УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Костенко М.И. Осада и сдача крепости Порт-Артур. Мои впечатления.
 

Киев, Типография Окружного Штаба, Банковая ул. д. №11, 1907.
 

 

OCR: Д. Николаев (a.k.a. ДН), e-mail: www@regiment.ru, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru


 

Предисловие к первому изданию
Предисловие ко второму изданию
I, II, III, IV, V, VI, VII, VIII, IX, X, XI, XII
Заключение

 

Предисловие к первому изданию
 

Буду считать себя вполне удовлетворенным, если изданная мною книга «Осада и сдача крепости П.-Артуръ» хотя немного приподнимет пред русским обществом ту таинственную завесу, за которой скрывались причины наших фатальных неудач в кровавой борьбе с японцами. Оставляя на обязанности военного историка исследовать детально ход сражений, защиту крепостей, фортов, укреплений, - я поставил для себя целью, насколько позволяли личные наблюдения, сообщение очевидцев и официальные данные, нари­совать картинку нашего общественного нестроения на Дальнем Востоке пред войной, состояние органов правительственной власти, их недостатки и достоинства, нашу неподготовленность к войне; на общем же фоне осады крепости – указать и оттенить те обстоятельства, которые не могли не привести к нашему поражению.
Начиная с неустройства крепости, недостачи боевых припасов и провианта, отсутствия способных начальников и оканчивая сдачей ее генералом Стесселем, не пожелавшим считаться с законом и поставившим свое личное усмотрение выше закона, я при помощи фактов старался указать на нашу крайнюю распущенность и, если можно так выразиться, - на наше «самоуправство» в делах общественных и государственных. Грустно и тяжело, но необходимо сознаться, что чувство законности и порядка чуждо еще русскому человеку; даже в военном деле, где каждый шаг, каждое действие регламентированы законом, к сожалению, многое зависит от личного усмотрения военных начальников, не привыкших считаться, с законами. Многие из них, а в особенности выдвинутые протекцией на высокие посты, готовы сказать вам строго и внушительно:
«Что?.. Я вам закон, а потому прошу вас не указывать мне на законы».
Такой характер действий более всего воплотился в личности генерала Стесселя, не пожелавшего считаться, ни с «Положением о -I- крепостях», ни с постановлением Совета в крепости 16 декабря 1904 года, ни с общественным мнением и даже выразившего дерзкое намерение отменить высочайшее повеление о назначена Коменданта.
Один и тот же стереотипный ответ на вопросы по поводу неустройства крепости и фортов, недостачи того или другого материала и припасов – «не открыт кредит за недостатком в казне денег» – ставил меня положительно в тупик, при шальном бросании денег тут же на устройство с невиданными фокусами ненужного нам гор. Дальнего и даже зверинца в нем, поглотивших собою совершенно непроизводительно несколько десятков миллионов народных денег. Очевидно, здесь играло роль тоже личное усмотрение, тоже мелкое самолюбие поставить себе при жизни «нерукотворный памятник, к которому не зарастет», но не «народная тропа», а «народное презрение».
Будем же надеяться, что только правда, одна истинная правда всегда и при всяких обстоятельствах о наших внутренних делах, о наших недостатках, без всякой лжи и притворства, послужить к нравственному перерождению нас самих, к развитию в каждом из нас чувства патриотизма и полного уважения к закону.
М.И. Костенко. -II-

 

Предисловие ко второму изданию
 

Осада П.-Артура – страшная драма; но, по справедливому замечанию корреспондента английской газеты «Daily Mail» Норригаарда, – «самый трагический момент ее – отсутствие конца».
Массой фактов и доказательств я указал на виновника, создавшего этот момент. Он предстал в лиц злого гения обороны – генерала Стесселя, который при участии своих сподвижников Фока и Рейса отрубил этот конец, лишив возможности храбрый гарнизон создать его в такой же грандиозной форме, как он художественно воспроизвел и самую защиту.
Но задачей моей книги «Осада и сдача кр. П.-Артур» было исследование не только этого вопроса. При изложении хода обороны, – с особенным интересом, заботливостью и любовью я иллюстрировал каждый момент, каждый шаг, каждое действие положительного элемента, посвятив ему почти всю мою книгу. Этот элемент – артурский гарнизон, только незначительная частица великой русской армии, – на долю которого выпала честь вписать самую блестящую страницу в русскую военную историю.
Помимо специально военного характера, – эта гигантская борьба имеет громадное общественное значение.
Каждый любящий свое Отечество гражданин, как бы юн и малоразвит он не был, знает, – какое значение для государства имеет сильная духом
дисциплинированная армия; он знает, что только в ней оплот спокойной государственной и общественной жизни, развитие гражданских прав, его свободный труд, экономическое благополучие, его и семьи личная и имущественная безопасность; для каждого из них не составляют тайны многочисленные примеры истории, что падению государств всегда предшествовало разложение их армии.
Также массой фактов и документальных данных я доказал, что крепости в истинном значении этого слова не было; отсутствовали -III- также средства защиты, которые приходилось изобретать; не было обмундирования, провианта и даже лечебных средств; мало этого, – приходилось вести внутреннюю борьбу, чтобы разумно использовать и те немногие средства защиты, которые имелись в распоря­жении гарнизона. Здесь приходилось воевать хитростью, отвагой и беспримерной храбростью; здесь ум боролся с самими лучшими техническими средствами нападения и с громадной физической силой. Несмотря на все это, – дав всему миру лучший образец терпения, страдания, удивительной храбрости и трогательной преданности своему долгу, – этот гордый своей честью и славой маленький гарнизон только обманом, против его воли, был отдан в руки противника, но без оружия и с сознанием, что он пал не побежденный.

Все это служит убедительным доказательством того, с каким старанием необходимо оберегать интересы своей армии, разви­вать и поддерживать в ней чувство воинского долга, преданности своему Верховному Вождю и доходящей до самопожертвования любви к своей Родине.
М.И. Костенко. -IV-

 

I
 

Война!... Сколько с этим маленьким словом соединено горя, слез, неожиданно разбитых надежд, безвременно погибших молодых жизней! Сколько возносится к Престолу Всевышнего самых горячих молитв о спасении, пощаде, даровании жизни дорогим людям и сколько проклятий выливается по адресу виновников войны!
Тем не менее, ни одно общественное, скорее – мировое явление не обновляет в такой степени организма народной жизни, как война. Охватывая одновременно общество сверху донизу, она разом объединяет чувства и страдания всего народа, побуждая его жить в период войны одними впечатлениями, одними радостями, тревогами, муками. Такое объединение духовной жизни народа, возбуждая в сильной степени его жизнедеятельность, ведет за собою сознание своих ошибок и заблуждений, обновление его идеалов, улучшение условий жизни (реформы). Моровая язва, чума, холера, наводнение, - все эти явления большей частью местные, задевают интересы не столь значительные и небольшой группы лиц, почему не возбуждают того общего подъема духа, той энергии и высшей степени напряжения умственных и материальных сил всего народа, как это в состоянии сделать только война.
Соприкасаясь близко с жизненными интересами каждого от мала до велика, война, с другой стороны, содействует и умственному -1- развитию членов общества: если кому либо не приходилось серьезно думать в продолжение всей своей жизни, то в таком «шкурном» вопросе как война каждый по необходимости начинает шевелить мозгами, невольно принимая участие в обсуждении хода событий ее, отдельных эпизодов, характеров действующих лиц, установления их достоинств, недостатков, ошибок, несовершенства отдельных органов, целой системы, знакомясь в то же время с характером международных отношений и жизнью других наций. Способствуя, таким образом, и быстрому политиче­скому воспитанию народа, – трудно исчислить полезность войны также и с точки зрения внесения в народную массу новых понятий, представлений, определений, объединяющих мысли совер­шенно чуждых друг другу народов.
Вдумываясь в эти благодетельные последствия войны, душою присоединяешься к следующим «Мыслям кстати»{1}, высказанным с объявлением ее: «То, что не могли пробудить самые красноречивые витии в дни мира, оказалось в наличности, поднялось и залило Россию светом в пять-шесть дней войны – национальное самолюбие, чувство единства, осуществляемого в церковно-государственной и сословно-земской организации народа. Сбежала вся муть, вся наносная плесень, тина и обнаружилась целина девственная, здоровое ядро народного духа. Так-то при потерях и жизнями человеческими и казной золотою «война плоды свои растит». После того, что все русское общество, молодежь, все мы пережили за эти несколько дней, не только возврат к недавно нас интересовавшему невозможен, но все это – декаденщина, марксизм, босячество вместе с денационализацией и безнародничеством сплеснуло с поверхности, как грязную накипь с клокочущего котла... Молодежь выросла и возмужала за несколько дней... Словно мы вышли из душной, гадкой, закоптелой, пропитанной людскими испарениями конуры—в открытое поле, под ясное солнце, полной грудью вдохнули кислородистую атмосферу -2- , а нам предлагают вспомнить о том испорченном воздухе, который остался на месте нашей ночевки... Совершилось! Душа поднялась в обществе. Проснулось русское чувство и разом опрокинуло весь наплыв, весь мусор, – вышло к свету на вольную волю и скоро начнет свою обновительную работу. Скоро начнется возрождение русской мысли, литературы, науки. Так было всегда и у нас, и у всех народов»!
Могуч и счастлив тот народ, душа которого вдохновляется при таком мировом бедствии; велик и силен он, если, начав свою обновительную работу, целесообразно использует уроки войны, которая по своему значению равносильна генеральной уборке квартиры от накопившейся в продолжение многих лет грязи.
Не в этом ли заключается всеобщность и необходимость войны вовеки веков!
Уезжая из России на Дальний Восток, я хотя и далек был от мысли, что в ближайшем будущем мне придется быть не только свидетелем, но и действующим лицом кровавых событий, которыми сопровождается война; но, вопросы о том, насколько эта окраина защищена, насколько являлась подготовленной к войне, а также, – каковы те люди, на которых была возложена обязанность охранять государственные интересы, и как во­обще поставлена жизнь на востоке, – меня чрезвычайно интересовали.
Приехал я с семьей в г. Владивосток из П...ой губернии в конце мая 1902 года. Давно уже манил меня к себе Уссурийский Край; но то, что я увидел при въезде в него, прямо таки поразило и очаровало меня. Никогда я не предполагал найти в нем тех чудных красот природы, тех тонов света и тени, какие представились в действительности. Только познакомившись с ним лично, я понял, почему многие, побывавшие в нем, с грустью уезжают из него, тоскуют по нем и нередко, при первой же возможности, вновь style='text-transform:uppercase'> возвращаются в этот богатый грустно-задумчивый уголок Сибири. -3-
Прежде всего бросается в глаза волнистый характер местности, состоящий из ласкающих глаз долин, холмов и гор, в иных местах очень высоких. Горы, а отчасти и долины покрыты тайгой или рощами, которые издали кажутся совершенно изумрудными. Нигде зелень не выступает так резко на фоне местности, как здесь. Расчищенные от тайги горы и долины покрыты густой сочной травой с массой пестрящих цветов: в диком виде пионы, тюльпаны, розы перемешиваются с фиалками, ландышами и другими мелкими полевыми цветами, чрезвычайно красиво оживляющими весь пейзаж. Цветы очень душисты и на каждом вокзале продавцами протягиваются к вам в окна вагонов огромные букеты из них.
В иных местах долины перерезываются глубокими речками, горными ручьями, быстро несущими свои мутные воды между зеленых берегов в р. Уссури или же прямо в Тихий Океан. Присоедините к этому голубое небо, яркое палящее солнце, щебетанье многочисленных и самых разнообразных пород птиц и вы дорисуете в воображении всю эту богатую картину Уссурийского Края. Не успеете вы схватить всей чарующей прелести этого вида, как поезд вносит вас в просеку густой, непро­глядной тайги, которая так таинственно, так задумчиво глядит на вас и сразу сменяет ваше веселое, радостное настроение на жуткое чувство страха в ожидании чего-то тяжелого, опасного.
Но вам нет времени вполне разобраться в ваших ощущениях, так как поезд мчится уже в выемке горы и вы видите в окно вагона скалы и груды камней, слышите сразу ошеломляющий вас гул среди горных пород. Овладевающее вами тоскливое чувство однако непродолжительно, так как поезд, перескочив мост, несется уже по долине, пестрящей теми же чудными цветами и густыми рощами. Вдали, на берегу реки или же на опушке тайги вы видите сиротливо приютившееся малороссийское поселение с его традиционно белыми стенами и соломенными крышами, с бродящими около него коровами, овцами и свиньями. Подъезжая к Владивостоку, рощи становятся реже, но на смену -4- им являются новые красоты – Тихий Океан с его чудными заливами – Золотого Рога и Амурского. Первоначально, на очень значительном расстоянии, поезд проносит вас по берегу последнего, то приближаясь, то удаляясь от него, проскакивая каменистые выемки в горах и проходя мимо расположенных по берегу этого же залива чудных дачных мест, – Хилково, Седанки, Первой Речки; наконец незаметно вносит вас в город, пересекает главную Светланскую улицу, идет незначительное расстояние по берегу Золотого Рога и плавно подходит к расположенному тут же вокзалу.
По характеру местности Владивосток очень напоминаешь Севастополь: город также расположен на горах, тянется вдоль бухты (Золотого Рога), которая величаво раскинулась между двух высоких параллельно идущих холмов, соединяющихся между собою в так называемом «гнилом углу». Масса китайских джонок и « шампунек» (лодок) на бухте, длинный ряд торговых судов различных наций, присутствие военного флота, бегающие и свистящие паровые катера, и пароходики, – все это переполняет жизнью этот уютный уголок, приподнимает нервы, возбуждает силу и энергию; хочется самому сейчас же, сию минуту окунуться в эту кипучую деятельность, непосредственно принять в ней участие, размять свои уставшие члены от долгого сиденья в вагоне. После Иркутска, в продолжение десятидневного путешествия, впервые как бы неожиданно наталкиваешься на этот уголок, кипящий жизнью.
Впоследствии, ознакомившись с этим местом и увидев Дальний и Артур, я невольно задумывался над вопросом, что нас тянуло туда, в этот дикий неприятный край, состоящий из голых скал, населенный враждебно относящимися к нам китайцами и японцами, при косых взглядах на наши захваты, со стороны иностранных держав. Сотни истраченных нами миллионов на эти города превратили бы Владивосток в Звезду Востока, если бы были употреблены на устройство последнего с его чудными бухтами, способными вместить весь флот мира. -5-
Сторонники захвата Квантуна старались уверить всех в непригодности Владивостока, благодаря замерзаемости его бухт, что делает его неспособным для порта всемирной торговли; но, по собранным мною данным и личным наблюдениям, а в особенности в самую студеную зиму 1903-1904 года, оказалось, что в среднем бухты эти покрываются льдом на два с половиною месяца, а именно – с начала декабря до половины февраля; да и в этот период лед по толщине своей не превышает шести вершков, благодаря чему с дроблением его каждую зиму справлялся весьма успешно наш маленький ледокол «Надежный»; он же с объявлением войны в одну ночь прорезал широкий канал до моря для выхода эскадры; два таких же ледокола, как «Байкал» и «Ангара», не только могли бы поддерживать выход в море торговых пароходов прорезыванием каналов, но без особого затруднения очищать от льда весь Золотой Рог и даже Амурский залив. Я устанавливаю тот факт, что за мое пребывание во Владивостоке, благодаря работе одного только «Надежного», пароходство поддерживалось круглый год. При таких обстоятельствах совершенно праздным является спор о замерзаемости его бухт и неспособности к мировой торговле в продолжение круглого года. Напротив, Дальний, благодаря свойству его бухты, подверженной восточным ветрам, действительно оказался непригодным для этой цели.
Оборудовав, таким образом, Владивосток, как порт на Тихом Океане, и обеспечив проход нашего военного флота через Корейский пролив приобретением острова Цусимы, мы приобрели бы громадные выгоды: направили бы торговый путь через наши колонии, обогатив величественный Уссурийский Край и даже всю восточную Сибирь, которая по своим лесным и горным богатствам стоить гораздо выше западной ее части; владели бы морями Японским и Желтым, благодаря свободному выходу военного флота; с другой стороны, построив железную дорогу вдоль Амура, от Сретенска до Хабаровска, мы совершенно закончили бы гигантскую работу культивирования и колонизации -6- Сибири, этой издревле русской земли, а также имели бы вполне безопасный и весьма важный стратегический путь{2}. Проведя же дорогу по Маньчжурии, мы обогатили только иностранцев, так как рабочими при постройке ее были только китайцы, а пользоваться услугами дороги, благодаря незначительности нашей торговли, будут те же китайцы и японцы, и то только для местной торговли; что же касается транзитной мировой торговли, то, благо­даря дешевизне морского пути, последний все-таки останется главным, что и оказалось на самом деле в отношении Дальнего.
По этому вопросу мне приходилось лично и много говорить с стоящими у власти лицами и общий отзыв их был такой: только лютый враг России мог натолкнуть нас на Манчжурию и занятие Квантунской Области; на постройку же Дальнего смотрели как на дорогую игрушку и самую дикую затею; да и в иностранной прессе злорадно подсмеивались над искусственным устройством Дальнего, удивляясь богатству России, бросавшей бесплодно десятки миллионов; причем, к сожалению, даже архи­тектура этого города, кроме русских денег, ничего общего не имела с Россией. По мнению корреспондента английской газеты « Daily Mail » Норригаарда, министр Витте, как некий маг, создал на голой земле целый город, но населить его не сумел, у него не хватило способностей. «Город не развивался, в виду отсутствия в нем необходимости и отсутствия таких коммерческих условий, которые могли бы сделать его жизнеспособным; словом, Дальний представлялся каким-то насилием над миром, почему и был встречен им недружелюбно». Падению его помог и Наместник Алексеев, который мало интересовался им, отдавая предпочтете П.-Артуру{3}. Не могу не привести здесь донесения генерала Ф[луга – ДН] адмиралу Макарову по поводу его распоряжений -7- с началом военных действий относительно порта Дальнего и его построек: «Мною сделано распоряжение, при наступлении или высадке неприятеля, взорвать мол и порт, а также город, и взорвать так, чтобы не только не мог быть построен город, но чтобы никому из русских и в голову не пришло строиться там вторично».
Владивосток – город складов и казарм. Самые видные здания в нем – казармы Сибирского экипажа и при них офицерские флигеля; далее – казармы восточно-сибирских стрелковых полков, бывших крепостных; из остальных зданий выделяются магазины фирмы « Кунст и Альберс», «Чурина и К°», Восточный Институт, Военно-Окружный Суд, вновь выстроенная женская гимназия{4}, русско-китайский банк, гостиница Grande Hotel , казармы штаба крепости и законченный постройкой в 1903 году дом «Золотой Рог», в котором помещается общественное собрание и драматический театр; из складов же наиболее обширны морского и таможенного ведомств, все остальное рухлядь, представляющая из себя систему барачных построек, проницаемых для. ветра, дождя и снега.
Не могу здесь не указать на одно очень важное в жизни окраины обстоятельство, это – квартирный вопрос. Являясь мучительным даже в лучших наших городах, он прямо-таки становится болезненным на окраине; между тем, в зависимости от удобств и обеспеченности квартирой находится качество работы, спокойствие и обдуманность в действиях, да и дешевизна стоимости служащего. Лично я согласился бы перенести все другие невзгоды, чем испытать знакомую большинству погоню, за квартирой, всегда мало увенчивающуюся успехом. Морское ведомство вполне оценило значение этого важного вопроса, почему и позаботилось устроить ряд чудных, даже роскошных флигелей для офицеров и служащих; то же сделала и фирма « Кунст -8- и Альберс», выстроившая для своих приказчиков прекрасное здание на Светланской улице. В морских флигелях, например, даже мичману (семейному) отводится помещение в каменном здании из четырех больших светлых комнат, с платой от 18-25 рублей с отоплением и освещением. К сожалению, более ни одно ведомство не позаботилось о членах своей корпорации; всем другим служащим, как и мне лично, приходилось нанимать квартиры в указанных выше бараках, за три-четыре комнаты в которых, почти на окраине города, взималась плата не ниже 65 рублей, а нередко доходила до 100–150 в месяц; и это без воды, отопления, освещения и без всяких положительно удобств при квартире, даже без сарая для дров или угля, что обыкно­венно складывалось возле квартиры и бешено расхищалось китайцами в ночное время. Температура в таких квартирах, при самой усиленной топке, не шла дальше 8° – 10°. Но благодарили судьбу, что находили и такую квартиру, так как рисковали остаться и вовсе без нее. Кому же из служащих была охота бросать лучшие условия жизни в России и идти на встречу мучительным заботам по устройству квартиры и дороговизны последней! Неудивительно, что каждый нетерпеливо ожидает истечения обязательного срока пребывания на окраине, чтобы возвратиться в Россию.
Совершенно иное получилось, если бы служащий был обеспечен казенной квартирой: казна, взимая плату за наем ее, не несла бы тех убытков, которые получаются при частой смене служащих; государство же приобрело бы на окраине контингент вполне способных и деятельных органов. Спросите любого из служащих о причине обратного отъезда в Россию и получите один и тот же ответ, что он так измучился тревогой и забо­тами о найме квартиры, так истерзал свои нервы и озлобился под влиянием страха остаться с семьей на улице, что выносить более такого положения не может.
Устранив это главное неудобство, никому и мысли не пришло бы в голову покинуть этот чудный, богатый природою край. -9-
Доказательством этого служить продолжительность пребывания на окраине всех тех, кто обеспечен квартирой.
К сожалению, вопрос этот совершенно игнорируется не только в Сибири, но и во всех наших окраинах, и нигде, – в видах чисто государственных интересов, не требуется его столь быстрое и удовлетворительное разрешение, как именно здесь, в восточной Сибири.
В таком же печальном виде представляются и обитатели этого уголка.
Во главе управления городом стояли три власти – губернатор, комендант крепости и командир порта. Были они совершенно независимы друг от друга, подчиняясь какой-то фикции, где-то там очень далеко живущему начальству. Независимость эта была очень нездорова для обитателей города, так как, благодаря постоянному столкновению этих органов, – вела к большой медленности в разрешении таких вопросов, которые, в интересах обывателей, должны быть решаемы быстро и немедленно. Для примера привожу следующий курьезный случай. На одном из угольных пароходов Компании Маковского, поставлявшего в порть каменный уголь с Сахалина, при разгрузке угля, в искусственно образованных угольных ямах, были открыты три че­ловека, оказавшихся ссыльнопоселенцами, бежавшими с Сахалина. Очевидно, что эти люди, при нагрузке угля в Дуэ (угольные копи вблизи поста Александровского), зарылись в устроенные ими же ямы, с целью достигнуть давно желанной свободы, про­ведя в этих импровизированных каютах безвыходно свое пяти­дневное путешествие до Владивостока. Извлечены они были оттуда почти полумертвыми и обезумевшими от страха. Маковский немедленно телефонировал в городскую полицию, прося взять их. Казалось бы, что полиция должна была немедленно же командиро­вать полицейского чиновника с нижними чинами и забрать этих несчастных, для передачи в руки судебной власти. Но на самом деле это оказалось не так просто; возникла обширная переписка о том, ведению какой именно – морской или городской полиции -10- подлежит арестование их. На второй день открытия беглецов я был у Маковского, который в это время настоятельно уже требовал о снятии их с парохода. На вопрос Маковского мне: «Как вы думаете, что мне с ними делать, так как задержи­вается пароход отправкой на Сахалин», – я, смеясь, ответил, что выпустил бы их на свободу. Чем окончилась эпопея этих несчастных, не знаю.
Военный губернатор К[ олюбакин Алексей Михайлович], офицер генерального штаба, прибыл в начале 1903 года, сменив Ч[ ичагова Николая Михайловича], блестящего кавалера, рьяного дамского поклонника, прославившегося только своими роскошными раутами. Наследство было принято К[ олюбакиным] в самом печальном виде, запущенное и распущенное. Состоявшие при Областном Управлении Общества – Изучение Приамурского края, Геогра­фическое, Красного Креста, Собирания и Изучения Древностей, Благотворительное – существовали только на бумаге; старые отчеты переписывались на новый лад чисто и обстоятельно. Обладая живым, энергичным характером, К[ олюбакин]. занялся созданием проектов улучшения экономической жизни Края и сельского хозяйства, к поддержанию крупного землевладения, к развитию коннозаводства и скотоводства, к расширению и объединению быта казачества (он же был и атаманом Уссурийских казаков), к упорядочению переселенческого вопроса; но осуществить эти проекты не удалось за наступлением военных действий, да и по своему характеру все они были так разнообразны и так бессистемны, что могли свидетельствовать только об энергии чиновника. К несчастию К[ олюбакина], у него не было также и настоящих помощников, живых, энергичных, знающих Край. Хотя вице-губернатор П.... и состоял при управлении более двадцати пяти лет, но был так глубоко погружен в бумажное дело, что из-за него ни Края, ни дей­ствительной жизни в нем не знал. Заслуга его состояла в том, что он в совершенстве знал только свое бумажно-канцелярское дело.
Полицеймейстер А... прибыл в 1902 году и также мало был знаком с условиями жизни города и полицейскими в нем -11- порядками, почему все дела были возложены на приставов. Кстати, состав полиции, как и везде в наших городах, был очень незначителен и ненадежен.
Комендант В.., сменивший собою в 1902 году С.., был большой добряк и человек отзывчивый; но, к сожалению, очень мало был знаком с военным делом и условиями благоустройства крепости, которая страдала многими недостатками, исправленными только с открытием военных действий. В.... хотя и был офицером генерального штаба, но не был военным; он много любил говорить по вопросам истории, литературы, обществоведения, политики и даже художества, но ровно никакой инициативы и знаний не проявил в благоустройстве крепости.
Совершенно иным был командир порта Г.., обрусевший немец, взгляд которого всем и каждому выразительно говорил: «Вы не трогайте меня; я ведь никого из вас не трогаю». Боль­шой хлебосол, любитель винта, – он исключительно являлся только представителем своего ведомства, забывая о том, что он хозяин многомиллионного портового имущества и что у него масса подчиненных. В обществе он был чрезвычайно остроумным и отличался простотой в обращении с людьми ниже его стоящими. К сожалению, страсть его к винту мешала ему не только в управлении портом, но и в воспитании часто собиравшейся у него молодежи из моряков, так нуждавшейся в этом на, далекой окраине.
Эти три представителя высшей власти в городе, незнакомые с управлением, очень мало были осведомлены и в отношении политических обстоятельств на Дальнем Востоке; почему всякий симптом, тревожный в этом отношении, встречался ими с усмешкой и с таким выражением, которое ясно говорило каждому, что они знают нечто такое, чего другие, непосвященные в это дело, никогда и не узнают. Эти люди и мысли не допускали о близкой войне, почему заведомо пренебрежительно относились ко всему, что указывало или клонилось к уяснению тайных планов и намерений наших будущих врагов – японцев. -12-
Население города состояло в большинстве из военных и морских чинов, чиновников различных ведомств, изредка по­падались купцы, железнодорожники и лица других специальных профессий; многие из служащих попали сюда на лучшие места по протекции, другие явились только для выслуги амурской пенсии или же – за невозможностью получить соответствующее место в России – для производства в штаб-офицерский чин; многих соблаз­нила поездка сюда из-за больших подъемных и прогонных денег; встречалось немало и таких, которые по своей неспособ­ности и сомнительным нравственным качествам не могли про­должать службы в России и им предложено было перевестись на далекую окраину и пополнить недостающий комплект служащих. Тут только, всматриваясь в последнюю категорию лиц, я оценил значение знакомого многим приказа: «Скажите такому-то, чтобы он подавал в отставку или же немедленно просил о переводе его на Дальний Восток». И этот несчастный Восток, так богатый своей природой, но бедный хорошими работниками, – наполнялся элементом бездарным, ленивым и неспособным к работе, не находившим себе места в России. Невольно припоми­нались при этом слова английского министра Розберри, сказанные им при произнесении политической речи в Австралии, что заслуги и достоинство Англии заключаются в том, что в колонии она посылает лучших своих членов, для немедленного устройства и организации там правильной жизни.
Между членами этого разношерстного общества положительно не было каких либо общих интересов, кроме винта, выпивки и еды; не было общих стремлений, идей, которые связывали бы работников в один общий кружок; каждый творил работу неза­висимо от работы другого, благодаря чему распоряжения одного учреждения иногда становились в полнейшее противоречие с распоряжениями другого (распоряжение Коменданта о выезде из кр. Владивостока всех китайцев и японцев и обращение губернатора к ним же сохранить спокойствие и не покидать города). -13-
Не лучший порядок наблюдался и в составе городского управления, благодаря чему жизнь во Владивостоке страдала неустройством и недостатками. Вопросы о личной и имущественной безопасности, эти главные факторы общественной жизни, были разрешены наиболее слабо: убийства, разбои, грабежи, кражи были заурядными и далее не возбуждали особого интереса. Субъектами нарушения покоя города являлись преимущественно сахалинцы и, к сожалению, матросы. В бытность начальником Сибирского экипажа капитана 1-го ранга Б.., разнузданность матросов доходила до крайней степени; в одиночку и кучками они болтались по городу часто в продолжение целой ночи, предаваясь разгулу и грабежу; нередко были случаи нападения даже на офицеров и самого крупного нарушения дисциплины в казармах и на улицах, из-за чего Б… и был смещен. В праздники пьяных матросов по улицам было так много, что иные, а в особенности дамы, – избегали выходить из дому.
Из разговора с офицерами-моряками по этому поводу, оказывалось, что они сами боятся встречаться не только ночью, но и днем с своими подчиненными; некоторые из них оправдывали эту распущенность очень строгой дисциплиной на судах во время плавания. С этим доводом я, однако, не соглашался, так как дисциплина не менее строга и в казармах сухопутных войск; с другой стороны, наиболее опасным элементом являлись матросы Сибирского экипажа, постоянно жившие на суше, почему приписывал все это полнейшему отсутствию офицерской работы в смысле воспитания матросов, а также снисходительности их к бесшабашному пьянству последних, которое влекло за собою боль­шой процент преступности. С уходом Б... и Назначением капитана I ранга П..., положение сразу изменилось: преступность понизилась, матросы на улицах стали более благопристойными и пьяные попадались значительно реже; а ведь отдан был всего такой приказ: пьяных немедленно забирать под арест, а блуждающих ночью отводить в посещение и сдавать начальству их; за всякое непристойное поведение матросов и самовольный уход -14- из казарм отвечают ближайшие их начальники. К сожалению, управление П... было непродолжительно, дезорганизация же проникла так глубоко, что исправить матросов одними приказами было трудно. Прекратить грабежи сахалинцев, с которыми матросы иногда действовали заодно, не удалось, благодаря незначительному контингенту полиции и ее ненадежному составу, пополнявшемуся тоже из сахалинцев, действовавших иногда заодно с грабителями.
Несмотря на все это, ни один город в мире не живет так весело, как Владивосток. Кутежи с «дамами полусвета» в отдельных кабинетах «Тихого Океана» являлись такой приманкой, что не было силы, которая могла бы удержать кого-либо от этого; там в одну ночь ухлопывалась не только ежемесячная получка (жалованье), но иногда и все свободные наличные капиталы и сбережения. По рассказам, – их установили блаженной памяти инженеры, строители китайской железной дороги, которые приезжали покутить и развлечься, оставляя в один вечер по пяти-десяти тысяч! Дело доходило до оргий, в виде купанья нимф в ваннах, наполненных шампанским, и в разбивании зеркал и дорогих фонтанов-купидонов; бросались прямо-таки бешеные деньги, полученные путем только по отчетам выстроенного железнодорожного здания, оказавшегося впоследствии также по отчетам разрушенным или сожженным хунхузами. Бедные хунхузы, сколько на их неповинную голову сваливалось таких преступлений, которым они совершенно не причастны! К моему приезду остались только сладкие воспоминания о кутежах инженеров и подрядчиков, и считалось более или менее выдающимся событием, если кутеж влетал в 300–500 рублей. Благодаря такому истощению карманов любителей сильных ощущений, прогорел главный ресторатор Шуин, в конце концов бежавший от долгов. Но жизнь и при мне по прежнему центрировалась в «Тихом Океане», где редкий вечер обходился без скандалов. Азартная игра велась на глазах всех и этого никто не замечал; все шло обыкновенным семейным порядком, и в обществе -15- о происшедших скандалах разговора не возбуждалось; все к ним привыкли.
Единственными местами, где можно было с семьей провести время, были морское и гарнизонное собрания; к сожалению, вечера в них устраивались очень редко, да и молодежи собиралось очень мало. Невероятно, но последняя, в особенности моряки, стреми­лась также в места сильных ощущений; иногда же собирались компаниями у своих, где дело доходило тоже до оргий, оканчи­вавшихся иногда очень печально (самоубийство мичмана с крейсера «Россия» Б..). Знакомства и здесь в большинстве случаев были только случайные, построенные на выпивках и ужинах: собра­лись, покутили, разошлись до возможности вновь сойтись при такой же обстановке. Преимущество всегда и во всем отдавалось морякам. Виноваты в этом были, конечно, дамы, симпатии которых склонялись преимущественно на сторону моряков, как, по мнению их, наиболее воспитанных и элегантных.
Не могу обойти молчанием еще одного обстоятельства, это почти раболепного преклонения пред иностранцами, а в частности консулами или скорее коммерческими агентами Китая и Японии. Первый из них – Ли был хотя человек добродушный, женолюбивый, как китаец, благодаря чему нередко угощавший дам шампанским; второй же держал себя сдержанно, и как японец, был надут и угрюм. Тем не менее, это не охладило к нему симпатий со стороны русских, допускавших с ним дружеские, даже панибратские отношения ( трепление по плечу, пояснице); в ударе нередко, по добродушию, сообщались ему и такие сведения, которых он не должен был бы знать. И это было даже на­кануне войны, когда японский консул собирался покинуть город. Мало того, ему, уезжавшему из Владивостока за неделю до открытия военных действий, были устроены проводы; причем одним из видных административных деятелей, в виде напутствия, была сказана трогательная речь, от которой произносивший ее чуть сам не прослезился. Злые языки утверждаюсь, что оратор, вынув в конце своей речи носовой платок и сняв пенсне, протер глаза. -16-
Между тем, в это время все уже иностранный газеты трубили о войне; только мы одни не предвидели последней. Не будь мы поглощены так сильно мелкими личными интересами, не будь гипнотизированы мыслью, что Япония никогда не осмелится объявить войну России, такой сильной и могущественной державе; будь мы хотя несколько наблюдательны и понимали бы проходившие перед нашими глазами события, мы не дались бы в обман и японский консул уехал бы без проводов и слез. А события были таковы: за две – три недели до объявления войны, хозяева японских магазинов быстро начали ликвидировать свои торговые дела и уезжать в Японию; вещи продавались за такой бесценок, что все поражались этим и считали их глупцами, убоявшимися призрака войны. Вслед за купцами также быстро произвели свои расчеты японцы – мастеровые и прислуга, прощанье которой со своими господами и детьми было очень трогательное. Это массовое бегство дополнили китайцы, которые также начали быстро продаваться и бежать в Чифу. Всем нам угрожала опасность остаться без прислуги; в особенности оказались в тяжелом положении немевшие казенной прислуги. Лично я считал войну также призраком, но в свое оправдание могу сказать одно, что такая моя убежденность явилась результатом частых сношений с официальным кругом, в котором преобладал полнейший оптимизм, откуда я и заразился последним. Эта убежденность еще более подкрепилась личными впечатлениями, вынесенными из артурской жизни, где по моим служебным делам пришлось провести но­ябрь и декабрь 1903 года. Здесь не только в обществе, но даже в кругу Наместника царило глубокое убеждение, что японцы никогда не посмеют объявить войну России. Инициаторами в этом деле можем быть только мы, а что если японцы шумят теперь, то с целью добиться от России уступок; притом такое бряцание оружием со стороны Японии повторяется уже шестой год зимою или ранней весною. Артурская пресса, представляемая газетой «Новый Край», не была на высоте своего положения и также не сумела оценить сведений и известий иностранных -17- газет; да и времени для этого не имела, так как всецело была поглощена описанием придворной жизни Наместника, картинно рисуя балы во дворце и в садах (расставленные в вазонах цветы в уголке двора), которые сравнивались с садами Шехерезады, а сам хозяин величался боярином; большой отдел также занимали пышные выезды Наместника в Область, красота и грозное величие флота. Совершенно справедливо отметило «Новое Время» (№ 10035), что в то время как «Новый Край», издаваемый в П.-Артуре, относился оптимистически к русско-японскому конфликту, Владивостокский «Дальний Восток» уже «в начале января начинает отмечать надвигающуюся грозу, пользуясь для этого местными иностранными газетами, которые неизбежно должны были являться важными показателями». К сожалению, как я указал уже выше, ни местные власти, ни общество во Владивостоке и Артуре не замечали этих показателей, а если и замечали, то не умели оценить их в должной мере. Между тем style='text-transform:uppercase'>, действительно, как на это указывает «Новое Время», в газете « Kobe Chronicle » было оповещено, что военный и морской департаменты в Японии издали постановление для всех местных газет о печати, основанное на 22 ст. Закона, воспрещающее публиковать о движении военных судов и войск; газета « Ници-Ници» в своей передовой статье «Как обращаться с Россией» прямо требовала предъявления России ультиматума; Токийская газета « Кокумин» шла еще далее: она находила далее лишним посылать ультиматум, ответом должны быть «железо, огонь, кровь». Все это мы прозевали; мы не придали этому значения; видели в этом только угрозу ребенка, благодаря чему жестоко впоследствии поплатились.
Все мои впечатления и наблюдения привели меня к убеждению, что не только местные, но и столичные власти были в глубоком чаду самообольщения и уверенности, что японцы достаточно напуганы нашим «бряцанием» оружия и фиктивной силой на Востоке; что благодаря этому ослеплению, никто из русских не предвидел близкой войны с Японией; что она действительно застигла врасплох не только местных деятелей, но и всю -18- Россию, почему на первых порах и произвела такое ошеломляющее действие, в особенности на обитателей Артура, где разыгра­лась прелюдия к ужасной драме.
Трудно передать то чувство негодования и горя, которое овладело многими при получении из Артура 27 января телеграммы о нападении японцев на наш флот и о поранении наших лучших судов « Ретвизана», «Цесаревича». Слезы невольно лились из глаз; для меня же эта потеря тем более была чувствительна, что в ноябре 1903 года я был свидетелем прихода красавца «Цесаревича» в Артур, любовался им, гордился этой будущей славой и честью нашего флота. То душевное страдание, которое было пережито мною по поводу полученного известия, – пережито было всей Россией, всеми истинно русскими людьми. Вот что я прочитал в письме брата моего от 1 марта, полученном мною уже в Артуре: «Теперь возвращаюсь к прошлому и хочу нарисовать тебе слабую картинку наших ощущений и действий со вре­мени 26 января. Когда мы прочитали первую телеграмму Алек­сеева о ранении трех лучших наших судов, мы не могли говорить ни о чем; потом испытали состояние: или выйти на улицу и кричать от боли, или напиться пьяным и на время забыться. Тут была смесь различных чувств: горькая обида, неуверенность, что моряки были на своих местах и т. д. Спасибо выручила толпа, психология которой нашла выход: соорудив знамена, захватив факелы, она пошла по улицам в Харькове днем, а в Белгороде вечером и начала петь гимн «Боже Царя храни». Ты понимаешь, что это был выход из того гнетущего состояния, в котором мы находились и эта демонстрация – это был адрес правительству в доверии к нему и в требовании смыть этот позор. Сегодня уже 1 марта и в Росши царит глубокое убеждение, что Япония будет раздавлена, а потому нервность за­менилась каким-то удивительным спокойствием и необычайным патриотическим подъемом».
Несомненно, в будущем история укажет нам виновников преступного бездействия, последствием чего было неожиданное -19- нападение на наш флот и повреждение его. Только благодаря этому, – Япония сразу захватила инициативу действия на море, а наш флот заставила бездействовать во все время кампании, причинив нам впоследствии неисчислимые бедствия и громадные потери день­гами и людьми. «С.-Петербургские Ведомости», рассматривая вопрос о том, как могло случиться, что мы прозевали неожиданное нападение на наши суда, очень ядовито отмечают следующее: Русская публика «почти не оценила стоической простоты донесений Наместника, вселяющей веру в каждую букву, а находятся уже охотники критиковать без основания его действия. – Как прозе­вали японские миноноски? – Как прозевали, – очень просто; их сторожили целый год и устали сторожить. Человеческое внимание подвержено таким лее физическим законам, как и другие человеческие отправления. Сторожевое напряжение без войны так долго длилось, что не могло не иссякнуть. Попробуйте заставить человека сохранить не год, а хотя бы неделю без перерыва молитвенное настроение: разве это возможно»? («Новое Время» № 10028).
Известие о поранении наших судов, а вслед затем объявление войны – произвели сильное впечатление на Владивостокское общество, очутившееся в положении городничего при известии о приезде настоящего ревизора. Все были захвачены врасплох, все на первых порах онемели от неожиданности. К счастью рус­ской натуры, это продолжалось недолго; скоро «очухались» и все пришло в движение, все засуетилось и принялось за настоящую работу; где взялись сила и энергия, куда пропали бесследно лень и апатия. Так как неожиданное нападение сулило в близком будущем быстрое и энергичное наступление неприятеля, то прежде всего бросились проверять средства обороны. С этой стороны обнаружились большие прорехи: форты оказались далеко не так вооруженными, как это следовало бы, – а некоторые и не выстро­енными и именно там, где они были необходимы; напр., со стороны залива Амурского, где тянется по берегу железная дорога, а также со стороны Уссурийского залива. Эти форты, как мне передавали -20- впоследствии, были устроены во время войны. Эскадра наша, состоявшая из судов «России», « Громобоя», «Богатыря» и « Рюрика», несмотря на объявление ее в плавании за неделю до начала войны, также оказалась не подготовленной; не хватало много необходимого для немедленного выхода в море и все это приходилось пополнять из складов и свозить на суда ночью. Миноносный отряд был еще в более худшем положении, так как не был даже вооружен; говорили, что недостает мин, что бухту нельзя заминировать не только по случаю зимнего времени, но и по недостатку минных заграждений; тем не менее, в ночь на 28 января, в страшную пургу, эскадра вышла в море. По возвращении ее 30 или 31 января оказалось, что одна из башен « Рюрика» не ворочается, за недостатком какого-то зубчатого колеса и что нужно делать исправления, которые, правда, считались ничтожными.
Как и всегда в таких случаях, пошли фабриковаться различные слухи, которые сильно тревожили общество; так, будто бы слышали отдаленные пушечные выстрелы, а также подземный стук в крепости, из чего заключили, что ведется подкоп под батарею для взрыва последней. Слух этот подтвердили мне лично в штабе крепости. Разнеслась также весть, что в Гензане высадились японцы и что с часу на час нужно ожидать появления японской эскадры пред Владивостоком. Все это произвело такой переполох в обществе, что трудно описать: все бросились бежать, – кто в Никольск-Уссурийск, кто в Хабаровск, а кто прямо в Россию; поезда брались публикой с боя, причем не обошлось без несчастных случаев (задушение на вокзале мальчика), благодаря чему были приняты меры военной охраны на вокзале.
Самая картина бегства была наиболее удручающей: вот мчится на извозчике к вокзалу несчастная мать с детьми, расте­ряв свои вещи; детишки ёжатся от холода и с испуганными лицами, недоумевая, что произошло в действительности; там слышен раздирающий душу крик «извозчик»; вот плетется -21- целый обоз с багажом; там по колени в снегу бредут на тот же вокзал мужчины, женщины, дети; лица у всех растерянные, озабоченные. На вокзале не замечалось прежнего элегантного отношения мужчин к дамам, преобладало только право сильного. В два – три дня город почти опустел; я, живший на многолюдной Пушкинской улице, оказался в своем квартале только один с семьей. Тяжела была в ночное время эта мертвящая тишина, не нарушаемая ни лаем собак, ни проездом экипажей; если добавить к этому действительную возможность бомбардировки и повального грабежа со стороны охотников до чужой собственности, которые, казалось, выжидали только этого момента, то душевное настроение было не из завидных. Я засыпал только к утру и каждый ночной шорох или стук вызывал неприятное нервное состояние. Ко всему этому присоединилась другая беда: зима вступила в полный разгар и в ночь на 29 января город буквально был засыпан снегом. Такой снежной и суровой зимы никто не запомнит из стариков Владивостока. Мне лично с своими поваром и бойкой пришлось на другой день прорывать траншеи в рост человека, чтобы только выйти из квартиры; вслед за пургой установились почти 20° морозы с ветром, положительно обжинавшие лицо.
Успокоив кое-как семью, я решился выждать дальнейших событий, так как отпускать ее в Россию с больным грудным ребенком и шестилетним сыном, при таком массовом бегстве и в такую жестокую стужу, положительно было невозможно. Такое выжидание оказалось весьма благоразумным, так как впоследствии я узнал, что на ст. Маньчжурия, за недостатком подвижного состава на Забайкальской дороге, скопилось около 2 тысяч мужчин, женщин и детей, которые по два – три дня ожидали отъезда дальше, буквально сидя на снегу, а дороговизна продуктов доходила до невероятных размеров; так, по рассказам, стакан молока стоил 50 – 60 коп.; селедка – 1 р., булка 30 – 40 коп. К сожалению, некоторые из купцов начали по­вышать цену на продукты и во Владивостоке, а хозяева квартир -22- засуетились об уплате денег за будущее время. С началом войны я был назначен в П.-Артур, куда и выехал 12 февраля.
Поезд отходил в 8 часов утра и я успел только вздрем­нуть; проснулся в 6 часов и мы начали тотчас же собираться, чтобы ранее приехать на вокзал и заблаговременно успеть сдать вещи в багаж. Помню это раннее морозное утро, еле начи­навшийся рассвет и наш маленький поезд из двух парных извозчиков, с трудом двигавшихся на вокзал по сугробам едва разъезженного снега; мороз положительно обжигал лицо и мы все приехали на вокзал окоченевшими. К нашему приезду собрались уже на вокзале некоторые из знакомых проводить меня, что чрезвычайно порадовало, так как это внимание свидетельствовало о том, что семья моя не будет забыта и одинока. Смотря на жену, дочь и сына, провожавших меня, я никогда еще в своей жизни не испытывал такого сильного чувства любви, сострадания и волнения, как в этот момент разлуки; слезы наполняли глаза, готовы были брызнуть, но приходилось сдерживать себя, чтобы окончательно не расстроить милых, дорогих людей. Мысль, что может быть эта разлука навсегда, что может быть никогда боль­ше не увижу этих близких мне существ – тяготила ужасно.
Я в то время был в каком-то беспамятстве и если бы меня спросили, простился ли я с женой и детьми перед отходом поезда, то право не припомнил бы этого обстоятельства, до того мною всецело овладела мысль о вечной разлуке. Помню, что сквозь слезы я пристально всматривался в дорогие лица и долго в дверь вагона махал фуражкой своим милым, стоявшим плотной кучкой среди окружавших их знакомых; помню также, что и они махали своими платками, пока не скрылся поезд.
 

Примечание
 

{1} «Новое Время» 10029.
{2} В 1906 г. постройка этой дороги признана неотложной, чему нельзя не порадоваться; не менее важно, чтобы она была двухколейной с самого начала постройки.
{3} Великая Осада П.-Артура, Б.В. Норригаард, стр. 10.
{4} К сожалению, во время бунта в 1905 году, чрезвычайно красивый по своей архитектуре Военно-Окружной Суд и здание гимназии уничтожены пожаром.

 

II
 

Кто, проезжавший Харбин, не знает его вокзала и кто даст ему это название? Но наверное никто не чувствовал к нему такой -23- неприязни, как лично я, просидев однажды в нем около часу и окоченев до того, что схватил лихорадку. Это был деревянный барак или скорее сарай, разделенный на три части: правая со стороны перрона была предназначена для интеллигентной публики, а левая для служащих; среднее же помещение, для сообщения перрона с подъездом, – сквозное, холодное и продуваемое ветром от постоянно открывавшихся наружных дверей, – было предназначено для простой публики, которая, за неимением сиденья, толклась с ноги на ногу.
В мой приезд утром 13 февраля, это отделение буквально было битком набито народом, стоявшим плотной толпой с своим убогим багажом, который или валялся под ногами или же висел на плечах. Толпа эта, иззябшая и голодная, состояв­шая из зипунов, полушубков и военных шинелей различных частей войск, – ожидала по несколько часов в таком положении приказания садиться в вагоны; но вид у всех был бодрый, взгляд полный энергии и какого-то великого, торжественного настроения. Заметно было, что каждый из этой толпы сознавал важность и серьезность переживаемой минуты и все его существо было проникнуто этим великим историческим моментом. Про­бившись через эту плотную массу, я вошел в отделение для «чистой» публики, где положение было не лучше. Тут к мужскому элементу; состоявшему из военных различных родов оружия, чиновников и вольных лиц, в изобилии был примешан женский элемент с детьми и нянями. В углах и вдоль стен, в виде пирамид, возвышались узлы с вещами, чемоданы и коробки, а у основания этих пирамид, за недостатком сиденья, в виде бордюра, одни стояли с поникшими головами, а другие сидели на вещах или полу, утоляя свой голод закусками или же согреваясь чаем. За общими столами не было свободных месть и нужно было ожидать очереди, чтобы захватить стул и приняться за еду или чай. В зале стоял какой-то непрерывный гул, разрываемый изредка резким детским криком или же звонком швейцара, объявлявшего место отправления поезда. Несмотря на массу курящих -24- , в зале был сравнительно чистый морозный воздух. По счастью, мне удалось скоро занять место у стола; вскоре возле меня занял освободившееся место высокий плотный генерал Г.., оказавшийся командиром бригады, прибывшей из России еще в 1903 году. Познакомившись, я от него узнал, что он выступил с бригадой из Хабаровска в Манчжурию, но без обоза, который не взят из России и которого он поджидает в Харбине; полки его хотя и пополнены запасными, но не вооружены за недостатком ружей, не имеют также и теплой одежды; что одного из офицеров он посылал на Байкал разыскать обоз, но пока без всякого успеха.
Согревшись чаем, я отправился в город увидеться с товарищами А... и П.., приехавшими раньше меня в Харбин. Но это оказалось не так легко. Прежде всего дала себя знать стоявшая в то время страшная стужа; мороз был адски жестокий и улицы буквально были засыпаны снегом; вечером же, около 10-ти часов, до того развилась сильная вьюга, слепившая глаза и наметавшая новые сугробы снега, что разыскивая П.., жившего в одном квартале с А..., я предварительно блуждал по городу около часу. Положение путников было просто-таки трагическое. Добравшись до квартиры П.., я с удовольствием узнал от него, что он, получив назначение состоять при штабе Главнокомандующего (Наместника), также едет со мною до Мукдена.
Около часу ночи мне был указан вагон, прицепленный к воинскому поезду, в котором я, измученный в продолжение дня усталостью, с истерзанной тяжелыми думами душою, устроился в отдельном купе и заснул крепким сном, проснувшись на другой день уже в пути к Артуру.
Чрезвычайно однообразна и томительна дорога от Харбина до Мукдена. Леса совершенно отсутствуют. Кое-где, да и то редко, попадаются китайские деревни. Общий вид не разнообразится даже горами или холмами: сплошная однообразная равнина на протяжении почти 500 верст. Она не оживляется далее присутствием -25- птиц, которых я на этом протяжении не встречал ни летом style='text-transform:uppercase'>, ни зимой. От Мукдена общий вид резко меняется: рощи встре­чаются почти на каждом шагу; между ними пестрят в изобилии деревни, окруженные чудно распаханными полями. Здесь природа очень напоминает милую Малороссию с ее вишневыми садами и уютно устроенными огородами. Такой характер местности тянется почти до границы Квантунской Области (станция Пулондян), где резкий переход к высоким совершенно безлесным горам и скалам, наполняющим вплотную весь полуостров до самого Артура.
По дороге я заметил стоявшие на мостах пушки. Это была для меня новость, так как при проезде в 1903 году я не видел их. От офицера пограничной стражи, ехавшего со мной в одном поезде, я узнал, что хотя пушки и поставлены, но стрелять из них нельзя, так как при их спешной высылке замки были перепутаны и присланы от других орудий. Оказалось, что пушки были высланы из Владивостока. Дорога и мосты охранялись стражей; везде стояли часовые и ходили патрули. Тяжесть дороги отчасти сокращалась милым обществом П... и полевого контроля, ехавшего со мною в одном вагоне в Ляоян.
Вечером 15 февраля мы прибыли в Мукден, в котором еще в 1902 году мне пришлось прожить около шести месяцев. Проезжая в 1903 году, я видел на перроне массу китайцев и китаянок, продававшись безделушки собственного изделия; теперь же там было совершенно пусто и станция высматривала угрюмо. Около станции в вагоне временно проживал Наместник, окру­женный непроницаемой стражей.
Наш поезд остановился вдали от станции, но это не по­мешало мне отправиться на вокзал в надежде, не встречу ли кого-либо из знакомых; но там было также совершенно пусто; кроме буфетчика и нескольких служащих, я никого не нашел, почему немедленно же возвратился в вагон. Вскоре поезд дви­нулся и мы поехали далее на юг.
По мере приближения к Артуру, сердце невольно сжималось. С каждым шагом вперед чувствовалось, что приближаешься -26- к тому месту, которое пришло уже в соприкосновение с неприятелем, становишься с пим лицом к лицу и где ежеминутно рискуешь жизнью. Вдоль полотна железной дороги стража стояла гуще; на вокзалах и разъездах посты были усилены от пехотных частей войск. Тревожное настроение увеличилось еще более слухами о появлении японцев на реке Ляохе и об ожидаемой с минуты на минуту высадке их вблизи Артура, так как главная задача неприятеля сосредоточена на занятии последнего. Что делалось в Артуре, никто на станциях не знал; по приезде же в Ляоян, все мы были встревожены разнесшимся слухом, что Артур взят японцами и поезду придется возвратиться обратно. Впоследствии только, по приезде в Артур, объяснилось, что этот слух был основан на хлёстком приказе генерала Стесселя, отданном по войскам Артурского гарнизона. Приказ этот, наделавший так много шума в России и заграницей, произвел на гарнизон очень тяжелое впечатление выражением, что «Артур – его могила; что крепость окружена с трех сторон водой, с четвертой сушей, и что гарнизону остается на выбор одно – победить или умереть». Все как-то приуныли под влиянием этого приказа и он впоследствии имел большое значение в смысле смелости и боевой отваги солдат и офицеров, над которыми тяготел этот преждевременный и неосторожный приговор{1}. Около 2-х часов ночи на 18 февраля поезд пришел в Артур. За поздним временем, всем нам разрешено было переночевать в вагонах.
Артур!.. Если где-либо и выказывалось особенное пренебрежение к интересам приезжающей и уезжающей публики, то это именно в Артуре. Поразительно, несмотря на громадные деньги, расходовавшиеся на постройку Китайской Восточной дороги, Артур не имел не только вокзала, но хотя бы временного поместительного барака, в роде Харбинского, где публика могла бы выждать -27- в ненастную погоду или в зимнюю стужу отходящего поезда или же укрыться там с детьми и багажом до отъезда в город. Пассажиры буквально выбрасывались из поезда на мостовую, где и должны были подвергаться экспериментам в зависимости от погоды. Такое отношение к публике можно поставить в большой упрек администрации дороги.
При въезде в город, он поражал своей тишиной и пустотой. Зиявшие без стекол оконные рамы зданий, выходивших на Набережную, производили удручающее впечатление. Многие дома были заколочены наглухо, магазины закрыты; прохожие и проезжие были в каком-то подавленном состоянии; попадавшиеся на каждом шагу вооруженные разъезды и патрули давали понять, что здесь действительно осадное положение; на бухте тишина и стоявшие на нем суда высматривали угрюмо; их темная окраска придавала им еще более печальный отпечаток. Красиво и весело высматривала только вершина Золотой горы, блестя в лучах солнца телами своих стальных орудий.
Так как я горел нетерпением лично осмотреть суда и услышать рассказ очевидцев события 26 января, всколыхнувшего всю необъятную Россию как одного человека, то после необходимых представлений прежде всего отправился в порть. Подойдя к доку, в котором в то время стояла «Паллада», я ужаснулся, увидев пробоину, зиявшую глубокой раной на ее левом борту, ближе к носу. Раньше пробоину эту я представлял в гораздо меньших размерах, но она оказалась около трех сажень длины и двух высоты. Снятые с пробоины листы железа, лежавшие тут же около дока, были смяты как листы бумаги и во многих местах имели трещины и отверстия; около пробоины возилось несколько рабочих-китайцев, постукивавших молоточками, работа которых нисколько не подвигалась вперед. Общим своим видом «Паллада» производила очень тяжелое впечатление как беспорядком на палубе, так и массой приставных лестниц и лесов к корпусу ее. На вопрос, – скоро ли окончатся работы, я получил самый неопределенный ответь, хотя уверяли, что к Пасхе -28- будет готова. Между тем, это далеко не оправдалось, так как она вышла из дока около половины апреля и то благодаря приехавшим из Петербурга рабочим-мастеровым.
Подавленный видом «Паллады», я пошел по направлению к западному бассейну, где в числе других судов стоял как бы с поникшей головой «Цесаревич». Всматриваясь издали в его громаду, мне казалось, был слышен крик его истерзанной души: «Смотри, что со мной и не по моей вине сделали»! С грустью я смотрел на него и невольно угнетала мысль, – да и в самом деле, – были ли на своих местах те, кому была вверена охрана и честь этого богатыря. Отсюда, сев в лодку, я поехал к выходу из порта, чтобы посмотреть другого русского богатыря – «Ретвизана». Подъехав к Золотой горе, я поднялся к ее вершине по направлению к морской наблюдательной станции, расположенной ниже батареи и ближе к выходу на рейд, откуда открывался чудный вид на море, рейд, бухты и город. Интересовавшего меня великана я нашел у правой стороны выхода, прислонившимся своей кормой к Тигровому полуострову, носом же, почти до палубы погруженным в воду, он был обращен к Золотой горе. В то время на нем выкачивали воду из трюма, проникавшую туда чрез пролом у носа. Тут же от моряков узнал, что после получения пробоины «Ретвизан» не мог войти во внутренний бассейн, на ходу мог затонуть в самом выходе из бухты; с целью предупредить это, его посадили кормой на камни у Тигровки до приспособления кессона. Хотя носовая часть его, получившая минную пробоину, осела так глубоко, что касается дна, но, по приспособлении кессона, он выпрямится легко и его возможно будет ввести в бассейн. Один кессон, сделанный и уже подведенный, не выдержал давления воды и разломился, почему приступлено к постройке другого; но когда он будет готов, – неизвестно.
Считаю необходимым дать понятие о кессоне, благодаря которому явилась возможность исправлять суда без дока. Это – ящик с закругленным дном, имеющий открытыми верхнюю и одну -29- из боковых сторон, размерами своими больше поврежденной части судна; ребра других боковых сторон его срезываются соответственно форме поврежденной части судна и на них накладываются подушки из брезента. В виду сильного давления воды, которое должен выдержать кессон, он строится из толстых прочных бревен со множеством раскосов, скрепленных железом. Такой ящик боковой открытой стороной с подушками подводится вплотную к поврежденной части судна и охватывает его собою; верхняя же открытая сторона этого ящика выступает из воды. После этого из ящика выкачивается вода и, по мере удаления ее, вследствие наружного давления воды, он все крепче и. крепче прижимается к судну. Когда вода изнутри будет совершенно удалена, то в нем обнажится поврежденная часть, которая и исправляется рабочими, находящимися в этом ящике, как бы в маленьком доке;
Впоследствии, прочитав сообщение в газете о том, что «Ретвизан» отразил нашествие брандеров своим адским огнем, стоя в ночь на 12 февраля на своем сторожевом посту у входа в порт, – я немного смутился. Он действительно открыл страшный губительный огонь по брандерам, стоя своим правым бортом ко входу, но находился здесь не в качестве дежурного сторожа, а в силу роковой необходимости. Может это и к лучшему было, иначе брандеры затопились бы в самом выходе. Тут же находились и трофеи его победы: у Тигровки на камнях, у самого выхода, с правой его стороны, лежал на боку громадных размеров брандер (пароход), а с левой стороны, у Зо­лотой горы, виднелись только мачты другого затонувшего брандера; нос третьего торчал из воды на правой стороне рейда у Тигровки, против горы Белого Волка.
С грустью смотрел я на этот броненосец. Невольно в воображении рисовалась картина: темная морозная ночь; слышен прибой волн у каменных берегов и из мрака еле обрисовываются силуэты гигантов, стоящих беспечно на рейде; изредка ночную темноту прорежет луч прожектора, раздастся голос -30- часового или же посвистом пронесется ветер; в это же время тихо и незаметно к этим гигантам подкрадываются смелые маленькие миноносцы, несущие им смерть; вскоре эта мертвая тишина оглашается треском и громом рвущихся мин, стремительно выброшенных этими лилипутами; в начале ленивые повороты разбуженных великанов, а затем быстрые, нервные вздрагивания, страшный рев из орудий и поспешное удаление больных и искалеченных в порт. Вслед затем рисуется другая картина: такая же темная ночь; ко входу в порт бесшумно и плавно на­правляются брандеры, руководимые опытной, бесстрашной рукой смелых моряков, обрекших себя смерти; вдруг лучи прожектора обнаруживают это таинственное шествие, которое мгновенно на каждом шагу задерживается адским огнем береговых бата­рей и «Ретвизана», засыпающих смельчаков массой чугуна и стали; но это не останавливает их и еще более энергично они идут навстречу смерти; слышны крик и стоны раненых, шум спускающихся с брандеров шлюпок и спасание на них храбрецов, прыгающих с бортов; суетливая работа миноносцев, вылавливающих на поверхности воды под градом снарядов тонущих людей и затем наступившая глубокая тишина, нарушаемая только плеском волн о скалы и борты выброшенных на камни брандеров. Сколько отваги, смелости и презрения к смерти было проявлено в эту злополучную ночь!
Под тяжким впечатлением ушел я с Золотой горы. По дороге заехал к знакомым на броненосец «Победу», стоявший в порту, с кают-компанией которого был почти в дружеских отношениях. Застал я налицо всех тех, с кем встречался еще во Владивостоке. Мне очень обрадовались, но на лицах всех был иной отпечаток: не прежнего веселья и беспечности, а какого-то угнетенного душевного состояния; даже жизнерадостные друзья мои – старший офицер капитан II ранга Герасимов и инженер-механик Валя Видстедт приуныли. Там же впервые были получены мною подробные сведения об обстоятельствах, сопровождавших нападение ночью 26 января. -31-
Как полученные здесь, так и впоследствии, – сведения эти в общем сводились к следующему. Недели за две до означенного числа, японцы быстро и стремительно начали ликвидировать свои торговые дела и вместе с китайцами уезжать из Артура; словом, повторилось тоже, что было и во Владивостоке. Такое спешное и ничем не объяснимое бегство могло предвещать только близкую войну, на каковую тему и заговорило все общество, за исключением местной власти, которая по-прежнему, не допуская и мысли о войне, устраивала блестящие помпы и пускала мыльные пузыри по адресу японцев. В обществе даже пронеслась весть, что 27 января эскадра наша готовится демонстративно двинуться к берегам Японии. Между тем, благодаря правильно организованному шпионству, японцы отлично знали наше действительное положение: количество войск в Артуре, на Квантуне и в Маньчжурии, расположение наших береговых и сухопутных батарей, количество и калибр орудий; они знали даже секретные планы, обсуждавшиеся властями открыто, в присутствии слуг, большинство которых состояло из японских офицеров генерального штаба, моряков и офицеров армии, а у Наместника парикмахер – японец оставался до самого открытия военных действий.
Утром 25 января Наместником была получена телеграмма о разрыве дипломатических сношений с Японией.
Заступавший ( style='mso-bidi-font-style:italic'>замещающий style='mso-bidi-font-style:italic'>– ДН) в то время редактора «Нового Края» полк. Тыртов просил разрешения Наместника напечатать телеграмму о разрыве, но последовал отказ, чтобы не волновать общества. Тем не менее, слухи о разрыве проникли в последнее, все заволно­вались, разговоры были только о войне, а некоторые даже собрали необходимые дорожные вещи и приготовились к выезду. По примеру прежних лет, 26 января у начальника эскадры адмирала Старка был раут, по случаю именин его жены. Одни говорят, что раут был днем, а вечером все были уже на своих местах; другие же утверждаюсь, что ночью, в момент нападения, некоторые из офицеров задержались на рауте и не могли попасть -32- на свои суда. Многие высказали и такое мнение, что японцы, зная по примеру прежних лет, как весело праздновался моряками этот день у Старка, именно и выбрали его днем нападения. Тем не менее, мною положительно было установлено, что раут окончился около 4-х часов дня, а в 6-ть часов вечера состоялся совет на «Петропавловске» из старших морских начальников, для обсуждения мер к охране флота и его действий на случай войны. На совете принято было решение – немедленно оградить суда сетками, которое, около 7-8 часов вечера, послано было на утверждение Наместника. Последним на этом постановлении совета была положена следующая резолюция: «Несвоевременно и неполитично», почему эта мера и не была принята. Многие ставили непринятие этой меры в вину Старку, который, как начальник эскадры, должен был принять ее самостоятельно; загадочную же резолюцию Наместника объясняли тем, что точно такой ответь был получен им из Петербурга, на просьбу его прислать в Манчжурию сто тысяч солдат.
Так как войны никто не ожидал, то прожекторы с батарей не освещали моря; изредка посылались лучи в море только прожекторами судов, и именно тех, которые оказались впоследствии поврежденными. Это многим давало основание заключить, что только благодаря этому неприятельские миноносцы наверняка шли параллельно посылаемым лучам в неосвещенном пространстве и в направлении ошибиться не могли. Входившие на рейд неприятельские миноносцы были приняты нашими сторожевыми ми­ноносцами за свои; в этом еще более их успокоило то, что по оклику одного из них «Кто идет», – последовал ответ на русском языке: «Свои». На подошедшие миноносцы раньше всех обратили внимание с «Ретвизана», по пущенным ими минам. Но было поздно, мины были уже близко судов, – а после взрывов их началась тревога и пальба. Добавляют при этом, что стреляли далее холостыми зарядами, а также, что японцы отлично знали расположение наших судов на рейде и что ветхая «Паллада» -33- взорвана ими случайно, так как перед этим на ее месте стоял «Петропавловск», на которого они и метили.
Когда все это происходило на море, – в городе и в порту были уверены, что производится ночная тревога и маневры. Кстати, пред этим по городу разнеслась весть, что по тревоге эскадре будут устроены ночные маневры; почему некоторые поражались удивительным сходством их с настоящим боем. Масса любопытных собралась на Набережной, любуясь этой картиной и делая свои шутливые замечания. Заявления осторожных лиц, что это настоящий бой и что слышён даже свист снарядов, – встречались толпой насмешливо, а к концу воображаемого маневра все разо­шлись спокойно по домам и предались сладкому сну. Настоящая обстановка разъяснилась только утром следующего дня, когда раненые суда стояли уже в порту. Все вздрогнули при этом ужасном, невероятном событии.
Один из офицеров Квантунской крепостной артиллерии капитан Страшников, бывший вечером того лее дня в гостях у начальника артиллерии Белого, рассказал мне следующее. Когда началась пальба и гром выстрелов долетел до слуха собравшегося общества, то дамы подняли шум, уверяя, что началась война; перед этим только и шел разговор о последней. На это генерал Белый сказал: «Глупости! Это маневры». Было тогда около 11 часов. В то же время по телефону командир одной из рот донес Белому, что на море происходит что-то необыкновенное и не прикажет ли Белый вывести людей на батарею. Генерал тотчас же запросил по телефону станцию Золотой горы, на что получил ответ, что на море действительно стреляют, но чти именно происходит, – неизвестно. На этом генерал успо­коился, уверив общество, что это действительно маневры. После этого все около 12 часов ночи разошлись по домам. Капитану Страшникову нужно было ехать домой на Тигровку через порт, приехав в который, он увидел около адмиральской пристани Командира порта Греве, сильно взволнованного и расстроенного; в это же время с моря пришел катер, лейтенант с которого, -34- взбежав стремительно на пристань, доложил Греве о повреждении судов и просил немедленного распоряжения о высылке в море всех катеров и водоотливных средств на помощь. Узнав об этом, Страшников немедленно отправился в Управление кре­постной артиллерии и телефонировал Белому о случившемся, на что Белый ответил: «Я вам говорю, что это маневры и глупостей прошу не распускать», после чего Страшников поехал к себе в роту на Тигровку. Выйдя из шлюпки на берег, он встретил команду людей, бегущих на батарею, а прибыв домой, получил по телефону приказание Белого сейчас же вывести людей на батарею и быть готовым к бою. Но было уже поздно, так как миноносцы ушли.
По рассказам многих, Наместник не поверил лейтенанту, посланному к нему с докладом о повреждены судов, счел его за сумасшедшего и приказал ему собственноручно изложить свой доклад на бумаге; почему явилась необходимость в посылке другого с таким же докладом, который своим убедительным и смелым изложением уверил Наместника в совершившемся факте. Обыватели Артура еще более были встревожены на другой день, около 10 часов утра, когда в виду города показалась неприятельская эскадра и открыла бомбардировку. Все тогда потеряли голову и началось повальное бегство из Артура. Удивительно: когда показалась на горизонте неприятельская эскадра и об этом доложили Наместнику, то последний потребовал к себе на дом адмирала Старка для дачи ему инструкций. На возражение Старка, что он не может оставить эскадры в виду неприятеля, так как должен сняться с якоря и построить ее к бою, Наместник приказал ему немедленно прибыть на дом. Старк уехал и эскадра строилась без него; впоследствии он спешил на эскадру уже во время боя. Эти обстоятельства подтверждаются почти всеми, близко стоявшими к делу. Утверждают также, что когда один из неприятельских броненосцев был подбить, начал сильно парить и к нему поспешили на помощь другие суда, то «Новик» и «Баян» начали преследовать отступающую эскадру; готовились -35- также к решительному удару и броненосцы, находя этот момент наиболее удобным для нанесения существенного вреда неприятелю, но Наместником был почему-то отдан сигнал «отбой» и суда возвратились обратно. В голосе и интонации моряков, передававших мне об этом, слышны были подавленные слезы. Все эти действия и распоряжения начальствующих лиц чрезвычайно важны и история не преминет их выяснить.
Также все были глубоко убеждены, что если бы с нападением на наш флот была высажена вблизи Артура хотя бы одна неприятельская дивизия, – Артур безусловно был бы взят. Это и был единственный момент, когда японцы могли овладеть им почти безнаказанно.
Вскоре после этого, согласно style='text-transform: uppercase'>высочайшему повелению, Наместник переехал в Мукден, избрав временно его своей резиденцией. Все моряки вздохнули свободнее, т. к. единственно в нем видели настоящего виновника своего позора и поражения, флот же, как больной человек, вошел в лазаретное помещение. Тяжело было смотреть на моряков-офицеров и нижних чинов; все они были сильно удручены происшедшим. На каждом шагу и при каждом слове заметно было угнетенное душев­ное состояние, которое усиливалось еще более отсутствием способного начальника, который мог бы зажечь искру надежды на лучшее будущее и вывести из этого удрученного состояния. Видно было, что душа горела святым огнем любви к Отечеству и страстным желанием помочь общему делу в лихую годину; все с нетерпением ожидали прибытия такого человека, который собрал бы обломки флота и влил бы в него живую душу.
Таким лицом был адмирал Макаров, на которого упал style='text-transform:uppercase'>высочайший выбор и на которого справедливо возлагала надежду вся Россия. Опытный, честный, вдумчивый, высокообразованный и талантливый, – адмирал Макаров был одним из достойнейших представителей флота; только он мог дать и действительно дал флоту временно живую душу, внушив опытному и смелому врагу осторожность и должное внимание к нашим хотя теперь и слабеньким -36- силам. Все наличное портовое начальство стушевалось перед ним и представлялось таким маленьким, незначительным, что совершенно не было заметно при этом величественном адмирале. Со времени прибытия его, в последних числах февраля (24 числа), все стали бодрее и веселее, воспрянули духом и начала рост уверенность в возрождение нашей эскадры; явилась надежда восстановить доблестную славу флота и наказать дерзость врага. Я с особенным удовольствием приветствовал приезд к нам этого дорогого адмирала, при котором чувствовалось безопаснее. Часто я приходил в порт ко времени спуска флага, чтобы только полюбоваться картиной появления этого адмирала на броне­носце «Петропавловск» в этот момент. Высокий, стройный, с развивающейся длинной седой бородой, он резко выделялся между всеми и одним своим видом внушал глубокое почтение и уважение к себе. Солдатское выражение «Наш дедушка» ха­рактеризовало его вполне любящим и любимым дедом для всех с первой же встречи. Работа сразу закипела в порту. «Ретвизан» в тот же день был поднять и введен в порт, кессон исправлен и приспособлен; дело по исправлению «Паллады» также пошло быстрее и даже бедняга «Цесаревич» дал сигнал, что он «готов к бою». Оказалось, что рулевые исправления, благодаря энергии адм. Григоровича, были произведены на нем поверхностно домашними средствами, почему и явилась возможность выходить на рейд и принимать участие в бою. Словом, все как-то сразу обновилось, принарядилось и овладело силой и энергией. Надежды воскресли в душе каждого и все приободрились.
Первое мое боевое крещение произошло в ночь на 26 фев­раля. Эта ночь и следующий день никогда не изгладятся из моей памяти, благодаря разыгравшимся кровавым сценам. Около 12 часов ночи на означенное число, когда я лег уже в постель и собирался загасить лампу, с Электрического утеса раздался выстрел, потом другой, третий, наконец несколько разом, от какого залпа задрожали стекла и двери. Я стремительно схватился с постели при первом же выстреле и начал одеваться. В это -37- время постучался ко мне в комнату мой верный компаньон се­кретарь Воскресенский, дрожащий и бледный, объяснив свой приход желанием провести минуты бомбардировки вместе. Я чрезвычайно ему обрадовался и на душе стало веселее, что я не один. Одевшись наскоро, я открыл занавеску окна на батарею и моим глазам представилась такая картина: часть моря, видимая в окно, была освещена белым светом прожекторов; небосклон почти непрерывно освещался молниями от выстрелов; в море, в полосе белого света, также сверкали огни от них; воздух был наполнен страшным грохотом пушечных выстрелов и свистом снарядов. Все это производило чарующее впечатление и возбуждало нервы к гигантской борьбе. Вскоре выстрелы с батарей становились все реже и реже и около 2 ч. 50 м. раздавались только с моря. Оказалось, что стрельба с батарей производилась по неприятельским миноносцам, близко подошедшими к рейду и обнаруженным лучами прожекторов. Когда они удалились, то за ними вышли в море шесть наших миноносцев; четыре
из них были под командой капитана 1 ранга Матусевича, которые и вступили в жаркую схватку с неприятельскими. Вскоре за последними появились неприятельские крейсера и наша малень­кая флотилия начала отступать под защиту береговых батарей, причем миноносцу «Властный», под командой лейтенанта Карцева, удалось-таки затопить японский миноносец миной Уатхейда.
Около 8 часов утра произошло и с нами несчастье: при отступлении, наш миноносец «Стерегущий», под командой лейтенанта Сергеева, был подбит и лишился машины; когда вполне вы­яснилось его критическое положение, то адмирал Макаров тотчас поднял свой флаг на «Новике» и в сопровождении «Баяна» бросился на его выручку; но было поздно, так как «Стерегущий» был уже окружен пятью неприятельскими крейсерами, к которым приближалась броненосная эскадра. Сознавая невозможность спасти его, адмирал Макаров отступил в порт, миноносец затонул, а уцелевшая часть экипажа его была взята -38- в плен .{2} В 9 часов утра к Артуру подошли четырнадцать неприятельских судов, которые 12" орудиями начали бомбарди­ровку его перекидными выстрелами из-за горы Леотешана; продолжалась она до часу дня. Около 11 часов утра я с капитаном Гладковым отправился через порт на Золотую гору. В восточном бассейне в то время стояли броненосцы «Полтава», «Петропавловск», «Севастополь», а в западном «Победа», «Це саревич», «Ретвизан»; крейсеры были разбросаны между ними, а миноносцы стояли у берегов частью в восточном, частью в западном бассейнах. Дойдя до половины Золотой горы, мы оста­новились. Отсюда открывался чудный вид на новый и старый город, а также на обе бухты. Бомбардировка велась броненос­цами по новому городу и из нашего наблюдательного пункта падение снарядов было видно ясно и отчетливо. Каждый из них, давая громадный столб дыму, поднимал вместе с тем массу пыли и камней. Вот один упал у здания русско-китайского банка, другой левее его; третий взрыл столб пыли у здания Областного штаба; вот еще один упал на площади перед штабом, другой сзади его, ближе к склону горы; все снаряды ложились почти к центре города. Снаряд, упавший на площади перед штабом, возбудил опасение относительно безопасности семьи подполк. барона Франка, имевшего в том месте квартиру; но мы почему-то решили, что последний на время бомбардировки переехал в С тарый город.
Насмотревшись н а эту грозную картину, мы поднялись на Золотую гору и взошли на наблюдательную морскую станцию. Вид с последней на море был восхитительный; горизонт открывался верст на 50; море было совершенно спокойно и тихо; день ярко-солнечный без ветра; все располагало к миру, тишине и покою. Хотелось, чтобы все затихло и замерло, чтобы в полной тишине -39- насладиться этой чудной живой картиной божественной природы; к действительности однако возвращали продолжавшиеся выстрелы, которые являлись каким то странным диссонансом. Встретившие моряки-наблюдатели немедленно же вооружили нас биноклями и я наконец впервые увидел нашего врага – пять неприятельских крейсеров, стоявших в расстоянии 20-25 верст от входа в порть; несколько впереди их заметными точками чернели миноносцы; броненосцев не было видно, так как они прикрывались высоким массивом Леотешана, из-за которого и продолжали вести стрельбу по городу. Стоявшие пред входом в порт крейсеры по-видимому были наблюдательными пунктами падения снарядов.
Вскоре показались два чудовища-броненосца из-за Леотешана, направившиеся к крейсерам; они стали несколько впереди их, ближе к порту. Чтобы лучше наблюдать, мы поднялись на Золотую гору, откуда еще шире открывался горизонт. Здесь же я познакомился с одним из неудачных героев флота, капитаном II ранга С.., георгиевским кавалером, так бесславно бросившим на произвол судьбы нарвавшийся на мину крейсер «Боярин», который после этого еще два дня носился по волнам и его могли бы спасти. Рассказывают, что японцы, предполагая на нем экипаж, подорвали его минами и затопили. С... сравнительно молодой человек, лет 35, с русыми волосами и серыми красивыми глазами. За оставление крейсера он был только отставлен от командования судном, что в военное время равнялось почти безнаказанности.
Всматриваясь в появившиеся броненосцы, я заметил на одном из них показавшийся дымок, а вскоре просвистел снаряд, упавший в порт; за ним открыл стрельбу и другой броненосец, внося ад и смерть в наши маленькие бухты. Снаряды большей частью падали в воду и своим взрывом поднимали высокие столбы ее, в виде гигантских фонтанов. Но вот один из них разорвался около «Победы» и осколки засвистели на берег; вот другой коснулся борта «Ретвизана» и видимо осколками -40- ранил людей, так как на палубе заметна поднявшаяся суета. Меня поражало, с какой точностью велась стрельба: пристрелка производилась прямо-таки идеально и ни один из выстрелов не выходил из бассейнов; причем, нужно заметить, что стрельба велась с дистанции 15-18 верст. Предельная дальность наших береговых орудий была 91/2 верст, а потому все они молчали, за исключением «Пересвета» и «Ретвизана», которые из бассейна вели также перекидную стрельбу. Так как падения снарядов сближались, то, из предосторожности, мы по тропинке спустились вниз к подошве горы, направляясь в город той же дорогой через порт, но тут неожиданно попали в поражаемое пространство, т. к. в то же время японцы обстреливали и восточный бассейн. Отступать нельзя было, но и двигаться вперед опасно, т. к. осколки ложились впереди нас; перекре­стившись и ободряя друг друга, мы двинулись вперед; вдруг раздался страшный взрыв снаряда, упавшего у борта «Севастополя», находившегося от нас в расстоянии не более ста сажень. Осколки просвистели над нашими головами и упали около мас­терской, мимо которой в то время проходили; на «Севасто­поле» начали поливать палубу водой, из чего предположили, что там произошел пожар. Мы ускорили шаг и благополучно выбрались из порта к городскому саду – этажерке; но в это время вновь раздался грохот разорвавшегося снаряда, как потом оказалось, у борта «Полтавы», осколки которого просвистели во двор Наместника. Положение наше становилось очень опасным, почему мы двинулись в обход, прикрываясь от выстрелов скалистой горой и вышли на Широкую улицу, по которой направи­лись к почтовой конторе. Везде было пусто; все магазины оказались запертыми и если бы не стоявший на улице городовой, то можно было бы предположить, что город вымер. По дороге в контору, над нами вновь со свистом пронеслись осколки и врезались в скалу сзади магазина Ауэрнгаммера. Только в конторе, прикрывавшейся скалистой горой, мы почувствовали себя в безо­пасности. Захватив письма и газеты, мы пошли к полк. Тыртову -41- поделиться нашими впечатлениями и утолить голод, т. к. с утра, кроме чаю, ничего не ели. Вскоре неприятельская эскадра ушла, закончив свои операции ровно в час дня. Тут мы узнали, что нашими снарядами значительно поврежден японский крейсер «Такасаго» и что японцы выпустили по городу до 200 снарядов; по донесению же адмирала Макарова, их было выпущено только 154 из 12" орудий, почти на сумму до ста тысяч рублей. Это подало повод ген. Стесселю отдать в приказе с топорной ядовитостью, что вероятно у японцев есть «дядюшка богатый», т. к. они не жалеют денег, выпустив впустую снарядов на такую громадную сумму и не причинив никакого вреда. Однако, на самом деле оказалось не так. Расставшись с Т.., мы пошли в порт узнать о наших потерях, т. к. они могли быть только там; туда уже прибывала публика и тут же в первый раз мне пришлось увидеть раненых, привезенных с «Ретвизана» в количестве 12 человек, в том числе убитого на нем часового.
Все раненые до того были жалки, что глядя на них, сердце надрывалось тоской. Вот один с разбитой рукой, у другого ранен подбородок; одному раздробило кости ноги и он беспомощно лежит на носилках, но не стонет; другому, как ножом, срезало осколком кончик носа; все были уже перевязаны. Тяжелое впечатление произвела процессия переноски и перевозки в госпиталь тех, которые не в состоянии были идти; получилась длинная печальная лента экипажей и носилок, извивавшихся по улице в направлении к госпиталю, сопровождаемых толпой народа. В тот же день мне пришлось пережить впечатления по поводу еще одной жертвы бомбардировки – баронессы Франк.
Дом Сидорского, в котором она была убита, выходил окнами гостиной и спальни на площадь перед Штабом, где, как я и видел с Золотой горы, упало несколько снарядов. Наружная стена этого дома свидетельствовала, что именно здесь произошло несчастье, т. к. буквально была изрыта осколками снаряда, стекла выбиты, а в некоторых окнах разрушены и переплеты -42- рам. Возле дома на улице стояла густая толпа народа. Черным ходом я прошел в ту комнату, где произошла катастрофа. То, что я увидел здесь, не поддается описанию: стены, пол, потолок и стоявшие в комнате пианино, стол, стулья, умывальник и кровать – сплошь были забрызганы кровью и частичками мозга; только в одном месте на полу была большая лужа крови; стены и печка, кроме того, были испещрены пробоинами; пол в изобилии покрылся осыпавшейся известкой, под которой лежали часы, дамские шпильки, карамель и т. под.; за порогом в соседней комнате я увидел сравнительно большой кусок мозга, влетевший туда, видимо, в открытую дверь. По прибытии, я уже застал там егермейстера Балашова, который и передал мне общие сведения о несчастье. Ни барона Франка, ни его детей я в городе тогда не мог разыскать, почему немедленно поехал в госпиталь, в надежде встретить его там. Войдя в часовню, куда были доставлены несчастные жертвы этой катастрофы, я увидел на столах три трупа: на одном лежал Сидорский, лицо которого было бледное, спокойное и он казался спящим; с правой стороны шеи его видна была ранка, из которой в изобилии сочи­лась кровь; очевидно, незначительным осколком была рассечена сонная артерия, что и причинило моментальную смерть, т. к. по рассказу врача, на трупе, кроме незначительных царапин, повреждений серьезных не оказалось; на другом столе лежало под простыней два трупа – баронессы и 18-ти-летней девушки Валевич, очень красивой, с правильными чертами лица и густыми бархатными ресницами; у первой совершенно отсутствовала голова и только короткий конец шеи, как бы обрезанной ножом, был прикрыт небольшим пасмом черных волос; у второй, на три пальца ниже правой груди, оказалась рана величиною в серебряный рубль. По рассказу врача, Валевич была принесена в госпиталь еще живой; она мало жаловалась на боль, но не переставала ругать японцев, которые ей причинили несчастье; вскоре после перевязки она начала жаловаться на боль в животе, после чего, спустя минут десять, тихо скончалась. По его мнению, осколок -43- снаряда, войдя в бок сверху – вниз, проник через диафрагму в живот и произвел разрушение кишечника, что и вызвало смерть. С тяжелым чувством я уже вечером возвратился домой и за чаем все подробно рассказал Воскресенскому, приехавшему в Артур совместно со мной. Выслушав меня с большим вниманием, он грустно поник головой. Здесь кстати замечу, что В.., глубокий старик и больной, был против его воли командирован в Артур вместе со мною, для исполнения обязанностей секретаря; без ущерба для дела его вполне можно было заменить другим помощником, более молодым и здоровым, но по протекции оставленным во Владивостоке.
На другой день утром барон Франк сообщил мне, что самое несчастье произошло при таких обстоятельствах. Около 10 часов утра, когда стрельба усилилась по городу, он предложил жене отправиться к своему знакомому прис. пов. Сидорскому, у которого в то время гостила барышня Валевич, дочь железнодорожника, приехавшая из Дальнего. Жена долго отказывалась и не хотела уходить, но он настоял, объяснив, что такие тяжкие минуты легче переживаются в обществе. Взяв детей, они отправились и около 11 часов сели пить кофе в столовой, окна которой выходили во двор и были защищены от осколков снарядов наружными ком­натами, выходившими на площадь. Так как в столовой оказалось очень холодно, то они перешли в самую теплую комнату – злополучную спальню и там продолжали пить кофе и разговаривать. В момент поражения за столом сидели он с старшей дочерью, Сидорский и Валевич; жена же его стояла спиной к окну и весело рассказывала о том, что она вовсе не боится смерти и что на нее не производить впечатления бомбардировка. В этот мо­мент произошел страшный грохот и он одновременно увидел падающей свою жену и стремительно вылетевшую из комнаты Валевич с криком – «помогите» – «спасите». Не подозревая, что с женой случилось тоже несчастье, он бросился в коридор, с целью оказать помощь Валевич. Возвратившись в комнату, он увидел лежавшую на полу жену без головы, а Сидорского -44- сидящим у стола и склонившимся на руку, – он тоже был мертв; у дочери только глаза оказались засыпаны известкой.
28 февраля происходило погребение этих первых несчастных жертв войны, кроме Валевич, которая была для погребения перевезена отцом в Дальний. В госпитальной церкви стояло четыре гроба, из них в двух были также жертвы войны – два механика землечерпательного каравана, работавшие во время боя на «Ретвизане». Баронессе на место головы была сделана волнистая подушечка из белого крепа и похоронена она была на военном кладбище. Возвращаясь оттуда, я и не подозревал, что вскоре мне вновь придется там быть и хоронить близкого мне по духу человека.
Эта катастрофа произвела на меня сильное впечатление. До того времени я не представлял сознательно картины страшного разрушения, производимого снарядами и даже отгонял от себя мысль об этом; увидев же ее в действительности, она невольно всплывала в моей памяти при каждом выстреле. Стыдно сознаться, но я чувствовал, что с этого времени начинаю бояться снарядов и этого чувства я долго не мог побороть, пока не внушил себе, что «чему быть, того не миновать». На этом со мной вполне согласился и мой приятель В.., с которым мы обстоятельно, сидя у горящей печки за стаканом чаю, разбирали этот вопрос. В самом деле, у баронессы было предчувствие, когда она отказывалась идти к Сидорскому и только уступая просьбам мужа, чрезвычайно волновавшегося, она пошла и именно в тот дом, где должно было произойти несчастье. Находясь здесь, благодаря целому ряду мелких случайностей, жертвы попадают в ту именно комнату, которая оказалась на прямой лиши поражаемого пространства: столовая, ни одним осколком нетронутая, оказалась холодной настолько, что нельзя сидеть; на беду – самой теплой оказывается та комната, которая буквально засыпается осколками, а в смежной с нею гостиной – ни одного. И какая ирония судьбы: баронесса падает пораженной в тот момент, когда она высказала свою мысль, что не боится смерти и бомбардировка впечатления на нее не производить. -45-
«Нет», заключил В.., «что ни говорите, а судьбой человека руководит фатум, и что предназначено ему, то должно и случиться. Никто не может изменить этого предопределения и я глубоко убежден в последнем, хотя это и не согласуется с христианской точкой зрения. Взять хотя бы ваше путешествие по Золотой горе и через порт: разве вы не подвергались большей случайности, чем баронесса; разве шальной осколок не мог раздробить вашего черепа; но ни один из них не коснулся даже волоска головы вашей. Отсюда я заключаю, что мы уедем из Артура живыми, т.к. еще в Одессе, перед выездом на Восток, я видел хороший сон, как доброе предзнаменование».
Слушая В.., я невольно соглашался с его доводами; в по­следнем только ошибался бедняга В.., не подозревая, что через девять дней я буду провожать и его на место вечного упокоения, куда сегодня была снесена нами баронесса.
Тяжелое чувство, пережитое мною с 26 по 28 февраля, долго томило меня и события этих дней никогда не изгладятся из моей памяти. Все, чему я был впоследствии свидетелем, не производило уже на меня того потрясающего впечатления, которое испытал за эти дни. Оно и понятно: это были первые впечатления войны, первые виденные мною жертвы ее, войны, – проклинаемой почти всем человечеством, охотно хватающимся при каждом удобном случае за оружие,, чтобы размозжить голову ближнему.
События 26 февраля, как и самая бомбардировка крепости, сильно отразились на В… Хотя он и хотел казаться веселым, но заметно было, что в этой веселости была какая-то натянутость, неестественность; при этом он настойчивее начал уверять меня, что предчувствие не обманывает его и что мы оба останемся живы; казалось, что он этим начал сам себя успокаивать. Между тем, с каждым днем силы оставляли этого хилого, слабого и больного старика; он похудел и осунулся за последние дни; удушья грудной жабы стали чаще и малейший неожиданный стук производил на него сильное впечатление. Припадки удушья вы­ражались в том, что он моментально схватывался с своего -46- места, прислонялся к столу или же к стене и стоял непод­вижно час-два, боясь повернуться в сторону или заговорить; только при этом положении, по его рассказу он легко перено­сить эти приступы, и малейший поворот в сторону или же разговор – могли бы причинить ему смерть. На день таких приступов было 3 – 4. Утром 5 марта мне доложили, что В.... болен и не встает с постели, Я тотчас же навестил, найдя его просто-таки ужасным: лицо худое, бледное, глаза мутные, голова горячая, нос заострившийся. Объяснив, что у него расстройство желудка и что при этой болезни ему неудобно оставаться в квартире, он просил меня отправить его в госпиталь. Просьбу его я тотчас же исполнил и вечером того же дня он был уже в госпитале. Помню этот грустный вечер, когда он зашел проститься со мной и приехавшим тогда ко мне ген. Артамоновым. Не придавая серьезного значения своей болезни, он однако был не так уже самоуверен в своем предсказании остаться живым и вскользь высказал сомнение в своем возвращении обратно, после чего перевел разговор на жену, которая так далеко и не в состоянии помочь ему, причем горько расплакался. Мы начали его успокаивать, объясняя такое состояние его расстроенными нервами, а не предчувствием близкой смерти; начали даже шутить на тему о том, что если бы такая болезнь влекла за собою смерть, то до сих пор и человечество перестало бы существовать.
Но видимо утешения наши были для старика неубедительны, т. к., продолжая плакать, он просил меня выслать жене его все содержание за март, которое будет получено 20 числа; а также добавить и имеющиеся при нем деньги; после чего расстегнул жилет и рубашку, снял с шеи полотняный пакетик и вынув из него деньги, вручил мне. Успокоившись немного, на прощанье он все таки добавил, что скоро вернется обратно и что предчувствие не обманывает его в том, что мы оба останемся живы. После этого утром и вечером каждого дня мне давали из госпиталя знать о состоянии его здоровья, которое, видимо, поправлялось -47- . Утром 8 марта я получил лично от него записку, в которой он извещал, что совершенно поправился и выпи­шется 9 или 10 марта, Я этому очень обрадовался, т. к. срод­нился с этим человеком в обмене наших мнений и впечатлений по поводу текущих событий. В ночь на 9 марта снова повторилась бомбардировка и борьба на море; первый выстрел застал меня за письмом. Так как за день я страшно устал, то под выстрелы и заснул. Утром громовым ударом пора­зило меня известие, что В.... ночью умер. Я тотчас же отправился в госпиталь.
Здесь заведывающий сообщил мне, что при первом же выстреле В.... схватился с постели и у него наступил приступ удушья; в продолжение почти часа он стоял у кровати, прислонившись к столику, после чего мертвым упал на кровать. По заключению врача, В.... умер от склероза сердца, осложнённого удушьем грудной жабы, вызванным сильным нервным потрясением. Получив эти сведения, я пошел в часовню, где на столе под простыней увидел лежащим в одном белье моего милого компаньона. Лицо его нисколько, не изменилось; было только более серьезно, как если бы он разрешал какую-нибудь трудную задачу; но губы его ввалились, благодаря вынутым вставным зубам, почему он показался еще более старым. Всматриваясь в его неподвижное, немое и спокойное лицо, я мысленно беседовал с ним на тему о предчувствиях и по поводу его уверений, что оба останемся живы. Вдруг в мозгу невольно пронеслась мысль, что может быть и мне придется также скоро успокоиться и более не испытывать скверного нервного состояния при первом выстреле. Одна мысль начала цепляться за другую и я, каким-то невидимым для меня образом, путем сопоставления событий, цифр и вычислений, пришел к заключению, что ровно через три месяца я тоже не буду жить. Число «19» почему-то стало для меня роковым; при других обстоятельствах я посчитал бы себя за сумасшедшего, но теперь, в данный момент, работу мысли я считал разумной и основательной. Помню, что уходя из -48- часовни, я был глубоко убежден, что 19 числа, ровно через три месяца, я переселюсь к моему бывшему земному другу.
При выходе, я натолкнулся на более ужасную процессию: в соседнюю часовню стрелки несли на досках шесть трупов, завернутых в шинели и одеяла. Оказалось, что это – жертвы сегодняшней бомбардировки и произошло все это при таких обстоятельствах: на Тигровом полуострове есть барак команды плавучих средств, где жили по несколько нижних чинов от артурских полков; на обязанности их лежало перевозить всех военных сухопутного ведомства с полуострова в город и об­ратно. Около 6-7 часов утра 9 марта, во время бомбардировки, вся команда собралась в барак, куда также зашли две солдатки с детьми и мастеровой, молодой парень. Около этого же времени снаряд 12" орудия влетел в барак и разорвался в нем, осколками которого и были убиты пять нижних чинов и парень; женщины и дети остались невредимы. Когда трупы были внесены в часовню и развязаны, то увиденное мною превзошло мое воображение: у одного стрелка совершенно был разрушен живот в нижней его части, а также обнажены от кожи и мускулов тазовые и бедренные кости, между которыми лежала только масса из мяса и тряпок; у другого были выжжены глаза, на месте которых зияли черные глубокие впадины, череп же, представляя из себя кровавую массу, казался скальпированным; лица остальных хотя и не имели повреждений, были спокойны и как бы с улыбкой, но на трупах были такие же повреждения, как у первого. Вечный покой вашим душам, невинные мученики и жертвы войны, погибшие вдали от родины и родных! Да будет проклят этот бич, уносящий самое лучшее и ценное в жизни государства, общества, семьи!
Бомбардировка эта не причинила вреда крепости и окончилась около 10 часов утра,
Недолго после этого пришлось насладиться отдыхом. Свой новый визит с брандерами японцы повторили в ночь на 14 марта. Хуже всего было то, что эти визиты они устраивали ночью, когда -49- измучившись в дневной работе, каждый забывался во сне хотя на несколько часов.
В 1ч. 30 м. ночи грохнул выстрел с Электрического утеса; за ним последовала батарея №9, после чего началась канонада по всей береговой линии и с судов.
Еще 13 марта на рассвете наша эскадра, под личным начальством адм. Макарова, вышла в море и взяла курс к островам Мяо-Дао. Показавшаяся вдали джонки, по сигналу с «Новика», были осмотрены миноносцем «Внимательным», который, увидев небольшой пароход, буксировавший баржу, дал выстрел под его нос, приказывавший остановиться. Задержан­ный пароход оказался «Хан-иен-мару». По опросу бывших на нем японцев и китайцев оказалось, что этот пароход получил приказание японцев собирать джонки для перевоза риса, но это ему не удалось в силу запрещения китайского правительства. Тогда японцы решили захватить силою джонки в море; но и это не удалось, т. к. были застигнуты нашей эскадрой. При обыске, на пароходе было найдено несколько английских телеграмм, полученных японцами из Вей-хай-вея, а также захвачено много книг, записная книга капитана, две фальшивых китайских косы, 11 китайцев и 9 японцев, из которых нисколько человек были одеты в штатское платье. Это были первые пленные на море. «Новик» взял пароход на буксир, чтобы впоследствии проводить его в порть; но т. к. он задерживать движение эскадры, то с него была снята команда и несколькими выстрелами он был пущен ко дну; миноносец же «Боевой» расстрелял баржу.
У тех же островов на SO были замечены четыре парохода под английским флагом. По приказание адм. Макарова, они были осмотрены «Аскольдом». Эти пароходы оказались принад­лежащими английской компании, идущими из Чифу в Инкоо пустыми, почему и были отпущены.
Таким образом, осмотр моря не дал указаний на возможность посещения японцами артурского рейда, почему большой неожиданностью -50- было появление их в ночь на 14 марта. Налет этот однако оказался для них очень неудачным, несмотря на тщательно подготовленные брандеры, с целью style='text-transform:uppercase'> затопить их у входа и преградить выход нашей эскадре в море.
Когда лучами прожекторов были уловлены силуэты судов, двигавшихся на рейде к выходу, то, с началом канонады, было приказано миноносцам немедленно атаковать их. Первым пошел в бой миноносец «Сильный», под командой лейт. Криницкого, который и оказался героем этой ночи; за ним последовал миноносец «Решительный», до выхода которого три брандера были уже подбиты береговыми батареями и миной «Сильного», получившие направление к левой стороне выхода, где и остановились под Золотой горой на скалах; четвертый же брандер на всех парах летел в самый выход и из него производилась стрельба по нашим батареям и судам, почему на нем и был сосредоточен самый губительный перекрестный огонь батарей и вновь вышедшего миноносца «Решительного». Мина последнего оказала решающее действие, попав под середину брандера и подняв высокий столб воды, после чего он через несколько секунд затонул, причалив к правой стороне выхода у Тигровки. Артиллерия однако оспаривает эту честь и относить затопление последнего брандера огню береговых батарей.
Около 3-4 часов утра все было окончено. Утром наступившего дня я отправился на поле битвы и был поражен гигантской работой ночного дела. Слева, у Золотой горы, стояли три чудовища-брандера полузатопленными, а справа у выхода один лежал на боку, под углом к ранее затопленному; у берега же Золотой горы стоял на камнях и миноносец «Сильный», к которому я и пристал. Взойдя на миноносец и позна­комившись со старшим офицером, я узнал от него следующие подробности. Около 2-х часов ночи, стоя на сторожевом посту, он увидел в лучах прожектора надвигавшуюся громаду брандеров, в сопровождении миноносцев. Получив приказание двинуться в бой, лейт. Криницкий моментально ринулся на -51- них, желая остановить дальнейшее движение; выпущенная удачно мина оторвала нос брандеру, что дало последнему и шедшим за ним брандерам направление к Золотой горе. В то же время «Сильный» попадает в настоящий ад: против него около пяти неприятельских миноносцев, открывших по нем огонь; в темноте он начинает лавировать и неожиданно у самого носа встречает миноносец, но за туманом и темнотой ночи не может разглядеть – свой или неприятеля; наступил момент нерешительности и «Сильный», до опознания, решает держаться у кормы этого миноносца почти вплотную. Вскоре ему удалось опре­делить две трубы, но и у нас есть с таким же количеством труб (немецкой постройки); наконец, замечает на нем лампочку, каковой на наших миноносцах не бывает; но из предосто­рожности дает опознавательный сигналь, в ответ на который получает залп, после чего начинается борьба на жизнь и смерть. Благодаря спокойствию и распорядительности командира, а также удачному маневрированию, «Сильному» удается наносить вред неприятелю и избегать существенного вреда для себя; когда же удачным неприятельским выстрелом была пробита пароотводная труба, машина перестала действовать и миноносцу грозила опасность быть захваченным неприятелем, то он уже на рассвете и выбросился на берег. К несчастью, прорвавшимся в машинное отделение паром сварило механика Зверева и пять нижних чинов. По осмотре повреждений, оказалось: телеграф был разбить и прибор испорчен; обойма орудия была совершенно разрушена; пробоины зияли на трубе, машине, палубе и боковых подводных частях. Труп одного матроса не был еще вынут из машинного отделения, откуда в то время выкачивали воду; по предположению, он, видимо, искал спасения от вырвавшегося пара под доской в трюме, куда забился и где нашел свою смерть. Окружавшие нас матросы внимательно слушали рассказ о бое и объяснения старшего офицера. Один из кочегаров в конце рассказа доложил, что он чудом спасся, выскочив из кочегарки через узкое входное отверстие. Я невольно обратил -52- на него внимание: лицо его не носило и следа ничего героического; оно было просто и естественно, ни рисовки, ни самодовольства, как будто бы он никакой опасности и не подвергался. Поразительно, как просто русский солдат относится к своей геройской работе!
Впоследствии, при осмотре брандеров, на них оказались адские машины, проводники от которых были перебиты выстрелами, но не перерезаны охотниками, как о том было тогда же сообщено. В тот же день миноносец «Сильный» был снят с камней и введен в док.
Обсуждая впоследствии ход всего этого дела, выслушав также рассказы о подвигах обеих сторон, я не мог не подивиться вместе с тем храбрости неприятеля: вести брандеры под страшный и сильный огонь батарей и наших судов, управлять ими под дождем этого огня и стрелять с них в упор по нашим миноносцам, – это что-то сверхъестественное, чудовищное; но еще более поразительно, что герои, не достигнув цели, смело высаживались с брандеров в лодки и уходили на них под таким же дождем наших пуль и снарядов. Велика духом эта нация и вполне достойный противник русских! Честь и слава вам, храбрецы, исполняющие так беззаветно волю своих Государей!
Это вторичное домогательство японцев запереть нашу эскадру в порту, дабы свободно выполнять свои операции на море по части транспортирования войск и припасов на материк, побудило адм. Макарова принять, с своей стороны, меры к противодействие этому плану. Еще до 14 марта были затоплены искусственно у выхода из порта два наших парохода – «Хайлар» и «Сунгари»; после же этой попытки были поставлены боны, которые могли бы задерживать неприятельские брандеры под расстрелом, а также были заложены мины на более вероятном пути брандеров. Этими мерами не только преграждалась возможность неприятелю проникнуть в порт, но и подойти к нему близко, и вполне обеспечивался выход нашего флота на рейд.
 

Примечание
 

{1} К сожалению, впоследствии генерал Стессель первым изменил своему слову, чем каждого защитника убедил в том, что приказ этот был простой с его стороны рекламой.
{2} Погибель этого миноносца б[ыла] чрезвычайно трогательна. Японцами он б[ыл] взять на буксир; оставшиеся н а нем в живых два матроса заперлись и не пожелали сдаться; с целью лишить японцев приза, они открыли кингстоны и затонули с миноносцем. К сожалению, имена этих двух самоотверженных героев остались неизвестны. Вот как умирали русские герои!

 

III
 

Время подходило к Пасхе. Наступало торжество из торжеств, один из самых великих христианских праздников. Каждому с раннего детства памятны эти торжественные дни, дни душевной тишины, мира и покоя, дни радости и веселья в кругу родной семьи и близких знакомых; почему еще более тоскливо делалось на душе, что в эти дни, установленные в память не­винно пролитой крови во спасение людей, их братских чувств и любви друг к другу, приходилось точить мечи для пролития крови. Вспоминалась Россия, родные, дети , – и душой овладевало очень тяжелое чувство, усилившееся ожиданием чего-то страшного, таинственного. Каждый спешил приобщиться Св. Тайн, приготов­ляясь на всякие жертвы, готовый до единой капли пролить свою кровь за честь и славу дорогой Родины. Душевная тревога еще более усиливалась циркулировавшими среди китайцев слухами, что японцы готовят 28 брандеров, связанных по четыре в ряд железными болтами; что один из этих рядов будет нагружена взрывчатым веществом такой силы, от взрыва которого должны рухнуть береговые батареи и город; что одновременно с этим будет произведен десант около Дальнего или вообще на Квантуне и наступить всеобщая резня. Все это ожидалось на праздниках и каждый почему-то был уверен, что произойти должно в первую святую ночь.
На страстной неделе ко мне прибыл из Москвы вновь наз­наченный секретарь Сергеев, молодой, с университетским образованием, общительный, чрезвычайно сердечный и доброй души человек, настоящий москвич. Прибытие его чрезвычайно меня по­радовало, т. к. в нем я видел своего товарища, близкого мне по духу и взглядам, а также верного компаньона по работе и прогулкам, которые я любил предпринимать, с целью убить свободное время и хотя немного рассеяться.
Согласно традиционному обычаю, я купил себе кулич, окорок ветчины и крашеных яиц. Этот незатейливый пасхальный стол несколько сглаживал шероховатости моего горького положения -54- и устанавливал тесную связь с Россией и дорогой семьей, за которой я начинал уже порядочно тосковать. Но вот наступила и пасхальная ночь. Идя с С... около 11 часов в отрядную церковь, я мысленно сравнивал свое настоящее душевное состояние с прежним в эту же ночь. Какая чувствовалась глубокая разница! Радостное, до глубины любящее сердце, преисполненное добра и чистых, хороших мыслей в прежнее время, – теперь было погружено в какой-то мрак, в предчувствие чего-то недоброго, в желание сейчас же броситься с ножом в руках на врага. Самая обстановка гармонировала такому душевному настроению: темная ночь, сильный холодный ветер, пустынность улицы и глубокая тишина, не нарушаемая даже звоном колоколов, так весело переливающихся своими ласкающими, радостными звуками в каждой русской деревне в эту святую, великую ночь. Войдя в церковь, а потом помогая духовенству внести плащаницу в алтарь, я мысленно молился об одном, – не омрачить еще более этой великой торжественной ночи гулом снарядов и людских страданий; тут же рядом проносились мысли о семье, детях, о переживаемых ими тяжелых впечатлениях, о проливаемых слезах в этот «праздников праздник»; вспоминалось, что не одна моя семья испытывает это, – сотни тысяч таких же переживают тяжелые минуты теперь; вся Россия трепещет сердцем за своих верных сынов, может быть льющих кровь в эту святую ночь. Самое богослужение совершалось при закрытых дра­пировками окнах, чтобы свет сквозь них не служил целью для неприятеля, со всех сторон окружавшего нас. По выходе за духовенством в обход церкви, мы очутились в темноте, т. к. свечи, благодаря сильно дувшему ветру, потухли; но скоро глаза осво­ились с ней, а когда вышли на сторону, обращенную к морю, то открылась очаровательная и вместе с тем величественно-грозная картина: море было освещено прожекторами по всем направлениям и казалось Сам Христос-Страдалец в лучах этого света смотрит на нас и ласкает своим божественным взглядом, взирая на наши душевные страдания и проливая в наши души -55- любовь и мир. Это настроение, кажется, не ушло бы и в том случае, если бы неожиданно грянули выстрелы, которые несом­ненно усилили бы иллюзию и были бы приняты за салют памяти Его чудного воскресения. Но вот остановились у запертой двери и хор запел «Христос Воскресе!» В этот момент напряжение нервов достигло высшей степени; у многих показались на глазах слезы, а более нервные прямо-таки разрыдались; из тысячи уст это божественное «Христос Воскресе» мысленно по­неслось в Россию к дорогим родным.
Тихо и спокойно прошли заутреня и обедня; все также тихо и грустно разошлись по своим домам, как и собрались для общей молитвы. Первые три дня прошли совершенно спокойно, чему были крайне удивлены и каждый из нас благодарил в душе японцев за их деликатное отношение к нашим религиозным верованиям; все радовались, что в эти три дня не приш­лось пролить ни одной капли человеческой крови. На страже нашего покоя находился и незабвенный наш адм. Макаров. Он ни на одну минуту не сходил с своего поста, готов был принять бой и достойным образом встретить врага. Всякий это видел и знал; его великая, чудная, душа была понятна всякому и всякий знал также о том, что этот человек не спрячется по­стыдно в трудный момент, никому не даст в обиду себя и других и для каждого будет служить крепкой стеной защиты. Никто из нас и не подозревал, однако, что находимся нака­нуне великого несчастья, осиротившего Артур, поразившего так глубоко всю Россию, лучшую часть общества всего света. 31 марта, около 10 часов утра, я неожиданно получил телефонограмму о гибели броненосца «Петропавловск». Прочитав ее, я буквально остолбенел и страшная щемящая душу боль сдавила грудь.
Около 11 часов утра я отправился в порть, по дороге в который от встреченных знакомых получил достоверные сведения о гибели адмирала и его штаба, за исключением спасенного Великого Князя Кирилла Владимировича. Приехав в порть, от возвратившегося на катере с «Пересвета» кн. Ухтомского я получил -56- подтверждение о страшной потере; кто-то из стоявших тут же сообщил, что погиб также и наш известный художник Верещагин, приехавший незадолго перед тем в Артур и находившийся в момент катастрофы на «Петропавловске»; что та же участь постигла бы и художника Кравченко, который, к счастью, опоздал к выходу броненосца в море.
Все страшно были поражены несчастьем и на лицах многих был отпечаток не то ужаса, не то отчаяния. Тут же в порту я узнал следующее. Еще 30 марта отряд в восемь миноносцев выходил в море для осмотра островов; эти миноносцы получили приказание при встрече с неприятелем, атаковать его. Во время ночного перехода и сильного дождя (в ночь на 31 марта), от отряда отделились три миноносца, из которых два на рассвеге пришли в Артур, а третий «Страшный», приняв в темноте японские. миноносцы за свои, пошел совместно с ними, но с рассветом был опознан неприятелем и атакован. После десятиминутного боя «Страшный» был потоплен, но на помощь к нему в это время приближался «Баян», который, отогнав выстрелами японские миноносцы, спустил шлюпку и спас пять человек команды, плававших на поверхности воды. Спасая людей, «Баян» другим бортом вступил в бой с шестью подходившими японскими крейсерами, а потом, подняв со спасенными шлюпку на борт, пошел к Артуру. В это же время на помощь к нему из Артура спешили «Диана», а за ней «Новик», «Аскольд» и броненосец «Петропавловск», на котором держал свой флаг адм. Макаров.
Все эти суда направились к месту боя «Страшного», куда также подошли японские миноносцы и крейсеры. Поели короткой перестрелки, неприятельские суда повернули в море, а вместо них, около 8 час. 40 мин., выступила эскадра японских броненосцев из девяти судов, почему наша флотилия пошла в Артур, где на рейде к ней присоединились «Победа», «Пересвет» и «Сева­стополь». Около входного створа миноносцам было приказано идти в порт, а броненосцам вступить в кильватер. «Петропавловска» -57- будучи головным, повернул на восток и начал склоняться в сторону неприятеля. В это время, ровно в 9 час. 43 мин., у правого борта его последовал взрыв, а затем немедленно же второй, но более сильный взрыв под мостиком, с густым высоким столбом желто-зеленого дыма. После второго взрыва броненосец сначала накренился на правый борт; потом корма его приподнялась кверху, оголив винты, которые продолжали работать в воздухе, носом же он погрузился в воду, приняв почти вертикальное положение, после чего, спустя 11/2 – 2 минуты от первого взрыва, весь объятый пламенем, он моментально скрылся под водой. Князь Ухтомский, приняв командование над эскадрой, дал приказ всем идти в порть, перестроившись в кильватер «Пересвету», на котором он поднял свой флаг. При пересечении линии створа, под правым бортом броненосца «Победы» последовал также взрыв мины; хотя и с большим креном, ему однако удалось войти в порть благополучно. После несчастья с «Петропавловском», лодка «Гайдамак» спасла плававших на поверхности воды Великого Князя, двух офицеров и 47 нижних чинов, а всего было спасено семь офицеров и 73 нижних чинов. В числе спасенных был и командир броненосца капитан 1-го ранга Яковлев, у которого оказались тяжкие повреждения головы с ожогами лица и сломанное ребро. Великий Князь был страшно потрясен нервно, почему сейчас же уехал на стоявший у вокзала поезд к своему брату Борису, с которым и отбыл немедленно в Мукден.
Впоследствии мне удалось прочитать следующее донесение адм. Того своему правительству: «Когда «Баян» открыл огонь по крейсерам третьей эскадры, то к нему немедленно направи­лись на помощь «Новик», «Аскольд», «Диана», «Петропавловск», «Победа» и «Полтава», которые и пошли в атаку; третья эскадра умышленно отвечала медленным огнем, и отступая, завлекала русских на 15-ти мильное расстояние к востоку, пока на помощь не подошла первая эскадра, извещенная по беспроволочному телеграфу, которая быстро перешла в наступление. Русские начали -58- отступать и во время пути «Петропавловск» наскочил на одну из мин, поставленных в предыдущую ночь, отчего и затонул». Согласно этому донесению, японцы как бы умышленно завлекли нашу эскадру в море, а потом заставили ее отступать именно по тому пути, где ими были разбросаны мины. Так ли это в действительности - трудно сказать; только правдивая история выяс­нит этот вопрос. Мне за достоверное передавали, что кап. Яковлев дважды докладывал адм. Макарову о поставленных накануне по пути отступления японцами минах; но он не придал этому значения и приказал отступать именно по этому направлению.
Тогда же в порту, я встречал многих из моряков, кото­рые безусловно верили, что «Петропавловск» погиб от японской подводной лодки. Мнение это производило на многих удручающее впечатление, т. к., за неимением таких лодок у нас, флот наш был бы обречен на полнейшее бездействие и дальнейшую гибель. Рядом с этим другие, сомневаясь в существовании у японцев этих лодок, высказывали предположение, что «Петропавловск» налетел на нашу же мину. Для меня оставалось, однако, несомненным одно, что «Петропавловск» погиб от япон­ской мины; еще накануне я слышал, что ночью на 30 нарта по рейду рыскали неприятельские миноносцы и, видимо, разбрасывали мины. Между прочим, меня удивило то обстоятельство, что неприятельский флот, видя наше несчастье и общее замешательство, не атаковал немедленно эскадры и издали любовался гибелью «Петропавловска» и повреждением «Победы». Все были уверены, что если бы японцы повели быстрое наступление, то могли бы истребить всю нашу эскадру, при одиночном вступлении судов в бухту и при том переполохе, который был произведен гибелью «Петропавловска» и повреждением» «Победы».
Потеря адмирала Макарова – была большая потеря не только для нас, артурцев, но и для всей России; она стоила целой эскадры. На высказанное мною мнение тогда же в порту генералу С.... о постигшем нас ужасном несчастии, он сказал, что на -59- место Макарова найдется другой Макаров и что особенного не­счастья в этой потере нег. Но почтенный генерал глубоко ошибался: другого Макарова не нашлось; флот же, бездействуя за недостатком хорошей головы, почти перестал существовать, да и самый морской персонал круто изменил свое поведение. Да, от всего русского сердца жаль тебя, дорогой адмирал, отдавшего свою жизнь за родину и Царя, погибши так ужасно! Потеря твоя не­заменима и скорбь России неутешна. О потере твоей жизни жалеют даже враги твои. Так, командир Огосавара (телеграмма из Токио от 5 апреля), пишущий от имени главного японского морского штаба, говорит, что смерть твоя является потерей для флотов всего мира и считает тебя одним из лучших адмиралов всего света. Президент Рузвельт, выражая сожаление по поводу твоей смерти, свидетельствует сердечное участие в потере, понесенной Россией в лице твоем. Больше же всего почувствовали эту по­терю мы, артурцы, т. к. со смертью твоей – эскадра перестала жить, порт и рейд обратились в мертвые пространства, дерзость неприятеля дошла до бесстыдства, он начал хозяйничать на рейде, подходя ночью миноносцами на 400-500 сажень к нашим берегам, а энергия моряков твоей бывшей эскадры, дорогой адмирал, умерла!
Находясь под впечатлением рассказанного, я пошел наве­стить портовый лазарет, куда были перевезены трупы и раненые. В покойницкой на столе и на полу лежало пять офицерских трупов, завернутых в мокрые черные шинели, именно – полк. Агапеева, кап. II -го ранга Васильева, врача Волковича, старшего артил. лейт. Любима Кнорринга I и мичм. Бурачка; тут же нахо­дилось и шесть трупов матросов, завернутых в мокрые ши­нели; лица у всех были черные, обожженные, но выражение их совершенно спокойное; только лицо Кнорринга имело ужасный вид: нижняя челюсть его была разбита и распухла; из рань сочилась кровь, что придавало лицу страшный вид; мичм. Бурачек, ростом маленький, казался совершенным ребенком; смотря на выражение его обоженного лица, можно было подумать, что -60- он спит. Из лазарета доносились раздирающие душу крики и стоны; заглянув в дверь, я увидел на кровати с таким же черным лицом матроса, которого в то время бинтовали и увя­зывали фельдшер и сестра милосердия.
Почти вечером я возвратился домой под ужасно тяжелым впечатлением. Голова отказывалась работать, наступила полнейшая апатия к какой бы то ни было работе, в сердце ощущалась такая пустота, что я не мог даже сесть написать письмо. Пом­ню, что меня тяготила ужасно только одна мысль, – как сильно будет поражена Россия нашим несчастьем.
1-го апреля, около 2 часов дня, происходили похороны жертв ужасной катастрофы 31 марта. Никогда из моей памяти не изгладится эта грустная, тяжелая картина отпевания. Происходило оно на маленьком дворике портового лазарета, где в один ряд были поставлены пять офицерских гробов, обитых белым глазетом и украшенных массой венков; сзади их лежали трупы матросов по четыре в ряд; каждый труп быль зашить в холщовый мешок; всех их было тринадцать. При пении «Со святыми упокой», вся толпа, как один человек, опустилась на колени; на глазах многих стояли слезы. Много горьких дум пронес­лось при этом в голове: припомнились родные погребаемых, ожидающие с нетерпением. весточки от дорогих, близких им людей. Чувствуют ли они в этот момент, что их сыновья, братья, мужья, отцы покончили все расчеты с земной жизнью и вскоре будут скрыты в местах вечного упокоения! Сердце разрывалось на части при мысли, что загублено так много молодых, полных жизни людей, счастливых еще вчера мыслью на будущее свидание с родными, ожидающими возврата их с таким нетерпением, мечтавших о славе и почете. Тут же не­вольно мелькала мысль, что завтра, послезавтра, на днях – также, быть может, будут хоронить и каждого из нас, вдали от близких сердцу дорогих людей. Мир праху вашему, доблестные воины и мученики, несчастные жертвы проклятой войны! По окончании отпевания, гробы и мешки были подняты и установлены на -61- простые телеги, каждая в одну лошадь; при этом, по выносе покойников со двора на улицу, наряд нижних чинов взял на караул и музыка заиграла «Коль Славен». Не знаю, чьи нервы могут выдержать эти трогающие душу звуки, но на меня они всегда производят очень тяжелое впечатление; я не выдержал и слезы невольно полились.
По укреплении гробов и мешков на повозках, процессия двинулась на военное кладбище по улицам Артура, в сопровождении четырех священников и густой толпы народа, при звуках похоронного марша и пении «Святый Боже». Я до того был разбить душевно, до того устал физически, что в состоянии был проводить покойников только за город, после чего возвратился домой в еще более тяжелом душевном настроении.
При сопровождении процессии, я вновь проверил впечатления очевидца гибели «Петропавловска» ген. Белаго. По словам его, после первого взрыва броненосец моментально принял вер­тикальное положение, погрузившись носом в воду, а кормой под­нявшись вверх; вслед за этим тотчас же раздался новый взрыв и из воды вырвалось громадное пламя, охватившее всю видимую часть броненосца и достигшее вершины мачт. Пламя это, по его предположению, было следствием взрыва порохового погреба, а главное мин, которых на броненосце доходило до 50; взрыв этих предметов произошел вследствие детонации от первого взрыва. В вертикальном положении броненосец находился не более 30 секунд, после чего опрокинулся и скрылся под водой. Времени от первого взрыва до потопления прошло не более 1 – 11/2 минуть. По рассказу же одного из моряков 3.., после второго взрыва начали взрываться котлы, которых на «Петропав­ловске» доходило до 30,{1} чем и объясняется как его быстрое потопление, так и масса погибших.
Возвратившись домой, я под влиянием тяжелых впечатлений уснул самым крепким сном, проснувшись на другой день -62- поздно утром; даже начавшаяся бомбардировка японцами Артура не могла разбудить меня, а началась она около 9 часов утра (2 апреля).
Первоначально неприятельская эскадра появилась на горизонте около 6 часов утра, но вскоре скрылась, показавшись вновь около 9 часов в составе 23 судов. Развернувшись со стороны Леотешана, она открыла перекидной огонь по береговым укреплениям Тигрового полуострова. Некоторые из судов нашей эскадры отвечали перекидным огнем со стороны бухты. Бомбардировка с перерывами продолжалась до 12 часов дня и была совершенно безрезультатна, если не считать нескольких раненых и убитых китайцев случайно упавшими снарядами у Перепелочной горы, вблизи гарнизонного собрания. Очевидцы последнего события рассказывают так. Один из снарядов 12” орудия попал в фанзу маленького поселения, приютившегося на склоне этой горы; фанзу эту буквально сравняло с землей, на которой осталось пятно в виде щебня. Китайцы, в высшей степени любопытные, бросились к месту падения снаряда, образовав толпу человек в 12; но в это время на то же место упал другой снаряд такого же калибра и от китайцев осталось только одно кровавое пятно. Шагах в двухстах от места разрыва находили руки, ноги, головы, но и то в самом незначительном количестве.
Того же дня я поехал на Золотую гору, где, вооружившись биноклем, увидел на горизонте только два удалявшихся судна. Из разговора с командиром батареи по поводу события 31 марта, я заметил, что он убежденный сторонник гибели «Петропавлов­ска» от японской подводной лодки; он утверждал, что ее видели «собственными глазами» на рейде нижние чины. Кто именно были эти очевидцы, рассказчик не знал, добавив только, что и раньше этого не только нижние чины, но и офицеры видели неоднократно на рейде плавающей эту лодку и когда доложили об этом адм. Макарову, то последний, пригласив к себе очевидцев, показал им проекты лодок. На одну из них, имевшую на верху не большую башню, очевидцы и указали. Этот офицер сообщил -63- также, что накануне был захвачен ключ японской азбуки беспроволочного телеграфа, благодаря чему вечером того же дня была прочитана перехваченная депеша, в которой неприятельскому флоту приказывалось произвести немедленно около Артура десант и занять город. Содержание такой перехваченной депеши действи­тельно подтвердилось, но японцы, с целью держать гарнизон Артура под постоянным напряжением, неоднократно прибегали к таким уткам. Такими утками были 28 брандеров со страшно взрывчатыми веществами, подводные лодки и, наконец, десант. Из всего этого рассказа меня интересовал один только вопрос, – верил ли Макаров в существование подводных лодок у японцев? Рассматривая его подробно и обстоятельно, я пришел к безусловно отрицательному ответу и более всего на том основании, что всегда осторожный и осмотрительный, – адм. Макаров выходил в море с флотом без всякого принятия соответствующих мер охраны против этих лодок; так было и 31 марта. Несчастье с ним произошло просто таки фатально, стихийно. В Артуре долго держался упорный слух о том, что Макаров, принимая благословение о. Иоанна Кронштадского, получил от него совет «ничего не предпринимать на Святой» во имя христианской любви к ближнему, и не проливать в эти дни человеческой крови. Макаров не исполнил приказа святого отца, за что и был наказан Богом.
Многие видят в этом пророчество о. Иоанна.
День 2 апреля я решился посвятить исключительно прогулкам, почему с Золотой горы отправился в новый город со своими вновь прибывшими из России сокомпаньонами Сергеевым и Вельяминовым. Кстати, они интересовались домом убитого Сидорского. К удивлению, в этом доме я все нашел в том же виде, как это было и в день катастрофы: те же разбитые окна и переплеты, та же засохшая кровь и частички мозга на стенах и потолке, разбросанные по полу шпильки, гребешки, карамель и т. под., отсутствовала только мебель. В коридоре показали мне даже окровавленную рубаху, которая была на Сидорском в момент -64- смерти. Невольно являлся вопрос, не показывают ли всего этого за деньги или не охраняют ли неприкосновенности этой обстановки до приезда следователя. Воздух в квартире был ужасный, вследствие разложения крови и мозга; между темь, в других комнатах ее жил полицейский надзиратель, которому, странно, и в голову не пришла мысль убрать в комнате и привести ее в порядок.
Оттуда я заехал к своему бывшему товарищу нотариусу Белинскому. «Ну как, что? боитесь бомбардировки»? встретил я его вопросом. – «О нет! я теперь изобрел против этой язвы средство, которое заключается в следующем: как только начи­нается бомбардировка, я поспешно вооружаюсь папиросами и спичками, беру палку и начинаю быстрое отступление в горы, к казачьему плацу, где совершенно безопасно и куда не долетает ни один снаряд; по окончании же бомбардировки, но ни в каком случае не раньше двух часов после того, как эскадра скроется за горизонтом, я открываю наступление на свою квартиру. Все это, однако, проделываю только днем, т. к. в ночное время, при быстром отступлении, все равно и даже наверняка можно сломать голову по оврагам; в этом случае я навешиваю матрацы на окна, ложусь в постель и засыпаю спокойно, предварительно гипнотизировав себя, что осколки снарядов не пробьют толщи матрацев». Рассказывая о действии снарядов 12" орудия, Б... предложил пойти осмотреть падение одного из них у домиков министерства финансов. Мы охотно согласились. Событие это имело место 26 февраля, когда жильцов еще не было в них и должны были поселиться там 1 марта. Оказалось, что снаряд упал на улице в расстоянии 2-х сажень от домиков, против каменной ограды, соединявшей их. Диаметр воронки падения снаряда был около двух сажень, а глубина ее не менее одного сажени; массивные столбы каменной ограды, около 4-хъ, оказались совершенно разрушенными, веранда одного из домиков полуразрушена, а поддерживавшие ее колонки были посре­дине буквально срезаны, крыша поднята, а стропила поломаны; -65- в окнах не осталось ни одного стекла, а стены и потолки передних комнат одного домика были испещрены пробоинами; также были изрешечены и наружный стены домиков. При этом Б... рассказал такой случай: 12" снаряд попал в каменный фундамент одного дома, пробил его, прошел в земле под полом комнаты до следующей каменной стены, но не пробив ее, сквозь пол влетел в комнату и остался на полу, обернувшись от своего первоначального направления головкой назад, в каком виде и был найден не разорвавшимся. Распростившись с Б...., я поехал домой.
Утром 2 апреля прибыл из Мукдена в Артур и Наместник, подняв свой флаг на «Севастополе». Приезд его не внес в жизнь артурцев ничего веселого, бодрящего; напротив, все еще более приуныли, благодаря принятым мерам даже излишней осторожности. Так, вход в порт даже днем был совершенно закрыт бонами и с них были спущены сетки; но еще более тяжелое впечатление произвела постановка бона в устье восточного бассейна, перед самым носом стоявшего в нем «Севастополя». Это всем указывало на возможную опасность проникновения японцев даже вовнутрь бухты. В порту была мертвящая тишина, даже разговаривали почти шепотом; всех томило предчувствие чего-то тяжелого впереди. Тяжесть потери Макарова была для всех очевидна; для всех ясно было, что нет человека, который мог бы заменить его, поднять дух флота, влить в него энергию; без флота же трудно было рассчитывать на успех.
Жизнь становилась тоскливой, бессодержательной, нервно-напряженной. Игравшая по воскресным дням на бульваре музыка звучала уныло и терзала нервы. Хотя «Новый Край» и старался своими статьями убедить японцев, что артурцы не унывают и веселятся, но такая ложь, не достигая цели, еще более раздражала. Да и посетителями этого развлечения обыкновенно являлись жен­щины легкого поведения, наряжавшаяся чуть не в бальные костюмы. Кавалерами их преимущественно была молодежь из моряков в своих белых летних костюмчиках и таких же башмачках -66- , за что их и прозвали зайчиками. Действительно, извиваясь около дам, они издали были очень похожи на них.
Все с тревожным чувством ожидали грядущих событий и подготовляли себя к смертному бою. Только прибытие свежего человека из России несколько оживляло и давало другое направление мыслям. Для меня таким именно человеком был генерал Кузьмин-Караваев (профессор одной из военных академий), прибывший из Петербурга в распоряжение Наместника, которым он был принять не особенно любезно, судя по рассказу генерала. Так, на вопрос Наместника, кем он был назначен и для какой цели, после ответа, Наместник холодно сказал: «Вы впоследствии получите мое распоряжение относительно Вась», которого генерал так и не получил до поспешного отъезда Наместника из Артура.
Тревожное настроение, овладевшее каждым из нас, еще более усилилось доходившими до нас слухами о неудачных действиях нашей кавалерии под начальством ген. Мищенко в Корее и его постепенном отступлении из последней. Входило ли это в планы Командующего Армией, никому из нас не было известно, но самый факт отступления производил неприятное впечатление на солдат и всех нас. Большинство утешалось, однако, на мысли, что такова роль кавалерии; обязанность ее раскрыть силы противника и отступить за нашу сильную позицию на р. Ялу, где неприятель будет встречен достойным образом нашим авангардом под начальством ген. Засулича, расположенный у Тюренчена. В таком счастливом уповании прошло время до 19 апреля, когда сначала неопределенные, а потом более точные сведения были получены нами о неудачном деле на р. Ялу, результатом которого была погибель почти всего 11-го полка и артиллерии, не успевшей отступить.
Это очень сильно подействовало на гарнизон. Я с болью в сердце ожидал получения подробных сведений о раненых и убитых, боясь за жизнь моего сына, находившегося в батарее подп. Муравского, расположенной на позиции одной из высот у Тюренчена. -67- lang=EN-US style='mso-ansi-language: EN-US'>
Тяжелое душевное состояние еще более увеличилось разнес­шимися слухами, что в ночь на 20 апреля с моря готовится вновь нападение японцев на Артур. Слухи эти в действительности оправдались. Около 10 часов вечера на это число раздался первый выстрел с Электрического утеса, за которым грянули батареи Тигровки, Крестовой горы и канонерской лодки «Отважный». Таким салютом была встречена, как оказалось, первая серия брандеров, несшаяся на всех парах в лучах прожектора прямо ко входу в порть в сопровождении миноносцев. Им однако не удалось достигнуть цели; благодаря разрушительному действию орудийного огня береговых батарей, они моментально были подбиты и начали тонуть на глазах всех. Орудийный огонь тотчас был остановлен и открыта частая пулеметная и ружейная стрельба по шлюпкам, в которые прыгали японцы с тонущих брандеров, ища спасения под защитой своих миноносцев. Не прошло и получаса, как вновь загрохотали орудия по второй серии брандеров, шедших в том же направлении: Воздух снова наполнился страшными звуками выстрелов, свиста снарядов и их разрывов. Стрельба продолжалась около часу и новое нашествие брандеров было отражено с таким же успехом; орудийный огонь был прекращен и воздух снова наполнился ружейной и пулеметной трескотней. Но не прошло и получаса, как в лучах прожектора показалась еще третья серия брандеров, стремительно несшихся к тому же входу, открыв огонь с них по нашим батареям. Вновь грохнули орудия, но с большей еще силой и энергией: это был ад страшных звуков, лишавших возможности даже вдали от места битвы слышать ясно друг друга. Новые брандеры буквально встретили ливень свинца и чугуна; казалось, не было точки на обстреливаемой площади, куда бы не попал осколок снаряда, несущий верную смерть; в воздухе стоял какой-то рев, в бесчисленных оттенках разносившийся эхом по окружающим горам. Эта чудо­вищная картина грохота, свиста, треска, света – была нечто феерическое, волшебное; казалось все силы ада участвовали тут, помогая -68- истреблять людей, безрассудно шедших на верную смерть. Вдруг, среди этого страшного хаоса, по приказанию Наместника, под Золотой горой последовательно взвились три ракеты: это был сигнал нашим миноносцам к атаке; орудийный огонь мгновенно был остановлен в ожидании последней. К крайнему изумлению всех, миноносцы почему-то не вышли и многие из японцев ушли безнаказанно на своих шлюпках; не успевшие же спастись, по­грузились с брандерами в воду или же сами бросались с них в глубокую пучину. В результате – было затоплено всего десять брандеров и погибло два неприятельских миноносца. Все брандеры были вооружены скорострельной артиллерией и пулеметами, из которых неприятель, наступая, стрелял непрерывно. Затоп­лены они были вдали от выхода из порта, благодаря чему третья и последняя попытка японцев закрыть выход флоту окончилась полной неудачей. На мачтах торчавших из воды брандеров впоследствии было снято до тридцати японцев.
По рассказам многих, японские офицеры н нижние чины, не успевшие спастись при погружении брандеров, поднимали руки кверху, потом мгновенно распарывали себе животы кинжалами и бросались в воду; один же японец-офицер, выплывший на берег Тигровки, на предложение сдаться, начал стрелять из револьвера по нашим людям, но сейчас же был пристрелен. Утром следующего дня, у Золотой горы, оказалась выброшенной на берег лодка, наполненная трупами японцев, среди которых особенное сожаление возбудил кадет-японец, мальчик лет 14-15; на груди его найден образок Божией Матери и два портрета – видимо отца и матери. Другой такой же ребенок был взять в плен раненым. С нашей стороны раненых и убитых не было. 20 апреля состоялось погребение убитых японцев, которым были отданы воинские почести и трупы их сопровождались музыкой, игравшей похоронный марш. Картина погребения павших вдали от родины героев производила очень тяжелое впечатление.
Но видно судьбе угодно было терзать нас, как говорят, «без передышки». В этот же день появились самые настойчивые -69- слухи о высадке японцев на Квантуне»; называли даже место этой высадки, именно – город Бидзыво и бухту Кер в Корейском заливе. Еще более были встревожены разнесшимся слухом о готовящемся неожиданном отъезде из Артура Наместника. При тяжелом состоянии нашего флота, это значительно ухудшало наше положение, т. к. в эскадре не оставалось ни одного адмирала, на которого можно было бы вполне положиться; с другой стороны, неожиданный отъезд Наместника указывал на угрожавшую Артуру близкую опасность.
Все это каждого из нас тревожило, волновало и наводило на самые грустные размышления по поводу нашей будущей судьбы. Слух об отъезде оправдался и самый отъезд состоялся 22 ап­реля. Он был так поспешен, что один из генералов Х.... быль поднят с постели в одном белье, в каком виде и прибыл на поезд, имея сверху только шинель; прибывшему же в Артур генералу К... К… не было далее сообщено об отъ­езде; о нем забыли и он только 24 апреля получил телеграмму из Вафангоо от дежурного ген. Флуга с просьбой озабо­титься самому о своем выезде из Артура. Последние приказания Наместника отдавались поспешно, на ходу и были самые противоречивые, что свидетельствовало о его крайней растерянности. Все это производило самое удручающее впечатление на гарнизон. Хотя в приказе Наместника от 22 апреля за № 34 и указывалось, что он выезжает к действующей Армии по высочайшему повелению, но, по поспешности отъезда, всем было ясно, что он спасается от возможности быть запертым в Артуре. В этом же приказе неприятно поразила гарнизон благодарность Наместника за выдающиеся труды и неослабную энергию только чинам флота; между тем, всем было известно, что эту «неослабную энергию и выдающиеся труды» проявили береговые батареи безусловно больше. Приказом того же числа за № 31 предписывалось вступить во временное исполнение должности начальника эскадры контр-адмиралу Витгефту. Выбор этот был положи­тельно неудачен, т. к. адм. Витгефт эскадрой никогда не командовал -70- даже в мирное время, водить ее в бой не умел, – был в высшей степени нерешительный, кунктатор и без всякой инициативы.
День 23 апреля, день Тезоименитства Государыни Императрицы Александры Феодоровны, для нас, артурцевъ, оказался к сожалению самым злополучным. В этот день на параде ген. Стессель объявил о нашем отрезанном положении, о высадке японцев в Бидзыво и о движении их к Артуру. Того же числа был издан им приказ за № 157 следующего содержания: «Славные войска укрепленная района! Неприятель 17 и 18 апреля перешел реку Ялу в больших силах; наши отошли на позиции, заранее выбранные. Вчера противник произвел зна­чительную высадку на Ляодуне, южнее Бидзыво, близь бухты Кинчан. Теперь начнется наше дело. Противник разумеется прервет сообщение по ж. д., а затем постарается оттеснить войска наши до Артура и обложить крепость. Артур оплот России на Дальнем Востоке. Вы отстоите его до подхода войск, которые придут к нам на выручку. Я считаю долгом указать вам, что необходимо быть всегда бдительными и осмотрительными, готовыми к тому, чтобы везде встретить противника в порядке, достойном славных русских войск. Ни от каких случайностей не теряться; помнить, что на войне все бывает. Спокойствие – главное. Офицерам беречь свои части, патроны и снаряды. С Божиею помощью мы выполним трудную задачу, на нас возложенную».
Итак, мы предоставлены самим себе, собственным силам, обречены на страшную борьбу с врагом с моря и суши, вдали от родины, родных, вне всякой возможности получить от них хотя какую-нибудь весточку. Мы заключены в обширную тюрьму: целый город, окружающие нас горы с укреплениями, море. Есть, где погулять, подышать свежим воздухом, пройтись, поговорить, поболтать с знакомыми; но это была страшная тюрьма как по своей бессрочности, так и по своим последствиям, суля в будущем или смерть, или преждевременную старость, или же истре­панные до болезненного состояния нервы; нас же, семейных кроме -71- того угнетала мысль, что будет с нашими семьями, уехавшими в Россию и оставшимися без денег, выслать которые не пред­ставлялось никакой возможности. Собираясь в товарищеском кружке, мы только и беседовали на тему о том, неужели погибнем, не узнав, что сталось с нашими женами, детьми, родными!
Сравнивал наше настоящее положение с Севастополем, мы завидовали защитникам последнего, т. к. они не были разобщены с Россией, имели непосредственную связь с ней, находились в духовном общении с родными, поддерживавшими их дух и энергию, они могли во всякое время рассчитывать на помощь войсками, провиантом, оружием; мы же, отрезанные от всего мира, были лишены самого существенного – духовной связи с родиной, откуда только и могли почерпать силу и энергию на смертный бой.
Первое впечатление по поводу высадки было потрясающее; все были поражены так быстро и неожиданно наступившим моментом изолирования. Считаю нелишним привести здесь содержание передовой статьи «Нового Края», не перестававшей петь песню прежнего режима, так часто практиковавшейся неправды. Привожу ее дословно.
«Порт-Артур, 23 апреля 1904 года. Война вступает в новый фазис развития. Ряд известий с сухопутного театра военных действий указывает на начало наступательного движения Японской Армии. В Бидзыво видели транспорты неприятельских войск для высадки. Оба эти факта. свидетельствуют о том, что неприятель решил действовать энергично. Но не есть ли это тот отчаянный порыв, который так свойствен стоящему у бездны, на самом краю? Если наступательные действия на Ялу могут еще входить в тактический план кампании, то едва ли предполо­женная высадка в Бидзыво может быть объяснима иначе, как отчаянным шагом, имеющим мало данных на успех. Всякий, кто знаком с географическим положением этого пункта, без указаний с нашей стороны, при одном взгляде на карту, поймет, что высадка, здесь могла иметь лишь значение в том -72- случае, если бы была высажена армия, а не отдельный, хотя бы в несколько тысяч отряд. Фланговое движение подобного отряда на север, по направлению к Ляояну, было бы парализовано нахождением в тылу его П.-Артура с его гарнизоном. Движение же на юг, т.е. к Артуру еще более рискованно. Не говоря о том, что этому отряду пришлось бы форсировать Кинчжоусские высоты, раньше чем дойти до Артурских твердынь, он неминуемо всегда был бы под страхом одновременного нападения как со стороны П.-Артура, так и со стороны Ляояна, где в настоящее время сосредоточено вполне достаточное количество войск и для отражения наступательного движения японских сил со стороны Ялу и для удара в тыл высадившемуся отряду в Бидзыво. Еще вчера мы писали, что больше высадится японцев на Ляодунском полуострове, больше не вернется их на родные острова. И в данном случае не трудно быть пророком. Артур неуязвим»
Не правда ли забористо!.. Но каждое слово, каждая мысль, этой боевой песни была для всех очевидной неправдой. Какие, напр., были тогда значительные силы у ген. Куропаткина, когда он сам едва держался в Ляояне и ходили упорно слухи о возможности его отступления к Харбину; каковы были силы нашего гарнизона, состоявшего всего из двух дивизий, обязанных защи­щать инвалидную эскадру, весь Ляодунский полуостров и на большом расстоянии линию обороны крепости; что же было бы с последней, если бы гарнизон ее потерпел поражение и был разбить, увлекшись желанием сразиться «в чистом поле»; кто, видев Артур, мог признать в нем «твердыню»; откуда газета позаимствовала сведения, что высадился только отряд, а не целая армия в 5-6 дивизий; что представляли из себя «Кинчжоусские высоты» без участия нашего флота, погребенного в артурских «твердынях». Совершенно был прав мой приятель С.., сказавший, прочитав эту статью, что «моряк и здесь сказался, запугивая японцев издали словами; но последние лучше редакции знают и наши силы, и наше положение, и географию Ляодуна». -73-
Отрезанность Артура наиболее печально отразилась на мне, т. к. я с нетерпением ожидал получить хотя какие-либо сведения с Ялу о сыне и не получил их. Жив ли он и где именно находится, – осталось для меня неизвестным.{2}
Как и всегда в подобных случаях, на сцену не замедлили явиться самые невероятные слухи и новости, которые передавались за верные, не подлежавшие сомнению. Так, первая из них – о страшном поражении, нанесенном ген. Куропаткиным японцам у Ташичао, войска которого преследуют бегущих на юг японцев и что на днях ожидается его соединение с артурским гарнизоном. Когда все это не подтвердилось, разнеслась другая весть, что ген. Куропаткин с севера, а четвертая дивизия ген. Фока с юга окружили неприятельский десант и сжимают его как в тисках.
Все догадались, что этот слух навеян статьей «Нового Края», а потому не поверили, почему вскоре на смену явилась другая версия, что ген. Ренненкампф своей кавалерией отрезал японцев от моря, а ген. Мищенко оттеснил их от армии Куроки и они обречены на съедение ген. Куропаткина. Когда и это не подтвердилось, а на смену не явилось ничего нового, тогда пошли разговоры о том, что китайская кампания много повредила нам, приучив смотреть на азиатов, как на трусов, совершенно неспособных к серьезной войне; она приучила относиться к ним с презрением и насмешкой, а главное – благодаря ей, в нашей армии явилось бесчисленное количество героев без подвигов, груди которых увенчаны «не настоящими» георгиевскими крестами. При этом подробно и с различными вариантами переда­вался такой действительно бывший случай. Генерал, производя смотр и заметив георгиевского кавалера из нижних чинов, подошел к нему и спросил: «Крест подучил за китайскую кампанию?» – «Никак нет, Ваше Превосходительство, это настоящий» -74- . – Такой ответ вначале озадачил генерала, но потом он сообразил, улыбнулся и отошел. Объяснилось очень просто: за китайскую кампанию было выдано так много крестов без достаточных оснований, что нижние чины называли их «ненастоящими»; опрашиваемый же получил крест за поход под Геок-Тепе.
Русское общество знакомо с Артуром, как крепостью, весь­ма поверхностно и слабо, по отрывочным газетным сообщениям, совершенно неточным и далее заведомо неправильным; почему, прежде изложения дальнейших событий, я считаю необходимым хотя, несколько познакомить с ним.
Спросите вы любого защитника Артура, является ли последний в боевом смысле «твердыней», о которой так упорно кричали на весь свет, – вы получите твердый, определенный ответь «нет». Ген. Смирнов, приехавший в Артур, увидев его, выра­зился так: «Это не только не твердыня, но даже не укрепленный лагерь; это просто помойная яма». Между прочим, генерал этот был очень сведущий в крепостном деле.
Знакомясь с крепостью со стороны его укреплений, можно было думать, что строители-инженеры предвидели возможность борьбы с неприятелем только с моря, т. к. береговые батареи бы­ли более благоустроены и имели бетонные сооружения для защиты орудий, пороховых погребов и людей от действия неприятельского огня. Таковы батареи Золотой горы, Электрического утеса, Крестовой горы и Тигровки. Вооружены они были пушками Кане 6", 10" и мортирами 10" и 11" калибров. Только впоследствии, при усиленном стремлении японцев загородить выход брандерами, явилась необходимость дополнить береговую оборонительную линию постановкой орудий меньшего калибра, для стрельбы исключительно по шлюпкам и экипажу неприятельских судов, если бы последние подошли близко к выходу из бухты. Некоторые из артиллеристов находили береговую оборону жидкой в смысле количества орудий Кане, которых было на всех батареях не более 25; другие же и калибры этих орудий находили для береговых батарей малыми, т. к. самая большая дальность стрельбы из них не -75- превышала девяти верст;{3} но стрелять по бронированным судам на предельную дистанцию было равносильно напрасной трате снарядов. Вот почему наши батареи молчали, когда неприятель, стоя на расстоянии 15 верст или немного более, успешно и безнака­занно обстреливал город и порт из орудий 12" калибра. Золо­тая гора и Суворовская батарея были вооружены мортирами, огонь из которых по судам никогда не открывался, благодаря незна­чительной лошади цели; между тем, батареи эти стояли у самого берега моря. Говорят, что они вооружены мортирами за недостатком орудий Кане; осведомленные же лица приписывали это рутине нашего Главного Артиллерийского Управления, т. к. раньше, при устройстве на судах двух палуб для защиты их жизненных частей, мортирные снаряды считались отличным средством поражения; но когда для защиты тех же частей в последнее время начали устраивать четыре палубы, то снаряды эти поте­ряли свое значение. Все эти батареи могли действовать и на сухо­путный фронт, обстреливая невидимую цель перекидной стрельбой по квадратам. Такая стрельба, для действительности огня, требо­вала однако строгой и правильной организации специальных наблюдательных пунктов; к сожалению, этих-то пунктов и не существовало; обязанность же эта, по частной просьбе, выполня­лась свободными людьми сухопутных батарей, ближайших к падению снарядов.
Так как правильность корректирования последних могла быть точно устанавливаема только путем засечек с двух противоположных наблюдательных пунктов, ближайшая же бата­рея фактически выполнить этого не могла, то сведения о падении снарядов получались иногда самые неопределенные, неточные, вводившие стреляющего командира в крупные ошибки. Я сам лично наблюдал на береговой батарее № 9 мучительное состояние командира ее кап. Страшникова, которому сообщалось о перелете снаряда, когда в действительности был недолет или же получались -76- курьёзные ответы, напр. «лучше бы нужно, да некуда». Так как в наблюдательной батарее люди были заняты своей стрельбой, наблюдениями своих снарядов, то иногда снаряды од­ной батареи принимались за снаряды другой; иногда сообщения задерживались передачей по случаю занятия телефона нужными переговорами с другими батареями, почему по необходимости стрельба прекращалась и часто в тот момент, когда должен быть развит самый сильный огонь. Конечно, все это относилось только до стрельбы по невидимой цели, каковая в большинстве случаев и велась самыми сильными калибрами береговых батарей. В орудиях Кане ощущался большой недостаток, почему напр., батарея № 9, построенная на пять орудий, уже в начале августа осталась только при трех, т. к. одно, как позаимствованное с эскадры, было пред уходом последней возвращено обратно, а на место его поставлена деревянная болванка; другое же разорвалось в моем присутствии, к счастью никого не ранив из при­слуги; за неимением запасного, оно было обращено к неприятелю казенной частью. Другая беда состояла в неправильности наших карт местности, вследствие чего квадраты, на которые была раз­бита карта, в действительности не совпадали с точками мест­ности, почему нужно было сначала пристреляться по квадрату, а потом уже по находящейся в нем цели.
Итак, хотя береговые батареи и оказывали помощь при обо­роне с суши по невидимой цели, но она не всегда была действи­тельной, носила случайный характер.
Что касается батарей сухопутного фронта, то их прежде всего было очень мало, построены только в одну линию и без взаимной обороны между собою. Бетированы были только форты и некоторый батареи, да и бетоны не были окончены на некоторых фортах, как напр. № 2. Насколько были прочны бетоны, видно из того, что на батарее лит. Б. снаряды 12 и 15 см орудий изрывали их поверхность и делали в них воронки глу­биною от одного до двух футов; над одним из казематов была сделана воронка глубиною на полтолщины свода и внутри -77- получилась трещина по направляющей линии свода; на форту № 1-й были значительно повреждены углы и сделана выбоина глубиною в 17/100 сажени; те же повреждения установлены и на форту №3 (приказ 29 августа № 592 и 2 сентября №409). Закрытий для прислуги при орудиях не было; отсутствовали они также и для резервов на позициях, почему устраивались усилиями самих защитников, нередко накануне или же сейчас после боя и носили на себе самый легкий, примитивный характер домашней работы, почему пробивались даже пулями. На Саперной батарее такое закрытие было пробито снарядом, а другой, попавший туда, обвалил его и едва не были засыпаны землей командир батареи кап. Вельяминов и прислуга.
Лично мне на тыловом укреплены (сзади бат. лит. Д) приш­лось видеть стенку, построенную инженерами, для прикрытия стрелков во время стрельбы; она состояла из тонкой, шириною в 1/2 аршина, ограды, сложенной из колотого камня в шахматном порядке; сверху этой стенки, на высоте глаз человека, были положены две доски двухдюймовой толщины, с просветом между ними для стрельбы из ружей, а сверху досок лежали в два ряда мешки с землей. Такая стенка могла быть развалена ударами даже одного снаряда полевого орудия; кроме того, осколками от снарядов и пуль, проникавшими через просветы в стенке, отбивались десятки – сотни мелких частей камня, ранивших людей сильнее, нежели пули и самые осколки снарядов; на этой же батарее, в расстоянии 6-8 шагов от орудий, был устроен и погреб для снарядов (пороховой), обращенный дверью к неприятелю, что уже положительно шло в разрез с правилами инженерного строительства. Многие из начатых постройкою укреплений не были хотя сколько-нибудь закончены к войне и приспособлялись к обороне усилиями войск во время военных действий, как напр. редуты №№ 1 и 2, Куропаткинский люнет, редуты Водопроводный и Кумирнский, Угловая, Длин­ная и Высокая горы, а также и все временные укрепления. Неудивительно, что сыпались нарекания по адресу инженеров и в душе -78- была послана не одна серия проклятий на головы Б... Г... и Л... Укрепления с суши были слишком близко расположены к кре­пости, которая при бомбардировках также подвергалась обстрелу, вследствие чего гарнизон и жители лишались безопасного места. Самая установка орудий на батареях была совершенно неправильной и невольно бросалась в глаза даже неспециалисту военного дела. Так, на самых вершинах гор были сделаны из свежей земли насыпи, а на них совершенно открыто стояли орудия; таким образом, на вершине горы получался вид шапки, ясно видной в окно вагона еще издали, простым глазом, без бинокля; даже можно было определить число орудий. Когда обна­ружилось, что свежие насыпи батарей выдают их, то только в августе явилась мысль обложить последние дерном, почему инженерное ведомство предлагало войскам по 50 коп. за кв. саж. такой обкладки. В виду трудности добывать на каменных породах дерн плата эта являлась такой ничтожной, что войска, несмотря на страшную нужду в деньгах вследствие дороговизны продуктов, не согласились и батареи продолжали оставаться в прежнем виде. Вследствие такого устройства батарей, много было подбито орудий; в начале сентября Высокая и Длинная горы остались уже без орудий; на Саперной горе все орудия были подбиты, но усилиями командира батареи кап. Вельяминова – вновь было устроено несколько орудий. Дороги на вершины бата­рей были разработаны не по тыловой стороне гор, а на боковых, видных неприятелю и обстреливаемые им, почему приходилось пользоваться тропинками (Высокая, форт № 2). При мне с Высокой горы по такой тропинке, имевшей наклон до 40" style='mso-bidi-font-style: italic'>(видимо, опечатка – скорее всего – не секунд, а градусов – ДН), спус­кали убитых и раненых, за невозможностью пронести их по обстреливаемой шрапнельным огнем дороге. Здесь, в подтверждение сказанного считаю необходимым привести следующие строки кор. Норригаарда, состоявшего при осадной армии Ноги: «Со времени осады Севастополя, русские саперы считались наиболее искусными в мире; но кажется, что после Тотлебена фортификация была ими заброшена. Вполне сознавая важность полевых укреплений и пользуясь -79- ими при каждом удобном случае, русские оказались однако не в курсе современного развитая фортификационного искусства и большин­ство их полевых укреплений были того же типа, какой применялся еще в половине прошлого столетия. Благодаря этому, защитники имели мало шансов на успех против неприятеля, вооруженного новейшими меткими дальнобойными орудиями.... Укрепления не имели бетонных казематов для защиты людей от огня тяжелой артиллерии неприятеля.... Немало недостатков можно указать в сооружении многих фортов и в особенности батарейных позиций.... Почти все батареи русские устраивали на вершинах высот, резко выделявшихся на фоне небесного свода,, в виду чего они представлялись отличною мишенью для японских артиллеристов, умевших удивительно удачно скрывать месторасположение своих орудий.... Все орудия были установлены на барбетах, так что их длинные черные тела, - выдвинутые вперед над брустверами, видны были на далеком расстоянии простым глазом; все это очень серьезные недостатки, устранить которые было легко»...{4}
Такой постановкой батарей мы действительно являли совер­шенную противоположность японцам, умевшим идеально маски­ровать свои батареи, становившиеся неуязвимыми для нашего огня. Искусству маскировать батареи только впоследствии мы научились у них, благодаря чему у нас были целы и орудия, и люди. Это было отмечено и приказом по укрепленному району от 7 мая за № 217.... «3) в бою артиллерию подвигают (японцы) на позицию незаметно, ставят ее очень укрыто и всегда группируют большое число орудий, дабы задавив нашу артиллерию, перенести артиллерийский огонь на пехоту.... на позициях окапываются обстоятельно»... Странно одно, что эти условия артиллерийского боя признавались необходимыми еще с кампании 1877 – 78 г.г., но теперь почему-то в глазах ген. Стесселя они приобретали вид новинки. Очевидно, мы все перезабыли!..
Японцы нередко прибегали и к такой хитрости: устраивали на видном месте батарею из болванок, настоящую же батарею -80- ставили закрыто в стороне; производя стрельбу, они в то же время делали вспышки на ложной батарее, по которой и произ­водилась нами стрельба в уверенности, что эта батарея стреляет. Эта хитрость однако вскоре была раскрыта и уже не вводила в заблуждение наших стрелков-артиллеристов.
С закрытием сообщения, обнаружилась недостача снарядов, несмотря на доставленный пред тем транспорт из Ляояна; на орудие оставалось не более половины боевого комплекта. Как это случилось, – трудно сказать. Одни говорили, что с увеличением по фронту орудий, необходимо было выделить из наличного ком­плекта и на них; другие утверждали, что это был недосмотр. Один из почтенных генералов объяснял это тем, что у нас комплекты и до сих пор рассчитываются по табели 1859 года, когда триста снарядов на орудие, при самой частой стрельбе, расстреливались в два-три года; теперь же, при скорострельной артиллерии, такой комплект расходуется орудием в один только штурм. Не беру на себя смелости разрешать этот вопрос, могу сказать только, что недостача снарядов была установлена почти с разрывом сообщения, до боя при Кинчжоу, а следовательно еще до стрельбы из орущий. Недостача снарядов по необходимо­сти влекла за собою экономию в трате их, а это сильно отра­жалось на действительности нашего огня. Начальник артиллерии ген. Белый, на мой вопрос по поводу недостачи снарядов, объяснил мне лично, что он неоднократно писал в Главное Артил. Управление о немедленном снабжении крепости снарядами, но получил ответ, что она в достаточной мере снабжена ими. После этого он послал вновь требование, уже за подписью Начальника эскадры Макарова, почему перед самым закрытием Артура ему и были высланы снаряды, но в самом незначительном количестве. Белый говорит, что по этому поводу у него сохранилась вся документальная переписка и что он хочет воз­будить расследование, т. к. на него, как начальника артиллерии, падают нарекания. Оказавшийся недостаток снарядов имел громадное значение впоследствии на защиту крепости.
 

Примечание
 

{1} В действительности на «Петропавловске», как на «Севастополе» и «Полтаве», было по 8 цилиндрических котлов.
{2} Только в ноябре я получил известие от жены, что, сын мой был тяжело ранен 6-ю пулями, поднят японцами на поле сражения и увезен в Японию, где и находится в плену, на пути к выздоровлению.
{3} Это предел действительного поражения, но не дальности полета, доходившей до 15-18 верст.
{4} Великая осада П.-Артура, стр. 24, 41, 42.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU