УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Кейт Д. Записки о России
 

1727 год 
 

...я уехал в Мадрид и просил Его Величество рекомендовать меня императору России, так как моя религия была непреодолимым препятствием для продолжения службы у него. Он тотчас же предоставил мне отставку и приказал маршалу Кастеллу написать де Лириа, чтобы он рекомендовал меня от своего имени этому монарху.
 

1728-1729 года 
 

В начале 1728 года я получил ответ, что император Петр II принял меня на службу в звании генерал-майора, благодаря ходатайству де Лириа, и сразу после этого князь Щербатов, русский посол в Мадриде, велел мне сказать об этом испанскому королю и выдал необходимые паспортдля поездки, которую через несколько недель я начал. Испанский король вознаградил меня 1000 кронами для размещения в России.
По пути я провел в Париже около шести недель и оттуда взял путь на Фландрию и Голландию, решив проехать через Германию и сесть на корабле в Любеке, но обнаружив, что я должен проехать через Ганновер, но не зная, что я могу найти там, отправился в Амстердам, где нашел 26-пушечный корабль, готовый к отплытию в Санкт-Петербург, на который я сел и после 26-дневного рейса, без каких-либо происшествий, прибыл в Кронштадт.
Как только я прибыл, то написал де Лириа, который прочил меня приехать со всей спешностью в Москву, но я так устал с дороги, что остался на три недели в Кронштадте и в начале октября отправился в Москву. Императора тогда не было в городе: он уехал на охоту за несколько дней до моего приезда; и оставалось почти три недели до его возвращения, это время я потратил в нанесении визитов генералам и основным министрам, которым де Лириа представил меня.
После возвращения императора я встретился с бароном Остерманом, который с титулом вице-канцлера на самом деле управлял страной, и просил его оказать мне честь: представить императору, что и было сделано в следующее воскресенье в часовне. Несколько дней спустя я получил приказ от фельдмаршала Долгорукого принять командование над двумя полками его отряда (division), которые были рядом с Москвой, но будучи еще совершенно несведущим как в языке, так и в способе службы, которые, как я уже успел увидеть, отличались от других стран, попросил отсрочку в три месяца: за это время я смог бы познакомиться как с тем, так и с другим. Он мне легко ее предоставил и приказал принять командование над этими полками только в марте. Используя это время, я смог кое-что изучить в деталях и начал служить.
В это время де Лириа познакомил меня со двором и с теми, кто был руководящими лицами, но было легко понять, что среди них был один, кому всецело доверял молодой император: граф Иван Долгорукий, которого де Лириа особенно рекомендовал при дворе, и так как я увидел, что барон Матусов был его фаворитом, то пытался заполучить его дружбу; познакомился я и с другими. Я надеялся, что это могло бы способствовать моему продвижению наверх. Но надежде не суждено было исполниться, так как некоторое время спустя произошла ссора между де Лириа и Матвеевым, в которой были обвинены обе стороны. Князь Иван обвинил меня в том, что я не восприпятствовал ей, хотя это совершенно не было в моих силах. Кроме того, прежняя дружелюбность де Лириа ко мне уменьшилась; но так как в то же время я получил приказ принять полки, которыми я командовал на смотре, то надеялся, что мое отсутствие поможет ему забыть или уменьшить тот неприятный осадок, который у него остался от меня. После возвращения я нашел его более благосклонным, чем когда-либо, и причиной этого была свадьба между императором и его сестрой. Двором в это время полностью командовали Долгорукие: князь Иван, и, хотя барон Остерман был главой иностранных дел, легко можно было увидеть, что это было скорее необходимостью, чем желанием продолжать использовать его. Хотя определенно, что любовь императора была главной причиной, почему Долгорукие тогда не пытались погубить его, надеясь, что после свадьбы, которая тогда была определенной и близкой, они смогут с большим успехом привести в исполнение свои замыслы. И чтобы советы Остермана не могли помешать их личным интересам, они продержали императора на охоте почти все лето и время уборки урожая вдалеке от Москвы и Остермана. Почти вся их семья ездила вместе с Петром II, используя все возможные способы ускорить заключение брака, о котором вскоре было публично объявлено к горю большей и лучшей части империи, что показывало пренебрежение и желание забыть планы Петра Великого и стремление управлять скорее сворой гончих собак (которые были занятием его жизни), нежели такой огромной империей. Свадьба назначена была на конец ноября; приказали сделать все необходимые приготовления для празднования в начале следующего года с великолепной церемонией. Несколько родственников невесты хотели завершить это немедленно, но те, кто желал это сделать с пышностью, преобладали. Курьеры были посланы в Париж за нарядами и другими необходимыми вещами. С княжной, тем временем, обращались так, как будто она действительно была императрицей: конная гвардия везде следовала за ней, экипаж и прислуга императора служили ей, все иностранные послы поздравляли ее с браком, большинство из них уже дали ей титул императрицы, но, в то же время, несколько наций без колебаний говорили, что она никогда реально не будет иметь титула и что свадьба внушает им отвращение; это было в то время, когда не было причин предполагать, что что-то может измениться. Так закончился 1729 год.
 

1730 год 
 

Но начало следующего года, совершенно изменило ход дел, что главным образом было связано со смертью молодого императора. В день святой Епифании православная церковь проводила обряд водоосвящения, на этой церемонии всегда присутствовал император в звании полковника первого гвардейского полка и, как его глава, оставался на льду Москвы-реки, по крайней мере, часа два. Мороз был сильным, он замерз и пожаловался князю Долгорукому, что он нездоров, но, вместо того, чтобы проявить какое-либо внимание, тот повез Петра II на охоту. Вечером, после возвращения с охоты, Петр II тотчас же пошел спать, вызванные врачи объявили, что у него признаки оспы, что опроверг главный врач, решив, что это последствия простуды, но, через несколько дней, была обнаружена оспа злокачественного характера. Некоторые опасались за его жизнь, но все это хранилось в тайне при дворе,и даже в ночь его смерти в городе говорили о том, что он вне опасности, и в это охотно верили; было и равнодушие, которое, например, проявилось у князя Ивана, развлекавшегося, как прежде. Большинство людей было поражено 19 января известием о смерти ночью. Как только он умер, были отправлены приказы о немедленном сборе в Сенате всем министрам, главным чиновникам и другим значительным людям, где вице-канцлер Головкин сказал, что император умер, и сразу же выступил князь Дмитрий Михайлович Голицын и сказал в конце своей речи, что Анна Иоанновна стала наследницей. Все представленное было одобрено, и радость была всеобщей, но не долго: вскоре стало известно, что Долгорукие составили план, по которому вся власть принадлежала бы им, а не императрице, и, чтобы показать свою силу, они заключили в тюрьму Ягужинского со всеми возможными оскорблениями; написали письмо императрице в тайне и без их одобрения с представленной ими формой правления: наполовину республика, наполовину монархия, но это невозможно для любой страны, и более всего для России, где гений народ и огромные размеры империи требуют монархии, в том числе и абсолютной. Как только эта встреча закончилась, они послали делегацию в Курляндию ознакомить императрицу с выбором и предложили определенные ограничения, с которыми она должна была править, на что она ответила согласием. В Москве же быстро пытались решить вопрос о подходящей форме правления, и все-таки она была отлично осведомлена об этих проектах и обращалась со всеми делегатами по возможности внимательно, особенно с князем Василием Долгоруким, который был главой делегации, дипломатом во Франции, Швеции и Дании, являлся главой создания этого плана, но естественная беспечность делала его неспособным исполнителем. Императрица прибыла в феврале в село под Москвой, где и решила остаться на несколько дней, пока все не будет готово для въезда в столицу. Остерман, болевший со времени смерти императора, нашел себя достаточно здоровым, чтобы приехать к императрице, и, через два дня, она провозгласила себя капитаном гвардии и полковницей первого гвардейского пехотного полка, что было запрещено делать по кондициям. Это было громовым ударом для Долгоруких, которые решили, что теперь планы великих дел империи будет принимать так называемый Верховный совет; после этого поступка императрицы остальная часть дворянства настояла на том, что императрица может делать все, что прежде делал ее дядя, они объявили о своей неприязни к проектируемой форме правления и пожелали Ее Величеству принять ту же власть, что и ее предшественники, императрица с ними согласилась и приказала принять от всех подчиненных присягу верности, согласно старинному обычаю. Перед ее прибытием Верховный совет заставил принять присягу все государственных лиц и других, понятную только тем, кто ее составлял. Как только это было сделано, вся империя приняла другой вид. Часть семьи Долгоруких, стоявших во главе этих событий, сослали, других отлучили от двора и выслали в свои поместья, остальные же продолжали жить, как прежде. Императрица торжественно короновалась в Москвев конце апреля и после этого уехала в Измайлово, где и провела остаток лета.
Императрица, исследовав состояние дел в государстве, приказала определенным государственным лицам создать план для улучшения дел в регулярной армии: это было одно из дел, на которые у Петра Великого не хватило времени, чтобы привести его к совершенству. Генерал Миних был назначен главой этой комиссии, которая завершила работу год спустя. Остальная часть правительства была обойдена таким вниманием, а иностранные дела были отданы барону Остерману еще полнее, чем при прошлом правителе, были заключены отдельные выгодные союзы с основными державами Европы. За всеми этими делами императрица наградила тех, кто преданно служил ей: генерал Ягужинский стал графом, многие генералы повышены в должности; не пренебрегла она и теми, кто служил ей еще в Курляндии: Бирон, курляндец, француз по происхождению, который был камергером, стал старшим камергером, а Корф, который был ее агентом в России, стал камергером, также обеспечила она и многих других. Решила она наградить и старшего графа Левенвольде, который стал полковником гвардейского полка, и его брата, который был одним из камергеров, а стал гофмаршалом двора.
Я жил в империи без малого год, меня не интересовали любые повышения. Я видел всех этих фаворитов, с удовольствием полагал, что на службе буду до тех пор, пока время не даст мне повода разорвать с ней; я не был знаком с графом Левенвольде, но однажды вечером был удивлен визитом посланца от Лефорта, он объявил мне, чтобы я завтра явился ко двору (который тогда был в сельской местности), так как мне хотят что-то сообщить. Всю ночь я думал, что могло означать такое предложение, советовался с собой, что я мог сделать некстати, за что могу получить выговор от адъютанта императрицы и нашел себя невиновным, но сделал вывод, что при дворе у меня могут быть несколько врагов, которые могли оговорить меня. Полностью моя мысль подтвердилась, когда я пришел следующим утром к Лефорту и нашел его с его кузеном, польским посланником, и де Лириа.
Он уверил меня, что посланник ничего не знал, так как он сам хотел сообщить мне об этом. Увидев мое смущение, де Лириа сказал то, что ему известно: для графа Левенвольде создан гвардейский полк, и что он намерен предложить мне звание полковника; на что я ответил то, что знаю о создании полка, что он, такой как обычно, только на один батальон больше, и что я не могу принять звания, так как уверен, что эта служба может быть предложена другому, а не самому молодому в моем звании в армии. Все согласились со мной, что я может быть что-то еще и, терзаясь этими сомнениями, прибыл в Измайлово, где тогда был двор и засвидетельствовал свое почтение графу Левенвольде с очень взволнованным видом. Как только он увидел меня, то отвел в сторону и, после комплимента, предложил звание полковника в его полку и в то же время дал двадцать четыре часа на раздумья. Я поблагодарил его за предложение и сказал, что не заслужил такого доверия и что двадцать четыре часа мне не нужны; через два дня он представил меня императрице, объявив полковником своей гвардии. Вся Москва была удивлена, так как это звание считалось очень почетным в империи; к офицерам гвардии относились с уважением, и поэтому я принял сотни визитов от людей, которых раньше не видел и не слышал о них в своей жизни, и, кто-то предполагал, что я, конечно, должен быть в фаворите при дворе, в чем они были удивительно обмануты.
Вскоре после вступления на престол прибыл посол от китайского императора, потом от персидского шаха и еще один от султана Оттоманской порты, и, так как все правители Европы имели послов в Москве, то при дворе образовалась смесь европейского и азиатского, что показывало уважение всего мира к империи и императрице, которую любовь к великолепию при дворе толкала так далеко, что подобного не было ни при дворе Франции, ни при дворах царей России. Болея подагрой и будучи слишком мрачной, она приказала меньше чем за три недели, построить деревянный дворец всем на удивление. Как только он был готов, императрица покинула Измайлово и вернулась в Москву, где провела остаток зимы в решении дел, оставшихся от ее последователей.
Император Петр I заставил всех подчиненных дать клятву, что признаю преемником любого человека, которого он назначил бы. Также был опубликован закон, по которому отменялось правопреемство, и отец мог оставить власть сыну, которого он считал достойным; это также касалось и наследования престола. Причина этого крылась в том, что старший сын был уверен в своем наследстве, хотя и был, возможно, не так хорош, как остальные, что не давало повода им показать свои таланты. Но это было лишь предлогом для того, чтобы исключить детей его старшего сына, оставив после себя на престоле императрицу, которая взяла с подчиненных ту же клятву. Но император Петр II умер без какого-либо завещания, и, выбранная на трон голосами своих поданных, императрица решила вернуться к тому, что было. Это было сделано со всеми возможными предосторожностями, чтобы не случилось каких-либо волнений, так как мнения о республике и выборе формы правления не были еще совершенно забыты со времени смерти Петра II. И хотя фельдмаршал князь Долгорукий достаточно часто появлялся при дворе, все знали, что он желал прежде ограничения правительства и что он разговаривал кое с кем на этот предмет. Вскоре, в начале декабря гвардия получила приказ прибыть с оружием следующего утра к Кремлю, а другим полкам окружить город. Немногие члены Верховного тайного совета знали об этом, но, появление вооруженных лиц утром мало кого удивило, когда первые люди увидели их.
Императрица немедленно приказала всем сенаторам, членам Тайного совета, явиться ко двору, сказала, что некоторые дела были забыты после смерти Петра I, и заставила присутствующих принять новую присягу, затем это сделали гвардейские генералы, специально вооруженные для этого. Как только я принял присягу в Измайловском полку, которым командовал, пошел и дал ее перед всеми полками, выстроенными вокруг города. Фельдмаршал Долгорукий, как говорили, непочтительно высказывался об императрице, был схвачен и приговорен к смертной казни, замененной на заключение в Шлиссельбургской тюрьме, в то же время князь Баратынский и еще два-три человека за такого же рода преступления были сосланы в Сибирь.
 

1731 год 
 

Каждый день благосклонность к камергеру Бирону проявлялась все больше и больше: императрица наградила его орденом Святого Андрея, а германский император сделал его бароном своей Империи. Он, казалось, не вмешивался в дела, но императрица имела к нему доверие, благодаря долгому знакомству, он был главным ее фаворитом. Остерман, Ягужинский и Левенвольде также пользовались большим расположением, и генерал Миних, советовавший по большинству дел в армии; мнения Ягужинского не совпадали с мнениями других министров, и в начале года он был отправлен послом в Пруссию, а граф Черкасский провозглашен тайным советником и министром кабинета. Я полагал, что главной причиной его успеха был характер: он был спокойным и очень ленивым человеком и поэтому подходил на эти должности, в это время, так как барон Остерман управлял всеми делами в империи, которые были хорошо урегулированы. Двор большинство времени использовал для развлечений, подходящих для времени года. Несмотря на последний карнавал, дважды в неделю проходили балы в масках при дворе, в остальные дни итальянские комедии, музыка и игры, но так как Петр Великий не любил ни регулярности, ни пышности в своих экипажах и семье, такие изменения никогда не являлись русскому народу. Императрица решила перенести свой двор в Петербург, и в конце 1731 г., после решения необходимых дел в империи, она отремонтировала другую столицу, которая хотя действительно не была в России, но, конечно, более важна в империи, чем Москва: в силу выгоды от торговли, так и как столица областей, завоеванных у Швеции. Пытаясь убедить мир, что ее пребывание будет великим временем, она, только прибыв в Петербург, приказала построить для себя великолепный дворец. Дом, где она остановилась, только что оставил адмирал Апраксин, хотя он и был дворцом Петра I, но он больше любил вкладывать свои деньги в корабли и гвардию, чем в роскошные здания, и был удовлетворен, когда из окна он мог увидеть свой флот.
 

1732 год 
 

В начале года, все новые уставы, которые создавались в Москве, были опубликованы. Среди них был устав для армии, при которой учредили должность генерал-инспектора и трех генералов для подробного анализа состояния армии, в члены которых попал я и получил в ведомство границы Азии вдоль рек Волги и Дона с частью границ Польши, около Смоленска. В июне я отправился из Москвы, где покинул командование войском, после отъезда императрийцы в Петербург. Остаток этого года я провел в осмотре около тридцати двух полков, которые находились на огромном расстоянии друг от друга, что заставило меня проехать более чем 1500 лье, и в начале следующего года я вернулся в Петербург и сдал свой рапорт императрийце и в Военную коллегию.
 

1733 год 
 

Прибыв, я нашел все в движении, что было вызвано смертью польского короля. Так как о выгоде, которую мы должны были получить с нового выбора, о нашем соседстве и о договоре с республикой было известно всей Европе, то иностранные посланники, проживающие в Петербурге, пытались перетянуть русский двор на свою сторону. Немецкий и саксонский посланники использовали все их попытки обязать двор к заявлению о покровительстве саксонского избранника, прусский посланник намекал на плохие последствия, если оставить польскую корону одной ветви, то есть вступление на престол стало бы наследственным для одной фамилии, и, таким образом, власть короля могла бы усилиться. Французский посланник убедился, что его заверения о покровительстве короля Станислава имели бы маленький эффект, и не делал больших заявлений; испанский посланник всецело объединился с ним, не имея предлога вмешиваться в это дело; шведский и датский посланники, казалось, вполне равнодушными; а английский посланник, появившись на публике, действовал из того же принципа, заверяя всех, что, возможно, будет препятствовать выбору Станислава или любого француза в случае их предложения на престол; голландский посланник говорил о необходимости свободного выбора при условии, что мир в Европе не будет подвергнут опасности этим, не отказавшись в будущем от своих слов, действовал позже в своих интересах. В этой ситуации императрица могла выбирать из двух партий: или саксонскую с немецкой или прусскую, хотя по Гродненскому договору Россия гарантировала оказать свою поддержку королю Станиславу, но не поддерживать французские планы, и, так как возражения Пруссии были весомы, то барон Левенвольде, только что вернувшись из посольства в Вену, был послан в Варшаву с инструкциями: узнать мнение поляков и в случае, если обнаружится довольно сильная партия, выбрать поляка, который мог быть полезен русскому двору, помощь и поддержать его; но если партия Станислава будет слишком сильна, чем первая или саксонская особенно, то тогда он должен был соединиться с саксонцами против их конкурента. Но при прибытии в Варшаву он понял, что даже объединение двух партий не было бы и близко равно французскому избраннику и, следовательно, был обязан заявить императрице решить поддержать исключительно короля Станислава, но гродненский парламент в 1717 году провозгласил его конституционным изменником в своей стране и неспособным не только заниматься любыми занятиями в будущем, но даже владеть любыми землями в королевстве. Поляки не отрицали такого договора, но настаивали, что с намерениями договора можно было бы более считаться, чем со словом, что намерение в исключении Станислава было взято назад всем его надеждам и беспокойствам в Республике в течении жизни Августа и, следовательно, предотвратили гражданскую войну, но в настоящем поддержка нации гарантировало ее предотвращение, что всецело противоположно замыслу, по которому это было сделано; но так как несколько знатнейших семей в Польше просили двор России быть против Станислава, с заверением, по крайней мере, сделать двойной выбор, то было решено иметь армию, готовую поддержать их, в случае, если они захотят такой помощи, за что они были бы обязаны нам, она была бы необходима; для этой цели под Ригой были вместе собраны 30 тысяч человек под командованием генерала Ласси, другая под командованием генерал-лейтенанта Загряжского количеством около 16 тысяч у Смоленска и, командующей которой был я, с 6 тысячами человек от Москвы до Украины быть готовыми войти в Волынь, если бы это было необходимо. Как только поляки получили доклад о движении наших войск, они выступили несколькими ротами легкой кавалерии к различным участкам границы наблюдать за нами и повлиять на выбор парламента, но несколько самых мудрых поляков серьезно умоляли архиепископа Потоцкого отложить его на время, так как они могли бы прийти к лучшему понимаю среди себя, но он, будучи обязан Станиславу и руководимый одним из его родственников Подстолии (Podstole) Литвы (который только что вернулся из посольства в Россию и самонадеянно уверил их, что вся длинна списка русской армии, который они видели, страшна только на бумаге, и они не смогут выставить и десятой части на поле боя) ограничил выбор для парламента концом августа, таким образом, за шесть недель должен был выбран король.
Противоположная сторона, увидев, что терять время нельзя, написала русскому двору в конце июля, что сейчас наилучшее время для ввода армии в Польшу, так как она могла прийти до выбора короля, и поэтому в августе генерал Ласси начал свой переход прямо к Варшаве, где архиепископ и французская партия давила на остальных сделать выбор как можно скорее, в надежде, что русские могут уйти, если найдут, что дело закончено, и короля признало бы большинство; хотя они использовали все способы получить других на свою сторону, но князь Вышноветский и князь Радзивилл с большей частью литовцев продолжали стоять на своем и выражали неудовольствие. Так как их пытались заставить силой присоединится к партии архиепископа, они удалились из Варшавы и пересекли Вислу, расположившись лагерем на другой стороне у Праги, протестуя против всех действий, которые могли бы быть сделаны в их отсутствие, но тот же повод они дали своим противникам; они немедленно соединились с князем Пондомирским, П. Сангушко и двумя архиепископами Кракова и Плотска и значительным числом мужей Великой Польши, так что их партия была усилена таким образом, что они не боялись быть атакованными другими, и решили ждать на том же месте прибытия русской армии; при выборе они заявили, что сделанное теми, кто остался в Варшаве выглядит как не имеющее силы.
Российские посланники, два брата Левенвольде продолжали все еще оставаться в Варшаве и активно дискредитировать партию Станислава, за что получили приказ выехать из королевства, который отказались выполнить, заявив, что они подчиняются приказам своего двора в течении их посольства в Варшаве; но так как они каждый день подвергались риску быть оскорбленными и, возможно, быть убитыми за свои действия, они перешли в дом к имперскому посланнику, решив ждать там результатов выборов, прошедших в начале сентября, когда Станислав был выбран теми, кто остался в Варшаве, королем польским и дюком Литвы. Те, кто ушел на другой берег реки, возобновили свои протесты и просили генерала Ласси поторопиться с походом, но дожди так испортили дороги, что они не могли выступить до конца сентября, в течение этого времени король Станислав использовал все возможные попытки для соглашения, которое могло бы привести к соединению с остальной частью республики, но тех поддерживало приближение русской армии, и они могли не выслушивать предложения. Король Станислав, не будучи противостоять такой грозной силе, бросил Варшаву и ушел с большей частью поляков верных ему и с батальоном королевской гвардии в Данциг. Этот шаг лишил его короны, так как бы он сохранил себе руководство над маленькой армией, сам отправился в какую-нибудь другую область, а тех великих мужей, с которыми он заперся в Данциге в различные области, то не пришлось бы сомневаться лишь в выгоде: он получил бы любовь польского народа и вскоре мог бы иметь грозную армию. Было только единственная причина, которая могла повлечь такой слабый шаг, и, в самом деле, эта причина была так слаба- желание немедленно соединится с помощью, которая, как уверял маркиз де Монти уже была на пути из Франции, и, таким образом, в то время, когда король нетерпеливо ждал французскую армию, он дал время избрать в короли саксонского кандидата, взять столицу, которая была покинута перед наступлением генерала Вейсбаха, принести клятву верности новому королю.
Однако король Станислав не искал сторонников в других частях королевства. Потей, которого он назначил генералом в Литве собрал войско 8 или 9 тысяч человек т воевода Волыни собрал около 4 тысяч человек в своей области. Каждый из остальных воевод выбрали начальников для немногочисленных людей, собранных в их воеводствах. Один из генералов остался с армией короля у Вислы и воевода Люблина с 7 или 8 тысячами в Великой Польше. Такое разделение польской армии заставило нас иметь отдельные группы в различных частях Польши. Генерал Ласси выступил с армией, так как ему было приказано блокировать Данциг, где находился король Станислав, генерал-майору Измайлову было приказано выступить против Потея в Литве в союзе с Михаилом Вышноветским, который получил титул генерала от короля Августа, мне было приказано идти на Волынь, чтобы рассеять союзные войска воеводств, которые усилились отрядом около тысячи человек из королевского войска под командованием старосты Радомира. Поэтому, где-то в середине декабря я перешел Днепр по льду и вошел в Польшу с 6 гвардейскими батальонами, 600 драгунами и 4 тысячами казаков. Прошло десять дней, в течении которых мы не видели врага и почти ничего не слышали о нем, кроме того, что к ним присоединился новый отряд из Волыни и что их армия может доходить до 10-12 тысяч человек. Такая новость заставила русский двор решить, что корпус, которым я командовал, слишком мал, и поэтому генерал-лейтенанту графу Шаховскому было приказано взять командование на себя и, придя с подкреплением в 2000 драгунов, присоединился к армии при Немирове 5 января 1734 года.
 

1734 год 
 

Ничего замечательного не произошло после его прибытия. Враг все еще был на большом расстоянии, только 24 декабря группа всадников, идущих на соединение с армией врага была взята в плен частью наших драгун и казаками, и хотя Шаховскому было приказано атаковать врага, не давая ему времени продолжить сборы, но желая обеспечить себя провиантом, он оставался около месяца у Немирова, за это время он занял поместья сбежавших врагов. 11 января он отдал мне приказ об экспедиции с 3 тысячами всадников, но, так как я не думал, что это было очень честное предприятие, то сделал все, чтобы быть освобожденным от этого, но Шаховский отказал мне. За свой поход я собрал несколько тысяч рогатого скота и несколько сотен жалких лошадей, которых немедленно отправлял в армию и в тоже время сообщал ему, что все жители бросили свои деревни и большинство из них ушли в Молдавию, и, что если он продолжит опустошение сельской местности, то она очень скоро может стать пустошью и наши собственные войска рискуют умереть от голода. Это убедило его, и он отозвал меня, как только наш провиант был готов, мы выступили в конце января от Немирова и за два перехода достигли Винницы-на-Буге, где получили сообщение, что враг объединился под командованием одного из князей фамилии Любомирских (старосты Казимира) и что их армия достигает почти 10 тысяч человек. Это заставило нас выступить немедленно и постараться заставить врага сражаться. На следующий день мы вошли в деревню Литин, куда пришел поляк П. Сангушко и сообщил нам, что враг находится в четырех лье от нас и решил, что нападет на нас при выходе на равнину около Латышева, надеясь найти нас в беспорядке при выходе из густого леса, через который мы должны были неизбежно пройти, но так как тот же самый человек принес нам ложные сведения несколькими днями раньше, то Шаховский выгнал его за шпионство и сказал ему, что если он когда-нибудь вернется в наш лагерь, то будет повешен. Тем не менее я доложил князю, что леса, через которые мы проходим изменят наше расположение и вместо наших казаков, перед этим одержавших победу, команда гренадеров, батальон пехоты и две части артиллерии могли бы сдерживать поляков на расстоянии, давая нам место и время перестроится к нашему выходу из леса, и, следуя моему совету, приказал квартирмейстеру приготовить жилища в Латышеве, не давая им передышки и делая переход в нескольких часах от армии. Около полудня, когда мы были в середине леса, узнали, что наш квартирмейстер был атакован, и вскоре смогли услышать выстрелы, но так как лес не был очень густым наши казаки и драгуны прошли через него и атаковали врага, которого было не больше двух тысяч человек, разбили его на голову, убив и взяв в плен около двухсот человек, два штандарта и пару литавр. У нас же взяли в плен капитана и около двадцати солдат были убиты. Враг удалился на расстояние шести лье от нас, мы жена эту ночь расквартировались в Латышеве.
На следующее утро П. Шаховский отделил несколько частей всадников для получения сведений о польской войске и один из них был в Медзибозе и принес нам сведения, что они были в Плезкорове, около двенадцати лье от нас, и, так как князь подготавливая наш поход получил приказы оставить мне командование армией и возвратиться на Украину, где, после смерти гетмана, императрийца создала комиссию для управления в этой стране, главой которой стал Шаховской и, так как вражеские партизаны были вокруг нас, то он взял 1200 всадников для сопровождения, что сильно ослабило наш корпус. Тем не менее, через несколько дней я продвинулся к Медибозу, городу и замку, принадлежавший князю Чарторыжскому , который, хотя и был в партии Станислава, отдал приказ своему управляющему не чинить никаких препятствий, но принимая нашу группу, попросил о бережливости, и поэтому управляющий был у меня за два дня и заявил о своей покорности и, вернувшись домой тем же днем с нашим квартирмейстером, отметил жилища. Когда я прибыл к городу, управляющий встретил меня и сказал, что все приготовлено для приема, а квартира для меня в собственном доме князя. Я приказал генерал-майору Гейденрейху построить армию у города и сделать распределение по домам, затем отправился только с 24 драгунами для своего сопровождения прямо на свою квартиру, которая была в замке, укрепленном хорошим рвом, подъемным мостом т дорога, скрытая частоколом. Войдя во двор, я был принят гарнизоном, состоящим из двухсот человек, бивших в барабаны с развивающимися знаменами. Я вскоре ощутил глупость своего положения, но было слишком поздно отступать и моим единственным путем была “хорошая мина при плохой игре”. Я немедленно послал своего адъютанта прислать мне экипаж и, в тоже время, приказал ему смешать 150 гренадеров среди повозок и прийти со всей поспешностью, но перед ними были закрыты ворота; я, конечно же, остался в заключении: не имея орудий, кроме каких-то трех пушек, армии сложно было бы взять укрепление, где было 14 пушек и в изобилии боеприпасов. Однако, наконец, мой экипаж прибыл, хотя не так быстро, как я хотел, и, как только я получил гренадеров, сказал управляющему, что они будут моей охраной, а пару наших знамен нужно разместить в замке, а гарнизон расквартировать в городе, на что он ответил мне, что они слуги князя Чарторыжского и не могут покинуть его дом, но найдя, что мне нельзя не повиноваться и, не будучи в состоянии сделать так, приказал немедленно все исполнить.
На следующий день я собрал военный совет решить: выступить на поиски врага или оставаться здесь до тех пор, пока не вернется часть, сопровождавшая князя Шаховского; и, решив, что мы будем ждать их возвращения, так как мы могли дать повод врагу атаковать эту группу, состоявшую только из 1200 человек, то есть слишком слабую для сопротивления полякам, которых, согласно нашим сведениям, было около девяти тысяч человек. Я использовал время нашей стоянки здесь для приготовления хлеба для перехода, это была провизия, найденная в деревне, которая была большей частью оставлена жителями; и вскоре я получил сообщение, что группа была в пределах одного дня от меня, и приказал армии быть готовой выступить, но, в тоже время, получил письмо от барона Веделя, полковника Троицкого драгунского полка, что он присоединится ко мне с 600 драгунами и почти столько же ми казаками, и что он имеет новые приказы ко мне от генерала Вейсбаха и просит, чтобы я его подождал его прибытия в Медибозе, куда он и прибыл через два дня. По тем же причинам, которые заставили меня ждать первой группы, замедлили мой выход до тех пор, пока кто-нибудь не прибыл; но приказы были не о дальнейшем продвижении, а о расположении войск на квартиры рядом с Нистрой и о слежении за продвижением татарского хана, вышедшего из Крыма с 12 тысячами человек в Молдавию с умыслом, в котором можно было заподозрить соединение с поляками, на что я немедленно разъединил нашу армию на три части: я отправился в центр, в Бар с полком пехоты, двумя тысячами драгун и двумя тысячами казаков, оставил почти столько же с генерал-майором Гейденрейхом в Медибозе и столько же послал в Браилов с Веделем. За время, которые мы оставались на квартирах до конца марта, произошло несколько незначительных стычек с поляками без каких-либо последствий.
В начале апреля я получил письмо от генерала Вейсбаха о том, что двенадцать рот королевской гвардии в гарнизоне с группировкой воеводы Киева в Бродах и, что ему сообщили о том, что она была не сильно предана Станиславу, и убеждал меня, что при приближении нашего войска они перейдут на нашу сторону и сдадут местность, и поэтому приказал мне отделить две тысячи драгун под командованием Веделя для захвата данной территории. Я ответил ему, что вражеская армия пришла в движение, и марш этого отряда невозможен, так как его движение совпадало с маршрутом пяти тысячи человек, кроме того, при продвижении закончился бы фураж в армии, и, решив протянуть вне зимних квартир, двигаться со всем корпусом прямо туда, но так как не был совершенно уверен, что гвардия смогла бы захватить местность, но если бы мы даже взяли ее, то не смогли бы защитить той артиллерией, которая была у нас, но попросил приготовить ее в любом случае. Получив одобрение, как и предполагал, я вышел из Бара и, собирая армию с других квартир, прибыл в Зинков. Мне пришлось остановиться здесь, так как нужно было получить определенные сведения о враге, который, по моим сведениям, был недалеко отсюда, и на следующий день калмыки привели ко мне трех пленных, которые уверили меня, что воевода Волыни был с пятью тысячами у Хуслатина, отдаленного от нас на шесть польских лье, а староста Радомира на расстоянии четырех лье с группой в тысячу человек, и что воевода отправил приказы к остальным соединится с ним. но ему отказали, так как не подчинялись его командованию, на что я приказал половине своих всадников и пехоте быть готовыми выступить десятого на поиски врага, и, так как я знал, что казаки готовились без каких-либо предосторожностей, то приказал иметь на готове семьсот всадников, в случае, если враг попытается что-нибудь сделать. Около одиннадцати часов утра прибыли казаки и доложили мне, что несколько групп врага появились там, где они запасали фураж, на что я приказал барону Веделю выступить с резервом и отвести казаков, если он увидит, что враг слишком силен и в тоже время приказал остальным силам быть в готовности к немедленному маршу; барон Ведель не выступил с квартир и лье, когда пришло сообщение, что казаков блокировал польский авангард в городе Собкове и, что воевода Волыни с остатками своей армии, всего 110 человек всадников, был перед нами и есть возможность атаковать его. Я отправил ему приказы немедленно выступить на помощь казакам и с остатками всадников я последовал со всей возможной скоростью, оставив генерал-майора Гейденрейха с приказом доставить три полка пехоты, как можно быстрее. При прибытии, я нашел наших казаков вырученными и соединился с бароном Веделем, а авангард врага удалился и соединился со своей группировкой, которая выстроилась в тысяче ярдов количеством пять тысяч человек: лес позади них и открытая равнина между нами. Так как у меня было около 1700 драгунов и 1000 казаков, то приказал им немедленно атаковать, поляки после очень слабого сопротивления отошли в лес, где были атакованы полковником Стокменом с 500 драгунами, их выбили на равнину, где были немедленно рассеяны, оставив три пушки, семнадцать пар литавр и штандарт. Так как равнина была окружена лесом, то они спаслись там, потеряв 300 человек убитыми и 8 человек взятыми в плен, среди них был полковник Блрейко, один из известных партизан, с нашей стороны было 90 человек убитыми, но большинство из них до подхода барона Веделя. На следующее утро я вернулся с армией в Зинков, решив после происшедшего дать день на отдых или на преследование врага, но вечером того же дня получил письмо от князя Гессен-Гомбурского, из которого я узнал, что императрица отдала ему командование над этой армией и что он прибудет в Медибоз и приказал мне послать отряд драгун, чтобы проводить его к Зинкову и с посланными 200 человеками он прибыл 13-го, принял командование и на следующий день произвел смотр армии, приказал им выйти к Хуслатину, но нас было мало провизии, что заставило нас остаться до тех пор, пока мы не запаслись бы ей. Так как эта часть страны принадлежала сторонникам Станислава, то мы могли не рассчитывать на помощь местных жителей, которые большей частью ушли или в Молдавию или к Каменец-Подольску; но так как мы нашли везде большое количество не обмолоченного зерна (это была одна из богатейших стран в мире по зерну), то наши солдаты молотили, мололи его и делали муку, так что в тесении трех недель мы, по крайней мере, заготовили провианта на месяц для всей армии, и почти в середине мая продолжили наш поход к Тернополю, князь Гесс решил следовать плану уже созданной атаки Брод. При прибытии в Тернополь военный совет решил атаковать Збараж, маленький форт, принадлежавший воеводе Киева, для того, чтобы он не мешал сообщению с Украиной, но его гарнизон был только 120 человек пехоты и 30 человек драгун. Он был таким маленьким, что не мог содержать многочисленного гарнизона, чтобы беспокоить нас, чтобы беспокоить нас, и, решив не обращать на него внимания, продолжили поход на Броды. В первых числах июня мы прибыли в женский монастырь бернардитов, в трех лье от Брод, и через несколько дней отдыха, мы подошли к ним и расположились лагерем вне досягаемости пушек; на следующий день князь Гесс послал барона Веделя, полковника Веделя предложить Гансену, который командовал в городе, на что он ответил отказом. Следующей ночью было решено атаковать Броды и Чирикову, полковнику первого пехотного полка, было приказано идти с тысячью человек пехоты, пятистами спешившимися драгунами и пятистами казаками к городу, но при подходе, он нашел его оставленным, гарнизон удалился в крепость, где действовал очень осторожно, в городе, окруженном земляным валом, мы нашли только несколько солдат. Гессен дал свободу жителям. В крепости было около 800 человек, 200 человек воеводы Киева, которому принадлежала местность и около 100 его драгун, у них было 32 пушки и 3 мортиры с большим количеством боеприпасов, но очень мало хлеба, что давало нам хорошие шансы на то, что они могли быстро капитулировать, принимая во внимание, что многочисленным жителям они позволили уйти в цитадель вместе с ними, что было бы непростительной ошибкой в любой другой стране, но в Польше у офицеров почти не было власти, и хозяин местности, будучи частным лицом, принимал всех, кого считал нужным, не советуясь с командующими армии. Князь, зная о состоянии их дел, приказал немедленно блокировать местность, и, так как она была окружена со всех сторон болотом, то по направлению к городу были размещены посты и патрули, чтомешало любому сообщению с ней; на следующий день князь опять послал барона Веделя к командующему сообщить, что он знает, как мало у них провизии, и что если он продолжит упрямиться, не сдаваясь до тех пор, пока он не съест все вокруг, то сейчас он не был так решителен, как раньше, и барон Ведель обнаружил, что было две группы: одна из них была за немедленную капитуляцию, другая- не сдаваться до тех пор, пока не прибудет к ним с помощью воеводы Киева, которую он обещал привести через несколько дней. Последняя еще преобладала, поэтому блокада продолжилась еще несколько дней с небольшим вражеским артиллерийским огнем, но не с нашей стороны, у первых было только 63 артиллериста, и они предпочли бы скорее молчать, чем показать нам слабость; т все-таки князь Гессен написал генералу Вейсбаху, чтобы он прислал ему несколько больших пушек из Киева, но расстояние около 50 польских лье делало возможным их прибытие не меньше, чем за три недели. Тем не менее мы все еще делали видимость, что устанавливаем батареи позади нескольких деревянных домов, которые стояли на эспланаде цитадели. После восьми дней блокады враг указал о желании вести переговоры и требовал в заложники капитан-лейтенанта и лейтенанта гвардии, через которых они хотели сделать предложение князю, и, так как я случайно находился там, то немедленно послал двух офицеров в цитадель, они сказали, что покинут цитадель, если их отпустят к своему войску вместе с артиллерией и амуницией, которую они захотят забрать, и то, что они бы оставили, будет под заботой управляющего воеводы Киева и не будет использована нами, на этих условиях мы могли занять крепость, было еще несколько пунктов, в которых им было отказано, а другие не предлагались, но был пункт о военнопленных с обещанием, что их не пошлют в Россию дальше Киева, где бы и держались до тех пор, пока не будут заменены другими или до окончания войны. Пока мы оспаривали пункты, мне сообщили, что враг открыл два новых отверстия в бруствере, на которые я послал одного офицера с барабаном объявить командующему, что если он немедленно не прекратит работу, то я прерву совещание и размаскирую батареи, которые, несмотря на мое притворство, не были в состоянии вести огонь, они все прекратили и в тоже время послал приказ к своим депутатам через офицера: заключить капитуляцию на любых условиях, которая два часа спустя была согласована на том, что при прибытии в лагерь, они могут нести развевающие знамена и оружие, а военнопленные не будут посланы дальше Киева, местные жители, которые несли их пожитки, могли свободно уйти с ними, если бы захотели. Все было точно выполнено, и 13-го июня мы завладели местностью, после блокады, меньше чем за десять дней, в которой не потеряли и десяти человек, и, хотя киевский воевода, которому принадлежал город, находился с армией сильнее нашей в 40 лье от нас, но он не сделал, по крайней мере, и шага, чтобы выручить его или побеспокоить нас.
Так как у нас было только шесть батальонов пехоты, а остальные драгуны и казаки, и как только мы завладели крепостью, я предложил князю Гессену взорвать ее, а в противном случае мы должны были уменьшить армию, которая была и так слишком слабой, но он опасался, что это могло быть не одобрено двором, решил удержать ее т поэтому прислал 500 человек пехоты и спешенных драгунов и с остальными, которых не было даже и девяти тысяч, подготовился выйти к киевскому воеводе и попытаться вынудить его на действия, когда получил приказ от генерала Вейсбаха не двигаться дальше и оставаться на месте до тех пор, пока не получит новых инструкций, но так как нами было уже съедено все в окрестностях Брод, то было найдено невозможным оставаться сколько-нибудь долго здесь и было решено идти к Збаражу, самой плодотворной области к Польше, а возможно и в мире. Перед тем, как мы вышли, королевская гвардия принесла клятву верности королю Августу, при которой князь выдал им оружие, и 19-го июня, мы повернули к Подкаменью и через два дня продолжили наш маршрут к Збаражью. При переходе авангард прислал к нам человека, который ознакомил нас с тем, что им была обнаружена значительная группа всадников, приближающихся к нам, и князь послал офицера с несколькими драгунами произвести разведку, и вскоре он вернулся с одним из них, чей язык никто не мог понять, но, наконец, один переводчик обнаружил, что он говорит по-молдавски, чей народ был вне владений императрицы России, но будучи с владычицей одной религии, пришли предложить свою службу ей, числом тысяча человек, но воевода Волыни напал на них два дня назад и уничтожил около трехсот человек; хотя мы знали, что религия была предлогом, а добыча была настоящей причиной их прихода, но князь принял их в армию, и с этим подкреплением мы продвинулись в Збаражу и расположились лагерем около тысячи ярдов от форта, которому предложили сдаться, и на их отказ было решено атаковать его, и, как только все было готово, князь Василий Репнин, полковник Бутырского полка приказал открыть окопы 600 вооруженным и 100 рабочим, и, так как моему вниманию князь рекомендовал охрану, то я выставил караул на старых подступах, которые оставались с того времени, когда казаки, около восьмидесяти лет назад, осаждали местность. Перед атакой работа была закончена, и мы открыли огонь по врагу, который не мог обнаружить. Через двенадцать дней они сдались, потеряв только двоих убитыми, а у нас было ранено только два человека. Мы нашли в форте сто пятьдесят человек пехоты, и пятьдесят спешившихся драгун, четырнадцать пушек и две мортиры с большим запасом амуниции и провизии на долгое время защиты.
Так как последние приказы графа Вейсбаха князю Гессену велели оставаться рядом с этой областью и не двигаться до тех пор, пока не получит дополнительных приказов, то мы использовали время с 15-го июля, времени созревания хлеба, в жатве и снабжении складов в этом месте и в Бродах, здесь к нам присоединился генерал-майор Шпигель с двумя полками пехоты, двумя полками драгун и тысячей казаков, таким образом армия состояла из десяти батальонов пехоты, шести полков драгун и пяти тысячи казаков, составляя в общем восемнадцать тысяч казаков с которыми можно было легче разбить конфедерацию поляков на другой стороне Вислы. Мы получили разрешение двигаться по направлению к ним, но руки князя связывало то, что армия оставалась в бездействии до начала октября, за это время поляки ничего не предприняли, за исключением того, что застали врасплох две наши части: староста Ясельский напал на часть из сотни человек пехоты и сотни казаков, убив около сорока человек и двух офицеров, и воевода Волыни с тремя тысячами чело век пытался застать врасплох полковника Стокмана, расквартированного у Тернополя, но, увидев, что он приготовился дать отпор, стремительно ушел на другую сторону Днестра. Погода уже была холодной, начал падать снег, князь Гессен распределил армию на зимние квартиры, один батальон разместился в Медибозе, поддерживая наше сообщение с Киевом, 300 человек пехоты и большинство больных остались в Збараже и 1000 человек в гарнизоне в Бродах. Генерал-лейтенанту Шпигелю зимние квартиры определили у Лутцка, а князь с остальной армией продвинулся к реке Буг, по этой реке от Влодзимира до Сокола расквартировалась остальная армия: князь и генерал-майор Гейденрейх в Берестецком и я в Соколе, воевода Киева остался в городе Леопольде, окружив это место своей расквартированной армией; так оставалось до конца декабря, когда князь узнал, что воевода бросил Леопольд и ушел к Ярославлю на другую сторону Сана, то продвинулся со всей армией расквартированной на Буге и завладел этим городом 30 декабря 1734 года; и одно из самых богатейших и торговых королевств превратилось в часть России, князь владел всей восточной частью Польши от Сана до Днепра за исключением города Каменецк-Подольска, решил не двигаться дальше этой зимой и определил армию на хорошие квартиры, для приведения ее в порядок для выступления ранней весной.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU