушками, способными стрелять на расстояние до восьми миль. После этого только вопросом времени было, сможет ли Германия догнать Британию – и она быстро ее догнала. В 1908 году на выборах в Великобритании звучал предвыборный лозунг, касающийся количества необходимых стране линкоров: «Мы хотим восемь, и мы не будем ждать».
Существование напряженности было официально признано в октябре 1908 году, когда кайзер Вильгельм II дал интервью газете «Дэйли Телеграф», в котором заявил:
«Вы англичане совершенно безумны, безумны, безумны как мартовские зайцы. Что с вами случилось, что вы настолько подозрительны, это даже недостойно великой нации? Что еще я могу сделать, кроме того, что уже сделал? Я четко и определенно заявляю, что мое сердце желает только мира. Я друг Англии…»
Эти высказывания в чем-то напоминали ситуацию, как если бы сегодня сказали, что менеджер футбольного клуба пользуется полной поддержкой всего правления и «будет работать в нем всю жизнь» - заявление, предшествующее его увольнению в течение недели. Разумеется, министр иностранных дел сэр Эдвард Грей прекрасно понимал иронию ситуации, написав в той же «Дэйли Телеграф» в ноябре, что «я не думаю, что война будет сейчас, но будет очень трудно сохранить мир в Европе следующие пять лет».
В том же году, воспользовавшись слабостью России, все еще не оправившейся от поражения в войне с японцами тремя годами раньше, Австро-Венгрия воспользовалась возможностью аннексировать Боснию и Герцеговину. Второй раз Россия подобную ситуацию не стерпела бы.
К тому времени уже появился и современный шпионаж. В начале 1890-х годов Европа, по крайней мере, теоретически жила в мире. Франко-прусская война уже двадцать лет как закончилась, хотя и не была забыта. Но в последующие два десятилетия произошло довольно много шпионских скандалов, связанных с регулярными похищениями и продажей военно-морских секретов, планов обороны и информации о новых боеприпасах и оружии. По разным странам в поисках информации путешествовали агенты всех крупных государств, в том числе и Англии. Англичане шпионили за французами, а позже за немцами, итальянцы за французами, французы за итальянцами и немцами, русские за немцами и за всеми другими, если было нужно. Немцы шпионили за всеми. Несмотря на все свои красивые слова и благонамеренные мысли, политики во всей Европе прекрасно знали о развитии политической ситуации и вполне были готовы использовать шпионов, если это требовалось. Шпионажем, возможно, пользовались тогда и не на постоянной основе, а только для получения той или иной информации, но уже были деньги, которые можно было с его помощью заработать, и если информация поступала, ею старались воспользоваться максимально полно. Некоторые из тогдашних шпионов были самыми настоящими дилетантами, но те, кто обладал природными способностями, оказывались порой удивительно результативными.
С той поры и до начала войны шпионов арестовывали по всей Европе едва ли не ежемесячно. Время от времени те из них, кто представал перед судом, заявляли, что пытались продать информацию Англии. А иногда арестовывали и самих англичан. Например, 26 декабря 1891 года Джон Сэмюель Купер и Уолтер Бедуелл предстали перед судом во Франции по обвинению в попытке заполучить образец русской винтовки, выпускавшейся на заводе в Сент-Этьене. По мнению обвинения, Купер, который уже пытался ранее приобрести прототип винтовки в Тюле и Шательро до того, как отправился в Сент-Этьен, познакомился за игрой в бильярд с рабочим оружейного завода и предложил ему десять тысяч франков за винтовку. Рабочий сообщил о попытке вербовки своему начальству, и для шпионов была устроена ловушка. Рабочий принес негодную винтовку Куперу, с которым теперь пришел и Бедуелл. Полиция не успела нагрянуть до того, как Купер вернулся в Бирмингем. Когда он снова приехал в Сент-Этьен, рабочий устроил для него вечеринку с «несколькими дамами». Вместо дам вечеринку посетили полицейские.
Купер заявил, что достать винтовку его попросил человек по имени Харрисон, живущий в Лондоне в районе Тауэрского моста. Но он не смог или, скорее всего, не захотел подробнее описать своего «работодателя». Он защищался, настаивая на том, что так как он пытался купить винтовку на частном, а не на государственном заводе, его нельзя судить за шпионаж. Он ошибся. Купер и Бедуелл были приговорены к 15 месяцам тюрьмы, а после апелляции срок для Купера был увеличен до двух лет. Это произошло из-за того, что в ходе разбирательства свидетель, выступавший только в кабинете судьи, без присутствия посторонних, сообщил, что Купер также пытался приобрести патрон к винтовке Лебеля.
Примерно в то же время в Париже был по подозрению в шпионаже арестован, но затем отпущен другой англичанин по фамилии Пурди.
В конце мая 1904 отставной английский полковник, Эдвард Смит-Гордон (служивший ранее в Королевской артиллерии), был арестован за шпионаж в городке Бель-Иль в северо-западной Франции. Газета «Таймс» тут же воспользовалась этой новостью для иллюстрации истеричного поведения французов: «Было предъявлено много обвинений, но все они были тут же после небольшого расследования отвергнуты». Действительно, как мог этот пожилой джентльмен, рисующий наброски «живописной старой крепости» быть шпионом? Французы отнеслись ко всему этому куда серьезней, и арест Смита-Гордона стал главной темой их газеты «Ле Пти Журналь». По мнению газеты, англичанин был шпионом в течение некоторого времени, и его уже даже официально предупреждали о недопустимости такого поведения. В конечном счете, его освободили без суда несколько недель спустя.
Рост международной подозрительности и тайная деятельность нашли свое отражение в новой тенденции в тогдашней литературе, и даже в какой-то мере «подогревались» ею. Иногда, как оказалось, литературный вымысел может способствовать появлению реального явления. Французы давно были традиционным врагом в британской военной беллетристике, но в романе Луи Трейси «Последняя война» они продвинулись на шаг вперед, заключив союз с Германией для вторжения в Великобританию. К счастью, в последнюю минуту немцы перешли на сторону англичан, и Париж был взят британским командующим лордом Робертсом. Тогда же продуктивный автор бульварных романов Уильям Ле Кё, который пятнадцать лет спустя сделал так много для появления британской Секретной службы, придумал совместное русско-французское вторжение в Англию в романе «Отравленная пуля», изданном в том же году. В его более позднем произведении «Угроза для Англии: История Секретной службы», был изображен месье Гастон Ла Туш с закрученными усами - глава французской Секретной службы. «Кампания Дуэ», «Угроза Лондону», «Большая траншейная война 1901 года», опусы «Битва под Доркингом» и «Грядущее Ватерлоо» Джорджа Чесни – все это были франкофобские романы, в одном из которых даже описывалось французское вторжение через туннель под Ла-Маншем.
Но потом старые союзы сменились новыми, и появился новый враг. В 1899 писатель Хидон Хилл написал «Шпионы в Уайте», рассказав о кознях немецких агентов в английской деревенской глубинке. В 1901 году последовала книга Макса Пембертона «За родину», в которой французы снова вторгались через туннель под Ла-Маншем. В том же самом году у Луи Трейси в «Захватчике» к французам присоединились немцы. Год спустя А. К. Кёртис в книге «Новый Трафальгар» описал другое объединенное немецко-французское вторжение в комбинации с нападением немецкого военно-морского флота, к счастью, разбитого прекрасным британским новым линкором.
Одним из самых замечательных романов этого жанра была «Первая мировая война 189- года», Филипом Коломбом, изданная в 1891 как серия (публикация с продолжением) журнала «Блэк энд Уайт». На страницах романа война вспыхнула на Балканах из-за попытки убийства болгарского принца Фердинанда, после которой Сербия объявила войну Австрии, Россия послала войска в Болгарию, Германия мобилизовала армию против России для поддержки Австро-Венгрии, а французы объявили войну немцам, которые проигнорировали бельгийский нейтралитет. Великобритания оставалась нейтральной, но потом соединила свои силы с Турцией, что заставило Францию и Россию объявить ей войну. Если не считать нескольких «отклонений» тут и там, роман вполне можно назвать удивительно пророческим.
В 1903 году вышел лучший и наиболее долгоживущий из довоенных романов о немецком вторжении, «Загадка песков» Эрскина Чилдерса, в котором герои, проводящие отпуск на яхте в Северном море, раскрыли заговор, направленный на вторжение в Англию. Автор воспользовался очень умным приемом, сославшись на якобы обнаруженный им документ, из которого он и узнал эту историю. Романист Джон Бьюкен считал «Загадку песков» лучшим приключенческим романом последних 25 лет. «Загадка песков» даже оказала непосредственное влияние на британскую военную систему, поспособствовав, как считается, учреждению Комитета имперской обороны, который должен был консультировать премьер-министра по военным вопросам — небольшую организацию, но куда более активную и работоспособную, нежели прежний Комитет обороны, собиравшийся, как правило, только в кризисных случаях. А в Саутгемптоне флотский офицер, отставной старый морской волк, Мэнсфилд Камминг, создал из владельцев моторных лодок резервную флотилию, готовую помочь отразить любую агрессию.
В 1905 году очень популярный романист Э. Филлипс Оппенгейм, шпионы у которого неизменно ходили в шелках и курили турецкие сигареты, описал в «Делающем историю» капитана X, главу немецкой разведки, и официанта, утверждавшего, что в Лондоне трудятся тысячи немецких агентов. Два года спустя А. Дж. Доусон в «Сообщении» затронул до того времени считавшуюся среди писателей неприличной перспективу оккупации Британии, описывая сценарий, в котором немцы собирали разведданные в течение многих лет и знали «почти о каждом стоге сена между Лондоном и побережьем».
Британские читатели не были одиноки в том, что касалось стимулирования маний и фобий. И у французов, и у немцев были свои собственные фантастические военные романы, такие как французская повесть «Война с Англией» (1900), немецкие эпопея Карла Айзенхарта 1900 года «Расплата с Англией» и «Мировая война — немецкие мечты» Аугуста Ниманна, изданная в 1904, у которого Германия, Франция и Россия объединяются, чтобы напасть на Англию, и высаживают десант в Фёрт-оф-Форте.
Но было ли это всё чистой фантазией? К тому времени в министерство внутренних дел поступали донесения, из которых следовало, что немцы действительно блуждали по английским фермам, подсчитывая количество рабочих лошадей-тяжеловозов. Нет сомнения, что немецкие разведчики действовали в Англии, и вероятно они были там уже с 1890-х годов. Они ведь активно действовали во Франции и в России — в то время как агенты самой Великобритании собирали информацию в разных местах, включая Европу, Самару и Мозамбик — потому наивно предполагать, что немцы отказались бы от тайного сбора нужных им военных сведений в Англии. Вопросы, которые всегда занимали ответственных за эти вопросы чиновников, касались степени, природы и эффективности иностранного шпионажа: было ли в Англии больше, чем горстка таких шпионов, и чем именно они интересовались? И в какой степени их действия на самом деле были полезны Германии?
В лесу контрразведки уже начал слышаться вначале тихий шелест, а затем все более активное движение. В 1903 Уильям Мелвилл, который был главой Специального отдела Скотланд-Ярда, получил от полковника Джеймса Троттера из военного министерства предложение открыть «агентство» как часть MO3, позже MO5, отдела, служащего прикрытием для Секретной службы, оставшейся от Англо-бурской войны (сформированной в 1899 году под названием «Отдел H»).
Не могло быть более подходящего человека для работы охотника на шпионов, чем родившийся в Керри в 1850 году Мелвилл. Он поступил в столичную полицию в сентябре 1872 года, и его карьера, как у многих других в полиции, была переменчивой и разнообразной. К 1879 году его повысили в звании до сержанта-детектива в Департаменте уголовного розыска. В марте 1883 года он был принят на работу в новый отдел, известный как Специальное ирландское отделение, на следующий год Мелвилл отправился в Гавр, чтобы наблюдать в этом порту за перемещениями ирландских сепаратистов-фениев. Он оставался во Франции целых четыре года. Его начальник, сэр Фрэнсис Дэвис, позже в несколько снобистском тоне заметил: «У него действительно есть хорошее практическое знание французов, очень необычное для мужчин его класса... Его акцент, конечно, напугал бы вас».
Специальное ирландское отделение было реорганизовано, и Мелвилла повысили до инспектора и взяли в новую, очень маленькую и секретную секцию, обычно называемую просто Специальным отделом. Задачей его было наблюдение не только за фениями, но и за социальными революционерами и анархистами. В 1893 году Мелвилл был назначен руководителем отдела, когда его предшественник Джон Литтлчайлд вышел в отставку, чтобы стать частным сыщиком.
В этот период Великобритания была единственной европейской страной, которая не ограничивала иммиграцию, и потому она стала убежищем для многих иностранных анархистов. В то время террор анархистов, в отличие от насильственных действий ирландских фениев, еще не был большой проблемой, но Великобритания стремительно теряла свою респектабельность в глазах ее соседей, видевших в британской политике сознательное предоставление убежища улизнувшим от правосудия иностранным анархистам.
В этот момент, и очень кстати, Мелвилл раскрыл заговор бомбистов-анархистов в Уолсолле. Шесть анархистов были арестованы в начале 1892 года, и обвинены в изготовлении бомб, которые должны были использоваться против российского режима. Трем из них дали по десять лет тюрьмы, и четвертому - пять.
Именно это дело поспособствовало карьере и популярности Мелвилла. Наградой ему стало повышение по службе – он возглавил Специальный отдел. Сейчас высказываются некоторые сомнения, не был ли этот заговор провокацией, устроенным самим Мелвиллом через своего агента, Огюста Кулона, который сначала подстрекал анархистов сделать несколько примитивных бомб, а затем донес на них. Но когда в 1895 раздраженный бывший полицейский Специального отдела, сержант Патрик Макинтайр, заявил в газете «Рейнолдс Ньюс», что заговор бомбистов был операцией Скотланд-Ярда — как и многие другие так называемые заговоры фениев и анархистов — к счастью для Мелвилла, никто ему не поверил. Кроме того, сам Макинтайр уже скомпрометировал себя — его разжаловали за злоупотребления служебными деньгами в личных целях и за слишком близкие отношения с хорошенькой дочкой одного известного анархиста, после чего ему и пришлось покинуть службу.
На протяжении следующих десяти лет Мелвилл провел серию очень выгодно представленных в прессе рейдов против анархистов. Во время одного из них он лично отправился на Вокзал Виктория, чтобы арестовать террориста Теодюля Мёнье. В 1896 году Мелвилл принял на службу Шломо Розенблюма — позже ставшего намного более известным как Сидней Рейли — как информатора в организации, которую подозревали в связях с российскими анархистами. В 1901 году он сотрудничал с Густавом Штайнхауэром, тогда главой немецкой секретной службы, чтобы предотвратить заговор против германского кайзера во время государственных похорон королевы Виктории.
Но затем внезапно и совершенно необъяснимо для постороннего взгляда, в начале ноября 1903 года Мелвилл вышел в отставку, чтобы заняться своим садом на Лайдон-Роуд, в Клэпхэме, на юге Лондона. Его осыпали наградами и почетными дарами, и посольства выстраивались в очередь, чтобы присоединиться к подписному списку для представления ему в следующем мае в городской ратуше в Вестминстере.
Фактически никакой отставки не было: Мелвилл просто ушел в тень и сменил сферу деятельности. Получив годовое жалование в 400 фунтов стерлингов в дополнение к его полицейской пенсии, 1 декабря Мелвилл открыл бюро, состоящее из двух комнат на улице Виктория-Стрит, 25, отделенной всего лишь площадью Парламент-Сквер от здания Скотланд-Ярда. Мелвилл продолжил работу под именем У. Моргана, генерального агента, работающего на военное министерство, под непосредственным руководством сэра Фрэнсиса Дэвиса.
А комнаты были так подобраны специально, потому что в этом здании было два входа: Мелвилл мог использовать второй вход, за углом, чтобы заходить и выходить незаметно для посторонних. К своему большому удивлению он признал, что, хотя, как он скромно выразился, «немного людей в это время были более известны в Лондоне», чем он, за пять лет он никогда, входя или выходя из бюро, не встретился ни с одним человеком, знавшим его.
Новое «агентство» Мелвилла начало наблюдать за подозрительными «немцами, французами и иностранцами вообще». Ранее уже были замечены некоторые случаи довольно примитивного сбора информации немцами и о немцах, направленные на получение сведений о военно-морских силах и морской обороне (в тот момент армия действительно еще не считалась серьезным объектом для сбора аналогичных данных). Например, в 1902 году, все еще служа в полиции, Мелвилл поймал гражданина Соединенных Штатов и потенциального немецкого шпиона, назвавшего себя Аллейном, предположительно виноторговца, который расспрашивал солдат об укомплектовании личным составом фортов в Портсмуте. Хотя ничего не было доказано, считалось, что Аллейн заплатил деньги за информацию, по меньшей мере, трем солдатам. Так или иначе, во время его переезда во Францию на пароме Дувр - Кале, у Аллейна ловко изъяли его пакет с документами, содержащими результаты его исследований, что заставило его вернуться в Лондон. В тот год, когда Мелвилл открыл свое агентство, Аллейна нашли в Шербуре, где он был учителем английского языка. Там он задавал те же самые вопросы и поэтому был выслан из Франции.
Одним из служащих Мелвилла был Генри Дэйл Лонг, бывший сержант корпуса службы тыла армии, впоследствии нанятый министерством иностранных дел и ставший одним из самых долго служащих агентов. Он был человеком, которого постоянно направляли на различные задания то туда, то сюда. В 1900 году он был в Мадагаскаре, и в апреле 1903 года прислал отчет полковнику сэру Фрэнсису Дэвису, «который посчитали довольно хорошим и точным», об обороне побережья в Дувре. После этого Мелвилл направил его в Гамбург, чтобы «сдружиться» со служащими на немецких заводах. Неизвестно, был ли опытный Лонг рад этому, но Мелвилл дал ему «Полную инструкцию: Все должно быть сделано коммерческим путем. Для этого [Вам] предоставляют приложенную визитную карточку, которая сама по себе объясняет возможные спорные вопросы». В феврале 1905 года Лонг поехал в другую командировку, на сей раз на Мадагаскар, в Диего-Суареш.
Третьим полупостоянным членом штата был родившийся в Австрии Бызевский, профессиональный шпион, проживающий большей частью в Берлине, принятый на службу, очевидно к 1906 году. Еще были другие платежи агентам в Оренбурге, Баку, Петровске и Самаре, а также на Мальте и в Монтевидео.
Впрочем, однажды Мелвилл выразил некоторое недовольство из-за служебного положения, когда обнаружил, что Лонг, выезжая в свои командировки, зарабатывал на 100 фунтов стерлингов в год больше, чем он сам. Мелвилл немедленно попросил прибавки к жалованию. В конце концов, как он сказал, инспектор Литтлчайлд теперь зарабатывал 1500 фунтов как частный сыщик, а два других бывших полицейских Скотланд-Ярда, отставной инспектор Суини, также работающий частным детективом, получал 850 фунтов в год, а некий Торп, который был простым сержантом, имел годовое жалование 450 фунтов, получаемых от российского правительства за информацию об анархистах.
Но Мелвиллу ответили, что Лонг «в любой момент может быть направлен в командировку, где рискует попасть в иностранную тюрьму и с учетом того риска, которому он часто подвергается в таких поездках, и будет вскоре подвергаться ему снова, жалование Лонга не столь высоко, как кажется». В это время Лонг как раз был на пути в Занзибар, где пребывание в тюрьме, несомненно, было бы чрезвычайно неприятным. Дэвис написал сэру Томасу Сэндерсону, добавив: «Это [деньги] представляет собой то неудачное обстоятельство, которое, как я всегда надеялся, он не должен был бы обнаружить, для чего я всегда сам платил Лонгу непосредственно».
Однако Мелвилл не был бы настоящим сыщиком, если бы не сумел выведать это. Ему тут же увеличили жалование на 50 фунтов и потом, после окончания года – еще на 50. Было также оговорено новое условие, что, если бы ему пришлось покинуть службу не по собственной вине, ему выплатили бы годовое жалование. Бедняга Лонг, вернувшись после двух лет поездок по Восточной Африке, стал получать лишь половину прежнего жалования.
Мелвилл занялся также и активным шпионажем. Незадолго до Рождества 1904 года его агент Хели Клэйс, тогда живший в Брюсселе, попытался достать новые патроны для винтовки Лебеля, которые там продавал, очевидно, некий французский солдат из тыловой службы французского военного министерства. Именно из-за этого оружия не повезло Джону Сэмюелю Куперу и Уолтеру Бедуеллу в 1891 году. Сделка шла очень туго, и к своему раздражению Мелвиллу пришлось поехать самому в Бельгию после Рождества, чтобы исправить ситуацию. В конце концов, продажа так и не состоялась, потому что солдат продавал устаревшие патроны, но вскоре Мелвилл получил образец нового патрона в Лондоне.
В 1906 году газета «Дэйли Экспресс» сообщила, что Мелвилл стал работать на российскую тайную полицию. Он отрицал это обвинение, объясняя, что спокойно наслаждается своей заслуженной отставкой, и заявил в журнале «Полис Ревью», что его чрезвычайно оскорбило даже само предположение, будто он согласился бы служить иностранной державе.
В том же году Мелвилл расследовал деятельность предполагаемой агентурной сети в Эппинге, где сменяющая друг друга группа немцев жила в отеле «Форест Гейт Инн», делала фотоснимки неиспользовавшегося форта и совершала долгие поездки на восточное побережье. Когда Мелвилл указал местному руководителю полиции, что они могли бы быть шпионами, полицейский удивленно ответил: «Шпионы? Да за чем же они могли бы тут шпионить?» После этого Мелвилл отправился в Гамбург, чтобы проследить за другим вероятным шпионом К. Вернером, продолжая тем самым удовлетворять свою тягу к путешествиям, маскировке и к некоторому риску.
Мелвилл подчеркивал необходимость введения системы наблюдения за иностранцами в Великобритании в сотрудничестве между полицией, почтовой службой и береговой охраной. Следующим летом трех немцев застигли за фотографированием пляжей в Уэст-Хартлпуле и других, делавших то же самое в Холихеде. Расследования Мелвилла продолжались, причем местные полицейские силы ему больше мешали, чем помогали. Старшие офицеры провинциальных полицейских участков, как правило, вообще не верили, что шпионаж существует в реальности.
Приблизительно в 1906 году шпиономания на самом деле начала овладевать общественным мнением, что могло бы объяснить обвинения, выдвинутые против Мелвилла. Началось все с того, что газета «Дэйли Мэйл» начала печатать с продолжением новый роман Уильяма Ле Кё «Вторжение в 1910 году», в котором сорокатысячная немецкая армия вторгалась в Великобританию; затем последовал его новый роман «Битва при Ройстоне». Через год после публикации книг Ле Кё, немецкие силы выросли на одну треть у Патрика Вокса в романе «Когда орлы летят к морю», но, к счастью, и они все-таки потерпели поражение. В 1909 году Лондон был быстро занят немцами в романе Генри Кёртиса «Когда Англия спала»: никто не заметил тайного наращивания немецкой армии на британской территории за предшествовавшие непосредственному вторжению недели.
Немногие люди во власти, похоже, верили тогда тревогам Ле Кё. Эдвард Генри, который был главным специальным уполномоченным (комиссаром) столичной полиции с марта 1903 по 1918 год, считал, что Ле Кё «в его собственных глазах человек важный и для врага опасный», добавляя, что Ле Кё на самом деле «не стоит принимать всерьез». Но и Ле Ке был не лучшего мнения о Генри: описывая его в нехудожественной книге о немецких шпионах в Англии, романист писал, что комиссар был «совершенно неспособен» и его полицейское управление Лондона «безнадежное».
Однако Ле Кё оказывался победителем в обоих случаях. Когда никаких шпионов не нашли, он просто сказал, что это только доказывает их изощренную хитрость. В феврале 1909 года журнал «Уикли Ньюс» опубликовал объявление:
«ИНОСТРАННЫЕ ШПИОНЫ В БРИТАНИИ/ Вознаграждение за информацию 10 фунтов. Вы видели шпиона?... У вас, возможно, были приключения, связанные с ними, вы, возможно, видели фотографии, диаграммы и планы, которые они готовят».
И неудивительно, что многие видели.
Одним из самых примечательных людей, всерьез веривших в то, что Великобритания наводнена немецкими шпионами, был Роджер Покок, авантюрист и писатель, книга которого «На границе» получила высокую оценку от Роберта Баден-Пауэлла. Покок, что неудивительно, был другом Ле Кё. В 1898 году Покок организовал экспедицию на Клондайк в поисках золота. 10 июня повар экспедиции, сэр Артур Кёртис исчез, и распространились слухи, что Покок убил его, чтобы завладеть его долей добычи. (Другое предположение состояло в том, что Кёртис, столкнувшийся с проблемами в браке, возможно, сам организовал собственное исчезновение, заблудился и умер.) В декабре 1904 года Покок сформировал Легион жителей пограничной полосы, патриотическую вспомогательную военизированную организацию, занимающуюся военным обучением людей в свободное от работы время, обеспечивая их при этом формой и оружием (в то время даже ребенок мог владеть револьвером). Под сильным влиянием Ле Кё, Легион обучался для войны и собирал информацию о потенциальных немецких шпионах.
Но не только «желтая пресса» боялась немецкого вторжения. В июне 1907 года военный корреспондент "Таймс" Чарльз А. Корт Репингтон, бывший офицер, который в предыдущем году работал в министерстве иностранных дел, а теперь стал «куратором» агента Клэйса, отправился с визитом к учтивому и вообще весьма спокойному (кроме как во время игры в теннис) бывшему премьер-министру Артуру Бальфуру, лидеру консервативной оппозиции, и передал ему «Заметки о вторжении». В них утверждалось, что немецкое вторжение может быть организовано быстро, ловко и скрытно. Если верить "Таймс", это не представило бы больших трудностей. Обстоятельства изменились со времени отчета о возможной угрозе вторжения французов, составленного четырьмя годами ранее. Концентрацию сил вторжения можно было замаскировать под маневры или ежегодные учения, и, несмотря на то, что прежде концентрация флота около Гельголанда тут же вызвала бы подозрения, теперь она больше не выделялась бы в сравнении с обычным положением. Первоначально к «Заметкам» отнеслись с пренебрежением и сэр Джордж Кларк, секретарь Комитета имперской обороны, и лордом Адмиралтейства «Джеки» Фишер, который, тем не менее, поручил Эдмонду Слэйду, тогдашнему начальнику военно-морского колледжа, написать доклад о возможном вторжении. Слэйд пришел к заключению, что хотя силы немцев и внушительны, но их приготовления даже к самой незначительной атаке были бы заметны не менее чем за два дня до ее начала. Впрочем, даже в этом случае вопрос был передан на рассмотрение в Комитет имперской обороны, и заседания на эту тему проводились в ноябре 1909 года.
Рассмотрение данного вопроса заставило умы в военном министерстве и в Адмиралтействе задуматься над тем, как они узнали бы о готовящемся вторжении, если бы немцы действительно планировали его. Проблема была двоякой — внутренней и внешней. Во-первых, следовало добыть разведывательные данные о тактике немецкого вторжения, и, во-вторых, очень мало было известно о немецкой разведке в самой Англии. Не было никакой реально действующей системы получения своевременной информации. Британский шпионаж, что бы ни говорил Мелвилл, в то время не стал по-настоящему активным. Агентам, если они были, вообще платили только по результату и не использовали их на постоянной основе.
Министерство иностранных дел не выработало общей политики по вопросам разведки. «Действия, выходящие за пределы служебных обязанностей» осуждались, и министерство не собиралось позволить своим дипломатическим и консульским работникам заниматься таким неджентльменским делом, как шпионаж. И действительно заместитель министра сэр Чарльз Хардиндж предупредил, что такие действия будут расценены как дисциплинарный проступок. 5 марта 1908 года капитан Эдмонд Слэйд, тогда директор военно-морской разведки, отметил в своем дневнике, что британский консул в Шербуре отказался заплатить 1000 французских франков за чертежи французских подводных лодок на том основании, что это будет неджентльменским поступком. Однако, если его собственные руки оставались незамаранными, министерство иностранных дел с удовольствием пользовалось услугами, скажем так, неофициального шпионажа, действовавшего на непостоянной основе – для получения той или иной информации: «Услуги случайного художника или коммивояжера могли бы оказаться полезными». В октябре 1906 года Норман Хааг был назначен вице-консулом в немецком Бремерхафене, получив задачу собрать «максимальный объем информации по военно-морским вопросам, насколько это возможно для сотрудника консульства».
Управление военных операций военного министерства располагало, как минимум, МО5 как источником информации, но занималось ним настолько плохо, что все позорно развалило. Когда генерал-майор Джон Спенсер Юарт был назначен начальником управления в 1906 году, то узнал, что для разведки не было никакого надлежащего финансирования, и что отделом управляли «в очень несерьезной манере». Со следующего года положение начало понемногу меняться к лучшему после назначения руководителем отдела друга Ле Кё подполковника Джеймса Эдмондса, которого в отделе прозвали Архимедом из-за его любви к разным техническим штучкам. Его перевели в МО5 из отдела Дальнего Востока.
Эдмондс, выдающийся интеллектуал и опытный офицер, впоследствии стал официальным историком Первой мировой войны. Его прежняя карьера тоже была полезной для MO5: например, в 1891 году он посетил Германию, где познакомился с майором Даме, главой немецкой секретной службы, «Bureau Nachrichten» («Разведывательное бюро»), у которого в подчинении тогда было два отдела для ведения разведки во Франции и Германии. Эдмондс и Даме поддерживали близкую дружбу, пока майора Даме, которого его начальники посчитали чрезмерно проанглийским, не сменил в 1900 году майор Брозе, известный своими антибританскими взглядами. Вскоре после того Эдмондс узнал, что в Разведывательном бюро был создан третий отдел — занимающийся непосредственно Англией, работая, главным образом, из Брюсселя, но также и из Нью-Йорка.
Еще в 1899 году, Эдмондс, придя в разведывательный отдел, начал с вербовки агентов. Впоследствии он следил за развитием событий для дальневосточного отдела Комитета имперской обороны, а затем был направлен в Южную Африку, чтобы защищать там британские интересы. Эдмондс возвратился в Англию 22 марта 1904 и следующим утром явился с рапортом к начальнику Управления военных операций и разведки.
Когда в октябре 1907 года Эдмондса перевели в МО5, «освеженную» разведывательную службу, которой передали большую часть досье и отчетов и сферы компетенции «Отдела Н», он нашел там на посту руководителя майора А. А. Адама, консервативного кандидата в парламент, более интересующегося делами потенциального избирательного округа, чем проблемами бюро на Виктория-Стрит, ежедневную работу в котором спихнули на Мелвилла. Что касается служебных досье службы, то Эдмондс в своих мемуарах утверждал, что там были некоторые материалы о России и Франции, и вообще ничего о Германии.
Гигантский шаг был сделан в феврале 1907 года, когда Отделу специальных задач MO5 («внутренняя чистка») разрешили «принять на себя обязанности исполнительного характера»; то есть, взлом и проникновение, подслушивание и слежку.
В том же самом году Герберт Генри Асквит, тогда премьер-министр, настоял, чтобы Комитет имперской обороны сделал запрос о приготовлениях на случай немецкого вторжения. Прогресс был, хотя и медленный.
Эдмондс был склонен видеть шпионов под каждой кроватью. А из его мемуаров видно, что он обращался к немецким друзьям с просьбами, чтобы они «искали и сообщали ему сведения, касающиеся определенных вопросов, особенно движения военных кораблей, работ в верфях и арсеналах и прогресса в воздухоплавании и авиации, а также о строительстве заводов по производству боеприпасов».
Иногда действительно удавалось обнаружить какие-то крупицы, доказывающие существование немецких шпионов в Англии. Парикмахеру в Дувре и фотографу в Ширнессе предложили щедрую сумму по 1 фунту в месяц каждому «за информационные услуги». Агентам заплатил бывший немецкий офицер по имени Гордон, у которого возникли проблемы из-за необеспеченных чеков. На самом деле информация о фотографе устарела, ибо ей было уже несколько лет. В другом случае, который не имел никаких последствий, перед судом предстал Франц Хайнрих Лозель, обвиненный в шпионаже в 1905 году. Лозеля заметили рабочие, когда он, по их словам, фотографировал батарею на равелине в Ширнессе, но на единственной фотографии, которую нашли в его аппарате, была снята лишь Хай-Стрит, главная улица города. Лозель утверждал, что сфотографировал улицу для продажи фотографии торговцу, чтобы сделать на ее основе художественные открытки. Главный прокурор не представил никаких доказательств.
Большая часть теорий Эдмондса основывалась на мемуарах бывшего французского агента Эмиля Лажу «Мои воспоминания о шпионаже», где высказывалось мнение, что любой проживающий заграницей немец был шпионом. Часть логики Эдмондса оставляла желать лучшего — например, он рассуждал, что если некоторые официанты в отеле «Куинс» около Олдершота были немцами, а многие английские чиновники и военные постоянно останавливались в этом отеле, то эти официанты являлись шпионами.
В декабре 1908 года Эдмондс представил в министерстве внутренних дел доклад. В нем он настаивал на сотрудничестве министерства внутренних дел и министерства почты в целях получения их «помощи в идентификации и слежении за немецкими агентами в Англии». Ссылаясь на некоего офицера территориальной армии, Эдмондс сказал, что немецким офицерам были выделены районы для их тщательного изучения, и что это продолжалось с 1900 года. Затем он добавил:
«Мы находимся в положении французов в 1870 году: наш враг готовится к войне, а мы - нет. У французов не было никакой секретной службы, и 16 июля 1870 года генералу Фроссарду приказали создать ее путем импровизации. Как он говорит, тогда это было уже «слишком поздно»; такая служба требует осторожной и тщательной подготовки в мирное время».
Начальник Эдмондса, генерал-майор Юарт, в некоторой степени был согласен с таким представлением, и попросил у министра разрешения попытаться назначить встречу представителей заинтересованных ведомств. В следующем году Генри Дэйла Лонга послали в Восточную Англию, чтобы попробовать поддержать дело Эдмондса, подкрепив его несколькими современными отчетами. 5 марта 1909 года Лонг предоставил доклад о предполагаемых «шпионах» в городе Линн, написав, что один местный немец, Зоммерфельд, был человеком «солидным и с благородной репутацией», тем самым, отвергая предположение, что он мог быть шпионом. Мелвилл заметил, что «репутация» никогда не препятствует тому, чтобы человек был «ТR» или «тарифным реформатором» (Tariff Reformer), как агентство называло немецких агентов. «Я думаю, что скорее бывает как раз наоборот», сказал он. На самом деле Мелвилл был больше склонен видеть повсюду «тарифных реформаторов», в отличие от многих других, и не придавал при этом никакого значения «респектабельности».
Лонг сначала обосновался в Норидже, его следующая цель состояла в том, чтобы узнать то, что происходило в Ярмуте. Там было предположительно три «ТR», пребывавших на ферме около Дерхэма, и еще двое в Фэйкенхэме. 10 марта Эдмондс написал Лонгу запрос об источнике этих сведений с просьбой о более точной информации. 23 марта 1909 года, после сообщения, что тайные агенты «обработали район», Лонга отозвали назад.
Частично основываясь на этих очень слабых доказательствах, Эдмондс сообщил Комитету, что немцы занимаются шпионажем в 50 местах на линии от Уоша на Линкольншире в Восточной Англии до южного побережья. В предыдущем году они проявляли большой интерес к новому железнодорожному узлу в Хитер-Грин. Кроме того, были сообщения, что в 1908 году 68 немецких офицеров — слишком много для комфортного отдыха — охотились с местными сворами гончих в Англии.
Из более раннего (ноябрь 1906 года) сообщения британского военно-морского атташе в Берлине Эдмондсу было ясно, что, хотя немецкое вторжение и оставалось маловероятным, совершенно невозможным оно не было. Его можно было бы осуществить скрытно при условии, что посадка войск производилась бы не в Гамбурге, где был английский консул и многочисленная английская община, а местное население было дружественно настроено по отношению к Англии. Банкиры Ротшильды чувствовали, что в случае непосредственной подготовки к вторжению на финансовых рынках будет отмечено активное движение, достаточное для них, чтобы обнаружить будущую мобилизацию. Сэр Джон Пендер из телеграфной компании «Eastern Telegraph Company» утверждал, что изменения в телеграфной связи тоже будут скоро обнаружены: «Наши клиенты столь же постоянны как клиенты мясника». Но, как рассуждал МО2с, немецкий отдел военного министерства, если бы немцы смогли остановить шифрованные телеграммы и газетные отчеты, так же как имели бы возможность управлять перемещениями пассажиров по железным дорогам во Францию, Бельгию и Голландию, то: «Ничто не пробудило бы наши подозрения, пока какой-то дружески настроенный к нам человек, который сбежал через голландскую границу, не послал бы нам телеграмму из Голландии».
Военное министерство хотело создать систему, способную предупредить его о мобилизации противника в течение часов, а не дней. Поэтому Эдмондс начал вербовать еще больше агентов. Но шпионаж по-прежнему оставался любительским занятием. Друзей Эдмондса, едущих в Германию, просили заходить в отделения полиции и спрашивать, проживают ли в этих районах англичане, под предлогом, что им нужен документ, засвидетельствованный англичанином. Затем найденных таким образом людей просили сообщать о военных и военно-морских приготовлениях. Удивительно, но и немецкая разведка в Великобритании использовала точно такой же неуклюжий метод вербовки.
Начитавшись Ле Кё, Эдмондс стал одержим намерениями Германии и вторжением в Англию немецких шпионов. Он начал нажимать на военного министра, лорда Ричарда Холдена, чтобы тот всерьез занялся вопросами немецкого шпионажа внутри Британии. В нескольких аспектах следующая книга Ле Кё, «Шпионы кайзера», где была описана немецкая агентурная сеть, работающая в Великобритании, стала для этого решающим доводом. Публикация книги с продолжениями началась в начале марта 1909 года, а в последний день этого месяца была созвана подкомиссия Комитета имперской обороны при лорде Холдене. Участники, включая министра внутренних дел, первого лорда Адмиралтейства, министра почты, адмирала Александра Эдварда Бетелла - директора военно-морской разведки, генерал-майора Джона Юарта - директора Управления военных операций, и объекта постоянной ненависти Ле Кё, специального уполномоченного столичной полиции - сэра Эдварда Генри, приступили к рассмотрению «вопроса об иностранном шпионаже в Соединенном Королевстве». Теперь у Эдмондса появился шанс обрисовать в общих чертах свои доказательства. Но доказательств, за исключением книги Ле Кё, некоторых неподтвержденных историй в газетах, и сообщений Мелвилла, было слишком мало. Впрочем, как ни соблазнительно было бы высмеять Эдмондса, в его убеждениях было что-то очень важное, а именно: Англия действительно нуждалась в функционирующей секретной службе.
Эдмондс представил свою оценку ситуации, основываясь на опыте деятельности немецкой разведки в мирное время, и сослался на консульского чиновника графа Виктора Ойленбурга, которого в 1904 году обнаружили в шлюпке, с которой он, очевидно, наблюдал за десантированием войск на маневрах близ Клактона. Эдмондс утверждал, что Брюссель, Женева и Нью-Йорк были немецкими шпионскими центрами и в этом, по крайней мере, он был прав.
Большей частью «доказательства», приводившиеся Эдмондсом, были анекдотичными. Например, он рассказывал историю о том, что когда немецкий военный атташе майор Рональд Остертаг (по прозвищу «Пасхальное Яйцо»), пожаловался в театре Уиндхэма в январе 1909 года на то, что актеры, играющие немецких офицеров в пьесе Гая дю Морье «Дом англичанина» (о вторжении в Англию), говорили «хриплыми голосами», генерал-лейтенант Уильям Твэйтс, поднял монокль и сказал: «Нечистая совесть, Остертаг, нечистая совесть». Преувеличенное значение также придавалось сообщениям, основанным на рассказах от Ле Кё, сообщениям друга Эдмондса Фреда Джейна, который издал военно-морской справочник «Все боевые корабли мира Джейна», полученным письмам, некоторые из которых просто пересказывали истории из «Шпионов кайзера», и газетным сообщениям. Кроме того, как он сказал, ему мешали равнодушие и апатия населения: например, одна владелица пансиона в Уэллсе отказалась помочь ему, говоря, что немецкие деньги ничуть не хуже любых других.
Некоторые сомнительные статистические данные помогли поддержать дело Эдмондса. Он сказал комитету, что в 1907 году было пять шпионских инцидентов; в 1908 году произошел гигантский рывок – до 48 в общей сложности; в то время как за первые три месяца 1909 года были отмечены 24 случая шпионажа. Эдмондс также показал карту, на которой 77 случаев шпионажа были отмечены красными точками. Они были, главным образом, сконцентрированы на юго-востоке, из чего можно было сделать вывод, что любое вторжение начнется именно там.
Кроме сообщений людей, которые написали о своих наблюдениях Ле Кё или Фреду Джейну, некоторую поддержку Эдмондс получил от капитана Р.К. Темпла из военно-морской разведки, рассказавшего о серии объявлений, помещенных человеком по имени Триану в газете «Дэйли Мэйл» в предыдущем году, с просьбой к британским военным морякам писать для американских газет и журналов, выходящих в Брюсселе. Было предположение, что это могло быть немецкой разведывательной операцией, но никаких прямых доказательств не нашли. В отделе Темпла совершенно не было никакой работоспособной контрразведки и любую информацию, которую он получал, оттуда передавали Эдмондсу.
Ни Холдена, ни лорда Эшера, командующего территориальными войсками лондонского округа, представленные Эдмондсом дела не впечатлили. Эшер считал, что Эдмондс был «глупым свидетелем из военного министерства. У охотников на шпионов шпионы заводятся в мозгах. Крысы повсюду — за каждым гобеленом».
Холден хотел получить больше доказательств прежде, чем начать действовать, и отправился в отпуск в Германию, где, что неудивительно, его друзья сказали ему, что за разговорами о шпионаже не стоит ничего реального. На второй встрече подкомиссии 20 апреля, Холден сообщил, что прусский Генеральный штаб действительно собирал некоторые разведывательные сведения, но они не были связаны с каким-либо вторжением, а скорее направлены на то, чтобы помочь с саботажем до или в начале любой войны. Это, несомненно, было правильно и, следуя идее Мелвилла о контроле над перепиской иностранцев, подкомиссия провела большую часть времени за внесением соответствующих изменений в Закон о государственных тайнах 1889 года.
Однако, когда подкомиссия встретилась в третий и последний раз 12 июля того же 1909 года, Холден передумал. В тот момент ему срочно нужно было прикрыть зад. Он попал под сильное давление со стороны восходящих политических звезд, таких как Уинстон Черчилль, и в парламенте ему задали вопрос, знал ли он, что в Англии было 66000 обученных немецких солдат с оружием и боеприпасами, спрятанными около Черинг-Кросс. Ему также рассказали о французе, которому удалось увидеть официальный немецкий план вторжения, скопированный им для британских властей. Хотя план почти наверняка был фальшивкой, генерал Юарт и генерал Мюррей, глава Управления военного обучения, убедили Холдена отнестись к нему серьезно.
В этом вопросе следовало действовать по принципу: «Семь раз отмерь, один отрежь». Подкомиссия теперь решила, что действительно существовала обширная немецкая система, работающая в стране, и у них не было средств и возможностей, чтобы это проконтролировать или предотвратить. В качестве подачки Церберу, было решено сформировать отдел — первоначально на двухлетний срок, который должен был заняться этим. По прошествии двух лет, если бы отдел ничего не нашел, на что они с уверенностью рассчитывали, решение могло бы быть пересмотрено, но оппозиция в парламенте, по крайней мере, не смогла бы критиковать правительство за то, что оно ничего не предпринимает.
Несколько лет спустя в своей автобиографии Эдмондс писал:
«Я сомневаюсь, действительно ли немцы в 1906-1914 годах всерьез рассматривали возможность вторжения. Намерение это было запугиванием. [Немецкий генерал] Мольтке, который не решился форсировать узкий морской залив шириной в четверть мили во время войны с Данией, сказал в аудитории германской Военной академии: «Я всегда могу высадить пару армейских корпусов в Англии, но у меня нет надежды, что мне удастся снабжать их там или вывезти их оттуда назад».».
Эдмондс полагал, что цель «угрозы вторжения» состояла в том, чтобы напугать британское военное министерство, чтобы оно отказалось отправить какие-либо войска на континент, если вспыхнет война между Францией и Германией. Это была, конечно, именно та тактика, которую позже использовала Германия, чтобы не допустить вступления Америки в войну.
Итак, на улице Виктория-Стрит сняли еще несколько комнат, и было положено начало существованию MИ5 и MИ6.

 

Глава 2. Келл и контрразведка


«Именно в августе 1909 года Вернон Келл получил возможность сделать что-то жизненно необходимое для безопасности своей страны. Была опасность, что если он окажется не в состоянии вынести эту ношу, его карьера рухнула бы, и он столкнулся бы с мрачной перспективой необходимости обеспечивать семью, не имея для этого надлежащих средств. Но он был молод и оптимистичен — почему же он должен был потерпеть неудачу?»

(Леди Келл)
 

К концу августа 1909 начали осуществляться планы создания на улице Виктория-Стрит, 64, на юго-западе Лондона бюро для наблюдения за вражеской разведкой в Соединенном Королевстве. Его прикрытием было детективное агентство, которое принадлежало и управлялось бывшим сотрудником Скотланд-Ярда Эдвардом Дрю, известным во времена его полицейской карьеры как «Хитрый Дикки» и «Скетчли». Дрю был одним из лучших ловцов воров своего времени.
Эти бюро преимущественно предназначались для Вернона Келла, Мэнсфилда Камминга и Уильяма Мелвилла. Был там еще и клерк, услугами которого мог пользоваться Дрю, когда другие в нем не нуждались.
Изначально это должна была быть маленькая операция, где всех звали только по инициалам, хотя это вряд ли помогло бы замаскировать их настоящие фамилии: Дрю был «D», Мелвилл был «М», а Камминг «С». Генри Дэйл Лонг, «L», являлся зарубежным агентом бюро, базировавшимся в Брюсселе, но работающим очень далеко, например, в Восточной Африке. С ходом времени мода распространилась, и инициалы превратились в требование этикета. Комптон Маккензи, писатель и разведчик, работавший в Греции, стал «Z», главой резидентуры в Афинах, полковник Рис Сэмпсон был «R», а «V» стал майор Макс, шеф «Бюро V», которому подчинялся Маккензи.
Что касается руководителей разведки, то руководителем ее должен был стать получивший домашнее образование астматик Вернон Келл, «К», возглавивший эту малочисленную команду агентов внутренней контрразведки, которая позже и стала MI5, сотрудничающую со Специальным отделом Скотланд-Ярда. Прекрасный лингвист, который мог говорить на шести языках (его бабушка вышла замуж за польского графа, Александра Конарского), Келл получил поддержку при назначении на этот пост от сэра Фрэнсиса Дэвиса, теперь генерала, известного как Фрэнки или Джо. Высокий, строгий Келл поступил в военное училище в Сандхёрсте на год раньше Уинстона Черчилля, и прожил некоторое время в Китае и в России, где выучил русский язык, пока лечился от скарлатины в московской больнице. Он также служил в Индии, но из-за плохого здоровья возвратился в Англию, где служил в звании капитана в немецком отделе в военном министерстве. 19 сентября 1909 он вышел в отставку и возглавил новое бюро с жалованием в 500 фунтов в год в дополнение к своей офицерской пенсии. Опасаясь, что он пожертвовал карьерой ради возможно всего лишь краткосрочного назначения, он настоял, чтобы его контракт был заключен как минимум на два года. В таких обстоятельствах понятно, что как личный, так и профессиональный интерес Келла был в том, чтобы новое бюро работало как можно успешней.
10 августа 1909 года контр-адмирал А.Э. Бетелл, тогда директор Военно-морской разведки, написал Мэнсфилду Каммингу письмо с предложением работы для него. Бетелл полагал, что новая деятельность окажется для Камминга более интересной, чем та, которой он занимался в предыдущем десятилетии – боновыми заграждениями, предназначенными для создания препятствий для вражеских кораблей и подводных лодок в случае войны.
Невысокий, коренастый, лысоватый Камминг, немного похожий на маленького Панча (Петрушку), описывался писателем Валентайном Уильямсом так. У Камминга «были глаза, такие же серые как Северное море, выступающий властный нос и массивный подбородок». Мэнсфилд Джордж Смит, родившийся 1 апреля 1859 года, взял фамилию своей второй жены - Камминг. В возрасте двенадцати лет его отправили учиться в Королевский военно-морской колледж в Дартмуте, который считался самым дешевым способом для обучения десятилетнего мальчишки. Курс длился до 18 месяцев, и дисциплинарную характеристику Камминга трудно было назвать хорошей: ему доставалось за разнообразные проступки, включая травлю одноклассников и бросание бутылок по поездам.
Получив офицерское звание, Каммингу пришлось служить в Китае, в районе Малайи, на Мальте и в Канаде, но его списали по состоянию здоровья 21 декабря 1885 года. (Точные причины так никогда и не были объяснены.) После отставки он работал в Ирландии агентом по недвижимости для графа Мита, пока 30 апреля 1898 года его не включили в список отставных офицеров, привлекавшихся к активной службе. С тех пор он работал над созданием сетевых и боновых заграждений в Саутгемптоне. Он говорил на приличном французском языке и интересовался фотографией и электричеством. Один из пионеров-энтузиастов моторных гонок, он принял участие в гонке Париж - Мадрид в 1903 году, во время которой, как в нынешних гонках «Тур де Франс», толпы зрителей собирались на дорогах, отскакивая в сторону в последнюю минуту. Камминг, автомобиль которого прежде развивал скорость более чем 110 километров в час, потерпел аварию около Шартра — или вернее будет сказать, что это произошло с его сменным водителем: Камминг предоставил свою машину фирмы «Вулсли», но вел ее водитель-испытатель компании Сидни Гирлинг.
Сэр Пол Дьюкс, который работал на Камминга в России, писал о нем: «Он был британским офицером и английским джентльменом самого высшего сорта, абсолютно бесстрашным и с безграничными ресурсами тонкой изобретательности».
Были предположения, что Камминг был бабником, и конечно, у него было «портфолио» с соответствующими «произведениями искусства», «Ле Ню о Салон», который он показывал избранным коллегам. Драматург Эдвард Ноблок думал, что это было всего лишь доказательством его ребяческого непослушания. По словам Ноблока, Камминга обожали его подчиненные, и особенно его секретарша, мисс ЛеБ.
Как и Келл, Камминг был счастлив принять жалование в 500 фунтов в дополнение к военной пенсии.
К началу октября 1909 года бюро было в порядке и работало. Правда «работало» - громко сказано, лучше было бы сказать – «едва ковыляло»: ему безнадежно не хватало выделяемых денежных средств и полноценно укомплектованного штата. 4 октября состоялась встреча Келла и Камминга с их непосредственными начальниками сэром Джеймсом Эдмондсом и полковником, впоследствии генералом, Джорджем Макдоногом, и были четко определены правила, по которым должны были действовать Келл и Камминг. Для начала им не разрешили в процессе вербовки расспрашивать потенциальных агентов без присутствия Мелвилла.
7 октября, на три дня раньше ожидаемого, Камминг прибыл в бюро на Виктория-Стрит — и, что неудивительно, нашел, что там нечего было делать. Ни он, ни Келл не принимали посетителей, не посылали или получали письма. Чтобы как-то занять себя, Камминг начал изучать немецкий язык. В начале декабря, правда, рабочая нагрузка значительно возросла, и у него теперь было работы, по его словам «столько, насколько мне хватало сил». Он теперь нанял главного агента, Бызевского, родом из Австрии, «зашифрованного» как «B», у которого в подчинении было три человека.
На первых порах между Келлом и Каммингом возникли разногласия. Хотя теоретически они были соруководителями и официально равными по статусу, но в глазах военного министерства, Келл был более равным. Кроме случаев, когда Келл — на которого был возложен контроль над всей военно-морской и военной разведкой и контрразведкой в Соединенном Королевстве — не был в отпуске или командировке, Макдоног всегда связывался по служебным вопросам с ним, а не с Каммингом. Камминг, который на пятнадцать лет был старше Келла, негодовал из-за этого, но министерство иностранных дел, финансировавшее предприятие, не хотело ввязываться в какой-либо спор. Камминг начал добиваться выделения ему отдельного бюро, подальше от Виктория-Стрит, и к ноябрю ему удалось нанять помещения в Уайтхолл-Корт.
Тем временем Келл, настроенный жестко против немцев и безусловный сторонник историй Эдмондса про шпионов под каждым кустом, принялся за работу с энтузиазмом, хватаясь за всё, что возможно. За эти годы Келл завел секретный регистр возможных подозрительных лиц, о поведении которых следовало доносить каждые три месяца. Но ему не удалось провести расследование по списку шпионов, предоставленному Эдмондсом/Ле Кё, которым воспользовались, чтобы пролоббировать создание комитета в 1909 году: как только список сыграл свою роль, никто во власти больше не относился к нему серьезно. Как ни странно, и почти случайно, у Эдмондса в его списке был один подлинный немецкий агент. Это был Пауль Бродтман, директор фирмы-производителя шин «Континенталь» (Continental Tyre Company) в Лондоне, завербованный еще в 1903 году «Адмиралштабом» (главным морским штабом германского флота), для сбора сведений о британских линкорах. Во время формирования бюро он докладывал майору Рональду Остертагу, немецкому военному атташе, о своей поездке в Гастингс. Но новое бюро было не в состоянии расследовать его деятельность, и Бродтман беспрепятственно занимался своим делом в течение еще пяти лет. Тем не менее, в списке из 34 офицеров, услугами которых должен был воспользоваться немецкий главный морской штаб в начале войны, действительно был Бродтман.
Военное министерство, так же как многие из членов Легиона жителей пограничной полосы, начали даже подозревать, что основатель Легиона, Роджер Покок, и сам был немецким шпионом. В 1908 году его сняли с поста секретаря, а через год вообще изгнали из Легиона. Даже это не сняло подозрений, и 6 июня 1910 года Келл приказал, чтобы Генри Дэйл Лонг стал членом Легиона, чтобы заняться расследованием, а возможно и чтобы завербовать из их среды нескольких работающих безвозмездно агентов. Легионерам приходилось самим покупать себе форму, стетсоновскую шляпу, шейный платок, бриджи и ботинки так же как прочую экипировку - такие расходы ограждали от попадания в состав Легиона представителей рабочего класса. И к 5 июля Лонга предупредили, чтобы он не тратил деньги на эти покупки. Из этого можно сделать вывод, что проникновения агентов противника в Легион в реальности не было, и дальнейшее расследование оказалось излишним.
Хотя сообщения о немецкой деятельности поступали, на протяжении большей части первого года эмбрионального существования MИ5 не было найдено никаких положительных доказательств. И это несмотря на то, что иногда так называемый немецкий шпионаж, кажется, осуществлялся вполне открыто, например, в форме элементарного опроса сельскохозяйственных рабочих приезжавшими и уезжавшими немцами. В письме одного фермера сообщалось о некоем немце в Восточной Англии, интересовавшегося «больше четырех лет назад» поголовьем лошадей-тяжеловозов и называвшего эту область «его районом».
Келл подозревал, что немец, назвавшийся именем Де Корвина, управляющий птицефермой в Бартли-Хилле около Фрэнта в Сассексе, был шпионом. Ферма была изолированной, и считалось, что Де Корвина не мог бы зарабатывать на жизнь только разведением домашней птицы. Но доказательства предположений, что ферма служила местом рандеву для немцев, которые, в своей зловещей манере, проводили большую часть времени, разъезжая на велосипедах по всей стране, так и не смогли обнаружить.
В соседнем местечке Распер был подобный случай. Два немца, предположительно незнакомые друг с другом, сняли жилье по одному и тому же адресу. Они быстро стали друзьями, но когда Мелвилла послали туда, чтобы разобраться с подозрениями, они тут же начали ссориться, и попытались узнать, знает ли Мелвилл какой-то иностранный язык. Итак, подозрения были — но и тут никаких улик не нашли.
В июне 1910 года Мелвилл сообщил, что немец по фамилии Штиве посетил официантов в Дувре и Фолкстоне, причем они, похоже, побаивались его. И за этим расследованием тоже не последовало ничего. Точно так же расследования проводились из-за подозрений в адрес многих немцев, учившихся верховой езде в лондонском конном центре, и офицера, отправившегося на прогулку вдоль побережья Эссекса и Сассекса в поисках потенциальных плацдармов для высадки десанта. Никаких шпионов не разоблачили.
То, что никаких примечательных результатов бюро в течение некоторого времени не достигло, никак нельзя полностью поставить в вину Келлу. Джон Спенсер Юарт написал Черчиллю письмо с просьбой о циркулярном рекомендательном письме начальникам полиции. «Он во всех отношениях является очень осторожным и надежным». Теперь Келл перемещался по всей стране, пытаясь убедить упрямых начальников полиции, что в их районах на самом деле могут существовать шпионы, пока 1 января 1911 году ему не дали в помощь капитана Ф.Л. Стэнли Кларка из Саффолкского полка, и его часть бюро разделили на два отделения — Пассивное (профилактическое) и Активное (детективно-расследовательское).
Кларк быстро внес существенный вклад в работу бюро, когда ему удалось в поезде подслушать разговор двух немцев, один из которых сказал, что получил любопытное письмо от госпожи Тони Раймерс из Потсдама с просьбой об информации о британских военных приготовлениях. Фрау Раймерс в действительности была одним из старших сотрудников в штате Густава Штайнхауэра и, как только Келл получил разрешение на перехват подобных писем, был вскрыт факт существования агентурной сети, использовавшей ряд почтовых ящиков.
Летом 1910 года бюро наконец-то доказало свое право на существование, арестовав первого из довоенных немецких шпионов, лейтенанта Зигфрида Хельма из 21-го батальона Нассау, которого застигли, когда он делал наброски в Портсмутских доках.
Предыдущим летом молодая женщина по имени Ханна Вудхаус поехала в Германию и близко познакомилась с Гансом Вольфартом из 8-го Рейнского саперного батальона. В следующем году она вернулась, чтобы встретиться с ним в Берлине. Он сказал ей о своем коллеге, приезжающем в Англию, и попросил ее показать ему окрестности и говорить с ним на английском языке. Товарища звали Хельм, и он написал Ханне письмо, сообщив, что собирается приехать в Портсмут. Она сняла для него жилье, но когда он описал свои посещения верфей, у нее зародились подозрения, и она сообщила о них властям. Хотя Хельм делал наброски многих сооружений и крепостей, местные судьи, возможно из милосердия, не стали предавать его суду за шпионаж. В ноябре на Винчестерской выездной сессии суда присяжных он признал себя виновным в нарушении Закона о государственных тайнах и был освобожден под свой собственный залог справедливым и доброжелательным судьей господином Элдоном Бэйнксом, который сказал ему:
«Мы можем быть бдительными и, возможно, с вашей точки зрения, даже слишком бдительными, при поиске нарушителей наших законов, но все же при применении этих законов, мы справедливы и милосердны, не только к подданным нашего королевства, но и к тем, кто, подобно вам, ищет гостеприимный прием на наших берегах».
На самом деле Хельм рисовал наброски устарелого форта, который вряд ли мог бы заинтересовать немецкую разведку.
В 1911 году Фил Макс Шульц из 13-го Гусарского полка («Фил» он взял из своей степени доктора философии - потому и подписывался как Фил Макс Шульц), был обвинен в подстрекательстве плимутского адвоката Сэмюеля Даффа и коммерсанта Эдварда Таррэна к преступлениям против Закона о государственных тайнах. У Шульца был плавучий дом-лодка на реке Йилм, и он предложил обоим джентльменам сначала 50, а потом 60 фунтов в месяц за сведения о возвращении на базу скоростных кораблей из Средиземного моря. Адвокат составил формальный контракт, и, под кураторством Специального отдела, начал снабжать Шульца дезинформацией.
Приговаривая Шульца к 21 месяцу заключения на Эксетерской выездной сессии суда присяжных 4 ноября 1911 года, барон Олверстоун прокомментировал, также с некоторой наивностью: «Никто не отверг и не осудил бы поступки, в которых вас обвиняют, строже, чем все руководители Германии». Шульц отправлял письма Пьеру Тиссену в Бельгию, город Остенде, улица Рю д'Уэст, 22, и полиция знала, что это адрес Макса Тоблера, главы немецкой шпионской школы в Роттердаме. Тоблера после дела Шульца уволили, и на его место взяли Р.Х. Петерссена, который раньше руководил «Международным шпионским бюро» в Брюсселе. Петерссен надолго стал постоянной занозой для британцев. Что касается Шульца, то его выпустили на свободу 12 апреля 1913 года.
В том же 1911 году был разоблачен Хайнрих Гроссе. Уильям Солтер, бывший старшина Королевского флота, открывший частное детективное агентство, разместил в газете рекламное объявление, и получил ответ от капитана Хью Гранта, который сослался на некоего «немецкого магната», того самого г-на Петерссена, готового заплатить за информацию о британских военных кораблях. Солтер пошел к начальнику военно-морской базы в Портсмуте, а тот передал дело Специальному отделу. Солтеру уготовили роль двойного агента, и последовавший обыск в жилище Гранта принес богатый улов в виде инкриминирующих писем. Капитан Грант был арестован, и оказалось, что на самом деле его зовут Гроссе, что он немец и моряк торгового флота и уже отбывал десятилетнее тюремное наказание в Сингапуре за подделку. На допросах он утверждал, что шпионил также и для Англии — и был приговорен к трем годам. Его освободили в апреле 1914 года, но снова арестовали в августе, и он умер в лагере для интернированных. Гроссе был одним из немногих подлинных шпионов, попавших под подозрение Ле Кё, который видел его со Штайнхауэром, самозваным «главным шпионом кайзера», в военных доках в Портсмуте в 1902 году.
Внезапно начало казаться, что шпионы были повсюду. В 1911 году квартирная хозяйка из Эдинбурга сообщила властям о своих подозрениях в адрес ее жильца доктора Армгаарда (Армгорда) Карла Грейвса, но только в апреле 1912 года, при обыске его гостиничного номера были найдены письма, касающиеся новой 14-дюймовой морской пушки. Там обнаружили также эклектичную коллекцию разнообразнейших предметов, в том числе много склянок с ядом, шприц для подкожных инъекций и винтовочные гильзы.
Грейвс был блестящим мошенником. Настоящее имя его, вероятно, было Макс Майнке, родился он, предположительно, в Берлине 7 мая 1882 года. В своих весьма ненадежных мемуарах он утверждал, что был принят на работу в немецкую Секретную службу вскоре после англо-бурской войны, и дважды попадал в тюрьму в Сербии и Южной Африке. Это, возможно, и было правильно, но он предпочел не упомянуть о своем сроке за мошенничество, который получил в Новом Южном Уэльсе в 1910 году. Стоило ему вернуться из Австралии, как его приговорили к шести месяцам тюрьмы в Висбадене. Вероятно, после этого ему удалось убедить немецкий главный морской штаб или «Международное шпионское бюро» Петерссена в Брюсселе послать его в Соединенное Королевство, чтобы исследовать военно-морскую базу Росайт и военный завод фирмы «Beardmore & Sons», расположенный в Глазго. (Если «заказчиком» услуг Грейвса был флот, то кажется, что морская разведка, вербуя Грейвса, сделала это в обход Штайнхауэра, потому что, тот, вероятно, сильный задним умом, утверждал, что всегда считал Грейвса отъявленным жуликом.)
Предъявив фальшивый австралийский диплом медика, Грейвс попробовал получить место сменного врача в Шотландии у доктора Джеймса Маккеея, но он, к счастью для своих пациентов, решил, что сильный немецкий акцент Грейвса не «пройдет» в Лейте. Грейвс тогда сдружился с помощником управляющего гостиницы «Сентрал Хотел» в Глазго, который тогда представлял его членам Художественного Клуба как «моего друга немецкого шпиона».
Арестованный в своем номере, Грейвс был обвинен в шпионаже и в том, что «сделал или приобрел телеграфный код в целях передачи информации, касающейся британского флота и береговых укреплений».
Сначала Грейвс собирался сам защищать себя на суде, но потом передумал и попросил, чтобы его представлял адвокат Крэбб Уотт. В своей автобиографии, которую нельзя назвать иначе как совершенно лживой, Грейвс утверждал, что на самом деле судья первой инстанции вынудил его использовать Уотта, и также что во время процесса судья передал ему половину своих собственных обедов. Обвинение в шпионаже потерпело неудачу, и в июле 1912 года Грейвса осудили на 18 месяцев заключения по обвинению, связанному с телеграфным кодом. Как и положено хорошему аферисту он воспринял свой приговор спокойно и с удовлетворением, сказав: «Грейвса Армгаарда Карла уводят. Ну, что ж, это был справедливый суд». Его отправили в тюрьму Барлинни.
Грейвса выпустили в декабре 1912 года. Согласно его мемуарам — и, можно предположить, что, по крайней мере, некоторая доля правды в этой истории есть — его вызвали в офис начальника тюрьмы, где присутствовал Келл, и тот попросил его работать на британцев. Грейвс уверял, что сразу узнал в Келле кавалерийского офицера и согласился работать на MИ5 — но только после того, как убедился, что немецкая разведка его предала. Грейвса привезли в Лондон и поселили в отеле «Рассел-Сквейр». Он обедал на следующий день с Мелвиллом в «Империале», после чего его привезли на Даунинг-стрит, где он записался в книге посетителей как Трентон Снелл, и встретился с сэром Эдвардом Греем, министром иностранных дел.
У квартирной хозяйки Грейвса, похоже, интуиция была намного сильнее, чем у Вернона Келла. Грейвс с легкостью обвел шефа контрразведки вокруг пальца. У Келла возникла идея завербовать Грейвса, с жалованием в 2 фунта в неделю под псевдонимом Шнелль или Снелл. Грейвс рассказал ему о немецких заговорах с целью взорвать Форт-Бридж и нанять других нежелательных людей для осуществления террористических актов. Он утверждал, что знал всех немецких шпионов в Великобритании и, похоже, его все-таки действительно наняли, чтобы он с детективом Фицджеральдом выслеживал их. Разумеется, он не нашел ни одного. Так Грейвс постоянно водил Келла за нос.
Если Грейвс когда-либо и делал какую-то реальную работу для Келла, что очень маловероятно — хотя он и утверждал, что отправился в Берлин, чтобы отправлять оттуда донесения в бюро — то это могло быть в течение очень короткого периода. Ведь спустя всего шесть месяцев после выхода из тюрьмы, добрый доктор оказался в Нью-Йорке, где хвастался, как ему удалось надуть британцев. И, действительно, как раз это у него получилось. Келл несколько раз посылал ему деньги в Германии и Австрии прежде, чем понял, что тратит их впустую.
К июню 1913 года в парламенте начали задавать вопросы о причинах досрочного освобождения Грейвса. Маккиннон Вуд, от имени министерства иностранных дел, заявил в Палате Общин:
«Согласно прецеденту не требовалось называть причины, по которым государство воспользовалось своим исключительным правом [на помилование]. Я ничего не знаю об его национальности. В приговоре не было никаких рекомендаций для его высылки».
Он, впрочем, добавил, что состояние здоровья Грейвса было плохим, что могло послужить основанием досрочного освобождения. Как только началась война, Грейвс тут же издал весьма занятные и почти полностью вымышленные «Тайны немецкого Военного министерства». Книгу напечатали тиражом более ста тысяч экземпляров, и все их быстро продали.
Несмотря на такие затруднения, первые годы Келла не были безуспешными. Слежка за Карлом Густавом Эрнстом, главным немецким резидентом в Великобритании, который действовал под прикрытием своей парикмахерской на Каледониан-Роуд, 402A, в северном Лондоне, помогла МИ5 добиться своего самого большого довоенного успеха. Эрнст родился в Великобритании и поэтому имел британское подданство. В первый раз он привлек к себе внимание МИ5 в 1910 году. В мае того года на похоронах короля Эдуарда VII, кроме обычного обеспечения безопасности, бюро установило круглосуточное наблюдение за капитаном фон Ройбер-Пашвицем, высокопоставленным офицером свиты кайзера, который, как предполагалось, был офицером разведки. После обеда в «Кафе Ройал» однажды ночью капитан возвратился в свой отель, потом покинул его через черный ход, и направился в парикмахерскую Эрнста, где остался на всю оставшуюся ночь — весьма странное поведение для немецкого офицера. На следующий день было получено разрешение на перехват почтовой корреспонденции Эрнста, и в течение следующих трех лет его письма вскрывали, копировали, переводили и отправляли адресатам.
Полковник Джеймс Эдмондс позже написал: «Я был настроен против ареста даже точно установленных вражеских агентов: было лучше позволить Германии жить иллюзиями, что у нас нет никакой системы контрразведки».
Штайнхауэр утверждал, что обнаружил, что Эрнст находится под подозрением, и, будучи уверенным, что теперь его почту будут вскрывать, продолжал писать ему, посылая теперь дезинформацию. Одним из самых озадачивающих сообщений была телеграмма, в которой было написано: «Отец скончался, ждем инструкций». Вторая телеграмма гласила: «Отец скончался, какие действия» и ответ: «Отец мертв или скончался, пожалуйста, объясните».
В 1911 году Закон о государственных тайнах был ужесточен, чтобы разрешить конфискацию почты для экспертизы и копирования. Немцы протестовали против этого, несколько иронически жалуясь на британскую практику контролировать немецких агентов, не арестовывая их.
В июне 1912 года при проверке корреспонденции Эрнста всплыло имя Джорджа Пэрротта, уоррент-офицера, отвечающего за флотское стрельбище близ казарм Ширнесса. Пэрротт был главным канониром корабля Его Величества «Агамемнон». Когда Пэрротт попросил предоставить ему отпуск, то предпочел не упоминать, что отпуск нужен ему для того, чтобы посетить Рихарда Дингера, его друга в Берлине. За ним проследили до Остенде и по его возвращению, уволили со службы. Потом он переехал в Бэттерси, в южном Лондоне, куда Эрнст пересылал ему еще больше писем. Учитель немецкого языка Карл Хеншель тоже заявил, что с 1909 года он и его жена получали плату от Пэрротта. Хеншель выдал его, потому что им с женой сократили жалование. На процессе в Лондонском центральном уголовном суде («Олд-Бэйли») в январе 1913 года Пэрротта осудили на четыре года тюрьмы. Хеншель же отделался просто предупреждением.
15 октября 1912 Леви Розенталь, парикмахер из Портсмута, сообщил властям, что Уильям Клэйр попросил его помочь узнать подробности о подлодках, строящихся на верфи. Клэйр, горбун, которого на самом деле звали Клауэр, прибыл в Лондон десятью годами ранее. Он женился на проститутке, и какое-то время имел практику зубного врача, где лечил горстку моряков. Устроили так, что Розенталь должен был представить Клэйру Чарльза Бишопа, высокопоставленного чиновника в казначействе. Они встретились и согласовали плату за передачу ежегодного отчета о торпедах от работодателей Бишопа. Бишоп, как и было договорено, принес отчет, а Клэйра арестовали, как только он вышел из парикмахерской Розенталя. 26 июня 1913 года на заседании Гемпширской выездной сессии суда присяжных, он получил пять лет тюремного заключения.
Фредерик Гульд, или Шрёдер, был осужден в апреле 1914 года и получил шесть лет. Он и его жена Мод управляли трактиром «Королева Шарлотта» в Рочестере. Их новый квартирный хозяин нашел в доме две карты из Адмиралтейства, а еще копию письма от 8 октября 1903 года с просьбой о сотрудничестве с немецкой разведкой. За Шрёдерами установили наблюдение, и Мод была арестована в Черинг-Кросс после покупки билета до Остенде. На пути к полицейскому отделению на Боу-Стрит она разорвала несколько конвертов и попыталась выбросить их из окна такси. В них были планы Адмиралтейства для Спитхеда и Бергена. В новом доме Шрёдеров на Мертон-Роуд, в районе Уондсворт, в южном Лондоне нашли анкетный опрос на шести страницах, касающийся военных кораблей Королевского флота. Суд достаточно милосердно обошелся с женой Шрёдера, не предъявив против нее никаких доказательств на том основании, что она не знала о содержимом конвертов. Ее муж тоже приложил все усилия, утверждая, что она была абсолютно невинна.
В мае 1914 года сигнальщик второго класса Герберт Эрнест Хаттон был арестован в Ширнессе и осужден военным судом по обвинению в краже конфиденциальных документов на линкоре «Куин», на котором служил. 18 февраля обнаружили потерю ключа от рубки сигнальщика, и бесследно пропала сигнальная книга флотилии. Подозревали, что Хаттон переслал ее в голландский город Флиссинген 23 февраля. Его приговорили к четырем годам каторжных работ и внесли его имя в список немецких шпионов.
Последний довоенный арест произошел в июне, когда электрик по имени Сэмюель Мэддикс похвастался на Портсмутской верфи, что был шпионом. Он предложил свои услуги немцам в апреле 1914 года, и агент, назвавшийся А. Рэнсомом в Потсдаме согласился принять его. Мэддиксу послали 4 фунта в качестве командировочных для поездки, но он так и не поехал.
Однако когда Мэддикс появился в суде магистрата, он был признан психически больным. Как заявлял его адвокат, Мэддикс действительно испытывал «большое желание обмануть иностранные государства», но понял, что задача эта слишком трудна для него одного и обратился за помощью. Вероятно, из милосердия его отправили в госпиталь для душевнобольных, из которого он убежал. Когда его поймали, то интернировали и не выпускали до 27 января 1919 года.
Не все шпионские дела заканчивались судебным преследованием. С приближением войны внимание немецкой разведки переместилось от персонала на кораблях к служащим на берегу. В феврале 1914 года поступили сообщения, что Эдвин Грегори пересылал информацию из Портсмута некоему А. Кутузову, который завербовал его, назвавшись автором, пишущим о военных флотах мира. На самом деле письма отправлял вышедший на пенсию докер, Питер Грегори, а «Кутузов» не был ни Кутузовым, ни писателем, а все тем же удивительно трудолюбивым Петерссеном, теперь действующим на улице Рю де Пашеко в Брюсселе. Сначала пересылавшиеся статьи носили общий характер, но со временем становились все более конкретными, когда писатель заинтересовался деталями крепления труб на кораблях типа «Айрон Дьюк». Мелвилла послали, чтобы допросить Грегори, но главный прокурор решил замять дело. Грегори спас тот факт, что он написал, что он не шпион, и, конечно, не шпионил бы ради предложенных ему двух фунтов.
В следующем месяце под следствие попали 21-летняя Клэр Фуге (известная и как Лина Мэри Хайне) и Макс Пауэр Хайнерт. Красавица Фуге прибыла в Портсмут в марте 1914 года и начала давать уроки немецкого языка британским офицерам, так же как и Хайнерту. Фактически же Хайнерт был мужем Фуге и прекрасно знал немецкий. Между делом они отослали в Германию наброски прожекторов в Портсмуте. Она утверждала, что была завербована через рекламное объявление в газете «Берлинер Тагеблатт» на прошлое Рождество. Она получала 15 фунтов в месяц и поехала в Германию, чтобы встретиться там с ее контактным лицом, по фамилии Фельс.
Фуге и ее мужа не преследовали по суду, но просто интернировали. Ее отправили в суровую женскую тюрьму в Эйлсбери, а он умер в тюрьме 1 декабря 1914 года. Считалось, что ее проступок заслуживал как минимум трех лет заключения, и когда она подала прошение об освобождении в 1916 году, ей отказали на том основании, что она тут же начнет шпионить снова. Она была, в конечном счете, выслана, и прибыла на корабле в Роттердам 1 апреля 1919 года. В ее досье была пометка, в которой говорилось, что это дело показало, что несудебное преследование таких случаев приводит только к бесконечным ходатайствам и лживым жалобам, мол, в деле не было никаких доказательств, чтобы наказывать обвиняемых в судебном порядке.
До сих пор так и не удалось точно выяснить, кем на самом деле был Альберто Сельсо Родригес, он же Гарсия, который приехал, чтобы преподавать в школе Берлитца в Портсмуте, и даже был ли он настоящим испанцем. Он был еще одним человеком, собиравшим информацию, маскируясь работой для какой-то российской газеты, предлагая 5 шиллингов за ответ и 70 фунтов стерлингов за ежегодный отчет о торпедах. Ответы следовало направлять в Брюссель Гарри Форду «до востребования». Он был интернирован.
Согласно весьма неправдивым мемуарам Штайнхауэра, за несколько недель до войны он нанес молниеносный визит в Великобританию, и, изображая из себя голландца, решившего немного порыбачить, проведал всех своих агентов в Шотландии и Англии и посоветовал им прекратить свою деятельность, сорваться и бежать. Многие встретили его предупреждения скептически, но те, кто к ним прислушался, например, Георг Кинер, пианист мюзик-холла в Эдинбурге, Кронауэр, парикмахер в Уолтхэмстоу, Вальтер Райнман в Халле, и Шаппман в Эксетере, были среди тех немногих, кто избежал облавы на подозреваемых немецких шпионов накануне войны.
Другим шпионом, попавшим под прицелом Келла, которому удалось улизнуть, был Фрэнсис Чарльз Бубенхайм. Он родился как Карл Франц Йозеф в Эльзасе в 1886 году и, известный также как Чарльз Уилсон, выучился на инженера-механика. В октябре 1913 года он работал в юридической корпорации «Линкольнз инн» патентным поверенным, что давало ему доступ к чертежам самолетов. Он тогда написал офицеру в Страсбурге, предлагая свои услуги Германии. В Брюсселе он встретился с полковником Кольбе, и тот предложил ему ежемесячный гонорар в 420 немецких марок в течение одного года за организацию шпионской сети на всем юге Англии с особым упором на аэродромы и верфи.
Оказалось невозможным проследить за его корреспонденцией, поэтому Мелвиллу пришлось организовать наблюдение. Бубенхайм попытался устроиться на работу в Вене в мае и затем 4 июля предлагал свои услуги британцам в Роттердаме — но инспектор Фрост, работавший там, получил приказ не связываться с ним. Мелвилла отправили допросить Бубенхайма. Он заявил, что дезертировал из-за того, что немцы плохо с ним обращались и плохо заплатили. По его словам, немцы хотели узнать имена нуждающихся английских офицеров. Мелвилл заплатил ему 5 фунтов, но сказал, что британцы не возьмут его на службу.
Бубенхайму удалось избежать ареста, хотя он и был включен в Специальный список немцев, подлежащих интернированию в случае войны. Когда в декабре 1915 года его жилье было подвергнуто обыску, его квартирной хозяйки не было на месте, и никто не знал о нем.
3 августа 1914 года всего за несколько часов до объявления войны, 21 из 22 подозреваемых немецких агентов в Великобритании был арестован (22-й, Райнман, был в это время в Германии). Один из арестованных был самой важной персоной, которая попала в сети Келла, или, по крайней мере, именно он получил самое большой тюремный срок (хотя Штайнхауэр считал его некомпетентным): «почтальон» с Каледониан-Роуд, Густав Эрнст.
Эрнста сначала обвинили в нарушении Закона о государственных тайнах, но это обвинение было отклонено судьей на Боу-Стрит. Тогда его поместили в тюрьму в Брикстоне согласно Закону о регистрации иностранцев. Он оспорил это, утверждая, что он британский подданный, и это было правдой. Его освободили, чтобы тут же арестовать прямо у тюремных ворот и обвинить в передаче информации в Берлин Штайнхауэру. Третья попытка осудить Эрнста оказалась удачной для властей. 13 ноября судья господин Кольридж, приговаривая Эрнста к каторжным работам сроком на семь лет, сказал ему:
«Вы - мерзкий, продажный шпион, готовый предавать вашу страну врагу за деньги, вы были бы точно так же готовы, я смею предположить, предавать и Германию нам, если бы вам предложили больший гонорар. К такому человеку я не могу испытывать никакого сочувствия».
Эрнст продал себя и предал свою страну за 1 фунт в неделю. Это было типично для сумм, выплачивавшихся тогда агентам. Штайнхауэр так писал об этом: «У меня было сорок агентов в Лондоне, но по поводу общей суммы их вознаграждения едва ли стоило переживать».

 

Глава 3. Британские шпионы при Камминге

 

«Умных и эффективных шпионов ловят редко, но лучших из них даже не подозревают».

(Джордж Хилл)


На протяжении большей части предвоенных лет Мэнсфилд Камминг имел дело с несколькими профессиональными шпионами и большим количеством шпионов-любителей, некоторые из которых доставили ему изрядные хлопоты. Но в конце ноября 1909 года он встретился со своим первым профессиональным агентом, «ветераном» Бызевским, которого, вероятно, первоначально порекомендовал британцам начальник австрийской военной разведки «Эвиденцбюро» полковник Ойген Гордличка, и, как говорили, он умел войти в форт, выйти и сделать абсолютно точный эскиз по памяти. Его основным недостатком, впрочем, считалась лень.
Встреча Камминга с Бызевским должна была состояться в присутствии Келла, и между ними возникли разногласия относительно того, что должно было произойти. Бызевского ранее «курировал» через Мелвилла шеф Келла, сэр Джеймс Эдмондс, но, поскольку Бызевский должен был, как зарубежный агент, действовать за пределами Британии, то Камминг полагал, что контролировать его должно Адмиралтейство, а не военное министерство. И Келл, и Камминг провели перед встречей целый вечер, обращаясь за помощью к своим начальникам относительно того, кто должен был теперь управлять Бызевским. И Камминг, поддержанный контр-адмиралом Бетеллом, выиграл. Когда встреча наконец-то состоялась, Бызевского представил Каммингу Эдмондс, который вскоре после этого уехал. (По-видимому, так как Бызевский уже использовался как агент, Мелвилл не должен был присутствовать.) Во время интервью Бызевский говорил только на немецком языке и все, что он сказал, пришлось переводить для Камминга, только начавшего изучение немецкого в школе Берлитца. Хотя он утверждал, что мог следить за беседой, «но не понимал его идеи и мнения», что и для агента и для «куратора» не могло не быть значительным препятствием.
Задачей Бызевского было завербовать одного постоянного второстепенного агента (т.н. «субагента») в немецком Вильгельмсхафене на западной стороне бухты Яде, залива Северного моря, и второго, кто смог бы путешествовать вокруг немецких верфей. Камминг все еще увлекался попытками вербовки проживающих в Германии англичан, но Бызевский, кажется, был против этого. Когда ему сказали, что Камминг хотел бы получить информацию о дредноутах, которые строились в Австро-Венгрии, Бызевский упрямо отказался, сказав, что не будет делать ничего, что принесло бы вред его родине.
Похоже, только к концу встречи Камминг и Бызевский обнаружили, что они оба знают французский язык. Камминг отметил в своем дневнике, что Бызевский «говорит на французском языке так же или даже лучше, чем на немецком». Учитывая слабое знание немецкого языка Каммингом, непонятно, как он смог сделать такой вывод.
Со временем Бызевский нашел бы больше второстепенных агентов — но Камминг считал систему оплаты услуг этих людей совершенно неудовлетворительной. В Отчете о деятельности Бюро секретной службы за 1910 год Камминг писал:
«Основной агент, которого я назову «B», нанят на особых условиях. У него есть три человека, работающие под его руководством, и ему разрешено платить им 360, 500 и 642 фунта соответственно. Ему самому не платят вообще ничего, но, как предполагается, он оставляет себе некоторую часть из жалования его людей. Нет вообще никакой проверки, какую именно долю он вычитает для себя, и я думаю, что это само по себе - ошибка, поскольку тем самым он оказывается заинтересованным нанимать самых дешевых людей, которых может найти. У меня нет никакой возможности для контроля этих людей. Я никогда не видел их и не слышал их имена, и я даже не совсем уверен, что они вообще существуют. Представленные отчеты являются очень скудными и до настоящего времени не оправдывают выплаченные большие гонорары — превышающие жалование всех прочих агентов, вместе взятых».
И при этом он считал деятельность двух этих агентов, «B» (не Бызевского) и «U», также неудовлетворительной. В случае приближения войны они должны были послать срочные сообщения с предупреждением, но сперва Камминг подумал, что они «настолько робкие, что я сомневаюсь, найдут ли они в себе достаточно храбрости, когда наступит время». Позже он решил, что у «U» был потенциал. «U» сообщил о некоторых фактах, которые, казалось, доказывали, что в районе Киля могли проводиться эксперименты, связанные с бактериологическим оружием. Не в последний раз Камминг глубоко ошибся в оценке человеческих характеров: незадолго до внезапного начала войны, «U» соблазнился покупкой совершенно фальшивого немецкого шифра, предложенного ему неутомимым и талантливым господином Петерссеном в Брюсселе.
Келл также, кажется, передал Генри Дэйла Лонга Каммингу, который нашел его, «умно выглядящим коллегой, очень приятным, бдительным и как мне кажется, осторожным». Задачей Лонга была вербовка агентуры, а не сбор фактов, потому его незнание флота и военно-морских проблем не имело большого значения.
Медленно Камминг начал собирать малочисленную команду шпионов. В конце 1909 года он взял к себе капитана Королевской морской пехоты Сайруса Регнарта. Регнарт был сыном обойщика, знал русский язык и стал тем человеком, с кем Камминг в будущем неоднократно будет выезжать в служебные командировки за рубеж. Как раз на квартире Регнарта Камминг встретился с другим агентом, WK. А за две недели до Рождества ему довелось встретиться с Фон де Т., другим человеком, работавшим на Келла. Затем последовало еще больше агентов. Не все из них оказались пригодными, но неудовлетворительным был и метод оплаты.
Следующие два года Камминг часто маскировался, иногда под видом немца, с помощью театрального костюмера, поджигателя и шантажиста Вилли Кларксона, и расспрашивал многих потенциальных агентов. В некоторых из них было, по крайней мере, что-то достойное и привлекательное. Другие были отъявленными прохвостами, вроде бывшего канонира из Королевской конной артиллерию, с очаровательным видом предположившего, что для Камминга нет смысла наводить о нем справки. (И он, кажется, был еще одним из лучших.) На другом конце спектра находился бывший майор, негодяй, по первоначальной оценке Камминга. Тот утверждал, что мог идентифицировать немецкого агента, потому что у него было четыре ряда зубов. Еще этот потенциальный агент утверждал, что обладаем кольцом, содержащим перуанский яд, убивающий за три секунды — Филлипс Оппенгейм умер бы от зависти. Однако Камминг нанял его «с испытательным сроком» и отправил в Эссен. Вклад другого потенциального агента состоял в том, что он назвал немецкими шпионами еврея-ростовщика Брейвича Пауэра, и Уильяма Гая Делафорса, изгнанного с позором бывшего полицейского Скотланд-Ярда. Информация эта, вероятно, была правильна.
Делафорса, кстати, не единственный раз упоминали как возможного шпиона. Одним из самых причудливых случаев было дело предположительно связанной со шпионажем женщины, австралийки Евы Мортлок Блэк. Блэк вышла замуж за Брейвича Пауэра, а в 1916 году подала на развод с ним. Она утверждала, что Делафорс работал на Секретную службу и платил ей 20 фунтов в месяц, чтобы она перевозила документы во Франции и из Франции. Документы, доставленные ею в Англию, Ева передавала людям на улице или на железнодорожных станциях. Это обнаружилось, когда Королевский поверенный вмешался в бракоразводный процесс, утверждая, что из-за супружеской измены Евы Блэк с Делафорсом ей нельзя дать развод. Выяснить, на кого работал Делафорс, и работал ли он вообще, так и не удалось, но он и Ева Блэк, с согласия ее мужа, отправились в Альхесирас, в то время рассадник шпионажа. Судья господин Хорриддж сказал, что, по его мнению, она полагала, что работала на секретную службу, даже если ни он, ни она не знали, была ли это немецкая или английская секретная служба. И хотя все стороны вели себя очень безответственно, он не был уверен, что она действительно изменяла мужу с Делафорсом, который ко времени рассмотрения дела очень благоразумно исчез.
Одна из проблем Великобритании состояла в том, что, постоянно наблюдая за Францией и Испанией как своими традиционными противниками на море, она совершенно ничего не знала о силе кайзеровской Германии как своего нового потенциального врага, когда та решила построить свой флот на Северном и Балтийском морях. Британскому флоту требовалась информация о судостроительном потенциале, военно-морских базах и береговых укреплениях немцев. Чтобы ее получить, Камминг продолжил традицию использования армейских и военно-морских офицеров для наблюдения за немецкими верфями во время прогулок по берегу или на яхтах. И именно у армейских офицеров при этом возникла самые серьезные проблемы.
Еще в 1901 году агент, идентифицированный как «Z», сообщил, что, хотя в Эмдене нет никакой военно-морской базы или объектов береговой обороны, этот район имеет стратегическое значение для немецкого флота. Особенно важным он стал бы, если бы немцы углубили канал Эмс - Яде, сделав его судоходным для канонерских лодок и миноносцев. Это был полезный материал, но мало что удалось сделать по части получения регулярной информации, в том числе и потому, что некоторые из довоенных британских шпионов, действовавших в Германии, кажется, едва ли не напрашивались на то, чтобы их поймали. Согласно досье Адмиралтейства, с 1909 по 1912 года в Германии за шпионаж были арестованы 11 британцев.
В августе 1910 военно-морской лейтенант Вивьен Брэндон из Гидрографического управления Адмиралтейства, и капитан Бернард Тренч из Королевской морской пехоты отправились «на пешую прогулку», чтобы осмотреть береговые укрепления на побережье Северного моря. Эта пара уже раньше немного занималась вместе разведкой, когда в 1908 году они ходили обследовать силы немецкого флота в Киле. Неудивительно, что в 1910 году их поймали: Тренч еще в Портсмуте проболтался парикмахеру – немцу по фамилии Шнайдер, что уезжал в Данию для изучения языка, но собирается поехать на остров Боркум и другие немецкие острова, чтобы посмотреть, что он там сможет выведать.
Они собирались припрятать все подозрительные бумаги в Нидерландах, но, услышав о военно-морских маневрах, отправились прямо на Боркум. В течение нескольких дней Брэндона арестовали там, а Тренча в Эмдене два дня спустя. На Боркуме они делали фотографии и писали записки на открытках, которые, как предполагалось, послали в Англию. Они также провели измерения пристаней и замеры глубин на Зюльте (Сильте) и Амруме.
Арестовали Брэндона из-за его собственной вопиющей глупости. В районе Боркума как раз проходили военные учения, и Тренч однажды ночью пролез через проволочное заграждение в запретную зону. Следующей ночью то же самое сделал и Брэндон, на сей раз прихватив фотоаппарат со вспышкой. Свет от вспышки заметил часовой, и Брэндона арестовали. Дальнейшее развитие событий происходило, как часто бывало тогда, в истинно джентльменском стиле: Тренчу следовало бы держаться подальше от своего пойманного сообщника, но когда Брэндона отправили на поезде в Эмден, Тренчу разрешили последовать за ним. В Эмдене Тренч вернулся в свой отель, чтобы припрятать уличающие их фотографии, наброски и кроки, и на какое-то время ему это удалось. Однако арестовали его еще до того, как он попытался сбежать в Голландию. Как и положено, британское правительство отрицало сам факт, что ему хоть что-то известно об этой паре. Официальная линия состояла в том, что если Брэндон и Тренч и совершили что-то подозрительное, то делали это по своей инициативе и на собственный страх и риск. (По совпадению несколько дней спустя немецкий лейтенант Зигфрид Хельм был арестован за шпионаж в Портсмуте.)
За месяцы следствия было накоплено достаточно улик против Брэндона и Тренча. Рассказанная Брэндоном история, что он, мол, работал на газету «Дэйли Скетч», развалилась, как только владелец отеля в Эмдене нашел некоторые из их бумаг, которые Брэндон спрятал в подушке. Позднее полиция обнаружила еще больше бумаг под матрацем (то, что они спокойно пролежали там несколько недель, кое-что говорит о регулярности поддержания чистоты в гостинице). Довольно небрежное поведение Брэндона резко контрастировало с подходом немецкого шпиона Хорста фон дер Гольца, который в своих воспоминаниях утверждал, что однажды за один вечер, почувствовав слежку, съел с ходу два фунта компрометирующих его бумаг.
Брэндон и Тренч оба дали показания на судебном процессе в Лейпциге, в результате чего немцы немного больше узнали о британской разведке. Тренч признался, что посещал укрепления на Боркуме, чего не знали немцы, и сообщил, что «Реджи», которому он писал, был капитаном Сайрусом Регнартом, «связанным с разведывательным бюро Адмиралтейства». Со своей стороны Брэндон сознался, что трижды прочитал «Загадку песков».
Они попытались применить изобретательный, хотя и не принесший им пользу ход, утверждая, что заметки, которые они собирали, предназначались для создания английского аналога немецкого морского справочника «Naval Baedecker» и что, поскольку британские военные корабли не посещали этот район, то не должно было быть препятствий для людей, собирающих такую информацию. Этот аргумент на судей не подействовал, но они приняли во внимание факт, что Брэндон и Тренч были офицерами и джентльменами, действовали в интересах своей страны, а не являлись предателями и не пытались подкупить немецких чиновников или военных. Впрочем, повезло им куда меньше, чем Хельму. Каждого из них приговорили к аресту в крепости сроком на 46 месяцев. Тренча отправили в Глатц, теперь Клодзко в юго-западной Польше, а Брэндона в Кёнигштайн, к юго-востоку от Дрездена.
Арест с содержанием в крепости был несравненно лучше тюремного заключения. Арестованные, как правило, не были обычными преступниками, среди них часто было много офицеров, наказанных за дуэль. Им разрешали самим обставлять свое пребывание с желаемым комфортом и общаться с другими офицерами, студентами и прочими образованными и воспитанными людьми с хорошим социальным положением, разделявшими в крепости гостеприимство губернатора... Не было никаких надоедливых ограничений, и для арестованных не составляло труда получить разрешение на прогулку по городу.
Прежде, чем отправиться в «свои» крепости, Брэндон и Тренч немного поболтали на лестнице в здании суда с адвокатом и следственным судьей. «Они были очень веселы и вполне довольны исходом процесса», написала газета «Таймс».
Год спустя, 29 июля 1911 года, когда напряженность в отношениях между Германией и Великобританией обострилась из-за отправки немецкой канонерской лодки в марокканский порт Агадир, компанейский выпускник Итонского колледжа Бертран Стюарт, 38-летний адвокат из лондонского Сити и «по совместительству» офицер территориальных добровольческих войск (Собственный ее Величества Королевы полк Йоменри Западного Кента) был направлен на встречу с Генри Дэйлом Лонгом в Бельгии, а оттуда отправился в Германию. Вероятнее всего, вначале он сам добровольно обратился к Каммингу еще двумя годами ранее, выразив желание «сделать что-то для Великобритании». Причиной его поездки был не только Агадирский кризис: немецкий Флот Открытого моря («Хохзеефлотте») вышел из своей базы и буквально исчез в тумане Северного моря. Возникла паника, что это могло быть началом нападения на Англию, которого так долго боялись.
Тогда за помощью в поиске исчезнувшего флота связались со всегда полезным Макдоногом, казалось, единственным человеком в военном министерстве, сохранившим здравый рассудок, и именно он послал Стюарта за границу на поиски флота. Согласно другой версии, Макдоног послал Стюарта в эту безнадежную миссию, но уже изначально как двойного агента. Очевидно, Камминг тогда протестовал, но к нему не прислушались.
Тем временем британская разведка нашла немецкий флот, вернувшийся в свою гавань, и если верить истории, Стюарт решил изобразить из себя британского предателя, «чтобы втереться в доверие к немецкой разведке и таким образом выведать там сведения исключительной важности».
Оказавшись в Германии, Стюарт связался со второстепенным агентом Бызевского бельгийским уголовником Фредериком Рю с кодовым именем «U». На самом деле звали его Арсен Мари Веррю, родился он в Куртре (Кортрейке) 14 февраля 1861 года, сидел в тюрьме за мошенничество и грабежи и управлял мыловаренным заводиком, пока не обанкротился в 1894 году. Он тогда пошел работать на пивоваренный завод британской фирмы «Courage Brewery» в Гамбурге, и, вероятнее всего, был там завербован управляющим завода, Дж. Н. Хардинджем, от имени британской разведки в 1907 году.
В досье немецкой разведки хранится письмо, которое, если оно подлинное, свидетельствует, что метод вербовки Фредерика Рю, использовавшийся Хардинджем, вряд ли можно было бы назвать тонким:
«У управления разведки военного министерства есть список людей, работающих за границей, которые предоставляют ему различную информацию, если она потребуется... Поэтому я пишу, чтобы спросить вас, не хотели ли бы вы включить и свое имя в список разведчиков, работающих на военное министерство, и если потребуется, передавать наилучшую информацию, которую вы смогли бы получить».
Рю, кажется, работал еще и на французов, и, вполне вероятно, был одновременно и агентом «Международного шпионского бюро» в Брюсселе. Гектор Байуотер, военно-морской журналист, до войны тоже работавший на Камминга, писал, что в 1905 году Рю заочно приговорили за присвоение чеков к двум годам тюрьмы, что делает историю его вербовки сомнительной.
Жалуясь, что англичане плохо ему платили, Рю стал двойным агентом. По словам Рю, Стюарт встретился с ним, назвавшись Мартином, в Голландии близ немецкой границы 30 июля, и предложил ему деньги, за сведения о времени мобилизации немецкого флота в Северном море. Вскоре после их второй встречи Рю предал Стюарта, и он был арестован в Бремене.
Если Стюарт действительно собирался выдать себя за предателя, то Камминг и другие, должны были знать, что Рю работал на Германию, в противном случае, почему они сообщили Стюарту его имя? Если они не знали, то тогда что-то было серьезно не в порядке с сетью Бызевского — или, возможно, он также успел стать «двойником». Камминг обсуждал вопрос о Рю с руководителями французской разведки во время посещении Парижа в марте 1912 года. Он утверждал, что они не знали, что Рю был двойным агентом, в этом случае следует признать, что не было никаких контактов между разведками Англии и Франции, и французы не читали английских газет.
21 августа контр-адмирал А.Э. Бетелл в флегматичном тоне писал Каммингу:
«Я боюсь, что «S» (Стюарт) попал в ужасное положение, и можно задать вполне обоснованный вопрос, не был ли «U» приманкой от начала до конца. Так или иначе, нашей организации следует теперь практически полностью покончить с этим, и с вашими контактами там тоже».
Бетелл не думал, «...что у них может что-либо быть против Брэндона и Тренча, поскольку у вас никогда не было с ними дел. Это досадно, но в таком деле подобные затруднения всегда следует ожидать».
"Таймс" полагала, что арест Стюарта был ошибкой, которую вскоре исправят — но этого не произошло. На судебном процессе в Лейпциге Стюарт, обвиненный в попытках получения военных сведений в Бремене, Гельголанде и Вильгельмсхафене, защищался живо и ярко. Когда председатель суда сказал, что каждому немецкому ребенку известно, что торговые суда могут быть переоборудованы для военных целей, Стюарт ответил: «Тогда, наверное, дети в Германии более образованные, чем в Англии».
Остроумный ответ мало помог ему. Чтобы показать, что у Стюарта были друзья в высших сферах, немцы много упоминали об его членстве в «Карлтоне», «Атенее» и пяти других лондонских клубах. Он также признал, что занимался разведкой во время Англо-бурской войны. 31 декабря 1911 года Стюарт был приговорен к трем годам и двум месяцам ареста в той же крепости, что и Тренч. Его друзья были этим оскорблены, и 5 февраля 1912 адвокат Реджинальд Аркрайт с негодованием написал в «Таймс»:
«Все, кто знал Стюарта в Итоне, или кто познакомился с ним в последующие годы, зная его как профессионального юриста самой высокой репутации, могут с полной уверенностью заявить, что он совершенно неспособен на бесчестные или постыдные действия, и никогда не пал бы так низко, чтобы сыграть жалкую роль шпиона».
Отец Стюарта выразил более взвешенное оценку, заметив что-то вроде «Молодые люди всегда будут поступать как свойственно молодым». Что касается его, он не хотел видеть, что злоключения его сына стали причиной международного инцидента. Но даже после гибели Стюарта на войне в 1914 году его друзья все еще продолжали уверять, что шпионом его тогда назвали несправедливо.
Шпионаж был в Бельгии разрешен по закону, потому кроме шпионов из Германии, Франции и самой Бельгии, там действовали независимые коммерческие агентства, такие как «Международное шпионское бюро», которым управлял Р.Х. Петерссен — он же Мюллер, Шмидт, Кутузов, Тэлбот и, несомненно, использовавший и много других имен. Петерссен открыто давал объявления о покупке шпионских сведений в бельгийских газетах. Его агентство также использовалось немецкой разведкой в контрразведывательных целях. Петерссен получал жалование в 50 фунтов ежемесячно и по 4 фунта и 5 шиллингов за каждого шпиона, обнаруженного в Германии с помощью его организации. Без сомнения ловушка для Стюарта была устроена Петерссеном, которого позднее упоминали и на судебном процессе против шпиона Гроссе в Англии.
Вначале с Брэндоном, Тренчем и Стюартом в крепостях обращались хорошо, но затем условия были ужесточены, в основном из-за побега французского офицера капитана Шарля Люкса, приговоренного к шести годам заключения за шпионаж. Люкс был арестован в Фридрихсхафене 4 декабря 1910 года, когда его заметили в подозрительной близости от нескольких «Цеппелинов». 27 декабря 1911 года ему удалось сбежать из крепости, перепилив напильником решетки камеры, взломав дверь и спустившись прямо на землю по веревке, связанной из носовых платков и простыней. Замаскировавшись под горбуна, он сел на поезд в Диттерсбах, откуда послал своему командиру телеграмму: «Хорошая поездка, наилучшие пожелания, Шарль Ноэль». Он проследовал в Италию, в Милане сел на парижский поезд и прибыл домой как раз на новый, 1912-й, год. Французы встретили его с большим восторгом. На некоторое время немцы задержали французского профессора в Германии по подозрению в помощи побегу, но Люкс официально заявил, что помогали ему только его брат и старый школьный друг.
В феврале 1912 года Брэндон тоже предпринял попытку побега, но как только дошел до внутреннего двора, его остановил часовой. Позже он с успехом предъявил иск немецкой газете за ее утверждения, будто он пытался подкупить охрану, что свидетельствовало бы об его весьма неджентльменском поведении. Он пожертвовал свои полученные по суду в качестве компенсации морального ущерба 4 фунта немецкой благотворительной организации. Любопытно, что немцы расценили его попытку побега, как и побег Люкса, как неспортивное поведение, подобное нарушению честного слова. Теперь заключенным, осужденным за шпионаж, больше не разрешали иметь личные вещи или деньги, их подвергали регулярным и внезапным обыскам и установили решетки на окна их камер. Только весной 1913 года Брэндон, Тренч и Стюарт были освобождены после помилования их Вильгельмом II в честь приезда короля Георга V на свадьбу дочери кайзера принцессы Виктории-Луизы и принца Эрнста-Августа, Герцога Камберлендского.
Тренч записывал все, что смог запомнить во время поездки и умудрился передать на волю два письма, которые тайно вынес посещавший его священник. Но к тому времени, как они поступили, Адмиралтейство уже получило необходимую информацию — вице-консул и его жена в Эмдене каждый раз, когда они возвращались в Англию, привозили нужные сведения. Тренч был этим очень огорчен.
Однако он и Брэндон, похоже, благосклонно восприняли свое заключение, и после освобождения их просьбы о компенсации расходов были вскоре удовлетворены. Стюарт не был столь счастлив. Он пытался надавить на Адмиралтейство, чтобы получить компенсацию и обвинял Камминга в своих проблемах. Он хотел десять тысяч фунтов и отклонил предложение выплатить ему 1200.
Камминг, разумеется, хотел бы размещать агентов за границей, но когда шпионы пытались продать документы британскому правительству, подход было совсем другим. В апреле 1913 года человека по имени Маймон, который, как говорили, был мусульманином и натурализованным англичанином, арестовали в Париже. Он попытался продать бумаги, которые могли бы убедить Россию, что французы и англичане сотрудничали против ее интересов. Они были украдены из архивов французского министерства иностранных дел, скопированы и возвращены. Их предложили и сэру Эдварду Грею, и одной газете, но и британский МИД, и газета сообщили об этом французскому правительству.
В сентябре 1911 года, двое англичан, Эттвуд и Степлорд, судя по сообщениям, пехотные офицеры, были арестованы в Эмдене, когда их застигли за фотографированием на верфях. Их фотоаппараты конфисковали и пластинки проявили. Они были на яхте, ходившей под норвежским флагом. Два дня спустя обоих освободили без предъявления обвинений. "Таймс" сообщала, что другие газеты указали их имена как Уэйс и Хэгг. Но на самом деле Уэйс и Хэгг были учителями, которых арестовали в Киле 30 августа. Они были также освобождены.
В августе 1912 года пять «спортсменов с высоким социальным статусом» были арестованы в немецком Эккернфёрде, а их яхта «Силвер Кресент» конфискована. Каким-то образом им удалось избежать таможенной проверки в Киле, и они еще больше усугубили свой проступок, сфотографировав новый торпедный стенд. Немецкие газеты по-разному описывали этих людей: то утверждалось, что двое из них были докторами, то адвокатами; один якобы был бизнесмен, а по другим данным - инженер; еще один был то ли фотографом, то ли художником-маринистом. На следующий день их освободили, и они щедро вознаградили своих «тюремщиков», которые посылали им обеды из местного отеля, добровольно признав, что вели себя безответственно.
Даже если не учитывать порой весьма неуклюжие методы шпионажа тех лет, нужно признать, что большая часть разведывательной информации, добывавшейся всеми сторонами, была очень плохого качества: либо переписанной из технических журналов либо, еще хуже, полностью вымышленной. Но и в последнем случае шпионские агентства умудрялись обманывать даже опытных и достойных специалистов, по крайней мере, в течение некоторого времени. В 1908 году Роберт Баден-Пауэлл купил документ с подробным планом немецкого вторжения, назначенного на британский традиционный летний праздник – «Августовский банковский праздник». Шпионы, уже находившиеся в Англии, должны были бы перерезать телефонные и телеграфные провода и взорвать мосты и туннели. Приблизительно 90 000 немцев тогда высадились бы в Йоркшире, легко разрезав Англию пополам. Какое-то время Баден-Пауэлл, кажется, верил этому, и читал лекции о том, что такой заговор мог бы оказаться успешным. Позже он утверждал бы, что, судя по брани, раздававшейся в его адрес из Германии, он «приблизился к правде еще ближе, чем думал».
Несколько более профессиональным, чем неудачник Стюарт, но зато намного более несчастливым был Макс Шульц (не имевший никакого отношения к уже упоминавшемуся немцу Филу Максу Шульцу). Он родился в Халле в 1884 году в семье иммигранта-сапожника, и в нескольких аспектах был идеальным кандидатом в агенты разведки. Шульц был учеником на судоверфях, а впоследствии стал комиссионером по продаже яхт, что обеспечивало ему идеальное прикрытие. Он женился на зажиточной Саре Хилтон, дочери местного торговца рыбой. Неясно, как его завербовал Камминг. Может быть, они встретились во время прогулок на яхте в проливе Солент. Но были предположения, что у Камминга была компрометирующая Шульца информация, и он поставил того перед выбором: арест или шпионская карьера. Бизнес его был самым лучшим прикрытием для шпионажа, а сам Шульц обладал и подходящими исходными данными и достаточными знаниями.
Первым человеком, с которым Шульц установил достойный упоминания контакт в Германии, был 60-летний Эрнст фон Маак, от которого он хотел узнать информацию о предложениях переоборудовать в военные корабли торговые суда немецких судовладельческих компаний «Норддойче Ллойд» и «Гамбург-Америка Лайн». В то время как Шульц был в Германии, квартирная хозяйка фон Мака, Ида Эккерман, представила Шульца 34-летнему военно-морскому инженеру, Карлу Хипзиху (возможно, она была или не была его любовницей), и Бернардту Вульффу. Хипзих, австриец родом, сменил подданство после введения порядка, что только немцы могут работать на немецких верфях. За время работы он собрал коллекцию чертежей и эскизов, и в январе 1911 года Шульц убедил его перевезти их в Англию.
В Англии Хипзиха принимали по-королевски. Его повезли на экскурсию в Королевский Аэроклуб в Хендоне. Он был в восторге, целовал Шульца и пытался поцеловать Камминга, не испытывавшего в связи с этим никакого энтузиазма. Камминг уговорил Хипзиха работать на него с жалованием 2 фунта в неделю плюс премия за информацию. Шульц вернулся в Германию в начале марта 1911 года, чтобы узнать как можно больше о дредноуте «Тюринген» и о первой подводной лодке «Эрзац Один». В своих донесениях он называл их «маленькие рыбки». Его прикрытием снова стала профессия комиссионера по торговле яхтами.
Он уже попал под подозрение во время своего последнего посещения. А Хипзих был арестован через пять дней после того, как совершенно открыто просматривал военно-морские документы, разложив их на столике в кафе. Шульц послал также телеграмму, где сообщалось, что что-то было продано. Телеграмму это своевременно нашли.
13 декабря 1911 года Имперский верховный суд в Лейпциге приговорил Шульца к семи годам тюрьмы за шпионаж на верфях военно-морского флота, и всю войну он провел в немецких тюрьмах. Как бывший офицер Хипзих получил 12 лет, а другие – более мягкие приговоры. Шульца выпустили на свободу в 1919 году, он вернулся в Халл, где и умер в 1924 году в возрасте 49 лет.
Мелвилл, Келл и Камминг теперь вербовали более способных шпионов, которые, в свою очередь, создавали агентурные сети в Европе. Лонг тоже все еще продолжал работать, как и Бызевский.
Одним из новых шпионов в Европе был Ричард Тинсли, который шпионил за голландскими фортами из своего бюро в Роттердаме. Тинсли, завербованный в 1912 году, капитан третьего ранга в Королевском военно-морском добровольческом резерве, был невысоким и широкоплечим мужчиной, с проникающим взглядом и красным лицом. Южноафриканец, Генри Ландау, работавший с ним, считал, что Тинсли похож на «гибрид профессионального боксера и морского волка».
Тинсли родился в Бутле 12 ноября 1875 года. Некоторые, в особенности сэр Айвон Киркпатрик (ставший в будущем постоянным заместителем министра в министерстве иностранных дел), считали его лгуном и первоклассным интриганом без угрызений совести, который время от времени баловался и шантажом. В 1910 году Тинсли создал пароходную компанию под названием «Uranium Steamship Company» на набережной Роттердама, и в феврале следующего года он попытался привезти и высадить в Голландии два судна с реэмигрантами, что ему недвусмысленно запрещали делать голландские власти. Ему дали две недели, чтобы он покинул Голландию. После обращений к голландскому королевскому двору этот срок продлили до месяца, и 27 марта он уехал в бельгийский Антверпен. Только после длительных переговоров и неискренних извинений ему разрешили вернуться.
Протеже Камминга, журналист Гектор Байуотер, происходил из шпионской среды. Его отец шпионил для Союза (северян) в американской гражданской войне, а его брат Улисс выдавал себя за американца, чтобы получить работу заместителя генерального консула Соединенных Штатов в Дрездене. Когда Гектор приехал к нему, то согласился с такой выдумкой, и, как человек с фантазией, занялся журналистикой. Высокий ростом, хороший рассказчик, Байуотер прекрасно говорил по-немецки, искренне симпатизировал немецкой культуре (и пел песни Шуберта). Байуотер работал для «Дэйли Рипорт», англоязычного еженедельника, а также стал военно-морским корреспондентом для «Нью-Йорк Геральд» и «Нэйви Лиг Джорнэл». Вскоре после того, как он начал писать, его пригласили на встречу с Каммингом в Лондоне. В отличие от большинства шпионов-англичан на службе у Камминга, Байуотер потребовал деньги за свою работу. Учитывая его знания в военно-морских вопросах, ему предложили звание капитан-лейтенанта в Королевском флоте, и он предпринял очень успешный тур по немецким верфям и прибрежным городам, добравшись до Триеста. Он возвратился в Англию в 1910 году.
Великий шпион Сидней Рейли утверждал, что делал то же самое на протяжении следующих трех лет:
«В течение трех жизненно важных лет до начала Первой мировой войны британское Адмиралтейство своевременно узнавало о каждом новом типе корабля в немецком флоте или об его модернизации — о водоизмещении, скорости, вооружении, численности экипажа и о каждой детали, вплоть до оборудования камбуза».
Камминг, однако, заявлял, что вообще не встречался с Рейли до марта 1918 года.
Другим новичком был Джон Герберт-Споттисвуд. Знаток немецкого языка и финансово независимый, он, как и Камминг, был членом Королевского Аэроклуба. Его уговорили воспользоваться «легендой» американского ирландца, чтобы разведать подробности конструкции дирижаблей «Цеппелин». Потом он рассказывал, что работал на фабрике Цеппелина, и отослал в Англию чертежи их двигателей. Он оставался в Германии и после начала войны, когда и был арестован. К счастью, его ирландско-американская «легенда» выдержала проверку, и его лишь интернировали в лагере на ипподроме берлинского пригорода Рулебен до марта 1915 года, когда после ходатайств Джеймса В. Джерарда из американского посольства, его и Джозефа Уэстона обменяли на интернированных немцев. (Споттисвуд, как говорили, был хромым и перенес операцию аппендицита во время пребывания в лагере.)
В 1914 году неназванному отставному британскому военно-морскому офицеру и его сыну дали 1500 фунтов, чтобы они, плавая под парусом по Северному морю, следили за немецким флотом. К большому раздражению Камминга они значительно перерасходовали свой бюджет. Об этом эпизоде известно очень мало, но он хорошо иллюстрирует любительскую природу шпионажа тех лет.
С приближением войны у людей Камминга работы все прибавлялось. В начале июля 1912 года Эвальд, инженер, работавший на фирме «Сименс» неподалеку от Франкфурта и занимавшийся установкой телеграфных аппаратов на военных кораблях, был арестован в Киле при попытке заполучить сигнальную книгу и для французов, и для англичан. 30 января следующего года он получил семь лет каторжных работ за передачу информации британской разведке в Лондоне, Киле и Вильгельмсхафене. Эвальд посетил Лондон и был завербован англичанами с постоянным месячным жалованием после того, как не получил никакого ответа от французской разведки, которой он предлагал свои услуги раньше. 11 октября 1912 года, немец Эдмунд Кагельман был приговорен к шести годам каторжных работ за продажу британской разведке планов береговых укреплений в районе устья Эльбы. 21 ноября унтер-офицер Цорп, служивший на канонерской лодке «Пантер», получил три года за кражи материала в Карлштадте для продажи британской разведке.
Один из последних довоенных шпионских случаев шпионажа возвращает нас в царство забавного дилетантизма. Пожилой лорд Томас Брэсси — основатель и редактор «Военно-морского ежегодника Брэсси» — вызвал панику во время Кильской недели в конце июня 1914 года. Он отправился на регату на своей яхте «Санбим», и однажды утром до начала гонки, сел в маленькую гребную шлюпку и, как выразилась «Таймс», «слишком приблизился к тайнам Имперской верфи». «К его большому изумлению» лорд Брэсси был задержан и оставался под арестом в течение часа с четвертью, пока его не узнал и не выпустил один немецкий офицер. Было ли это приключение проявлением крайнего дилетантизма человека, желавшего поиграть в шпиона, или подлинной ошибки, доподлинно знал только сам его светлость.
Итак, шпионское ремесло, любительское или нет, набирало темп. Если верить начальнику немецкой разведки Вальтеру Николаи, с 1903 года до начала войны в Германии были осуждены 135 шпионов. Из этих осужденных было 107 немцев, 11 русских, 5 французов, и 4 англичанина — Тренч, Брэндон, Стюарт и Шульц. В 74 случаях шпионили в пользу Франции, 35 в пользу России, 15 - Англии, по 1 в пользу Италии и Бельгии, а в 9 случаях шпионы работали на несколько стран одновременно. В первой половине 1914 года произошло 346 арестов и 21 осуждение. До начала войны тогда оставалось чуть больше месяца.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU