УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Максимов М.М. Воспоминания

М.: РегиментЪ, 2008.

 

 

Маркел Михайлович Максимов
1914
Призыв
Фронт
Нарочская операция
Госпиталь
В запасном полку
По дороге на фронт
Румынский фронт 1917 г.
Дорога домой
Дома
Фото


Маркел Михайлович Максимов
 

Я прекрасно помню своего прадеда, хотя был еще ребенком, когда он умер в возрасте 94 лет. Родился и большую часть жизни прадед прожил в Оренбурге и других населенных пунктах Оренбургской области. До самой глубокой старости прадед сохранил ясный ум и память. Записи эти были сделаны им в 1954 по просьбе одного из сыновей. Никто из многочисленных потомков не знал о них до недавнего времени, пока его сын не передал одному из родственников эти записи.
Здесь я привожу воспоминания о времени его службы в царской армии, однако в целом они содержат довольно подробный рассказ о его жизни вплоть до Великой Отечественной. Далее достаточно интересный рассказ о событиях гражданской войны, голода и эпидемии тифа 1921 года в Оренбургской области, коллективизации и пр.

 

1914
 

Весной 1914 года в марте месяце народилась дочь, которую назвали Александрой.
11 марта 1914 года меня вызвали в г. Оренбург в военкомат для установления возраста, так как отец мой везде писался Максимов, а по метрикам числюсь Вдовин. (А.Б. отец Маркела поменял фамилию, когда тот еще был ребенком, поэтому в церковной книге записано было Вдовин, а по документам был уже Максимов. Причину смены фамилии не знаю).
Когда стали брать на военный учет, то меня в записях нигде не числится, то тогда вызвали в оренбургскую врачебную комиссию по распределении возраста по наружному виду. Когда я явился, смотрю, а тут народу – сотнями башкиры, старообрядцы – у кого нет записей через церковные книги. И вот мне дали тогда возраст на два года моложе, и чем я избавился или, сказать, на год позже попал в армию.
И вот по приезду с Оренбурга мы с братом и еще двое заключили договор с помещиком Соколовым работать на весенний сев в поселок Марьевку на Салмыше, недалеко от Имангулова. Провели сев, вернулись домой, а отец дома один сеял на пару лошадях. По окончании сева мы опять пошли на поденщину помещику Щетту и он нам платил 40 коп. в день. И мы до сенокоса работали там.
Сенокос косили дома и вот во время сенокоса, как раз косили возле трактовой дороги от Молоканского хутора на Дедово. Люди заканчивали сенокос и некоторые поехали на базар в Дедово, а некоторые уже на уборочную наниматься, потому что в Дедово хлеба поспевали раньше нашего на неделю, то неделю вполне можно заработать на расход.
И вот в субботу смотрим с горы на дорогу, а косили мы троя – мы с братом и кум Петр, сын тетки Пелагеи, глядим все скачут во всю мочь, пыль столбом. Подъезжают к нам, кричат: - «Кончайте косить. Война началась с Германией». День субботний был и уже солнце завернуло за обед, а обычно в субботу всегда с поля приезжают рано, чтоб поспеть помыться в бани.
Утром в воскресенье уже прибили объявление, что такие-то года явиться военный отдел. Тут поднялся шум, гам, плачь, рев. Провожали отцов, братьев, детей на войну и все кричат, плачут каждый кто как может. Через неделю опять набор. А осенью по годам и я должен уже призываться, товарищей моих вызвали, а меня нет.
Прошла зима. Отец и я к весне пошли опять работать к Соколову. Отец и другие старики подсевать семенной пшеницы, тогда еще мало было зерноочистительных машин и подсевали вручную. Старики подсевали, а мы молодые клали мешки в бунты очищенных семян. Кончили очистку, пришли домой.

 

Призыв


Товарищи мои уже все на фронте, а я дома. И отцы с матерями все дивуются по какой такой причине не вызывают меня. Пришло время и до меня и до брата в 1915 году в августе месяце. Вызвали нас обоих с братом и с братних годов, вот тут и сразу отец и мать осели, когда нас стали обоих сразу провожать. Мать не знаю как отцепили от нас, не помню, ее говорят взяли соседи и занесли на руках, и мы поехали в Оренбург. Приехали на комиссию, я оказался здоровым, а брата по глазам отставили и отправили домой вместе с отцом, а я остался в городе солдатом.
Тут оказался еще сродственник Кривошеев, матери двоюродного брата сын, раньше конечно я его не знал, а потом познакомились, так как мы были вместе в одной роте. И еще два человека с Барсуковского хутора, тоже по Матвею Кривошееву знакомые. И вот мы все вместе сроднились, а также и с нами попал оренбургский Чесноков Василий. А барсуковские были одного звали Мартын, а другой Кирилл, а родственник Кривошеев -Понька. Из своих сельчан со мной ни один не попал, они пять человек все попали в артиллерию. По окончании месячного обучения нас погнали на фронт, а они остались еще в городе. Эх, как я им завидовал тогда.
Когда мы ехали, дорогой заболел один из барсуковых – Мартын. Кирилл, Чесноков, я были в одном взводе, а Понька в другом взводе. Так что ехали мы с ним в отдельных вагонах, а Кирилл, Чесноков и я вместе в одном вагоне. Привезли нас до Минска, а с Минска пешком, где шли не знаю, по лесам каким-то, и вот привели нас в одну деревушку.
Начали нас гонять на занятия, а ночами копать окопы. Вот мы надумали: - «Давайте порвем сапоги, и не будут нас гонять копать в окопы». Так и сделали. Хорошо день просидели, второй день, позвали нас босых в рваных сапогах в обоз за сапогами верст за 12 от нашей местности. Мы и пошли. Дождь, грязь невылазная, а мы в рваных сапогах, ноги мокрые, холодно ноги стынут, а время было в ноябре месяце. Пришли туда, сапог нет, обратно пошли тем же путем. Приходим на место, сушится негде, находились в землянках. Землянки низкие – только можно стоять на коленях, а встать уже нельзя. Кой как проспали, прижавшись друг к другу, а утром кричат: - «Собирайтесь. Выходите».
Собрались и мы, завернули свои ноги чем попало. У меня были домашние портянки, я поверх сапог завернул портянки, обвернул и замотал бичевой веревочкой, и таким образом пошли в поход.

 

Фронт
 

Шли целый день по лесу, ничего не видать – кругом лес, и слышим выстрелы орудийные. Потом стали слышны отдельные пулеметные и ружейные, а мы все идем. Стало уже темно, стали отдельные пули уже посвистывать над нами, тогда поняли – нас пригнали на фронт. Потом разделили нас повзводно, потом по отделениям и зашли в ход сообщений. Пули уже начали жужжать над нами беспрерывно, и орудийные снаряды летали над нами с визгом куда-то в тыл.
Нас распределили по взводам, и мы стали в окопах ждать, что будет дальше, но никаких боевых действий в эти дни ни с нашей, ни с немецкой стороны не было. А была только так редкая перестрелка. Нам сказали, что на этом месте будем окапываться пока, а до нас происходили бои, и ни та не другая сторона не подвинулась вперед.
Мы втроем Чесноков, Барсуков и я по приказанию взводного командира вырыли себе землянку в метр вышину, в человеческий рост длину и метра полтора в ширину, накрыли жердями или, сказать, каретками палками и засыпали землей. Внутри подрыли в виде печи норку, а вверху сделали отверстие. Ночью затопили, и еще даже угли хорошо не прогорели, мы взяли и сверху дыру дымохода закрыли дерном, а вход закрыли палаткой. Сами легли спать. Я попал в средину, и мне показалось, что стало жарко. Я снял шапку и уснул, а Барсуков с Чесноковым как спали по краям возле стен им было нормально. Я проснулся, шевельнул головой, что-то не в порядке и не сплю. Слышу, подходит кто-то к нам, кричит: - «Максимов, иди в секретный пост». Я верно откликнулся, что сейчас выйду и стал с нары вылезать задом и вынимать свою винтовку. Только встал на ноги, а взводный торопит меня. Я шагнул раз вперед и упал к ногам взводного командира и очнулся только уже в околотке. И фельдшер согнулся надо мной, что-то щупает. Очнулся и не знаю, где я нахожусь. Меня там держали три дня. Когда я пришел обратно в свой взвод, началась моя фронтовая жизнь.
Верно на нашем участке до нас бои прекратились, немец перестал наступать, а наши как будто перестали отходить. Как старые солдаты рассказывали, что отступали быстро: - «Не успеешь окопаться и как следует отдохнуть, смотрим утром, как только солнце поднимется, к завтраку немец и начинает уже делать артподготовку и тут же вылезают с окопов, идут прямо открыто, а у нас», - говорит, - «нечем стрелять, артиллерия наша раза два дала выстрела и вновь на передки, и только его и видели. А пехота за ними бегом». И весь 1915 год так отступали, снарядов нет, патронов тоже. «Дадут», - говорит, - «обойму патронов и говорят – без разрешения начальства не стрелять».
А когда нас пригнали на пополнение, то уже части остановились на месте, как говорили на зимнюю стоянку, потому что мы прибыли туда в ноябре месяце 1915г. Так вот по прибытии нас в окопы, я уже говорил, что ноги были обернуты поверх сапог домашними портянками, так я и находился в окопах в этих худых сапогах. Ходил на пост, ноябрь дожди холодно, землянок нет, негде обогреться. Все мокрое, все время одемши, стали заводиться на теле вши, не дают никакого покоя.
После месячной стоянки дали распоряжение строить зимние землянки. Стали рубить лес, строить землянки, бревна таскали на себе. Только построили землянки, известили приказ, что 68-я дивизия, к которой были причислены мы, пойдет на отдых в тыл. Я был в 269-ом Новоржевском полку. Старые солдаты были почти все псковичи. Теперь я так и не помню, кто были у меня командир взвода и кто был ротным командиром.
Мы начали собираться в тыл. Мне выдали сапоги старые починенные и чересчур маленькие. Я едва натянул на тоненькие летние портянки. Когда нам дали приказ оставить окопы, было холодно, вперед шли дожди, а потом стала сплошная гололедица. Выступили мы ночью, шли сплошным лесом, по дорогам лед везде, темно ничего не видать, на каждом шагу падаем. А мне так было трудно идти, что я не мог себе представить, куда наступить и как ногу поставить. Шли всю ночь, к рассвету вышли на большую широкую дорогу, куда не взглянем, кругом сплошной лед. Лес от нас отступил. Мы шли рядом Чесноков, Барсуков и я, и вдруг, сразу Чесноков поскользнулся и как то перевернулся и упал вниз лицом. Винтовка вылетела с рук, так же и хлеб (он нес в руках хлеб) полетел вперед сажени на три. Упал и никак не может встать, тут подъехала санитарная повозка, посадили его и повезли.
Так мы пришли на место в полдня. Мы шли с самого вечера, всю ночь и до обеда другого дня. Приходим на место, показали нам землянки бараки возле леса – ни дверей, ни окон. Двери входные есть и окно одно есть, но ни стекла в окнах, ни досок в дверях. На полу и на нарах водяные сосульки. Не успели очистить, стали нас посылать половину людей за дровами в лес, бросили свои манатки, взяли палаточные веревки и подались в лес. Дрова оказались уже готовые, рубленные и сложенные в бунты. Деревья правда не толстые, так не больше 15-17 сантиметров в корню, сухие. Каждый выбрал себе по вкусу, задевает веревочкой за конец и тянет. По льду когда идешь по ровному месту ничего, а как на маленький подъемчик, то беда, особенно мне. Ноги у меня одеревенели и я уже не стал чувствовать – есть они у меня или нет, и что двигало их тоже чувство не входило, но все же дотащил бревно. Зашел в землянку, там уже было чисто, поставлена железная печка, окно и двери занавесили палатками, зажгли кое-кто свечи. И я не помню, как пробрался на указанное взводным место, лег и не знаю куда деть ноги. Скорей Барсуков меня разул, завернул тряпками, что у меня были и уснул как мертвый. Не ужинал, не пил чаю и спал до утра. Утром проснулся и не чувствую, есть у меня ноги или нет ничего. Бьешь по пальцам чем-нибудь и как все равно по деревяшке. Вот уже не помню, ходил в санчасть или не нет. Знаю только ноги мои не чувствовали боли до двух недель, на занятия не ходил за этот период.
Мы там пробыли больше месяца, выпал снег, кругом стало бело. Рождество, помню, мы провели там, а потом нас передвинули в другое место, опять пешечком. Прогнали километров тридцать, сейчас уже по снегу. Пришли на место, но теперь уже ноги мои были обуты в просторных сапогах. Шел хорошо, хотя старые болячки еще не отходили, но все же мог ходить, только мучило меня, что ломили ноги и временами кололи как иголками.
И так мы пришли на новое место, как помню, в деревню Курники. Недалеко от них были землянки – завалены снегом. Пришли, очистили снег с землянок, натаскали хвои на земляные нары и без печки, также занавесили палатками окна и двери, легли спать почти один на одного. И как только один выйдет на двор и уже, заходя, место свое не найдет, и как-нибудь ложится, мало помалу люди сдвигаются, и находит свое место. Стало в землянке жара, духота, вши от жары расползаются, и не знаешь место себе от зуда. Я не знаю или, сказать, не помню, сколько там были. И как очутились на передней линии, тоже не помню.
Взводным командиром у нас был ефрейтор безграмотный, но человек уже пожилой, старый солдат. Стал меня просить, чтоб я его выучил писать и решать хотя бы маленькие задачи. Я стал ему показывать, за это меня он никуда не назначал и даже за супом никогда не посылал, постоянно ходил за обедом сам, берет обои котелки и приносит жирные-жирные щи и самые мягкие кусочки порции мяса.
Землянка была теплая, и вот мы в свободное время с ним занимались, курс науки проходили. Верно, стал даже писать и решать задачки и тогда он мне сказал, что «в первую какую командировку я назначу тебя».
Через некоторое время на самом деле стали требовать на телефонистов учеников и он меня сразу назначил туда. Взял свои манатки, оставил винтовку в взводе, командир роты написал направление в полковой штаб в команду связи. Прихожу туда, подаю записку старшему по связи – старичку, борода большая рыжая, старший унтер офицер. Позвал меня: - «Ну-ка, молодой человек распишись и напиши губернии, уезда, волости». Я написал, а он говорит: - «Хорошо, годится даже в бухгалтера», - а сам смеется. Так я стал телефонистом полковым.
Недели две или три нас знакомили с телефоном, как говорить, как исправлять линию, а потом нас разослали по ротам, по три человека в роту. Так я расстался со своими земляками, но все же часто в свободное время приходил к ним.
В роте я как-то не долго пробыл, назначили меня в промежуточную станцию между штабами дивизии.

 

Нарочская операция
 

И вот в марте месяце наше командование вздумало начать наступательные действия. В нашей местности сосредоточились полки и орудия, расположились по фронту в 25 километров, поставили орудия в 4 ряда. Первый ряд легкие, почти у самого окопа, второй ряд подальше, потом мортирки 6 дюймов, а 4-й ряд – гаубичные 12-ти дюймовые. Это я первый раз видел такие большие орудия и они были как раз за нашим штабом.
Готовились целую неделю, люди шли и шли к окопам и к опушке леса, так с километр от передних линий. А тут как раз за лесом возвышенность по пути к нашим окопам, установили искусственные защиты по увалу, а мы были для связи с другим полком, расположенным рядом с нами Гатчинским полком. В этом полку царил хаос. Солдаты были совершенно голодные, кормили плохо, и они часто к нам ходили за хлебом и показывали нам их суп и кашу. Совершенно суп постный, каша гречневая без масла, хлеб давали на 16 человек 8-ми фунтовую буханку – так их готовили к наступлению. Это просто мы были очевидцами, а за день до наступления снабдили их всеми продуктами. Дали хлеба по две буханки, консервы, масло и нагроможденные как верблюды солдаты должны были идти в наступление.
И вот начался роковой день. Артиллерия наша в 12 часов ночи начала подготовку, начали бить со всех орудий. Их задача была разбить проволочное заграждение и передние ряды окопов, а потом когда наши солдаты выйдут из окопов и перейдут проволочное заграждение, ударятся в передние ряды окопов, артиллерия должна перекинуть огонь на вторые ряды окопов.
Били до рассвета и с рассветом должны наши части выйти вперед, а мы в эту пору должны оставить свою землянку и перейти в окопы. Ну что же получилось – солдаты наши вышли из окопов, и вот тут-то и началось теперь с его стороны, а то он все молчал. Только солдаты вышли из окопов, он начал бить со всех родов оружия. Запасные полки начали выходить из окопов и не успеют добежать до горки к искусственным защитам, он дает очереди из пулеметов и орудий, части назад. Здесь кричат в окопе наши офицеры: - «Давай помощи!» А помощь никак не может перейти бугорок расположенный за нашим окопом, уже весь бугор завален трупами и впереди одни трупы. У нас землянка от грохота и разрывов совсем рассыпалась, ничего не слыхать по телефону.
Тут наши офицеры 5-й и 9-й роты заругались. Офицер пятой роты по фамилии Лакуциевский стал клеветать по телефону командиру полка, что командир 9-й роты Орлов не ведет своих солдат в наступление. Полковник кричит по телефону: - «Вызвать Орлова». Грозит отдать полевому суду. Орлов кричит что, от моей роты осталось всего не больше 20 человек, весь командный состав перебили.
Тут послали в Гатчинский с нами рядом полк узнать, как дела у них. Возвращается посланный фельдфебель, докладывает, что все у них офицеры заболели, впереди только взводные да фельдфебеля командуют ротами, а офицеры лежат в землянках больные.
Тут то и на мою долю попалась беда – телефонный кабель порван, надо исправлять. Очередь идти ротному телефонисту. Он пошел, зашел в ход сообщений и лежит не идет туда. Кричат: - «Давай скорей исправляйте линию». Старший посылает меня. Я иду, смотрю в ходе сообщения вода, а он сидит рядом и в воду ему не хочется лезть и по верху боится ползти.
Я сказал ему: - «Почему не идешь исправлять линию?» А он дрожит, жмется к земле. Я взял его за шиворот и столкнул его в воду у входа сообщения. Он стал плакать: - «Я», - говорит, - «боюсь», - и я вижу, что с него ничего не получится, бросил его и сам по пояс по воде поплелся по направлении телефонной линии. Снаряды немецкие рвутся, пули визжат надо мной, а я все иду по ходу сообщения, где идет линия, но линия вышла из хода сообщения и потянулась по земле по открытому месту и чуть только вроде лощинки и как раз и эта лощинка была полна водой, потому что погода была очень плохая, шел снег вместе с дождем, время было помню хорошо 5-е марта. Тогда, не глядя на воду, пополз ползком по воде и я так полз метров сто и все тянул линию, думаю, не здесь ли порвано, а надо мной рвутся шрапнельные снаряды и обсыпают меня кругом шрапнельными осколками и я удивлялся, как в меня не попадают. И вот последнее усилие, я протянул руку за проводом и мне показалось, что провод ослабел, значит повреждение близко и только еще раз вытянул руку и как раз надо мной разорвалась шрапнельная бомба и осыпала меня кругом и головка снаряда упала прямо рядом с рукой, не более 10-ти сантиметров. Я отдернул руку как будто от удара человеком и обрызгала меня и грязью и водой, я не помню откуда прибежал ко мне товарищ, только спросил: - «Жив ли ты Максимов? Мы думали, что тебя убило, потому что мы наблюдали, как ты полз и как разорвался снаряд над тобой». Мы вдвоем исправили все же линию и ползком опять направились к своим окопам.
Когда дошли до окопов, смотрю, стоит товарищ мой Барсуков весь в грязи, черный и лица на нем нет. Я спрашиваю: - «Как дела?» Он говорит: - «Плохо, людей мало вернулось в окопы». И мы простились с ним. Пошли дальше к своей землянке, смотрю тут же стоит в окопе и стреляет куда не знаю наш сродственник Кривошеев Павел. Как увидал меня и заплакал: - «Прощай брат Маркел, наверное, больше не увидимся». И мы с ним тоже попрощались и ушли, а он был в этом же полку, как и Барсуков, только Барсуков был во второй роте, а Кривошеев Павел был в 9-й роте, но во время наступления все смешались и были где как ему заблагорассудится, потому что начальников с ними не было и какие были, были перебиты. Кривошеев был как раз в роте Орлова, где его люди больше всех пострадали, потому что командир пятой роты Лакуциевский все время ябедничал на его, как будто он даже и не выходил в наступление.
Как только мы стали подходить к своей землянке, где находился телефонный аппарат, а землянка состояла в шагах 20-ти от окопов, сразу перед нами разорвался снаряд в окопе, но благодаря зигзагообразному окопу мы не могли попасть под осколки, и убило только одного человека. Мы скорей бросились в землянку, а землянка только числилась землянкой, правда верх был целый, к счастью, ни один снаряд не попал в цель, но кругом был весь изрытый разрывами, и торчали только столбы. Земля кругом обвалилась и нам уже негде было стоять, а у телефонного аппарата все время стоял командир 5-й роты Лакуциевский, а в роте у него были командирами фельдфебели – взводные командиры.
Итак, подготовленная атака наших частей сорвалась, никаких результатов наше командование не добилось. Части, кои подползли к проволочным заграждениям частью погибли, частью остались лежать под проволочным заграждением и они там лежали двое суток после наступательных дней. Назад отступать нельзя и вперед идти некуда, и никто их там не заменяет, другие сменные командиры говорят: - «Либо назад отойдите, либо займите немецкие окопы, тогда вас сменим». И так из наших частей больше всех пострадал рядом стоящий с нами полк, кажется гатчинский 270-й пехотный полк.
На второй день нас тоже сменили, прислали других телефонистов, а нас вызвали в штаб. Когда мы ночью вернулись в штаб, где наши телефонисты занимали квартиру в одном из помещичьих имений, был большой дом, где находилась наша команда телефонистов и фронтовая так называемая полицейская команда, и еще какие-то команды, не помню. Дом был большой, в комнате, где помещались наши люди, нам не оказалось места и мы втроем нашли одну комнатку маленькую, пустую и легли спать. Не успели уснуть, вдруг задрожал весь дом и получился разрыв снаряда, и как нарочно, снаряд разорвался как раз над нашими командами связистов и полицейских. Но получилось так. Где помещалась полицейская команда, там была большая русская печка, а по эту сторону печки была наша команда. И вот от разрыва снаряда над печкой, осколки полетели все в сторону нашей команды, и ранило 19 человек и трех убило, а полицейских ни одного не тронуло. Если бы мы остались там, то и наша участь была бы решена.
И вот когда наступление сорвалось и никаких результатов не получилось, тогда командование всю вину возложили за неудавшееся наступление на нижних чинов, как тогда называли солдат. Дескать, в артиллерийских наблюдательных пунктах сидели неопытные наблюдатели. Прицел давали неверный, и вследствие чего, проволочное заграждение неприятеля не было порвано, и передние линии окопов не были разбиты артиллерией, и поэтому наступающие наши пехотинцы не могли перебраться через проволоку и засели под нее. Так и кончилось наступательное действие на нашем участке.
После этого наши части были отведены в тыл на отдых, две недели отдыхали в пятнадцати километрах от передней линии. Мы по приходу на отдых устроили себе баню, паровым нагревом воды через трубу, проведенной от кадушки с водой до печки. Это я видел первый раз в моей жизни, что так можно нагреть воду, и действительно, пока топилась баня, и нагревались камни, вода в 40-ка ведерной кадушке нагревалась до кипячения и мы все были довольны своим произведением работ по бане, и все отмылись от грязи и перестирали белье. Но недолго нас оставили в таком блаженстве, после двух недель нас обратно послали на переднюю линию к озеру Вишневскому, Малодечной ныне области в Белоруссии.
Местность сильно заболоченная, окопы рыть было нельзя, кругом болото, трясины и солдаты каждую ночь таскали на себе мешки с песком, размером с пуд веса, и из этих мешков клали себе окопные заграждения и пулеметные гнезда. И бедные солдаты ночами напролет таскали эти мешки. Спали тоже на таких мешках, вниз клали палки, и на палки клали мешки с песком и ходили тоже только по уложенным жердям в виде моста, а как только соскользнул мимо, то по пояс увязнешь в трясину.
 

Госпиталь
 

Но мне не долго там пришлось быть, я заболел малярией и на десны кинулась цинга, я пошел в санчасть и тут же меня услали в слабосильную команду на излечение в тыл, около 25 километров от передней линии. Там были врачи, питание давали усиленное и каждое утро врачи осматривали нас, и десны смазывали каким-то сладко едучим лекарством. Мы там пробыли, или вернее, я там пробыл с мая месяца по август месяц. Ничего не работали и никаких занятий не производили с нами, все лето гуляли как больные свободно, купались в речках, ходили по лесу.
В августе месяце нашу дивизию или же весь корпус отправили на румынский фронт, а нас, всю слабосильную команду, которых признали здоровыми, отправили в часть, некоторых больных увезли на дальнейшее лечение в глубокий тыл, в том числе и я попался к отправке в тыл. Нас посадили в санитарные повозки, увезли на станцию Молодечно, а оттуда по железной дороге до Москвы без пересадки.
Приехали в Москву, привезли нас куда-то в больницу, помню ехали мимо памятника Пушкину, вымыли нас в бане, дали чистого белья, переписали нас кто откуда и на третий день отправили по своим городам на лечение.
И мы все так были рады, что едим по своим городам и каждый мечтал встретить свою родину и своих родных. Я тоже думал, попаду в Оренбург, пошлю письмо домой и они приедут ко мне, а может отпустят в августе, поеду домой. Но мои мечты не сбылись, в Оренбург не попал, нас остановили в Бузулуке. В Оренбурге передали, что мест нет. Но все же как только остановились мы Бузулуке и узнал адрес своей больницы, написал письмо домой к родителям. И я узнал, что в Бузулуке служили мои товарищи по деревне: Василий Астафьев, Андрей Мажаев и с Малоконского хутора Яков Покалов. Последний был в сапожной мастерской, а те были в части унтер офицерами, или сказать по-нынешнему младшими сержантами, обучали солдат. Когда узнали они про меня и много раз приходили ко мне на свидание. Мажаев Андрей говорил, что его жена и отец должны приехать к нему, а я никак не дождусь письма из дома.
И вот как раз в день моей выписки из больницы в 10 вечера часов или позже, приходит Андрей и вызывает меня: - «Айда», - говорит, - «скорей, приехали отец и жена с дочерью и моя», - говорит, - «жена». Конечно, я сразу не поверил, что мои отец и жена с дочерью приехали без предупреждения, я так думал, что приехали его жена и отец, как он уже говорил вперед. Он уверяет: - «Айда скорей, твои приехали». Я действительно этого не ожидал, но видимо они, получив мое письмо, не стали писать ответ, а прямо собрались и приехали вместе с женой Андрея. И как жена Андрея не раз бывала уже у мужа и она знала, где остановиться, и наши с ними тоже приехали. И действительно, заходим на квартиру, сразу встречает меня отец, жена и дочь. Когда я уходил в армию, она еще не ползала, а встречает меня, уже бегает и разговаривает. Сколько было радостей и радостных слез, нельзя этого описать и долго-долго мы все вместе: отец, жена, дочь и Андрей с женой разговаривали от радости. Дочь Александра, как мы ее называли Саня, сперва дичилась меня, не признавала, а потом уговорили ее, то уже никак не отходит от меня. И я там был три дня вместе и не являлся на пересылочный пункт. Я знал, что меня должны отправить уже в часть, но не явился. А на третий день отец с дочерью уехали домой.
После выезда отца и дочери от меня с Бузулука, мы с женой и подруга жены, прожили еще 5 дней, потом мы с товарищем Андреем проводили их домой, после чего явился я на сборный пункт г. Бузулука.
 

В запасном полку
 

Меня встретили строго и сосчитали как дезертира, посадили меня с такими же самовольно отлучившимися в общую камеру, или сказать в комнату, под охрану, где можно только было стоять. Нигде и никаких коек, ни скамеек не было, народу, т.е. солдат, было полно, воздух был так сперт, что нечем даже было дышать, и нас там продержали целые сутки. Потом под конвоем отправили на станцию. Мне дали направление в город Серпухов в запасный полк, не помню какой номер полка. По приезду в Серпухов нас зачислили во вторую роту вновь сформированную, потому что до нас отправили весь состав роты на фронт, оставили только кадровый командный состав от взводного унтер офицера до ротного командира, которые из года в год в военное время находились в тылу и обучали вновь поступающих солдат. И вот мы в 1916 году в октябре месяце прибыли туда и нас штаб этого полка назначил во вторую роту, и писаря штабные просто говорили, что эта рота дисциплинарная, там кадровики такие злые, что ни в одной роте полка нет таких злых кадровиков от взводного до ротного командира.
Нас собралось туда 250 человек. Разбили нас по взводам и отделениям, показали места и нары для расположения солдат. В первый же день после разбивки нам заявили, что нужно мыть полы, потому что завтра приходит комиссия. Не говоря ни слова, мы вымыли полы после вечерней поверки и легли спать. И после мойки полов, когда уже все успокоились, выходит старшина роты, в то время назывался подпрапорщиком. Такой усастый уже с сединой на голове, говорили, что он с самого начала своей службы остался сверхсрочным и заслужил себе звание подпрапорщика. Вот вышел он со своей каморки и присматривается, что делают солдаты, но видя, что все спят, прошел по казарме, доходит напротив нас, увидел на полу одну соломинку, откуда она взялась не знаю. Остановился возле соломинки и кричит: - «Дневальный, ко мне!» Подошел дневальный, говорит: - «Что нужно?», - по простому. Он как крикнет: - «Встань как полагается предо мной! Почему не подмел, почему у тебя солома кругом валяется?!» Но дневальный спокойно спрашивает: - «Где веник?» «А, ты веника не найдешь», - нагнулся под нары, сам вынул дневальному веник, такой здоровенный с березовых прутьев и бросает дневальному прямо в грудь. Но дневальный не растерялся, берет веник с тонкого конца и как даст этому старшине по шее, и тот как пробка вылетел от дневального, и давай бежать в свою камору и заперся скорей на крючок. Да и тем кончился наш первый день жизни в казарме дисциплинарной роты.
На второй день, по приходу командира, старшина стал жаловаться ему о вчерашнем вечернем случае, но командир роты оказывается сразу понял с кем имеет дело, не вновь собранными малышами или ополченцами стариками, а с фронтовиками, которым здесь не страшны угрозы кадровых крыс, а они уже видели по нескольку раз боевые действия на фронте, и только сказал ему: - «Смотри, оберегайся, а то они с тебя голову сорвут и не побоятся, потому что у них одна дорога – боевая линия», - и после этого ни разу не проходил мимо нашего отделения.
Взводные командиры и отделения сразу все притихли, и наши солдаты день ото дня перестали ходить на занятия, из двухсот пятидесяти человек ротного состава выходили на занятия не более 80-100, остальные все с утра убегали в город кто куда. И вот однажды на вечерней поверке приходит помощник ротного командира, и стал угрожать нам всякими наказаниями вплоть даже до расстрела, и первым накинулся на взводного нашего командира маршевика, который пришел с фронта, четыре раза ранен и опять его направляют с нами. А кадровики еще не видели, что значит боевая винтовка, говорит ему: - «Вот первый ты не выходишь на занятия, и при полковом осмотре твой взвод провалится в учении тактическом строю». Но он ответил: - «Ваше благородие (так называли тогда командиров офицеров от прапорщика до полковника), я», - говорит, - «лучше тебя скомандую», - и мы тогда всей ротой: - «Браво, браво взводный командир». Взбешенный офицер подпоручик (ныне лейтенант) крикнул: - «Замолчать! Всех арестую, позову дежурную роту, всех вас расстреляем». А дежурная 11-я рота, тоже фронтовики, не придут на твой зов, и как все сразу кинемся на него, а он бежать к выходу, один догнал его, как толкнет в спину и он вниз по лестнице кубарем и бежать домой.
На другой день утром приходит рано-рано не в положенное время, поднял нас и вывел на мороз, вроде как для зарядки, но когда мы узнали, что времени еще нет, то никому не докладывая, повернулись и зашли все в казарму. А он нас вывел и оставил, сам зашел в канцелярию роты и сел там. Когда мы зашли, он выходит с канцелярии и как закричит: - «Почему все зашли!» А наши отвечают: - «Потому что время нет еще для зарядки».
Но все же вернул нас, построил повзводно, дал нам хорошую нотацию за самовольный уход со строя и скомандовал: - «Справа по отделениям, шагом марш!» И мы вышли с полкового двора на улицу и направились по улице к плацу за чертой города. И идя по улице в 35 градусный мороз, он крикнул: - «Запевалы на середину», - а запевалами обычно были младшие командиры отделений, все кадровые, не бывшие еще ни разу на фронте. Когда они зашли на средину и запели песни, но ни один из строя солдат не подтянул им, все молчали, тогда остервеневший подпоручик заорал во всю мочь: - «Почему не подпеваете? Бегом!», - скомандовал. Тут вышла суматоха среди рядов солдат, передние побежали полурота, а вторая полурота как шли шагом, так и продолжали идти шагом, а когда первые остановились, вторая полурота побежала и сгрудились все в кучу и получился не строй, а какая-то куча. И так шли до самого плаца, и ни одного раза не шли стройными рядами, и так продолжался до прихода ротного командира.
Так как мы занимались на плацу, где квартировал командир роты, там жили как в пригороде жители в один порядок, а впереди была площадь обширная, а кругом площади лес. И мы занимались всегда перед квартирой ротного командира, и он видел как мы ходили в строю и как бесился полуротный командир, и гонял нас беспощадно, а наша рота наперекор ему делали против. Командует «направо» - мы поворачиваемся налево, скомандует «кругом» - часть поворачивается, а часть идут прямо и получается как толпа баранов. И вот видя в окно, командир роты (в звании штабс-капитана – это в старой армии был звание офицера за поручиком, поручик имел три звездочки, а штабс-капитан четыре звездочки), вышел к нам. Скомандовали: - «Смирно! Равнение на право!», - откуда шел он. Поздоровался с нами, у него был обычай здороваться: - «Здорово, вторая рота!» Мы ответили ему правильно по уставу. Он скомандовал: - «Рота, слушай мою команду!» Мы сразу выровнялись, и он взял команду, сделал несколько приемов, мы ему тоже сделали по его команде очень хорошо. И тогда он остановил нас, подзывает своего помощника и спрашивает: - «Ну что, понял? В чем дело, зачем ты их гонял, почему у тебя шли как бараны, а у меня идут, как по струнке, ни один не шелохнется? Ты не можешь командовать! Ты бестолку гоняешь. А ну, слушай мою команду, бегом марш!», - и наш полуротный командир побежал по плацу. И так он его раза три прогонял бегом, кругом, и тогда мы думаем: - «Значит и над тобой есть начальники».
По прибытии вечером после учения опять же полуротный командир собрал всех нас на поверку и начал как будто нас упрекать, дескать: - «Так не хорошо подводить меня, хотя вы на меня осерчали, но напрасно, я – командир, пожалуй, не хуже штабс-капитана. Я хотя вспыльчивый, но у меня скоро проходит пыл, а другие исподтишка, задевает это еще хуже», - и т.д. и т.д., так что после этого с нами совсем стал относиться по-другому, а также и отделения командиры стали совсем другие. И с этого дня наши солдаты, т.е. наша рота совсем развинтилась, на занятия стали ходить совсем мало, половина почти совсем не выходила на занятия, то притворятся больными, то уйдут в город без разрешения, и одну чайную назвали «Чайной второй роты», и все это сходило с рук.
И вот однажды, находясь в чайной, наши солдаты услышали, что в Москве рабочие бунтуют и уже казаки выезжали усмирять. «И вот мне тоже попало ногайкой от казаков», - говорит проезжий рассказчик. И почти тут же нам сократили хлебный паек, стали давать по 600 грамм хлеба (или сказать полтора фунта). Наши солдаты стали недовольны, на занятия почти совсем перестали ходить. Я, например, целый месяц не выходил на занятия, у меня был товарищ больной, лежал в больнице и я привык ходить к нему, тогда пускали близких прямо к больному. Вот я приду к нему, сяду к нему на койку и целый день с ним сижу, читаем книги. Обед ему принесут и мне принесут, пообедаю там, да еще булочек две дадут со мной на ужин. А в городе создались за хлебом очереди, по целому кварталу занимали очередь.
Мы стали заявлять, что хлеба не хватает, мы голодные – нет сил ходить на занятия. Пришли нас уговаривать. Батальонный командир, ротный командир обещали нам усилить горячую пищу и пускать со взвода несколько человек за хлебом в магазины. На самом деле увеличили паек горячей пищи, стали варить вермишель с консервами, и при раздаче участвовал сам командир роты, так продолжалось с неделю, потом командир перестал ходить, и пища стала сразу меньше и хуже. Мы заявили опять командиру, он велел усилить дежурство на кухне и после раздачи ужина ставить секретных дежурных.
Что обнаружили дежурные. Однажды вечером жители города, особенно женщины, стали подходить с ведрами к кухне, и так собралось их человек десять. Открывают двери кухни, заходят на кухню, смотрят – подходят и подходят, тогда они сразу закрывают двери, заходят на кухню, а там повар делит нашу порцию женщинам, за каждый черпак 20 копеек. Тут подбегает один из дежурных, схватывает черпак из рук повара и бац его по голове черпаком, а остальные стали отнимать у женщин ведра. Смотрим, вечером приносят ведра штук десять прямо в канцелярию к командиру роты. И на утро же кашеваров сняли и направили на фронт. Но дело в этом не улучшилось, хлеб тот же 600 грамм.
Однажды мы собрались 12 человек, записались в санчасть, и дежурный отделения командир повел нас с больничной книжкой. Осмотрели нас там, кого освободили, кому дали сан помощь – «порошки», и, не дожидаясь общей команды идти обратно строем, мы все разбежались кто куда и дежурный остался один и один пришел в казарму. Вечером после поверки вызывают нас в канцелярию по фамилии. Мы подходим, нас расстанавливают по обе стороны двери по шесть человек. Выходит ротный командир, спрашивает с правой стороны первого: - «Где был?» Он отвечает: - «В городе». «Кого спрашивали?» «Отделения командира». Поворачивается к командиру отделения: - «Спрашивал вас?» «Никак нет», - отвечает. Поворачивается солдату и сразу бьет его по щеке ладонью, солдат падает. И так он прошел всех одиннадцать солдат и все получили пощечины. Подходит ко мне, спрашивает, рассвирепел как зверь, весь дрожит. Думаю: - «Но все пропало, с одной стороны кулак, с другой стена». Вдруг как крикнет: - «Где был подлец?» Что мне отвечать? Соврать – пощечина и не соврать пощечина. Все равно и в миг отвечаю: - «В городе, ваше благородие, самовольно отлучился». И он, не веря своим ушам, слышу только: - «Молодец, один сказал правду», - и отвернулся от меня и крикнул дежурному: - «По десять часов под винтовку с полной выкладкой». Это было старой армии первое наказание солдата.
И на другой день заставили нас заполнить вещевые мешки песком и до поверки нас поставили под винтовку, мешки привязали за спину и в руки дали винтовки, и отстояв два часа, когда нас сняли, я не мог сам снять с плечь мешок с песком, лямки врезались в плечи. Лег я на нары и товарищ снял его с плечь, и так продолжалось ежедневно до поверки отбывать наказание.
И вот однажды слышим, что из города Серпухова всех полицейских сняли и отправили в Москву на усмирение, тут уже стало ясно, что начинаются бунты. Газеты стали выходить «Московская ведомость» и другие с белыми столбцами, цензура не пропускала, тут слышно стало, что государственная дума в лице Милюкова, Гучкова, Львова, речи их не пропускали, почему не знаю. И нас спешно стали готовить на фронт и 22 февраля объявили днем отправки на фронт. Утром 22 февраля нас четыре роты построили в полковом дворе: 3 роты из молодых новобранцев и стариков, и одна наша рота, бывшие все на фронте и уже видевших и нюхавших немало пороху.
Итак, построили нас, обмундировали, привязали на спину палатки солдатские зеленого цвета с колышками, веревочками, и стеклянные баклажки для воды. В ожидании полкового командира стояли более часа. Вот явился на санках с кучером в сопровождении адъютанта, и как мы, т.е. наша вторая рота, стояла первая с хода, то он подошел первый к нам. Ротные командиры, отправляющиеся с нами, и ротный командир, который подготавливал нас к фронту, кадровый скомандовал: - «Смирно! Равнение направо», - и сам подошел с рапортом к командиру полка. Приняв рапорт, подходит к нам, здоровается с нами словами: - «Здорово, вторая рота. Поздравляю вас с походом!». И что же получилось. Хоть один солдат бы выскочил со словами, как обычно здороваются солдаты со своим командиром полка: - «Здравия желаем ваше высокоблагородие!» Ни один из солдат не мог ему ответить на приветствие, он повторил второй раз – тоже самое, третий раз – получилось тоже самое; повернулся и пошел к тем ротам, поприветствовал и их с походом, они все ответили на приветствие как положено. Тогда он поворачивается обратно со своей свитой офицеров, командир роты командует: - «Первая полурота, 3 шага вперед! Кругом!» Когда образовался интервал между полуротами, и как я по расчетам стоял вторым номером во втором взводе, а в списках числился в первом взводе, то я оказался при повороте кругом в первом ряду. Командир с офицерами вышли в середину между полуротами, останавливается и говорит: - «Ну, солдаты предъявляйте свои претензии, в чем вы недовольны». Тогда я выхожу шаг вперед и заявляю: - «Ваше высокоблагородие, как мы находясь в вашем полку четыре месяца и за эти четыре месяца ни разу нас не водили в баню и ни разу не меняли белья». Я расстегиваю свою шинель и показываю свою рубашку грязную-грязную. И что же произошло. Вместо того, чтоб выслушать нас, лицо его забагровело, как крикнет: - «Молчать!», - разворачивается и со всего размаха ударяет меня своим посошком по плечу. С выражением, и брызгая своими слюнями, закричал: - «Разорители России! Всю Россию разорили!» Но сзади один из солдат по фамилии Нагорный выкрикнул: - «Тот разоритель России, кто продал дрова, предназначенные для бани». Тут все офицеры побледнели и не знают, что говорить. Командир полка сразу командует: - «Дайте команду к отправке». Построили нас по отделениям, вывели с полкового двора через ворота, впереди духовой оркестр заиграл и забарабанил барабан. И что же получилось! При походе по улицам города наши солдаты начали кидать свои баклажки для воды, где шли офицеры, по тротуарам, и разбиваясь о тротуар осколки летели на все стороны, а они были стеклянные. И духовой оркестр играл до самой станции, а как переставали играть, в них летели тоже баклажки.
Придя на станцию, сразу нас разместили по телячьим вагонам. В это время командир полка подошел к вагонам второго взвода, как говорили солдаты (сам я не слышал), как будто спрашивал: - «Где тот солдат, которого я ударил?» Но никто не сказал ему ничего, и что же бы он сказал мне, не знаю. И тут же дали сигнал к отправке поезда. И вот прощай Серпухов, не поминай нас лихом! Паровоз загудел и заговорили колеса: - «Тик-так-так, тик-так-так». И привез нас в Курск.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU