УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава 4. Москва: жизнь в казармах

 

Казармы Сумского гусарского полка, расположенные на окраине Москвы в Хамовниках, назывались Хамовническими (ныне Фрунзенскими). За казармами до Москвы-реки тянулись поля капусты и открывался вид на Поклонную гору, с которой Наполеон смотрел на Москву. «La celebre ville Asiatique».
Я помню эти поля капусты и даже фамилию их владельца, Пишкин, с которым у нас было заключено своего рода соглашение: он поставлял в полк капусту по более низкой цене, а мы время от времени обеспечивали его рабочей силой. Меня, молодого честолюбивого офицера, это раздражало. Зачастую приходилось отменять занятия -54- по боевой подготовке, потому что унтер-офицер докладывал, что гусары отправлены на уборку капусты. Принимая во внимание, что щи были ежедневной пищей русских солдат, договоренность с Пишкиным представляла явную выгоду, но я сильно сомневаюсь, что это была законная сделка. Помимо этого, мы еще отдавали ему и конский навоз, одним словом, именно мы помогли Пишкину разбогатеть.
Наши трехэтажные казармы располагались за монументальными казармами гренадер, построенными в 1809 году по проекту архитектора Казакова. Гренадерские казармы в стиле классицизм являли собой пример прекрасной военной архитектуры первой половины XIX века. В отличие от них наши казармы, построенные в конце века, казались простыми коробками из красного кирпича. Те, кому хотелось найти что-то хорошее в этих примитивных сооружениях, говорили, что в казармах светло и, благодаря электрическим вентиляторам, всегда свежий воздух. Можно сказать, что в то время вентиляторы являлись предметом роскоши и действительно были крайне необходимы. Солдаты, с утра до ночи занимаясь различными видами физической деятельности, только раз в неделю ходили в баню. Если бы не вентиляторы, то воздух в казармах был бы таким спертым, что, согласно русской поговорке, хоть топор вешай.
Разговор о спертом воздухе в казарме напомнил мне рассказ офицера-артиллериста, писавшего под литературным псевдонимом Егор Егоров. Ни для кого не секрет, что солдаты любят вздремнуть после обеда, причем они обязательно должны снимать сапоги. Как-то генерал без предварительного объявления решил провести проверку казарм во время послеобеденного сна. Но стоило ему выйти из кабинета, как в казарме раздался телефонный звонок, -55- предупредивший о генеральском обходе. Когда генерал вошел в казарму, все солдаты лежали на спине, с закрытыми глазами, вытянув руки вдоль туловища. У каждой койки стояли сапоги: пятки вместе, носки врозь.
— Отлично! — громко сказал довольный генерал.
И тут неожиданно все солдаты повскакивали с коек, вытянулись по стойке «смирно» и прокричали:
— Рады стараться, ваше превосходительство!

Генерал направился в следующую казарму. Здесь тоже прозвенел предупреждающий звонок, и поэтому генерал застал ту же картину, что и в первой казарме. Все лежали на спине, с закрытыми глазами, а сапоги, как положено, стояли у коек. Но когда генерал громко выразил удовольствие, никто не шевельнулся, поскольку стоявший за спиной генерала унтер-офицер выразительно показал кулак, призывая к тишине.
В казарменный комплекс входили конюшни, шефский дом (в нем располагались квартиры офицеров и шефа полка), плац и церковь.
В наших казармах не было ни читальных залов, ни клубов-столовых. Солдаты ели, читали, изучали воинский устав, сидя на койках, и отрабатывали некоторые упражнения в широких проходах между койками. Умывальники располагались крайне неудобно, в проходе между лестницей и спальнями. Щетки для ногтей появлялись на умывальниках в дни проведения смотров. Как-то проводящий проверку генерал взял одну из этих совершенно новых щеток, ни разу не побывавших в воде, и спросил командира эскадрона князя Меньшикова:
— Ваши солдаты когда-нибудь пользуются этими щетками?
— Никак нет, ваше превосходительство, — ответил Меньшиков. -56-
— Тогда зачем они здесь лежат?
— Только для таких случаев, как сегодняшний, — с насмешливым огоньком в глазах ответил наш командир.
Генерал, вероятно вспомнив свои молодые годы, правильно оценил искренность Меньшикова.
В русской армии понятия не имели о зубных щетках. Подозреваю, что они вообще не так давно появились в нашей жизни.
Несмотря на отсутствие зубных щеток, у солдат, как правило, были превосходные зубы, И этому есть элементарное объяснение: простая, здоровая пища и черный хлеб, обладающий чистящим свойством.
В казармах в углу обязательно висела икона, а на стенах портреты императора, командующего корпусом и командира дивизии и картины в рамах, отображающие героические моменты в жизни русских солдат. Майор Горталов, пронзенный турецкими штыками; расстрел японцами рядового Рябова; солдат Осипов, с горящим факелом в руках врывающийся в пороховой склад, и надпись: «Погиб во славу русского оружия в Михайловском укреплении».
На стенах также висели открытые полки, разделенные на секции. У каждого солдата была своя секция, в которой, как предполагалось, он будет в течение дня хранить хлеб; ежедневная норма хлеба составляла два фунта, и считалось, что солдат не съедает всю порцию за один раз. Однако солдаты предпочитали хранить хлеб под замком в своих деревянных сундучках вместе с запасной парой сапог и, зачастую, с грязным бельем. Только во время смотров хлеб появлялся на полках. Командиру дивизии -57- генералу Гурко были знакомы все эти хитрости; он сам был кавалеристом. Как-то во время проверки казарм, когда солдаты стояли у коек, разложив на них содержимое своих сундуков, генерал Гурко, пряча усмешку, спросил у солдата с туповатым выражением лица:
— Где держишь хлеб?
— Там, ваше превосходительство, — указывая на полку, ответил солдат.
Офицеры вздохнули с облегчением.
Но тут последовал неожиданный вопрос:
— Ты всегда там держишь хлеб?
— Нет, — произнес солдат и тут же вспомнил, что утром унтер-офицер строго-настрого запретил им признаваться, что они хранят хлеб в сундучках.
— Тогда где же ты его хранишь?
Повисла долгая пауза. Наконец догадка озарила лицо солдата, и он бодро ответил, указывая рукой на товарища:
— В его сундуке, ваше превосходительство. Генерал Гурко остался очень доволен собой.
Наш полк состоял из шести эскадронов, в каждом из которых 150 солдат, пулеметный расчет, трубачи, обоз и т. д. В общей сложности в полку было 1200 лошадей. У каждой лошади было свое стойло в бесконечно длинной конюшне, одной на три эскадрона. Впечатляющие размеры конюшен я в полной мере осознавал во время дежурства, когда обходил их ночью. В конюшнях дежурило по одному солдату от каждого эскадрона. Солдат сидел за маленьким столиком с горящей лампой. Завидев меня, он вскакивал и докладывал:
— В стойлах такого-то эскадрона все в порядке.
И я шел дальше мимо бесконечного ряда лошадей до следующего поста. -58-
Офицер заступал на суточное дежурство. Ночью он имел право прилечь на диван в музее полка, но не раздеваясь и не снимая сапог. В одно из дежурств я снял сапоги буквально на полчаса, чтобы дать отдых ногам. Как нарочно, командир полка поздно возвращался из гостей и решил заглянуть ко мне. Не обратив внимания, что я без сапог, он предложил пройтись вдоль конюшен. Я шел босиком по снегу, стараясь производить как можно меньше шума, и он так никогда и не узнал, что я нарушил приказ. Когда я наконец вернулся в музей, мои бедные ноги посинели от холода.
Численность полка пополнялась за счет так называемой территориальной системы, то есть каждый полк получал новобранцев из определенных регионов. Одним из таких регионов для нашего полка была Польша, поэтому тридцать процентов наших гусар составляли поляки. Это были польские крестьяне, в основном не говорившие по-русски, поэтому раз в год, осенью, перед нами возникала проблема общения с вновь прибывшими. Несмотря на некоторую схожесть русского и польского языков, они все-таки значительно отличаются друг от друга, что мешает свободному общению русского и поляка. Когда командир эскадрона князь Меньшиков обращался к поляку-новобранцу и не получал ответа, стоявший рядом с командиром унтер-офицер пояснял:
— Он поляк, господин ротмистр.
На что Меньшиков, как правило, отвечал:
— Попугай, казалось бы, птица, а и то говорит по-русски.
Солдат призывали в армию в двадцать один год, и они служили в кавалерии почти четыре года (в пехоте три года). Если в артиллерию и инженерные войска призывали молодых людей из промышленных районов, которые -59- имели некий опыт общения с техникой, то в кавалерии среди новобранцев преобладали крестьяне, умевшие обращаться с лошадьми. Многие из них впервые увидели железную дорогу, когда их везли к нам полк. Поскольку две трети из них были неграмотны и не умели читать карту, то они не представляли, где находится их дом. Если такому новобранцу задавали вопрос, откуда он приехал, то, почесав голову, он неуверенно отвечал:
— Мы? Ну, мы... издалека.
Командир полка распределял новобранцев по всем эскадронам. Проходя вдоль строя будущих солдат, он мелом писал цифру соответствующего эскадрона на сундучках новобранцев. Фланговые эскадроны получали самых высоких и симпатичных новобранцев. Конечно, все унтер-офицеры хотели заполучить или сильных в физическом отношении солдат, или владеющих какой-нибудь полезной профессией. Особое предпочтение отдавалось сапожникам, плотникам и портным. Унтер-офицеры полюбовно договаривались между собой и объясняли новобранцам, как убедить командира, чтобы он определил их в конкретный эскадрон. Обычно просьбу мотивировали тем, что в таком-то эскадроне служит односельчанин. Каждый год кто-нибудь из командиров эскадронов считал, что его обошли при распределении новобранцев, при этом ротмистр Лазарев, командир 4-го эскадрона, всегда чувствовал себя обиженным.
— Всех самых никудышных солдат вечно направляют ко мне, — жаловался он.
При распределении новобранцев учитывался не только рост, но и другие физические данные. Высокие блондины зачислялись в один из пехотных полков; невысокие, темноволосые новобранцы — в лейб-гвардии гусарский полк его величества; высокие темноволосые направлялись -60- к синим кирасирам; курносые отправлялись в лейб-гвардии Павловский полк.
В 1913 году семьдесят три процента населения России было неграмотным; в нашем полку доля неграмотных составляла шестьдесят пять процентов. Гусар не учили ни читать, ни писать; зачастую предпочтение отдавалось именно необразованным солдатам: чтение заставляет задуматься, а солдат не должен думать, он должен выполнять приказ. Резерв для формирования унтер-офицерского корпуса комплектовался из числа грамотных солдат. Их обучали в специальной полковой школе командного состава, являвшейся гордостью полка. В полковую школу попадали также некоторые молодые люди, закончившие университет, а иногда и гимназию. Они служили всего год как простые солдаты. После окончания службы они имели право сдавать экзамены в военную школу, чтобы получить офицерское звание. Некоторые так и поступали. В моем полку большинство кандидатов в офицеры были выходцами из состоятельных московских семей, получивших университетское образование, но это не слишком облегчало их жизнь в армии. Часто можно было услышать, как унтер-офицеры покрикивали на них:
— У вас два диплома, а вы толком не умеете сидеть в седле! Направо, налево, быстрее! Тут вам не университет, здесь головой надо думать.
В полковые разведчики тоже отбирали грамотных солдат. В мое время в каждом эскадроне было двенадцать разведчиков под началом молодого офицера. Первой моей должностью в 1-м эскадроне стала должность командира -61- разведывательного отделения. Солдаты, отбираемые в разведывательное подразделение, помимо грамотности, как правило, были ловкими, находчивыми, решительными. Я с энтузиазмом взялся за обучение солдат, но в конечном итоге поостыл. Полк поставлял ординарцев для генералов и старших офицеров штаба Московского гарнизона. По традиции это были солдаты 1-го эскадрона, и князь Меньшиков отправлял в штаб моих лучших разведчиков. Свои действия он объяснял следующим образом:
— Они хорошие солдаты. Здесь в полку на них никто не обращает внимания, в то время как в городе их заметят, ребята вызовут восхищение, и все будут одобрительно высказываться о нашем эскадроне.
Каждую весну командующий бригадой генерал Нилов экзаменовал разведчиков. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, размещалась экзаменационная комиссия: шесть командиров эскадронов, генерал, командир полка и еще ряд офицеров. Перед комиссией на скамейках рассаживались порядка семидесяти двух разведчиков. Солдаты по очереди подходили к столу и отвечали на вопросы членов комиссии. Умение читать карту являлось одним из основных требований, предъявляемых к экзаменующимся. Год из года генерал Нилов задавал на экзамене один и тот же вопрос. Указав на реку и озеро на карте, он спрашивал:
— Река впадает в озеро или озеро в реку?
— Река в озеро, ваше превосходительство, — не задумываясь, отвечал солдат.
— Значит, воды в озере все прибывает и прибывает, и что дальше?
— Прошу прощения, ваше превосходительство, — тут же исправлялся солдат, — озеро впадает в реку.
— Тогда, значит, озеро постепенно высыхает? -62-
Ни один экзаменатор тоже не знал ответа на этот вопрос. Позже за ужином офицеры пытались найти правильное решение, но вскоре проблема забывалась, и на следующий год этот вопрос опять всех заставал врасплох.
Ежегодно в начале октября в полк прибывало новое пополнение. Новобранцы в крестьянской одежде, длинноволосые, неуклюжие, очень робкие, с застывшей в глазах печалью; некоторые даже плакали. Своим появлением они вносили дисгармонию в стройные ряды нашего полка. Большинство новобранцев не хотели служить в кавалерии. В пехоте был короче срок службы, да и сама служба была легче; не надо было три раза в день кормить лошадей, дважды в день чистить их и обучаться верховой езде. Приезд новобранцев давал возможность старослужащим раз в год от души повеселиться. В каждом эскадроне один из унтер-офицеров собирал вместе прибывших новобранцев и объявлял:
— Кто хочет перейти в пехоту, выйти из строя.
В тот же миг почти все новобранцы делали шаг вперед.
— А, так вы хотите перейти в пехоту? — спрашивал унтер-офицер и отдавал приказ: — Бегом, быстрее, еще быстрее.
Новобранцы бежали все быстрее и быстрее, и деревянные сундучки с личными вещами били их по спине в такт бегу; эскадрон рыдал от смеха, наблюдая за новобранцами.
Через месяц после призыва в армию новички принимали присягу. Во время торжественной церемонии они стояли отдельно от полка. Адъютант зачитывал выдержки из свода воинских законов, в которых говорилось о тех подвигах во время военной службы, за которые жаловались награды. Первоначальный текст присяги, установленной при Петре I, за двести лет мало изменился и в -63- значительной мере устарел. Формулировки некоторых пунктов присяги уже не отражали современной жизни.
Далее адъютант сообщал о наказаниях за преступления, совершаемые преимущественно в военное время, такие как дезертирство и измена. Заканчивая чтение каждого пункта, адъютант особо подчеркивал слова «наказуется смертью».
Затем начиналась сама процедура принятия присяги. Священнослужители, представители всех вероисповеданий: православный священник, мулла, лютеранин, католический священник и раввин — громко и медленно зачитывали текст присяги.
Самую большую группу составляли солдаты, исповедовавшие православие. Обращаясь к ним, православный священник выразительно читал текст присяги:
«Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять. Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может. Об ущербе же Его Императорского Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не -64- токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мною начальником во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства и дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать как честному, верному, послушному, храброму и расторопному солдату, надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий».
Молодые солдаты хором повторяли за священником слова присяги. Затем каждый подходил к священнику, целовал крест и полковой штандарт и говорил:
— Клянусь!
Рано утром в день присяги солдат учили, как стоять, выходить из строя и что говорить.
Рядовые солдаты не имели отпусков, им даже не просто было получить увольнительные, чтобы сходить в город. По крайней мере, в первые месяцы службы, пока новобранцы не приобретали необходимый внешний вид и манеры, им не позволяли покидать казармы. Только в особых случаях им разрешалось на несколько дней съездить домой; как правило, причиной служила болезнь или смерть какого-то из близких родственников. Меньшиков слыл большим либералом и довольно свободно давал солдатам увольнительные, но при этом не отказывал себе в удовольствии продемонстрировать чувство юмора, весьма своеобразное и непонятное солдатам. Когда гусар, например, просил отпустить его домой, потому что заболела мать, Меньшиков спрашивал: -65-
— Ты что, врач?
Учитывая, что простая крестьянская семья имела доходы ниже среднего, а солдат получал чисто символическое жалованье, немногие могли себе позволить съездить в отпуск. Солдат получал пятьдесят копеек в месяц и несколько дополнительных копеек на нитки и иголки. Помню историю, случившуюся в нашем эскадроне опять же во время инспекционной проверки генерала Гурко. За месяц до этого умер известный старый генерал. Количество эскадронов, сопровождавших похоронный кортеж, зависело от положения, которое занимал умерший. В данном случае за гробом следовала большая часть Московского гарнизона. Было очень холодно. Торжественная процессия двигалась в замедленном темпе, и я жутко замерз, сидя на лошади. В соответствии с предсмертной волей генерала каждый солдат, принявший участие в его похоронах, получил один рубль.
Во время смотра Гурко, как и в прошлый раз, выбрал солдата с глуповатым выражением лица и спросил:
— Ты получаешь какие-нибудь деньги, кроме зарплаты?
— Да, ваше превосходительство, — непроизвольно ответил солдат.
— И что это за деньги? — спросил генерал, предполагая, что солдат говорит о копейках, выдаваемых на нитки и иголки.
Стоявший за спиной генерала унтер-офицер жестами показывал, что пришивает пуговицу. Но солдат не понял намека и, помолчав, ответил:
— За похороны старого генерала.
Рубль было проще запомнить, чем несколько копеек. Кроме уже упомянутых 3/4 фунтов черного хлеба, каждый солдат ежедневно получал 1/4 фунта мяса, чай и -66- сахар. На завтрак был чай с хлебом, в обед щи из квашеной капусты с мясом, на ужин гречневая каша. О таком понятии, как десерт, в русской армии даже не слышали. У каждого солдата была своя тарелка и миска. Многим солдатам это было в диковинку. В русских деревнях вся семья, сидя вокруг стола, обычно ела из одной большой деревянной миски. Мясо, порезанное на маленькие кусочки и брошенное в суп, удавалось поесть разве что раз в неделю. Следуя привычке, солдаты собирались группами по трое-четверо, сливали свои порции в одну большую миску и дружно хлебали из нее. В армии не было никаких врачей-диетологов, но и без них командование прилагало огромные усилия, чтобы отучить солдат от этой привычки, которая оказалась сильнее, чем армия.
Солдаты были хорошо одеты: каждый имел три комплекта формы. Один хранился про запас; второй надевался во время выхода в город, на смотрах и парадах, а третий — в казармах. После 1905 года появились простыни и одеяла, роль которых до этого исполняли шинели. По крестьянской привычке солдаты обматывали ноги портянками, утверждая, что они мягче и теплее, чем носки. Портянки были извечной солдатской проблемой. К такого же рода «вечным» проблемам относились пуговицы; если вы теряли пуговицу, то должны были самостоятельно найти ей замену.
В один из зимних дней 1914 года 1-й эскадрон получил новые шинели. Их разложили в казарме на полу. Процедурой получения шинелей командовал полковник Рахманинов, а мы, офицеры и унтер-офицеры эскадрона, молча наблюдали за его действиями, почтительно стоя сзади. Гражданские портные в благоговейном страхе взирали на представшую перед ними картину: застывших в полном молчании гусаров и группу офицеров во главе с Рахманиновым. -67- Великолепную картину нарушал один маленький, но неприятный штрих: левый фланг солдат располагался перед правофланговым рядом шинелей. Первая же примерка показала, что шинель на четыре дюйма длиннее, чем нужно.
— Идиоты, — закричал Рахманинов (он отличался взрывным характером) на портных, — укоротить шинель!
Один из портных, ничего не соображая от ужаса, вытащил специальные портновские ножницы и обрезал шинель. Следующая шинель — та же картина. Рахманинов обезумел от ярости, и только после того, как были безжалостно обрезаны три шинели, удалось объяснить ему, почему это случилось.
В нашем эскадроне лошади были вороной масти. Вообще масти лошадей в гусарских полках были строго регламентированы, и это старались соблюдать даже в военное время. Итак, в 1-м эскадроне были крупные вороные, во 2-м — вороные в белых «чулках» и с белыми «звездочками» на лбу; в 3-м и 4-м — гнедые; в 5-м — караковые; в 6-м — крупные вороные с отметинами. У драгун были лошади гнедой масти, а у улан гнедые, вороные и рыжие. У трубачей всех полков были лошади серой масти. Несмотря на это, в моем 1-м эскадроне было несколько лошадей с белыми отметинами. Они были настолько хороши, что, стараясь заполучить их, командир эскадрона пренебрег правилами. На время проведения смотров белые отметины закрашивались черной краской. Гусары в синих доломанах и кирпично-красных чакчирах (гусарские штаны прямого покроя со штрипками) с пиками в руках на вороных лошадях являли собой, en masse, поразительную картину. -68-
Меньшиков, как любой хороший помещик, любил, чтобы его солдаты и лошади имели здоровый, цветущий вид; лошади 1-го эскадрона заслужили в полку прозвище «киты», такие они были здоровые и упитанные. И дело было не только в хорошей кормежке. Если, к примеру, молодой корнет отдавал приказ взводу пустить лошадей в галоп, к нему тут же подбегал унтер-офицер и объяснял, что по такой-то причине (как правило, абсолютно непонятной) лошади должны идти рысью. В связи с этим у нас возникли определенные трудности в начале войны, но на смотрах мы выглядели потрясающе. Помимо обычной дневной порции: девять фунтов зерна и девять фунтов сена, лошади получали оставшийся у солдат хлеб. Молодые солдаты, не привыкшие у себя дома к ежедневной порции мяса, поначалу ели меньше хлеба, чтобы покормить лошадей. Наши солдаты с мешками из рогожи даже ходили к казармам гренадер за остатками хлеба.
Лошадей для армии покупали по всей России, но многие из наших вороных лошадей прибыли с Дона, где чистокровный, породистый жеребец, если я не ошибаюсь, стоил всего три рубля. Армия покупала все их потомство, четырехлеток, за 400 рублей, что, естественно, было выгодно местным заводчикам. Этих лошадей направляли в один из так называемых резервных полков, которые были не чем иным, как тренировочным лагерем, который поставлял обученных лошадей в разные полки. В этом лагере лошадь проходила годичный курс обучения. Лучшие лошади предлагались офицерам за 450 рублей. Я приобрел своего любимого коня по кличке Москаль из такого специального воинского резерва. Я прошел с ним всю войну, и он служил мне верой и правдой. Я расстался с Москалем через полгода после революции, когда дезертировал из полка, примкнувшего к большевикам. За время службы я несколько -69- раз менял лошадей. У офицера должно было быть, как минимум, две лошади. Из всех остальных лошадей я запомнил гнедого по кличке Жук, который традиционно являлся лошадью командира эскадрона. Я получил его по наследству, когда стал командовать эскадроном, в котором начинал службу в качестве корнета.
Всем лошадям, закупленным армией в течение одного года, давали клички, начинавшиеся с одной и той же буквы. Буквы следовали в алфавитном порядке, поэтому, зная кличку лошади, можно было определить год ее приобретения. Лошади служили восемь лет, а затем продавались с аукциона; к тому времени им было двенадцать лет. Но поскольку многие молодые лошади не подходили для службы, были лошади, которые оставались в армии более восьми лет, поэтому ежегодно перед аукционом им меняли клички. В 1-м эскадроне к началу войны было три двадцатилетние лошади, причем одна из них, жеребец по кличке Вист, оставалась все еще сильным конем.
Многие крестьяне близлежащих деревень, как и московские извозчики, имели лошадей, прежде служивших в нашем полку. Всякий раз, когда на глаза попадалась вороная лошадь, казалось, что на ней некогда скакал гусар.
В пожарном депо нашего района тоже были вороные лошади, но это были тяжеловозы, которых сложно перепутать с кавалерийскими лошадьми. Правда, однажды пожарные привели всех в замешательство. Это произошло еще до моего зачисления в полк. У тыловой службы выдался тяжелый месяц: пришлось доставлять сено, закупленное полком в подмосковных деревнях. Лошади устали, отощали и выглядели не слишком презентабельно. Но тут неожиданно объявили о проведении смотра. Тогда предприимчивый начальник тыловой службы решил позаимствовать лошадей в пожарном депо, и, ко всеобщему -70- удивлению, тяжеловозы промчались во весь опор.
— Я никогда не видел таких обозов! — в восторге воскликнул генерал.
Вестовые заботились о лошадях так же хорошо, как выполняли свои прямые обязанности в качестве рядовых. Офицеры оплачивали им эту дополнительную работу. У меня был вестовой по фамилии Кауркин. Он отлично заботился о лошадях и отличался полным отсутствием воображения, что приводило к исключительной, совершенно неоправданной храбрости. Как-то во время войны наш эскадрон спешился и двинулся вперед, оставив лошадей под присмотром солдат. Немцы заметили лошадей и ударили шрапнелью. Услышав выстрели, мы бросились назад к лошадям. Под вражеским огнем по полю бегали солдаты, пытаясь догнать вырвавшихся лошадей. Только мой Кауркин спокойно стоял на том же месте, где я его оставил, держа в поводу лошадей, и смеялся до слез. Ему было смешно наблюдать, как унтер-офицер бегает, спотыкаясь и падая, а солдаты, потерявшие сразу трех лошадей, впали в панику. Он никогда не опасался за собственную жизнь; в его деревянной башке просто не рождались подобные мысли.
У каждого офицера, помимо вестового, был денщик, состоящий при офицере в качестве казенной прислуги. Мой денщик, Куровский, жил в моей квартире. Он был поляком, красивым, вежливым, к которому я был сильно привязан. Услышав звонок, он, прежде чем открыть дверь, надевал белые перчатки; полагаю, этот маленький штрих говорит о многом.
Жизнь солдат в московских казармах была, по меньшей мере, однообразной: ежедневная кормежка и чистка лошадей; занятия верховой ездой; строевая подготовка -71-; тренировки с шашками и пиками; упражнения в стрельбе; изучение воинского устава, и никаких развлечений, кроме более разнообразного меню и пива в годовщину полка, в день рождения эскадрона, на Рождество и Пасху.
Однако командование понимало, что необходимо организовывать что-то вроде вечеров отдыха. Может, песенные вечера. Из всех проектов мне запомнилась только ходившая в то время шутка об одном унтер-офицере, который после вечерней переклички приказал:
— Иванов, шаг вперед. А теперь танцуй, пой, веселись, ты, сукин сын!
Лето вносило изменения в однообразную казарменную жизнь; порядка четырех месяцев полк проводил в лагерях и на маневрах. Кавалеристы размещались в деревнях, по три-четыре солдата в доме. Солдат устраивала такая жизнь; они чувствовали себя как дома, к тому же создавалась некая иллюзия свободы.
Осенью, незадолго до прибытия нового пополнения, солдаты, у которых закончился срок службы в армии, отправлялись домой. Отслужившие свой срок пехотинцы часто оказывались в одном поезде с кавалеристами. Как-то я сопровождал группу гусар, веселых и слегка выпивших. Когда мы пришли на станцию и вышли на перрон, на другом конце перрона появилась небольшая группа наших гренадер.
— Пехота, прекрати поднимать пыль! — заорали мои гусары (пехотинцы постоянно обвиняли кавалеристов в том, что они поднимают пыль).
В тот же момент завязалась драка. Но буквально через несколько секунд распахнулась двери вокзала, ведущие на платформу, из которых выскочили жандармы, очевидно готовые к подобным инцидентам. Они быстро успокоили -72- скандалистов и тут же засунули ошеломленных солдат в поезд. С этого момента солдаты находились «в резерве».
Солдаты, не отслужившие полный срок по какой-либо причине, например по инвалидности, не зачислялись в резерв после увольнения из армии, а считались как «вернувшиеся в первоначальное состояние»; формулировка, вызывавшая всеобщее изумление.

 

Глава 5. Жизнь в офицерском клубе

 

Офицерская столовая-клуб, или, как она называлась в русской армии, «офицерское собрание», была закрытым клубом, членами которого могли быть только офицеры полка. Полковые врачи, ветеринары, писари, счетоводы и т. д. не могли быть членами офицерского собрания и могли заходить в клуб только по приглашению или по делу. Они не входили в офицерский корпус, у них была своя гражданская табель о рангах, и они носили специальную форму, одинаковую для всех родов войск.
Обычно армия строила здание офицерского собрания одновременно со строительством казарм. Наши казармы и офицерское собрание были собственностью Москвы. Казармы, построенные с учетом полка, состоящего из четырех эскадронов, не подверглись расширению в 1883 году, когда полк состоял уже из шести эскадронов. Правда, проект строительства новых казарм находился в стадии рассмотрения, но на тот момент нам было от этого не легче; шесть эскадронов нашего полка размещались в казармах, рассчитанных на четыре эскадрона. Я уже упоминал, что у солдат не было ни комнаты отдыха, ни столовой. За год до моего прихода в полк у офицерского собрания -73- забрали часть здания. В результате офицеры лишились библиотеки, бильярдной и комнаты дежурного офицера. Это были временные меры, до строительства новых казарм, и, конечно, нам, офицерам, обещали построить новое, более удобное здание. Кстати, некоторые московские гренадерские полки, как и многие кавалерийские полки в других городах, имели в своем распоряжении великолепные здания.
В мое время наше офицерское собрание занимало часть здания, куда входили вестибюль, большая гостиная, служившая одновременно банкетным залом, малая гостиная, столовая и занимавший одну небольшую комнату полковой музей, в котором было отведено место для дежурного офицера.
Обставлены комнаты были весьма неважно, зато мы могли гордиться нашим столовым серебром. На протяжении многих лет каждому вновь прибывшему в полк офицеру заказывался серебряный набор: вилка и нож, на которых было выгравировано имя владельца. Кроме того, подарки из серебра. На 250-летие полка город Сумы, в котором был сформирован наш полк, подарил серебряную чашу для пунша, украшенную медальонами, покрытыми эмалью, с изображениями солдат в форме полка в разные исторические периоды. Серебряный поднос с кубками, на которых были изображены гусарские кивера. Серебряный канделябр, высотой около метра, на семь свечей, с гравировкой: «Сиять в прославленном полку», был подарен двумя братьями, служившими в нашем полку. Еще одна чаша для пунша — приз одного из офицеров нашего полка в соревнованиях по стипль-чезу; эту чашу офицер передал в дар нашему офицерскому собранию. Множество трофеев и подарков заполняли застекленные шкафы, стоявшие вдоль стен банкетного зала. -74-
На стенах висели картины, гравюры и фотографии. Самая большая картина, два на три метра, изображала наступление полка во время войны с Наполеоном.
Художник, находясь под влиянием романа Льва Толстого «Война и мир», хотел изобразить сражение, в котором принимал участие один из героев романа, граф Николай Ростов. В романе Ростов, офицер 2-го лейб-гусарского Павлоградского полка, награжден «Георгием 4-й степени за оказанную храбрость в Островненском деле». Но, покопавшись в библиотеке, художник обнаружил, что на самом деле в этом сражении принимал участие наш полк, поэтому на картине офицеры изображены в форме нашего полка. Группа наших офицеров в отставке подарила эту картину офицерскому собранию.
Столовая была довольно большая; за длинным столом могли свободно разместиться двадцать человек. Вдоль стены, на приличном расстоянии от стола, тянулась стойка, на которой стояли разнообразные закуски, ветчины, колбасы, пирожки, копченая рыба, горячие мясные блюда и т. д. и т. п. В общем, все то, что идет под водку. По русской традиции у стойки выпивали и закусывали стоя.
Хозяйственно-распорядительные функции осуществлялись по выбору офицеров. Существовала должность «хозяин офицерского собрания», которая отнимала много времени у офицера, выбранного на эту должность. Повар и два официанта работали по найму. Один из официантов, некто Львов, обслуживал наших офицеров с Турецкой кампании 1877 года. Когда у нас были гости, официантам помогали несколько солдат.
Кухня офицерского собрания в значительной степени зависела от гастрономических пристрастий хозяина. За несколько лет до моего прихода в полк кухня и напитки оставляли желать лучшего. Стремясь изменить неблагоприятную -75- ситуацию, офицеры выбрали хозяином собрания Старенкевича, bon vivant и довольно бесполезного во всех отношениях человека в эскадроне.
Внезапно все изменилось. На стойке появились разнообразные закуски, на столе отборное вино. Офицеры пришли в восторг. Каждый человек талантлив, но ему не всегда удается выявить свой талант. Но когда в конце месяца офицеры получили счет, у Нилова, командира полка, который любил хорошо поесть и выпить, когда он просматривал свой счет, с носа упали очки.
Старенкевича сняли с должности хозяина собрания, и таким образом офицеры полка спаслись от банкротства. А вот судьба Старенкевича сложилась иначе. Вскоре, в связи с бедственным финансовым положением, он был вынужден уйти из полка. Я познакомился с ним, когда он был уже штатским и приходил в клуб в гости, когда у него не было денег, чтобы пообедать в другом месте. Это был высокий, красивый мужчина, носивший бакенбарды и одетый по моде середины XIX века, в цилиндре и черном плаще. Полагаю, что дважды в год он получал доход от поместья и тогда приезжал в полк в экипаже, небрежным движением сбрасывал плащ на руки официанту и приказывал хорошо поставленным, глубоким голосом:
— Водки и закуски извозчику.
Он всех угощал вином и приглашал на скачки. Там, серьезно изучив программу, он подзывал одного из мальчиков, делавших ставки, и громко объявлял:
— Вот, двести рублей на номер семь.
Его представительный вид и уверенные манеры производили такое впечатление на окружающих, что люди сломя голову бежали ставить на номер семь. Он следил за -76- забегом в бинокль, и если его номер начинал отставать, то лишь спокойно, все тем же авторитетным тоном отмечал:
— Странно.
Через несколько дней деньги заканчивались, и он опять приезжал в полк на трамвае. Он никогда уже не служил в нашем полку, но во время войны служил в русской армии в Персии. Там он и погиб. Ходили слухи, что он был замучен курдами.
Почти все офицеры завтракали в собрании. Во главе стола сидел командир полка; справа и слева от него три полковника; затем командиры эскадронов, и дальше по убывающей. В торце стола сидели самые молодые корнеты. В первый год службы я был очень доволен тем, что сижу далеко от командования полка. Там велись серьезные разговоры, а на нашем конце стола весело обсуждались девушки и лошади. В то время редко кто курил за столом, но даже те, кто имел такую привычку, закуривали только после того, как командир полка говорил:
— Господа, прошу курить.
Обычно пили водку и шампанское. Старшие офицеры заказывали красное и белое вино, а корнеты не были столь разборчивы и уже с. утра начинали пить шампанское.
Мы жили в Москве, поэтому мало кто из офицеров обедал в собрании. Я это делал в тех случаях, когда не получал приглашений на обед или не имел денег. Иногда вечерами мы собирались небольшой группой, заказывали ужин, приглашали трубачей или певцов и кутили всю ночь. Музыканты с удовольствием отзывались на наше приглашение, поскольку мы хорошо оплачивали их услуги. За каждую музыкальную заявку они получали три рубля. Под воздействием винных паров мы все чаще заказывали любимые мелодии или песни, и все чаще наши трешки исчезали в их карманах. -77-

Полковой музей занимал одну небольшую комнату. Самыми выдающимися экспонатами музея были булава и сабля Герасима Кондратьева, первого командира полка. В музее хранились грамоты, датированные XVII веком, жалованные Сумскому полку. Одна из них даровала полку право покупать, среди прочего, спиртные напитки и пиво, не облагаемые налогом. Эта привилегия, полученная в награду за исключительную храбрость, проявленную в бою, была, вероятно, более весомой с практической точки зрения, чем кресты и другие награды более позднего периода.
В застекленной витрине хранился доломан полка, принадлежавший королю Дании Фредерику VIII. Он был братом вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и в 1863 году, будучи еще наследным принцем, был назначен шефом полка. Все молодые корнеты горели желанием примерить этот доломан, но сделать это можно было только ночью, в отсутствие старших офицеров. Мне удалось примерить этот доломан, и, хотя он отличался от других доломанов только генеральскими знаками отличия, ощутив его на своих плечах, я испытал потрясающее чувство сопричастности к истории.
Большую часть экспозиции музея занимали форма, сабли и оружие разных исторических периодов. Музей находился в ведении полковника Александра Рахманинова. Этот сорокапятилетний красавец, трудолюбивый, но излишне вспыльчивый, был слишком крупным для кавалериста. Им двигали исключительно великодушные чувства. Например, во время войны в Восточной Пруссии, забирая продукты и фураж на ферме, оставленной сбежавшими хозяевами, он сказал солдату:
— Mon cher, если никого нет дома, оставь деньги на столе. -78-
У него была вредная лошадь, которая часто лягала и кусала ординарцев. Закончилось тем, что командир полка запретил назначать ординарцев Рахманинову, и ему пришлось самому находить добровольцев. Гротен называл всех лошадей клячами и как-то заметил Рахманинову:
— Ваша кляча опять лягнула ординарца.

Побагровев от негодования, Рахманинов спросил:
— Почему вы называете мою лошадь клячей? Его было очень просто обидеть.
Свободное время Рахманинов посвящал ваянию. Хотя корнеты любили подсмеиваться над ним, утверждая, что самым выдающимся его произведением был кончик хвоста у льва, сидящего у входа в дом, на самом деле Рахманинов был совсем не плохим скульптором. В 1912 году его памятник герою Наполеоновских войн Дорохову, тоже гусару, был установлен в городе Верея Московской области.
В нашем полку был корнет по фамилии Кистер, который со своими черными бакенбардами, усами и некоторыми устаревшими деталями формы напоминал гусара прошлого века. Рахманинов взялся лепить с него гусара тех времен. Снимая гипсовый слепок, Рахманинов, как всегда в спешке, забыл смазать жиром усы и бакенбарды Кистера. Гипс застыл и намертво прихватил усы и бакенбарды. Рахманинов стал отдирать маску, и Кистер заорал благим матом. В конечном итоге маску пришлось снимать с помощью молотка. Спустя несколько дней Кистер появился в полку, но уже без усов и бакенбард.
Весной 1914 года праздновалось столетие кампании, в которой сумские гусары под командованием Сеславина, пройдя по Европе, вошли в Париж в авангарде русской -79- армии. Мы отметили это событие на могиле Сеславина в его бывшем поместье в нескольких сотнях километров от Москвы. Делегацию из пяти офицеров (я был в их числе) возглавил полковник Рахманинов. Являясь хранителем музея, полковник возлагал большие надежды на эту поездку, предполагая, что сможет найти там какие-нибудь исторические реликвии.
Выйдя в отставку, Сеславин жил в своем поместье до самой смерти; он умер в 1858 году в возрасте семидесяти восьми лет. На торжествах, помимо нас, присутствовали несколько офицеров из других полков нашей дивизии, местные помещики с женами и застенчивыми дочерьми в бледно-розовых и нежно-голубых платьях, и оркестр улан нашего полка.
Приехав на место, мы, среди прочего, узнали, что Сеславин жил с деревенской девушкой, своей крепостной. Когда девушка умерла, Сеславин, хотя и понимал, что не должен идти за гробом, все-таки хотел проводить ее в последний путь. Деревенская церковь была рядом с его поместьем, и он мог бы наблюдать за церемонией с балкона, но обзору мешали деревья; от его дома к церкви шла березовая аллея. Тогда он приказал срубить березы.
Торжественный обед начался с произнесения официальных речей, и тут выяснилось, что Рахманинова нет. Мы решили, что он отправился в деревню, пытаясь найти какие-нибудь экспонаты для музея. Неожиданно, посреди очередного выступления, в комнату в сопровождении старого крестьянина вошел Рахманинов. Он был очень возбужден, и чувствовалось, что ему срочно необходимо высказаться. Прервав на полуслове выступающего, полковник объявил:
— Дамы и господа, имею честь представить вам внебрачного сына Сеславина. -80-

Старика пригласили за стол: как-никак, он был сыном генерала, чье имя носил наш полк. Сразу смолкли все разговоры; никто не произносил речей. В комнате повисла тишина. К счастью, с нами приехал оркестр и разрядил обстановку.
В нашем полку было три полковника. Об Александре Рахманинове я уже рассказал, а двое других, Владимир Рот и князь Сергей Трубецкой, служили в полку более двадцати лет. У полковника Рота были, прямо скажем, весьма необременительные обязанности в полку. Он отвечал за испытательный полигон во время учебных стрельб; время от времени сопровождал разведчиков по Подмосковью; иногда проводил занятия по тактике с молодыми офицерами и был членом суда чести. Таким образом, у него оставалось много свободного времени, которое он тратил на выпивку (до которой был большой любитель), истории, которые он рассказывал apropos, и критику, которой он с наслаждением подвергал всех наших генералов.
Как-то в конце зимы 1914 года Рот руководил группой разведчиков, отправленных в шестидневный рейд по Подмосковью. Я принимал участие в этом рейде с разведчиками 1-го эскадрона. За шесть дней мы должны были провести полевые учения и составить карты. Рот очень серьезно готовился к поездке, проводя долгие часы за столом в окружении карт и бутылок вина. Ему было очень важно так организовать поездку, чтобы мы переезжали от поместья одного его друга до поместья другого с минимальной потерей времени. Он разработал блестящий маршрут, и поездка превратилась в увеселительную прогулку, не только для семи офицеров, но и для восьмидесяти солдат. Пока мы развлекались в барском доме, наши -81- гусары веселились в деревне. У нас, конечно, не оставалось времени на составление карт, и по возвращении в Москву Рот доложил, что он случайно уронил портфель со всеми рабочими документами в воду, когда во главе отряда шел по узкому мосту через реку.
Предполагалось, что дважды в месяц молодые офицеры под руководством полковника Рота проводят занятия по тактике. Никто не был особенно заинтересован в этих занятиях: придет время, считали мы, и мы пойдем в атаку и, если будет надо, умрем, покрыв себя славой. Поэтому эти так называемые занятия заключались в том, что мы рассаживались вокруг стола в офицерском собрании, пили шампанское и слушали истории Рота. Только свернутые в рулон карты, лежавшие на краю стола, указывали на то, что мы собрались не просто так, а для проведения занятий. Однажды к нам в комнату вбежал запыхавший солдат и сообщил:
— Командир корпуса выходит из экипажа.
Мы молниеносно очистили стол от стаканов и бутылок, и когда командующий вошел в комнату, то увидел абсолютно чистый стол, на котором Рот успел уже развернуть одну из карт.
— Мы как раз приступаем к разборке карт, ваше превосходительство, — доложил Рот.
К счастью, командир не задался вопросом, чем же мы занимались до этого столько времени.
После того как Рахманинов был ранен на войне, его место занял Рот. Кроме того, он командовал полком в отсутствие командира полка полковника Гротена и в 1915 году, после ранения и перевода Гротена в гренадерский полк.
Князь Трубецкой отвечал за ресурсы; эти обязанности, не имевшие отношения к боевым действиям, как нельзя -82- лучше соответствовали его нерешительному характеру. Во время войны он командовал объединенными транспортными средствами всех четырех полков дивизии. Мы никогда не видели этого обоза; он всегда находился в глубоком тылу. Но, даже находясь на безопасном расстоянии от театра военных действий, Трубецкой выстраивал повозки в круг, как это делалось в прежние времена, а если случалось заночевать на дороге, то выстраивал их лицом на восток, хотя противник находился на западе. Трубецкой соблюдал крайнюю осторожность! Он читал деловые бумаги громко, без выражения, монотонно, пока у него не перехватывало дыхание. Тогда, чтобы отдышаться, он откладывал бумаги и говорил:
— Ничего не понимаю в этих чертовых бумагах. Впрочем, никто из слушателей тоже ничего не понимал.
Его метод командования был основан на запугивании способного и умного счетовода Джимаева. Как-то один из корнетов, проходя мимо штаба, увидел сидящего на ступеньках и плачущего Джимаева, который рассказал такую историю. Каждое утро полковник начинал с одной фразы:
— Джимаев, все готово?
Джимаев отвечал, что все готово, кроме, может, одного документа.
— Почему он не готов? — возмущенно кричал полковник.
И так день за днем.
— В следующий раз, Джимаев, — посоветовал корнет, — когда Трубецкой спросит, готовы ли документы, спроси его, какие именно он имеет в виду.
Джимаев последовал совету. Хитрость удалась: Трубецкой не смог ответить на этот вопрос. -83-

У меня произошел неприятный инцидент с Трубецким в первые дни по прибытии в Москву. После возвращения с маневров я должен был обойти всех офицеров полка. Если кого-то не было дома, то я делал запись в гостевой книге и оставлял визитную карточку для жены офицера. Это был общепринятый способ выражения почтения. Трубецкой был холостяком (об этом я узнал позже) и, живя с очень простой женщиной, старался скрыть этот факт своей биографии. Я целый день наносил визиты, переходя от одной двери к другой, и, уже ничего не соображая, оставил визитную карточку для княгини Трубецкой.
На следующий день, увидев меня в офицерском собрании, Трубецкой гневно закричал:
— Вы еще слишком молоды, чтобы высмеивать меня!
Он всегда с большим подозрением относился к корнетам, которые так и норовили высмеять его. В то же время Трубецкой выказывал явное пренебрежение молодым и одно время протягивал для рукопожатия всего два пальца. Корнеты, договорившись между собой, тоже стали протягивать ему только два пальца- Трубецкой с одного раза усвоил урок. Он не пил и не имел друзей; возможно, одно вытекало из другого. Он был самым скучным человеком в офицерском собрании.
Под одной крышей с интендантской службой находился отдел личного состава во главе с Тишениновым, адъютантом полка. Трудно было найти более здравомыслящего, уравновешенного и трудолюбивого человека. Человека, целиком посвятившего себя службе в армии. Для командира полка он был настоящей находкой. Бумаги на подпись могли быть готовы на пять минут раньше обозначенного срока, но никогда ни на минуту позже. Он работал допоздна, иногда засыпая прямо за столом. При таком ритме у него, естественно, не оставалось времени -84- на семью, и жена, не выдержав, развелась с ним. Он не любил войну и через месяц после начала войны, использовав личные связи, добился перевода в тыл. Его пример весьма показателен; многие офицеры, прекрасно зарекомендовавшие себя в мирное время, не соответствовали военному времени.
Полковник Рот был молод и являлся представителем совершенно иного вида адъютантов. Позже он любил похвастаться, что когда занял эту должность, то бумаги вывозили полными тачками и уничтожали.
В полку ходила история о подобном же отношении к бумажной работе. Командиром одного из кавалерийских полков был полковник, который мог бы вполне сойти за брата-близнеца нашего Рота. Его адъютант, поначалу очень добросовестно относившийся к своим обязанностям, в конце концов проникся настроением своего командира. Как-то ночью на маневрах адъютант, напившись, приказал сжечь все документы. Сказано — сделано; все бумаги погибли в огне. Единственное, что он смог вспомнить наутро, так это костер. Тогда он поинтересовался у денщика, что случилось ночью. Узнав подробности, адъютант отправился к командиру, чтобы доложить о случившемся. Полковник воскликнул
— Не может быть! Вы не могли этого сделать!
— К сожалению, сделал, — печально ответил офицер.
— Вы сожгли все бумаги?
— Да, все.
— И ничего не осталось?
— Ничего.
— Что ж, — сказал, улыбаясь, полковник, — подойдите ко мне и позвольте обнять вас.
Мы часто принимали гостей в офицерском собрании; кого-то приглашал полк, кто-то приходил по приглашению -85- отдельных офицеров. Самый грандиозный обед давался в ноябре, в годовщину полка. Празднование годовщины начиналось с парада на огромном манеже школы верховой езды, а поскольку в это день отмечался праздник святого Георгия, то в параде принимали участие представители гренадерских полков, имевших георгиевские знамена, объединенные в одну роту, со знаменем и оркестром.
Маршировали в пешем строю, в синих доломанах и киверах с султанами из белых перьев. В ноябре было уже довольно холодно, и мы прибыли в школу верховой езды в шинелях, сняв их перед началом парада. Первыми медленно, делая большие шаги, маршировали гренадеры, а за ними мы, смешной, семенящей походкой спешившихся кавалеристов. После парада в казармах с рядовыми оставались только младшие корнеты; остальные офицеры спешили в офицерское собрание, чтобы встречать прибывающих гостей.
Столы стояли во всех комнатах собрания. По обычаю, среди приглашенных дам не было. Присутствовали друзья, ушедшие в отставку сумские гусары и представители армии и Москвы. Звучало много скучных тостов. Долго зачитывались поздравительные телеграммы, лишенные индивидуальности, словно составленные по одному образцу. «Такая-то батарея такого корпуса поздравляет Сумской -86- полк с годовщиной и с чувством восхищения вспоминает знаменитые сражения прославленного полка».
Я сидел за столом между двумя гостями, которые, к сожалению, пили как лошади. Я уже достаточно выпил к тому моменту, когда мне пришлось осушить большую пивную кружку шампанского за сумских гусар. После этого я уже ничего не помню, ни кто отвел меня домой, ни кто уложил в кровать.
В тот день солдаты получили праздничное угощение и каждый по стакану водки и по бутылке пива.
На следующий день не было никаких занятий. Повар офицерского собрания тоже получил передышку, и несколько офицеров, пришедших на завтрак, доедали остатки с праздничного стола.

 

Глава 6. Жизнь в Москве
 

В мое время Москва пребывала в тени блестящего Санкт-Петербурга, где со времен его основателя, Петра Великого, находился двор и все основные государственные учреждения. И в политическом, и в общественном отношении этот город был центром империи, и петербуржцы свысока смотрели на москвичей. Однако Москва была огромным городом с двухмиллионным населением.
Город нельзя было назвать красивым, хотя после большого пожара 1812 года, начавшегося после вступления наполеоновской армии в Москву и длившегося целую неделю, он подвергся значительной реконструкции, в результате -87- которой во многих районах были снесены ветхие дома и произведена расчистка трущоб. В ходе реконструкции были восстановлены старые церкви, дворцы и исторические памятники. Однако в начале XX века вдоль большинства московских улиц тянулись невыразительные двух-трехэтажные дома, среди которых выделялись современные многоквартирные дома. Множество церквей, особняки в классическом стиле и дома состоятельных людей с портиками придавали очарование отдельным уголкам города. Наряду с такими прекрасными и величественными зданиями, как здание Большого театра, университета, Дворянского (Благородного) собрания, в Москве было множество деревянных домов, что придавало городу провинциальный вид.
Как ни странно, но в Москве до сих пор остались деревянные дома, несмотря на реализацию программы строительства и реконструкции, начатую после Второй мировой войны. Эти деревянные дома на одну семью, мало чем отличающиеся от русских изб, остались напоминанием о тех временах, когда практически вся Москва была деревянной.
Я был молод, и Благородное собрание представлялось мне скучным местом. Там мужчины играли в карты, в то время как их жены, сидя вдоль стен в танцевальном зале, -88- сплетничали и наблюдали за своими взрослыми дочерьми. В то время я не слишком любил ходить в Большой театр. Оперетта нравилась мне намного больше балета или оперы. Однако если получал приглашение, то иногда ходил и в Большой театр, в основном, как теперь понимаю, чтобы поразить сидящих в ложах видом своей роскошной гусарской формы.
Жизнь офицеров моего полка была регламентирована во многих отношениях; в числе прочего существовали правила похода в театр. Если офицер шел в театр один, то сидел в первом ряду; если с дамой, то в третьем. Приятным исключением были Большой и Малый театры: в них можно было занимать любые места в первых семи рядах. Мы всегда ходили в форме: в русской армии было запрещено носить гражданскую одежду, и в случае нарушения вопрос рассматривался военным трибуналом. В антракте можно было прогуливаться по фойе или стоять у своего места; сидеть во время антракта запрещалось. Если место было в первом ряду, то стоять надо было лицом к залу; даже можно было облокотиться на барьер, отделявший партер от оркестровой ямы; в этом был определенный шик. Зато стоять рядом с местом в любом из рядов, со второго по седьмой, было весьма неудобно. Во всяком случае, я предпочитал прогуливаться по фойе.
Москва славилась своими ресторанами, и в этом она, безусловно, превзошла Санкт-Петербург. По мнению многих, лучшим московским рестораном считался «Яр». Ресторан открывался днем; в теплую погоду можно было пообедать за столиком в саду. Но самое интересное, конечно, начиналось вечером. В ресторане было два зала: большой зал в стиле русский ампир, с высоченными потолками -89- и позолоченной лепниной на потолке; второй, поменьше, более уютный, в бело-розовых тонах.
После спектакля ужинали в большом зале, а в районе двух часов ночи переходили в розовый зал. В обоих залах были сцены. Задние двери залов выходили в широкий коридор, по другую сторону которого располагалась кухня. Стена кухни, выходившая в коридор, была стеклянной, и постоянные посетители ресторана могли наблюдать за процессом приготовления еды. Помещение кухни было не просто большим — оно было огромным. Повара, поварята, посудомойки, все в белоснежной, крахмальной форме, множество медной кухонной утвари создавали веселое, праздничное настроение.
«Яр» славился знаменитым цыганским хором. После выступления на сцене цыган можно было пригласить в кабинеты. Особым шиком считалось снять кабинет на двоих и заказать цыган. Удовольствие, конечно, не из дешевых, но уж гулять так гулять! Цыганский хор был и в ресторане «Стрельна». В огромном зале под стеклянной крышей среди множества тропических растений стояли небольшие столики. Зимой, когда Москва утопала в снегу, приятно было выпить шампанское в такой экзотической обстановке.
Цыгане пели не только в «Яре» и «Стрельне», но и в частных домах. Их ночные выступления порой затягивались до утра и всегда заканчивались песней: «Спать, спать, нам пора отдохнуть». Рестораны находились в Петровском парке, туда со временем переселилось и большинство московских цыган. Быт московских хоровых цыган практически ничем не отличался от быта зажиточных русских мещан. Богатые цыгане из хористов имели собственные дома, держали русских кухарок, горничных, дворников, посылали детей в частные гимназии. Их более бедные родственники -90- жили во флигелях этих домов или в наемных домах. В свободные от выступлений вечера цыгане приглашали в гости своих постоянных заказчиков. Я никогда не заказывал цыган и не ходил к ним в гости, в отличие от некоторых моих полковых товарищей, которые во время войны часто вспоминали, как они ходили в гости к цыганам с цветами, коньяком и конфетами. Многих офицеров привлекала непринужденная обстановка, красивые, ярко одетые девушки, эмоциональная, бередящая душу манера исполнения романсов. Один из наших офицеров, корнет Леонтьев, тайком женился на неграмотной шестнадцатилетней цыганке Маше. Леонтьев принадлежал к аристократической московской фамилии; в их доме бывала Екатерина Великая. Брак был признан незаконным, а Леонтьеву пришлось уйти из полка.
Вообще в полку женитьбе предшествовала довольно сложная процедура Официально надо было получить разрешение командира полка, а неофициально офицеры полка должны были одобрить невесту. Большинство из нас пришли в полк корнетами, и, естественно, полк стал для нас семьей. Некоторые особо честолюбивые офицеры, стремившиеся сделать карьеру в армии, уезжали из полка и поступали в Академию Генерального штаба. Кто-то из офицеров переходил в другой полк или выходил в отставку по собственному желанию; некоторых выгоняли из полка. Те, кто не подходил нам по каким-то причинам, не допускались в семью. Это не было проявлением снобизма; мы просто хотели сохранить благоприятную атмосферу в полку. Сравнительно мало офицеров были женаты (в мое время примерно десять из сорока), и в основном старшие офицеры.
Офицерским женам не позволялось посещать наш клуб, и все вечеринки были исключительно холостяцкими. -91- Правда, жены офицеров приглашали некоторых из нас на обеды и ходили в театры и рестораны вместе с мужьями и их друзьями.
Однако женщины совсем другого сорта посещали клуб, правда только тайно, по ночам, если у них было свидание с дежурным офицером. Когда на днях я встретился с полковым товарищем, живущим в Нью-Йорке, то разговор зашел о нашем клубе.
— Разве ты не помнишь, что задняя часть дома выходила на пустынную улицу и по ночам мы впускали девушек в окно, чтобы их никто не заметил?
Не собираясь жениться, но понимая, что являюсь завидным женихом, я сторонился девушек из приличных семей. Большинство моих знакомых женщин были женами офицеров, не только моего полка; законы чести не позволяли нам заводить романы с женами друзей. Мое общение с женщинами ограничивалось так называемыми полковыми дамами нашего круга. Они не были проститутками. Скорее они были женщинами не слишком строгих правил; некоторые забавные и все без исключения очаровательные. Понимая, что они одаривают своей благосклонностью всех подряд, можно было тем не менее серьезно влюбиться в одну из этих веселых, хорошеньких девушек.
Офицеры полка выносили свое решение не только в отношении невест, но иногда и в отношении подруг офицера. В первый месяц в Москве со мной произошел неприятный случай. На благотворительном базаре я познакомился с очень красивой женщиной слегка за тридцать и пригласил ее на вечернее представление в цирк. В соседней с нами ложе сидели офицеры из моего полка. Поприветствовав меня, они мельком взглянули на мою спутницу. После представления моя дама предложила -92- встретиться на следующий день, после того как я освобожусь со службы; она хотела показать мне свои любимые места в Москве. На этом мы и расстались. Утром полковник отозвал меня в сторону и объяснил, что дама, которая была вчера со мной в публичном месте, имеет неважную репутацию: она оказывает материальную помощь молодым людям, а говоря проще, содержит их, и что, соблюдая приличия, я могу сегодня встретиться с ней. Но если я собираюсь продолжить знакомство, то придется выбирать между этой женщиной и полком.
Не только в «Яре», но и в других московских ресторанах оркестр встречал нас, гусар, исполнением полкового марша. В этот момент внимание всего зала было сосредоточено на нас. Сегодня я бы, конечно, испытал чувство неловкости, но тогда мне было двадцать с небольшим, и это казалось в порядке вещей.
В летние месяцы часть нашего полкового оркестра играла в саду ресторана «Яр». По штатному расписанию в оркестр кавалерийского полка входило шестнадцать трубачей, но наш предприимчивый дирижер, Марквард, организовал большой оркестр, наняв музыкантов, многие из которых были студентами консерватории. Порядка сотни музыкантов входили в большой оркестр, который делился на несколько небольших оркестров, и эти группы музыкантов играли в Большом театре, на операх и балетах, где требовались партии трубы, на балах, катках и т. д. и т. п. Удачное сочетание коммерческой деятельности с общественными связями! Когда мы хотели послушать музыку в офицерском собрании, то приглашали только шестнадцать полковых трубачей. Доход от выступлений оркестра шел на покупку новой формы, на строительство закрытого манежа и прочие нужды. -93-

В соответствии с приказом командующего Московским военным округом офицеры могли постоянно посещать только дюжину московских ресторанов, среди которых были «Яр», «Стрельна», «Максим» и «Прага». Этот приказ в какой-то мере был продиктован враждебным отношением к офицерам со стороны либеральной части населения, резко возросшим после подавления революции 1905 года. То тут, то там в публичных местах происходили неприятные инциденты, в ходе которых офицерам, чтобы защитить свою честь, приходилось браться за оружие. Иногда сами офицеры провоцировали гражданское население. К примеру, в Санкт-Петербурге бывший офицер моего полка убил в ресторане штатского за то, что тот отказался встать во время исполнения государственного гимна. В результате в ресторанах было запрещено исполнять гимн.
Общеизвестно особое отношение офицеров к эполетам. Если у вас срывали эполет, вам приходилось убивать, чтобы защитить не только свою честь, но честь армии в целом. В случае неудачи предполагалось, что вы покончите жизнь самоубийством. Помимо сабли у меня всегда был при себе браунинг. Я никогда не забуду, как постоянно перекладывал его из одного кармана в другой, выходя на улицу и возвращаясь в помещение. После революции красноармейцы поначалу были без погон, но позже погоны опять появились.
Железнодорожные буфеты занимали низшую ступень в списке разрешенных для посещения злачных мест, однако кормили там очень неплохо. Я несколько раз обедал в буфете Николаевского вокзала перед поездкой в Санкт-Петербург; моя семья жила в Петербурге, и на выходные я ездил повидаться с родными. Расстояние в 640 километров между Москвой и Санкт-Петербургом ночной курьерский -94- поезд покрывал за десять часов; в то время это казалось невероятно быстро.
Однажды официант в станционном буфете, посчитавший, что раз я гусар, то наверняка буду пить водку, спросил, принести мне маленький или большой графин. В то время я не увлекался выпивкой, а в данном случае вообще не собирался выпивать. Я не мог посрамить честь полка.
— Большой, — ответил я, про себя решив, что заказать — не значит пить.
Официант мгновенно выполнил заказ, и я не успел оглянуться, как он налил мне из графина целый стакан водки. Я выпил, и официант тут же налил опять. Что оставалось делать? Я пил стакан за стаканом, изображая бывалого гусара. В результате я так напился, что с трудом сел в поезд и мучился всю дорогу до Санкт-Петербурга. А все из-за официанта, который считал, что все гусары любят выпить.
Молодые корнеты, особенно в первые несколько месяцев, ужасно боялись сделать что-то не так и тем самым уронить престиж полка, как они его понимали.
Как-то вечером я остался дома и уже собирался лечь спать, когда ко мне буквально ворвался корнет Поляков и, выставив на стол несколько бутылок вина, возбужденно прокричал:
— Я только что купил чудесную собаку с выдающейся родословной! Потрясающая удача. Давай отметим покупку. Поедем в «Яр». Я приглашаю.
Мы отлично поужинали и примерно в час ночи решили возвращаться домой. И тут Поляков, ощупав карманы, заявил:
— Знаешь, а я забыл бумажник.
Хорошенькое дело: счет на каких-то тридцать пять рублей, а два гусара не могут его оплатить. Что было делать? -95-

Мы пошли в кабинет, пригласили цыган, заказали море шампанского и, когда счет превысил несколько сотен рублей, очень довольные, подписали его. С легким сердцем мы отправились домой, считая, что не посрамили честь полка.
Выглядеть и поступать как гусары из песен времен войны 1812 года — вот к чему я стремился в те дни. Эти гусары из песен и стихов днем размахивали саблями, а ночи напролет пили вино, сидя вокруг костров. Такой была романтическая жизнь в моем понимании.
К моей большой досаде, я выглядел намного моложе своих лет и не мог ничего с этим поделать. Однажды на конноспортивном празднике в городской школе верховой езды после удачного выступления я проходил мимо лож. Я был страшно горд, и мне казалось, что все восхищаются мной, когда вдруг услышал, как одна дама в ложе сказала другой:
— Посмотри на этого гусара. Он еще совсем ребенок. Я развернулся и уехал домой.
В следующий раз, на маневрах, когда я вошел в дом, отведенный на постой, старуха хозяйка, увидев меня, воскликнула:
— Такой молодой и уже в армии!
Даже в любимом театре у меня произошел досадный инцидент. В то время известность Московской оперетте создавала обворожительная актриса Потопчина. -96-
В одной из оперетт Потопчина пела песню «Пупсик», имевшую огромный успех. Во время исполнения этой песни Потопчина спускалась в зал. На этом спектакле я сидел в первом ряду. Потопчина спустилась в зал, села ко мне на колени и спела «Пупсика», обращаясь ко мне. Мои знакомые, ставшие свидетелями этой сцены, поспешили сделать ее достоянием гласности, и на какое-то время ко мне приклеилось прозвище Пупсик.
Внешность полковника Рота, чья исключительная привязанность к крепким напиткам в течение многих лет отразилась на специфическом цвете его носа — сочетание красно-синих прожилок, являлась для меня идеалом гусара. Я считал, что у гусара должен быть именно такой нос. Жене одного из наших офицеров, женщине крайне застенчивой, всегда было трудно начать беседу. Как-то перед приходом гостей муж объяснил ей, как справиться с первыми минутами неловкости.
— Все очень просто, — сказал он. — Надо только понять, чем интересуется человек, с которым ты хочешь начать беседу. Если ты слышала, что ему нравятся собаки, заведи разговор о собаках; если он заядлый рыбак, задавай ему вопросы о рыбалке. Ну, и так далее.
Тут как раз появился первый гость. Это был полковник Рот. Хозяйка, увидев его нос, весело спросила:
— Полковник, вы любите выпить?
Когда на столе появлялось вино, Рот превращался в великолепного рассказчика; его можно было слушать часами. Как-то во второй половине дня, закончив с делами в полку, полковник Рот пригласил нескольких молодых -97- офицеров, я был в их числе, посидеть в клубе; полковник нуждался в слушателях. Официант тут же выставил на стол несколько бутылок вина. Часа через два мы решили сходить в оперетту. Очевидно, это было последнее, что запомнил полковник. В это время пришла телеграмма от командира полка: Рот должен был в девять вечера этого дня прибыть в Санкт-Петербург. Поход в оперетту пришлось отменить, и мы поехали на вокзал. Там мы продолжили выпивку в буфете. К тому времени полковник уже дремал и почти не осознавал происходящего. Время от времени в дверях показывался железнодорожный служащий с бронзовым колокольчиком в руке. Звеня колокольчиком, он объявлял об отправлении очередного поезда В театре звонок предупреждает об открытии занавеса, и полковник, услышав звонок, на какое-то мгновение выходил из дремы и недовольно спрашивал:
— Что за безобразие? Звонок звонит и звонит, а занавес все не поднимается.
Вскоре по прибытии в Москву я обошел музеи и исторические места, посетил Кремль. Я до сих пор сожалею, что позже никогда не повторял культпоходов. Жизнь в Москве, свободная по сравнению с двумя годами, проведенными в военном училище, предоставляла слишком много возможностей, чтобы хотелось тратить ее на посещение музеев. Должен признаться, что, посетив еще пару раз Кремль, я больше интересовался выставленным на площади оружием, захваченным у Наполеона, чем древними церквями, царским дворцом, музейными сокровищницами. Я не испытывал чувства сопричастности истории России, посещая эти святые места.
Однако наиболее яркие воспоминания у меня остались от службы в одной из кремлевских часовен. Во время революции 1905 года был убит великий князь Сергей -98- Александрович, командующий Московским военным округом.
Его жена, великая княгиня Елизавета Федоровна, после трагической гибели мужа основала Марфо-Мариинский женский монастырь, ставший всероссийским центром милосердия.
Раз в год, в годовщину полка, мы присутствовали на поминальной службе в часовне, в которой был похоронен великий князь Сергей Александрович Романов. Мне врезалась в память одна из этих ночных служб: полумрак часовни, колеблющееся пламя свечей, синие гусарские доломаны, украшенные золотыми шнурами, и трогательная фигура монахини в белом. Это была великая княгиня Елизавета Федоровна.
Одним из развлечений на Руси всегда была русская баня (как турецкие бани в Англии и Америке). Традиции русской бани уходят в далекое прошлое. Баня считалась хранительницей «живой», очищающей воды и здоровья, поскольку она усиливала и направляла жизненную энергию человека в нужное русло. Брат моей матери, Сергей Бахметов, служащий банка, по натуре был истинно русским человеком. Раз в неделю с компанией близких друзей он, вместо того чтобы идти на службу, на весь день -99- отправлялся в баню. Он искренне считал, что, как у всякого русского человека, у него есть такая особая привилегия, и никто не мог его переубедить. Не знаю, как ему удавалось удержаться на работе; похоже, не без помощи моего отца.
Помню, в Москве было две бани высшего разряда. Вечерами, когда мы с корнетом Язвиным (мы жили в одной квартире) испытывали необходимость снять напряжение, мы шли в одну из этих бань, и не для того, чтобы просто помыться, а чтобы испытать чувство полного физического расслабления под руками мойщиков, опытных массажистов и мозольных операторов.
Мы приходили в баню и занимали кабину с двумя кушетками, обитыми зеленым бархатом и накрытыми белоснежными простынями. Раздевшись, мы отправлялись в помывочную и ложились на деревянные скамейки. Банщик, наполнив большой медный таз горячей водой, взбивал в нем мыльную пену и обкладывал нас этой пеной. Лежать под пеной было очень приятно. Затем банщик смывал пену массирующими движениями.
Затем мы шли в парилку. На деревянном помосте, к которому вели широкие ступени, стояло несколько скамеек. В углу лежала груда раскаленных камней, на которую время от времени выливали из ковша с длинной ручкой воду. Температура в парилке повышалась от ступеньки к ступеньке. В зависимости от самочувствия, можно было остановиться на пятой или седьмой ступеньке, а можно было подняться на самый верх. Затем за дело принимался банщик, который хлестал нас березовым веником. Сочетание высокой температуры с березовым веником придавало коже цвет омара, сваренного в кипящей воде. В парной стоял непередаваемый аромат от распаренных березовых веников. После парной мы возвращались -100- в помывочную, чтобы немного остыть. Затем переходили в предбанник, обсыхали и, наконец, шли в свою кабину и, пока мозольный оператор работал над нашими ногами, потягивали вино. Три часа в бане пролетали незаметно.
Большая часть офицеров нашего полка жили в городе и только несколько человек в квартирах рядом с казармами. У некоторых офицеров были собственные дома; кто-то жил с родителями, кто-то снимал квартиру; некоторые жили в гостинице. Дом Леонтьева, построенный в XVIII веке одним из фаворитов Екатерины Великой, Зубовым, был окружен небольшим парком.
В фамильном особняке с парком жил корнет Вишняков со своим закадычным другом корнетом Петрякевичем. В этом доме (я ссылаюсь на недавно изданную историю полка) постоянно устраивались веселые вечеринки. Готовили жженку, стреляли из пистолетов, опробовали новые винтовки.
У адъютанта полка была огромная квартира с таким большим бальным залом, что в нем могли затеряться полковой оркестр и множество гостей. В этом зале вполне могли проводиться занятия кавалерийского взвода. После революции красивый фамильный особняк корнета Старинкевича немедленно реквизировали и передали немецкому посольству. Обстановка жилищ как нельзя лучше -101- иллюстрировала образ жизни и мыслей хозяина. «Не думай о завтрашнем дне», — гласила надпись, сделанная на голубых обоях в прихожей у Старинкевича. Это было его жизненное кредо.
Мы с Язвиным снимали квартиру на пятом этаже современного дома с лифтом в нескольких кварталах от полка. В квартире была гостиная, столовая, две спальни, ванная, комната для ординарца и балкон. Наши семьи позаботились о том, чтобы мы смогли снять хорошую квартиру, поэтому в Москву мы приехали с деньгами. Но «Яр», вино и девушки казались нам на тот момент гораздо важнее, чем мебель для снятой квартиры. Когда через месяц в Москву приехала моя мать, чтобы посмотреть, как мы устроились, она нашла нас в гостинице; в снятой нами квартире не было никакой мебели. Мать задержалась в Москве на неделю, и мы с Язвиным смогли переехать в довольно удобную, даже уютную квартиру. Позже родители Язвина прислали нам старинные безделушки из бронзы и фарфора, которые очень украсили нашу квартиру. Некоторые из этих вещиц были привезены отцом Язвина из Китая, когда он принимал участие в подавлении «боксерского» восстания. Русская армия, как и другие, принимала участие в разграблении дворцов в Пекине, и теперь некоторые из этих вещиц украшали нашу с Язвиным квартиру.
Несмотря на то что наши казармы находились в городе, большинство из нас жили в городе и были городскими жителями, у всех были друзья в Москве, мы испытывали чувство обособленности от остального мира. Обычная увольнительная, то есть выход за ворота, называлась «выходом в город», то есть выходом в другой, довольно враждебный мир. Я думаю, что подобное чувство испытывают солдаты любой армии, но, возможно, в нашем -102- случае это чувство усилила революция 1905 года. Москва была одним из центров революционного движения. Большая часть казачьих полков была брошена на подавление восстания в разных городах, поэтому в течение нескольких дней именно наш полк и артиллерия участвовали в подавлении восстания в Москве. Революционеры напечатали листовки с призывом: «Убить сумских драгун» (в то время наш полк носил название драгунского). Через неделю из Санкт-Петербурга прибыли два пехотных полка, и восстание удалось подавить. В либеральных кругах и рабочей среде после подавления восстания мы, естественно, стали пользоваться дурной славой. В свою очередь, мы с недоверием относились к гражданскому населению. В армии ходила такая шутка. Когда солдата спросили, кто его внешние враги, он ответил: «Немцы», а на вопрос о внутренних врагах ответил: «Студенты университета».
Чувство отдаленности от остального мира, можно сказать, «жизнь за железным занавесом», порождало невежество и уверенность в исключительности, избранности. Мы категорически противились любым попыткам, даже оправданным, со стороны гражданских властей вторгнуться в нашу жизнь. Как-то городская полиция арестовала нашего гусара за попытку изнасилования. Командир полка, пришедший в ярость, что кто-то позволил бесцеремонно обращаться с его солдатом, отправил меня «вытащить солдата из местной кутузки».
— Можете говорить там все, что угодно, но приведите его в полк, — приказал командир. — Если он виновен, мы сами накажем его.
В полицейском участке гусар заявил, что его арестовали по ошибке, и поклялся, осенив себя крестным знамением. Гусара отпустили, и я испытал чувство гордости, что -103- принимал участие в спасении невинного человека. Мы молча пошли в казармы, и, вероятно, чтобы прервать затянувшееся молчание, я спросил:
— Ну а теперь скажи, ты пытался изнасиловать девушку или нет?
— Да, ваша честь, — последовал ошеломляющий ответ. Когда мы пришли в полк, солдат получил затрещину от каждого из непосредственных командиров, но признать, что он виновен, и допустить, чтобы против него было начато официальное следствие, то есть сломать ему жизнь, — на это решились бы немногие. Он был наш, и мы не могли допустить, чтобы его судьбу решали городские власти; только мы могли наказать его. Возможно, я понимал это лучше некоторых из моих друзей благодаря влиянию командира эскадрона, князя Меньшикова, которым я тогда искренне восхищался.
Один солдат из нашего эскадрона напал с ножом на унтер-офицера; он, казалось бы, должен был пойти под трибунал. Но Меньшиков, пытаясь спасти потенциального убийцу, действовал в привычной для себя манере. Он сказал солдату:
— Ты вел себя как собака, когда напал на унтер-офицера, поэтому я привяжу тебя, как собаку, в конюшне. Будешь сидеть на цепи, а если попытаешься освободиться, я обращусь в суд.
Несколько дней над привязанным в конюшне солдатом потешался весь эскадрон. Меньшиков, конечно, поставил солдата в унизительное положение, но зато не испортил ему жизнь.
В городе нас, офицеров, могли арестовать только офицеры комендатуры, но их не хватало, чтобы постоянно находиться в тех местах, где мы могли устроить скандал. Поэтому, если офицер устраивал шум и об этом сообщали -104- в комендатуру, одного из офицеров комендатуры, так называемого плац-адъютанта, направляли разобраться с виновником происшествия.
Но пока с места происшествия звонили в комендатуру, пока плац-адъютант добирался до места, офицер успевал, мягко говоря, набедокурить. Один из наших корнетов по фамилии Панков часто напивался. К счастью, это происходило, как правило, в офицерском собрании, где он садился за рояль и извлекал из него какие-то невероятные звуки. Он умудрялся воспроизводить на рояле звуки, издаваемые медными духовыми инструментами, и в этом нет ничего странного, ведь его знакомство с музыкой сводилось к выступлениям военных оркестров. Но однажды он решил изменить установившейся практике и, напившись, отправился в город, закатив там грандиозный скандал, в который было вовлечено множество людей. Зайдя в бар «Метрополя», Панков злобно (когда он напивался, у него становился бешеный взгляд) огляделся и приказал:
— Всем построиться!
Два господина и официанты безропотно подчинились приказу и построились. Панкову не понравилось построение; на правом фланге должен был стоять самый высокий, и дальше по убывающей, а люди стояли как попало. Пока Панков занимался построением, кто-то позвонил в комендатуру, и в «Метрополь» выехал плац-адъютант. За нарушение порядка Панков отсидел тридцать суток.
Последняя история с Панковым произошла в летнем лагере рядом с Москвой. Ночью, когда все старшие офицеры были в городе, прозвучал сигнал учебной тревоги. В таких случаях эскадроны, стоявшие в разных деревнях -105- на расстоянии пары миль один от другого, должны были собраться в одном месте. Панков, разозлившийся, что пришлось прервать пьянку, повел эскадрон в назначенное место.
— Какой эскадрон? — раздался вопрос откуда-то сверху, из темноты.
— Пошел к черту, — ответил по-прежнему раздраженный Панков.
Оказалось, что вопрос задал командир бригады. На следующий день генерал объяснил Панкову, что придется расстаться. Панков ушел из полка и стал гражданским лицом. Однако во время войны он вернулся к нам полк, поклявшись, что не возьмет в рот ни капли. Он сдержал слово, блестяще командовал 4-м эскадроном, пережил революцию, уехал в Нью-Йорк и успешно занимается бизнесом.
Эта веселая жизнь, множество историй о которой я сохранил в своей памяти, являлась только одним из аспектов существования гусар; вторым была работа Однако посторонние люди, не имевшие отношения к армии, не имели представления об этой стороне жизни гусар, а потому зачастую формировали точку зрения, крайне нелестную для армии. На самом деле в большинстве кавалерийских полков именно служба, а не развлечения, являлась доминирующим фактором. За исключением кавалерийской гвардии, размещенной в Санкт-Петербурге и Варшаве, и нашего полка в Москве, только небольшая часть кавалерийских полков (не считая казачьих) стояла в больших городах. Остальные кавалерийские части размещались на австрийской и немецкой границах, главных образом в деревнях и маленьких городах, где не было никаких развлечений. В 1914 году после объявления войны благодаря своему расположению на -106- тот момент наши кавалерийские полки за полчаса пересекли границу Германии.
Раз в год каждому офицеру предоставлялся двадцативосьмидневный отпуск. По крайней мере, какую-то часть его он проводил в Санкт-Петербурге, Москве или Варшаве, чтобы покрасоваться в парадной форме и пустить пыль в глаза, с шиком растрачивая сэкономленные за год деньги. В любой день года в больших городах разгуливали уланы, драгуны, гусары в синих, желтых, красных и зеленых мундирах с золотыми и серебряными шнурами, создавая ложное впечатление об армейской жизни. Они вели себя словно моряки, спустившиеся на берег. Большинство из них время от отпуска до отпуска проводило в казармах, конюшнях, на маневрах в русской глубинке, занимаясь хромыми лошадьми, неграмотными солдатами, поисками пуговиц, потерянных штыков и подобными вещами, причем внешний мир для них состоял из крестьян, мелких торговцев и нескольких помещиков, живущих в округе. Третьесортная актерская труппа, выступавшая пару дней в небольшом соседнем провинциальном городке, могла стать единственным развлечением за одиннадцать месяцев службы.
Стоимость жизни варьировалась от полка к полку; все зависело от места расположения полка, от его традиций и специфических особенностей. В Москве, когда я был корнетом, мое жалованье составляло 110 рублей. Жизнь в России была дешевой. Однако пара самых лучших сапог стоила сорок пять рублей, доломан свыше ста рублей, бутылка французского шампанского в ночном клубе двенадцать рублей. Таким образом, на мое месячное жалованье можно было купить девять бутылок Cordon Bleu в «Яре».
Жалованья не хватало, чтобы обеспечить повседневные потребности: питание и выпивку в офицерском собрании, -107- бесконечные расходы, неизбежно связанные с жизнью в большом городе, такие как подарки, цветы на праздники и похороны, вечеринки с друзьями, празднование годовщины полка с огромным количеством приглашенных, как военных, так и штатских. В конце каждого месяца офицеры, вместо жалованья, получали счет. Каждый из нас имел собственные средства: кто-то больше, кто-то меньше, поэтому каждый жил в зависимости от своего финансового положения. Существовал определенный прожиточный минимум, в каждом полку свой, и будущий офицер при выборе полка учитывал этот важный момент. Иногда офицеры были вынуждены оставить полк в связи с недостатком личных средств.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU