УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Пипер Г.А. Извлечение из записок прапорщика Густава Абрама Пипера впоследствии генерал-майора и губернатора
 

// Грот Я.К. Труды Я.К. Грота из русской истории. – СПб., 1901. С. 122-156. В ст.: Грот Я.К. О пребывании пленных шведов в России при Петре Великом{*}.
 

(предоставлено администрацией сайта "Русские мемуары")

OCR, корректура: Михаил Вознесенский, e-mail: mikv@sampo.ru 
 

В сражении под Полтавою и потом при капитуляции под Переволочной, русскими взято было в плен более 20,000 человек или даже около 25,000, если считать гражданские и придворные чины, также служителей, работников и женщин, сопровождавших армию Карла ХII{1}. Изданные на русском языке акты и сочинения заключают в себе мало сведений о дальнейшей судьбе всех этих иноземцев, оставшихся в России; а между тем очень любопытно и важно было бы знать разныя подробности по этому предмету. Как обращались у нас с пленными? где находилось большее число их? в какой степени они пользовались свободою и многие ли из них, по заключении мира, возвратились в отечество? На эти вопросы мы находим у иностранных писателей весьма противоречивые ответы. В истории Беккера, имеющей самый обширный круг читателей, сказано: „ни один из этих храбрых воинов не увидел отечества". Русские источники заключают в себе самое убедительное опровержение такого показания. На немецком языке есть целая книга об этих пленных, изданная одним из них, именно капитаном Врехом (Wreech), который жил в Тобольске и завел там школу{2}. Но эта книга, напечатанная вскоре по кончине Петра Великаго, по скудости содержания, вовсе не оправдывает своего довольно значительнаго объема. Гораздо обильнее подробностями появившееся в нынешнем уже столетии шведское сочинение, в котором собраны биографическия заметки о всех бывших в русском плену генералах, офицерах и других лицах, сопровождавших Карла ХII в знаменитом его походе{3}. Составитель этой -122-
книги был внук одного из пленных, корнета Эннеса, прожившаго тринадцать лет в Тобольске, и пользовался веденными дедом в течение этого времени записками; а сверх того извлек много сведений из старинных шведских сочинений, касающихся той эпохи. Число лиц, о плене которых в России он сообщает более или менее подробныя известия, простирается свыше 2.400 человек. Он описывает довольно безпристрастно, на ряду с их страданиями, и добро, испытанное ими в земле победителей; но и из его показаний некоторыя требуют поверки с имеющимися у нас документами. При помощи тех и других, представлю здесь прежде всего общий обзор судьбы пленников армии Карла.
После Полтавской победы, Петр Великий, совершив молебствие, оказал милость неприятельским генералам, пригласив их, вместе с русским генералитетом, к своему столу. Всем известно, что при этом случае Государь возвратил шведам шпаги, и пил за здоровье их, „как учителей своих в военном искусстве". А между тем не только все пленные офицеры, но и рядовые угощаемы были особо. Все это повторилось еще раз 29 числа, по случаю Государева тезоименитства.
Через день, Петр Великий, прибыв в Переволочну вскоре после сдачи шведскаго войска, остановился в шатре князя Меншикова и приказал ввести к себе пленных генералов и штаб-офицеров. При этом представлении, успокоив их насчет исполнения договора, Государь подробно разспросил графа Левенгаупта обо всем, что касалось до короля; шведский же генерал, с своей стороны, ходатайствовал чрез князя Меншикова о выдаче пленным провианта, говоря, что у них нет ни хлеба, ни денег.
Повелев тотчас накормить всех шведов, Монарх приказал: 1) пленным генералам и офицерам назначить, по званию их, содержание, какое получают те же pyccкиe чины; 2) унтер-офицерам и рядовым производить жалованье, присвоенное нашему пахотному войску; 3) дозволить каждому отправлять известное ему ремесло; 4) кто из пленных пожелает вступить в российскую службу, тех, приняв, содержать наравне с своими; 5) у кого из них есть жены, взятыя в плен, тем возвратить их, и 6) всех обнадежить, что будут они отпускаемы в отечество на поруки товарищей своих, с обязательством возвратиться в условное время.
Через несколько дней, вся пленная армия отведена была обратно в Полтаву; ее сопровождал сам Государь с своими полками. Слух о блестящем успехе преследования неприятеля привлек на полтавския поля безчисленныя толпы народа; из всех окрестных городов наехало множество купцов и промышленников со всякими товарами, напитками, съестными припасами, стадами лошадей и другого скота, и все это, окруженное палатками и наметами, представляло -123- , по словам Голикова, „превеликую ярморку". При появлении Петра Великаго, воздух огласился восторженными кликами: „да здравствует Государь и отец наш"! При пожаловании наград всем участвовавшим в Полтавском деле, Государь распространил свою милость и на побежденных, велев выдать шведским солдатам вперед треть годового их жалованья.
Спустя неделю, все пленные, в трех отрядах, отправлены были из Полтавы в Чернигов, Смоленск и другие близлежащие города, куда и прибыли оне в августе месяце. В начали декабря того же года, повели их в Москву, где и присутствовали они при торжественном въезде Царя в столицу{4}.
Пробыв здесь месяц, пленные офицеры разосланы были, в нескольких отделениях, по сту человек в каждом, по разным городам Архангельской, Казанской и Астраханской губерний; но когда в апреле 1711 года открыта была в Свияжске попытка к бегству, то большая часть из них переведена в Сибирь. Тобольск сделался местом ссылки 800-900 офицеров, кроме других пленных между которыми находились и лифляндские крестьяне. По просьбе графов Реншильда и Пипера, полковые пасторы были так распределены, что каждая партия пленных, отправленная в тот или другой город, имела хотя по одному из них. Генералы и офицеры по большей части остались в Москве, где в 1712 году внезапно усилена была строгость в содержании их; однакож вскоре опять введен был прежний порядок.
Кроме пособий, назначенных пленным от русскаго правительства, они приобретали деньги разными работами и ремеслами{5}. Благодаря этому, русские узнали некоторыя новыя для них ветви ремесленной промышленности. „Многолетнее пребывание в России этих военно-пленных – говорит Бергман{6} – принесло ей немалую пользу. Чрез них лучи просвещения проникли даже в глубь Сибири; они завели фабрики и мануфактуры в странах, где не было и следа европейской образованности; они, как живописцы, мастера золотых и серебряных дел, токари и знающие прочия ремесла, ввели всюду полезную роскошь (!); как музыканты, комедианты, фабриканты карт и трактирщики, они соделали для русских наслаждение жизнию приятнее и разнообразнее, и даже споспешествовали, сколько могли, обучению юношества". Если здесь шведским пленным и приписано слишком большое и общее влияние на успехи образованности в России -124- , все-же нельзя отрицать, что они в некоторых местах и в частных случаях действительно могли оказать такого рода пользу,— чему мы далее и увидим несколько примеров.
Петр Великий, всячески изыскивая средства для исполнения своих великих планов, ясно понимал, что из числа стольких иностранцев могло найтись много людей, полезных для гражданской службы. Потому, при учреждении коллегий, и обратил он особенное внимание на шведских пленных, приказывая приглашать их к вступлению в службу. Есть несколько о том указов. В 1717 году, Государь, из Спа, писал к генералу Брюсу, чтобы он, при помощи сенаторов, приискивал „удобных ассесоров из шведских полоняников", вследствие чего Брюс и просил содействия Сената к приглашению въ службу „ полоненных камериров, коммисаров, рентмейстеров, секретарей, аудиторов и знатных шрейберов и прочих офицеров, которые в Швеции или где инде у таковых дел были, или хотя и не были, а за оныя возьмутся, – обещая им Его Царскаго Величества высокую милость и довольное жалованье" и подтверждая им, что то „служба гражданская, а не военная"{7}. В связи с этим находится писанный в следующем году мемориал иноземца Фика о назначении жалованья служителям коллегий. В этом документе говорится о посланной „с России к Москве" – „росписи накоторым из шведских полоняников", – которые шведскому штату и языку русскому искусны, и может один из них нам потребнее быть, нежели два человека немцев"{8}. Эти слова, которых нельзя не признать выражением образа мыслей самого Царя, относятся в состоявшемуся незадолго пред тем указу об устройстве в России судебных мест по примеру Швеции, о переводе шведскаго уложения и составлении свода российских узаконений со шведскими{9}: причем не надобно забывать, что и самыя коллегии, для которых приискивались чиновники из шведов, устроены были по образцу подобных учреждений в Швеции{10}.
Всего замечательнее, в этом отношении, именной указ, данный в том же году поручику гвардии Князю Хованскому{11}: „ехать тебе в Нижний Новгород и в Казань, и там арестантов шведских сыскав, призывать в нашу гражданскую службу в коллегии; и ежели которые из них не похотят, то обещай им некоторую награду и притом обнадежь их Нашим именем, что они, конечно, ни в какую военную службу употреблены не будут, и как скоро -125- с ними договоришься, то их и при них багаж и людей их привези сюда в Санктпетербург немедленно".
Мы не знаем, многие ли шведы воспользовались предложением русскаго правительства; из известий Эннеса видно только, что пленные в разное время поступали в русскую службу. По некоторым данным надобно однакож заключить, что такия лица редко были коренными шведами, а принадлежали по большей части к числу немцев и других иностранцев, бывших в армии Карла XII. Есть сведения, что в известной экспедиции князя Бековича в Хиву участвовали многие шведские пленные, которых он принял в службу в Казани и в Астрахани, ожидая от них тем более пользы, чем более они показывали к тому готовности. Но, по словам Миллера, между этими пленными не было ни одного природнаго шведа; все они были немцы, которых Карл ХII набрал в Саксонии и на возвратном походе из Германии. Не получая никакого содержания из Швеции, эти люди уже наперед вознамерились вступить в русскую службу и исполнили это тем охотнее, что их употребили к такому походу, который до войны против Швеции нимало не касался. С ними, говорит Миллер в другом месте, не было никакого принуждения: ибо всякий мог, по собственному усмотрению, вступить в службу или нет, и от него же самого зависели при этом условия{12}.
Что действительно очень не многие из пленных шведовъ заняли в России вновь учрежденныя должности по гражданской службе, это подтверждает манифест, изданный Петром Великим в самый год заключения мира с Швециею и начинающейся словами: „Объявляем всем и каждому, особливо же в Государстве Нашем всем ныне обретающимся военнопленным как шведскаго, так и других народов в военной шведской службе бывших, что хотя Мы cию войну с короною шведскою, ради государственнаго интереса и резона имеем, однакож партикулярной противности к тому народу никакой не имели, но наипаче оной за военной почитали"{13} и т. д. Этим манифестом, который составляет одно из убедительнейших доказательств безпрерывной заботливости Петра о просвещении России, все пленные призываются в русскую службу, с позволением им, по принятии присяги, селиться в государстве, вступать в брак, приобретать недвижимую собственность, заниматься торговлею и промыслами. Тут, между прочим, подробно показано, в какия именно присутственныя места должны обращаться пленные, которые пожелают вступить в службу, – смотря по роду их сведений и способностей -126- . „Ежели кто российскаго языка знающ и притом в состоянии обретается Нам и государству Нашему действительно потребныя услуги показать, то может он о науке и прошении своем письменно в ту коллегию, куда что принадлежит, объявить". За сим следует точнейшее указание мест по различию просителей, напр. „которые профессорския науки имеют и могут в академиях или в гимназиях определены быть, и книги печатать искусны, таковым надлежит о себе прислать свидетельство в Правительствующий духовный синод".
Напечатанный пo-русски и по-немецки, этот манифест был разослан во все провинции и города, где находились военнопленные, и от каждаго из них взята росписка в том, что манифест был ему объявлен. Чрез несколько месяцев после его обнародования, состоялся мир, положивший конец двадцатилетней войне.
Относительно положения пленных в нашем отечестве, находим у Эннеса свидетельство, тем более важное, что оно принадлежит врагу: „с пленными офицерами – говорить он – в России вообще обращались хорошо; они пользовались большою свободою, если только вели себя тихо и порядочно, оставаясь в тех городах, куда были посланы или на время отпущены, причем их всегда сопровождал караульный солдат; но в случае неудачной попытки бежать, с ними поступали строго, а часто, даже и жестоко. Сибирский губернатор князь Гагарин старался всячески облегчать судьбу шведских пленных и выделял не раз по нескольку тысяч рублей для раздачи наиболее нуждавшимся между ними. В Тобольске им легче было добывать деньги, нежели в маленьких городах, не смотря на сравнительную в последних дешевизну всех жизненных потребностей". „Унтер-офицеры и рядовые – замечает Эннес – находились совершенно в других местах, где должны были исправлять тяжкия работы, – особливо в сибирских рудниках и при построении Петербурга{14}. Из них одни умерли, другие принуждены были вступить в русскую военную службу или перекреститься, так что очень немногие возвратились в отечество". Если действительно были случаи насильственных поступков, в каком бы ни было отношении, с тем или другим иноземцем, то, конечно, это должно быть приписано не правительству, а либо низшим властям, либо частным лицам. Что такия злоупотребления в самом деле случались, видно из тогдашних указов в которых не раз выражается попечение -127- правительства. В 1717 г., вследствие жалобы графа Левенгаупта, „Сенат, по указу Великаго Государя, приказал: в губерниях, где есть шведские арестанты, никого в неволю не крестить и на русских под неволею не женить и замуж не давать"{15}. К этому указу близко подходят, по содержанию, два другие, изданные уже после заключения мира, в 1723 и в 1724 годах, о том, чтобы никто силою не держал у себя шведских военнопленных и не препятствовал им возвращаться в отечество{16}. Некоторое понятие о положении этих пленных в России дают нам и следующия слова упомянутаго манифеста: „Мы усмотрели, коим образом не только о их избавлении из плена, но и о их довольственном пропитании мало попечения имели, от чего оные с великою нуждою себя в столь долгопротяжном пленении содерживать принуждены" и далее: „зело многие между пленными обретаются, которые от управителей в городах и провинциях позволения просили, чтоб им позволено было, яко подданным, в государстве Нашем поселиться". Все это ясно показывает, что правительство постоянно заботилось о благосостоянии пленных, и этому замечанию нисколько не противоречит то, что, с другой стороны, принимались меры для пресечения пленным возможности употреблять во зло предоставленную им степень свободы. Так в 1718 году открылось, что под конвертами иноземных послов приходили письма к пленным и от них отходили, хотя им не запрещена была „явная корреспонденция за отворчатою печатью", с отдачею писем на разсмотрение в государственную канцелярию{17}. Многие пленные, как видно из собственных их записок и из других современных документов, отпускаемы были, согласно с обещанием царя, под честным словом или на поруки: но как не все они возвращались, а другие, быв в услужении у частных людей, бежали от них, то в 1720 году повелено было всем чинам, как духовным, так и светским, у которых живут пленные, немедленно объявлять о них местным начальствам{18}. Обстоятельство, послужившее поводом к этому предписанию, достаточно оправдывает меру, принятую в отношении к переписке пленных.
Офицеры и чиновники, захваченные в лифляндских крепостях, были по большей части женатые люди, почему с ними вместе переселились в Сибирь их жены и дети; между отправленными туда семействами находились многие дворянские роды из Лифляндии и, Ингерманландии. Во время продолжительнаго плена, дети их и внуки -128- росли в пустынях Сибири без воспитания. Это внушило названному выше капитану фон-Вреху человеколюбивую мысль завести в Тобольске училище, и, с помощию многих образованных офицеров, ему удалось осуществить ее в 1713 г.; обучение приняли на себя частью офицеры, частью пасторы. К учреждению этой школы содействовали, присылкою книг и денег, знаменитый доктор Франк, профессор в Галле, и пастор в Архангельске доктор Михаэлис, с которыми Врех был в переписке. Сверх того для той же цели собираемы были добровольныя приношения между жившими в Москве пленными генералами и офицерами, к чему особенно способствовал подполковник Изендорф. Предметами преподавания в Тобольском училище были: закон Божий, нравоучение, языки, арифметика, чистописание и рисование, а отчасти, сколько было можно, – и главныя из наук. Здесь, в течение девяти лет, получили воспитание многия впоследствии отличавшияся образованием и достоинствами лица обоего пола, которыя во всю жизнь благословляли память своих наставников. В конце 1717 года в училище находилось 33 мальчика, 17 девочек и 6 русских детей; за обучение последних назначена была небольшая плата.
Наконец 30 Августа 1721 года заключен был мир Ништадский, и по одной из статей его надлежало с обеих сторон освободить без выкупа всех пленных. По показанию Эннеса, в Швецию возвратилось едва и 600 человек: следовательно, не считая нижних чинов, в России осталось более 1800 пленных. Их удержали здесь разныя причины: одни приняли русское подданство; другие, обезпечив свое пропитание отправлением каких-нибудь ремесл или другими занятиями, не хотели уже променять верное в чужом крае на неверное в отечестве, где между тем все переменилось; некоторые, женившись на русских, не желали ехать на родину без жен, которыя, по условию трактата, не имели права последовать в Швецию за мужьями; иные наконец, обязавшись службою частным лицам на срок, или имея долги, также не могли удалиться без исполнения своих обязательств. Прибавим, что многих из попавших в плен уже не было и в живых. Таким образом становится ясным, что если, по разным причинам, в Швецию возвратилась и малая часть пленных, то это не значит, как уверяют иностранные писатели, будто не воротился никто, и будто это произошло от неисполнения Петром Великим, условия сдачи шведской армии при Переволочне. В начале 1722 года все желавшие или могшие воспользоваться освобождением из мест своего пребывания доставлены были на казенных подводах в С.-Петербург и в июне месяце увидели вновь отечество. -129-
Остановимся теперь на некоторых отдельных лицах армии Карла XII, бывших в русском плену, и в заметках о них воспользуемся не только книгою Эннеса, но и сведениями, заключающимися в других шведских сочинениях.
Для содержания пленных назначены были, сверх некоторых менее известных селений, преимущественно следующие города: Петербург, Новгород, Ярославль, Москва, Клин, Серпухов, Коломна, Воскресенск, Кострома, Галич, Чухлома, Нижний Новгород, Казань, Свияжск, Чебоксары, Владимир, Суздаль, Переславль-Залесский; Юрьев-Польский, Переяславль-Рязанский, Зарайск, Михайлов, Раненбург, Кашира, Венев, Калуга, Городище, Саранск, Вологда, Тотьма, Сольвычегодск, Архангельск, Шенкурск, Верхотурье, Соликамск, Тобольск и Тюмень. В выборе лиц будем руководствоваться, независимо от большей или меньшей значительности их, одною занимательностью сохранившихся о них известий.
Нордберг – известный в исторической литературе самым подробным, хотя и не безпристрастным сочинением о Карле XII. Во время Северной войны, он был придворным проповедником и председателем походной консистории, и давно уже пользовался особенною милостию короля. Попавши в плен под Полтавою, он получил позволение оставаться при плененном тогда же первом министре Карла, обер-маршале графе Пипере, с которым и отвезен был в Москву. Здесь заведывал он духовными делами своих пленных соотечественников и доставлял им своею заботливостию все выгоды, какия в тогдашних обстоятельствах были возможны. Шведы пользовались в России полною свободою совести, и Нордберг не встречал в своей деятельности ни малейшаго стеснения. В этом правдиво сознаются шведские писатели, прибавляя, что пленные в течение 11-ти лет, по обычаю своей родины, праздновали в России ежегодно по четыре так-называемые молитвенные дня, для которых тексты предписывал сперва граф Реншильдъ, а по отъезде его в Швецию, старший генерал. Число всех взятых в плен полковых пасторов простиралось до 65 человек. Когда в начале 1710 года остатки армии Карла разселены были по разным русским городам, тогда, вместе с приходами своими, разошлись по большей части и эти пасторы, а от того обязанности Нордберга сделались гораздо труднее. Пока все они еще были вместе, Нордберг созвал род духовнаго совета, на котором он, дав им надлежащия наставления, как каждому из них поступать на своем месте, в то же время условился с ними о назначении на тот год молитвенных дней.
Придворный штат короля остался в Москве и вместе с задержанными там генералами и офицерами составил особый приход под именем шведскаго придворнаго прихода. Походная консистория -130- продолжала в Москве свои заседания под председательством Нордберга и по прежнему руководствовалась в делах своих церковным уставом Швеции. Такова была веротерпимость Петра Великаго.
Нордберг должен был часто разбирать неприятныя ссоры между своими как духовными, так и светскими сотоварищами.
Его строгий и благородный образ мыслей виден из сохранившихся от того времени писем его. Любопытны между прочим строки, посланныя им в Тобольск, когда до него дошел слух, что жившие там шведы наняли дом для представления комедий. „Любезнейшиe друзья и братья", – говорит он – „положение нашего отечества и собственное наше должно бы в нас заглушить все суетныя и пустыя мысли этого рода, и служить нам поводом к богобоязненной скорби, ведущей к исправлению. Если обратимся к первому началу комедий, то увидим, что оне своим происхождением обязаны язычникам" и т. д.{19}.
Нордберг оставил Россию еще в 1715 году, быв обменен на какого-то русскаго поручика и двух священников; тогда-то пленные могли настоящим образом оценить этого человека, котораго заменить никто не был в состоянии. Делами церкви управляли многие вместе, но уже не с тем успехом. Через Финляндию Нордберг отправился в Стокгольм, а оттуда в Стральзунд к королю, который и назначил его своим духовником.
В 1731 году ему от правительства поручено было написать Историю Карла XII, что и исполнил он частью по собственным воспоминаниям, частью при помощи сведений, собранных от других лиц, также участвовавших в походе. Королева Ульрика Элеонора читала рукопись по мере того, как она изготовлялась, и собственноручно исправляла или дополняла ее. Этот труд напечатан был в 1740 году, а вскоре после того переведен по-французски и по-немецки. К сожалению, Нордберг, при всех своих дарованиях и достоинствах, как историк, не умел возвыситься над тоном летописи и национальным ослеплением. Он был веселый и остроумный собеседник; по деятельности же своей, энергии и познаниям пользовался великим уважением; что касается его наружности, то он был огромнаго роста и, по старинному обычаю, носил густую бороду. Нордберг кончил свое ученое образование в Упсальском университете, где приобрел степень магистра; в 1732 году получил он звание доктора богословия; умер в 1744, на 68 году от рождения.
Капитан Норин получил в сражении при Полтаве семь ран и два дня пролежал на поле битвы; на третий же мог с трудом -131- дотащиться до русскаго лагеря, где и объявил себя военнопленным. Он жил сперва в Архангельске, а потом в Галиче, и здесь своими познаниями и образованностью обратил на себя внимание одного помещика, который предложил ему место наставника при своих сыновьях. Вскоре Норин до такой степени снискал его дружбу и доверенность, что на случай смерти своей отец назначил его опекуном сирот. Через несколько времени помещик действительно умер, и пленный швед вступил в управление имением своих питомцев, которые любили его, как второго отца. При отъезде из России, по заключении мира, он честно разделил между ними все, чем с такою пользою для них заведывал, и возвратился в отечество. Впоследствии он возведен был в дворянство и принял фамилию Норденсверд.
Прапорщик Дальберг содержался в Москве, где, вместе с двумя другими офицерами, подрядился шить перчатки одному немецкому купцу, за что и получали они в день по 22 ½ коп. каждый. Когда он однажды вечером возвращался с товарищем из Немецкой слободы, на них напали пять мошенников, и от полученных при этом побоев Дальберг пролежал целые три месяца. Во время его болезни добрая хозяйка ухаживала за ним с нежною заботливостью и предложила ему жениться на ея богатой племяннице. Он из благодарности согласился; но узнав, по выздоровлении, что она требовала от него перемены вероисповедания, как перваго условия для брака, он взял назад свое слово и скрылся. Вместе с двумя товарищами бежал он в Финляндию, достав проводника и крестьянское платье; однакож проводник выдал их во Пскове и они были привезены назад в Москву, где провели три месяца в тяжком заключении. Быв выпущены на волю, они назвались немцами и нанялись в услужение к генералу князю Волконскому, который отправлялся тогда в армию, находившуюся в Пруссии. Когда же Волконский через несколько месяцев должен был возвратиться в Москву, то они бежали в Мемель, но здесь опять были схвачены отвезены в Митаву и посажены в башню, где оставались четыре месяца в оковах. Наконец Курляндский губернатор Фитингоф, услышав имя Дальберга и узнав, что это племянник известнаго Рижскаго коменданта графа Дальберга, которому сам был много обязан, принял участие в судьбе молодого человека и выкупил его, заплатив Волконскому 200 риксдалеров. Проведя зиму у Фитингофа, Дальберг весною 1713 года отплыл в Швецию, куда и прибыл благополучно.
Капитан Сталь-фон-Гольстейн (Георгий Богуслав, впоследствии барон), нарвский уроженец, попал в плен в 1704 году при взятии Нарвы русскими. В Москве женился он на дочери генерала барона Горна, жившаго там также в качестве военнопленнаго. Благодаря стараниям жены своей, которая заплатила за него и выкуп -132- , он в 1711 году возвратился в Стокгольм и тотчас же послан был с важными депешами к королю в Бендеры. Жена его оставалась еще 11 лет в русском плену. Считая себя вдовцом, он сватался за девицу Риддершанд, и уже наступил день свадьбы; но, по странному случаю, жена его в этот самый день (в 1722 г.) возвратилась из России, успела предупредить незаконную женитьбу и жила с мужем еще около 40 лет. По смерти ея он, на 76 году от рождения, все-же женился на девице Риддершанц, которая таким образом до старости ждала своего суженаго. Лишившись 80-ти летняго мужа, она плакала неутешно и говорила, что почла бы смерть лучшею наградой своей любви.
Поручик Синклер, приобревший печальную в истории известность своею насильственною смертью, жил в Казани до самаго 1722 года, когда с большею частью пленных возвратился в отечество. О жизни его в России не сохранилось подробностей. Скажем несколько слов о смерти его. В конце царствования Елисаветы Петровны, вражда Швеции к России стала более и более обнаруживаться. Ходили слухи о предстоявшем союзе между шведским королевством и Турциею, с которою у нас была война, и слухи эти оказались несомненными, когда русский министр в Стокгольме Бестужев уведомил Петербургский двор, что шведский подданный, маиор Синклер отправлен в Константинополь за ратификациею союзнаго договора. Это было в 1739 году. Императрица повелела задержать его на обратном пути, при проезде через Польшу, и захватить его бумаги; но исполнители ея воли переступили данную им инструкцию и жестоким образом умертвили несчастнаго Синклера на проселочной дороге в Силезии близ города Наумбурга{20}. Елисавета чрез своих министров при иностранных дворах торжественно изъявила свое неудовольствие по случаю этого поступка, как противнаго ея приказанию. Явное поручение, данное Синклеру, состояло в том, чтобы он в Турции выручил все долговыя обязательства Карла XII; но втайне, по всей вероятности, действительно на него возложено было завести там речь о сближении между Швециею и Оттоманскою Портою. По крайней мере достоверно известно, что на сейме 1738 года в Стокгольме решено было объявить России войну, в случае если он испытает неудачу в борьбе с Турциею, и союз с Портою был любимою мыслию приверженцев покойнаго короля. Между тем в бумагах взятых у Синклера, не найдено ничего по этому предмету; все оне впоследствии отправлены были в Стокгольм через Гамбург. Это убийство было одною из причин, ускоривших новый разрыв между Poccией и Швецией. -133-
Капитан Рюлъ, опасно раненый в голову под Польшею, находился сначала в Свияжске. Здесь как и в Казани, шведские пленные в 1710 г. пользовались такою свободою, что могли ходить по городу без караула. Вместе с капралом драбантов Курселем Рюль составил план бегства (в Польшу чрез Украину); к ним присоединилось более 150 офицеров и три немецкие драгунские полка, которые после Днепровской капитуляции перешли в русскую службу и составляли гарнизон в обоих названных городах. Предприятие казалось тем легче, что в этих местах не было вовсе русских войск, за исключением весьма слабых отрядов в замках Казани и Свияжска. Заговорщики должны были в известный день напасть на эти отряды в обоих городах, умертвить комендантов и всех русских офицеров, захватить оружие, порох и казну; потом, соединившись, итти в Польшу и там пристать к шведской армии, бывшей под предводительством генерала Маршалка. Однакож этот план не удался: накануне дня, назначеннаго для исполнения его, шведский адъютант Бринк донес о заговоре русскому коменданту в Свияжске, и в следующую ночь все шведские офицеры как здесь, так и в Казани были арестованы. По открытии зачинщиков, Курсель и 12 других офицеров были заключены в оковы, и в Клине посажены в темницу, а Рюль отведен в Казань и там в подземелье башни содержался девять лет по большей части на хлебе и на воде. Не смотря на эту тяжкую участь, он в 1722 г. возвратился в Швецию и прожил до 65-летняго возраста. Десять соучастников его в заговоре были разстреляны. Остальные, как уже было упомянуто в начале этой статьи, удалены в Тобольск.
Лейб-драбант граф Дуглас, взятый в плен под Полтавою, жил в Вологде до 1717 года; в этом же году вступил добровольно в русскую службу и был назначен губернатором города Або и всей Финляндии, которая в то время была во власти русских. Он ознаменовал свое управление жестокостью и лихоимством. В 1719 году о Пасхе созвал он к себе множество гостей, и на пире, поссорившись с значительным русским офицером, убил его в пылу гнева. По приказанию главнокомандующего в Финляндии князя Голицына, он был тотчас арестован и отвезен в Петербург; его приговорили к смертной казни; но Царь заменил ее земляною работой. В конце того же года Петр I, увидев Дугласа за тачкою, простил его под условием доставить в распоряжение Государя полк пехоты из Финляндии. Вступив снова в прежнюю должность, Дуглас принял строгия меры для исполнения своего обязательства и выслал Петру несколько сот человек, которые потом употреблены были в Персидском походе. В Абоской соборной церкви хранились останки Св. Генриха, перваго проповедника христианской веры в Финляндии, жившаго в XIII веке: Дуглас отправил -134- их в Петербург. В 30 годах прошлаго столетия Дуглас в чине генерал-аншефа, назначен был ревельским губернатором, но за жестокие поступки отставлен, а при императрице Елисавете и совсем исключен из русской службы. Последние годы жизни провел он в своем эстляндском имении.
Капитан барон Горн, в 1708 году, при одной перестрелке в Литве, получил несколько тяжких ран и обязан был сохранением жизни своему верному слуге Лидбому, который отыскал его между лежавшими в поле телами убитых и раненых, и потом с величайшею заботливостью ходил за больным, пока не доставил ему облегчения. Снова раненый под Полтавою, Горн при Переволочне попал в плен и жил в Соликамске. Лидбом, хорошо знавший ремесло седельника, кормил и себя и своего господина приготовлением изделий, которыя Горн разносил по городу вместе с корзинами своей собственной работы. Возвратясь в Швецию в 1722 году, он там еще служил 20 лет, после чего поселился в своем имении Челлере и дожил до глубокой старости. В воспоминание своего плена, близ этого имения он построил хутор и назвал его Соликамском, – имя, под которым это место и теперь еще известно. Горн отличался строгою нравственностью, благочестием, веселым характером и делал много добра, так что имя его до сих пор всеми уважается в той стороне. Старому слуги своему он был так благодарен, что, по возвращении из плена, освободил Лидбома от всякой обязанности и держал при себе как вернаго товарища, проводил с ним целые дни, доставлял ему всякия удобства и за столом, какие бы ни были у него гости, всегда сажал его возле себя; но Лидбом умер задолго до своего благодетеля, который, желая почтить его память, похоронил его в церкви и поставил над могилою его красивый памятник.
Корнет Эннес взят был в плен при Переволочне и вместе с другими отведен, через Смоленск, в Москву, а потом в Симбирск. В 1711 году он, наравне с большею частью пленных, отправлен был в Тобольск, и здесь оставался десять лет. Благодаря уменью точить и ткать, он вскоре мог облегчить свое положение. К этому особенно способствовал губернатор князь Гагарин, который, видев тканые им кошельки и чапрак, свидетельствовавшие о необыкновенном искусстве, заказал ему для большой залы шелковые обои с золотыми и серебряными цветами; для этой работы князь доставил все нужное и обещал по рублю за каждый локоть. Такой огромный и медленный труд требовал несколько рук, и потому Эннес приискал себе троих помощников: ротмистра Маллина и корнетов Горна и Барри. Проработав усердно несколько месяцев, они приметно улучшили свои средства, а в последниe годы плена так разбогатели, что могли каждое воскресенье угощать -135- обедом 12 человек, самых бедных своих сотоварищей, которые, не зная никакого ремесла, не были в состоянии сами добывать себе хлеб. Сверх работ этого рода, наблюдательный Эннес продолжал в плену веденные во время похода записки; но, к сожалению, часть их сгорела потом в Швеции при пожаре, истребившем маленькое имение его вдовы. Известие о мире и радостной перемене в судьбе пленных прибыло в Тобольск 21 ноября 1721 года, а в середине января 1722 г. освобожденные шведы отправились, в нескольких партиях, в Петербург, куда и прибыли 21 следующаго марта, проехав 2.920 верст; через несколько дней они весело пустились в путь на родину, где Эннес, пользовавшийся крепким телосложением и постоянным здоровьем, прожил до 95-летняго возраста (1773 г.); вдова его умерла 85 лет от роду (1789).
Капитан Страленберг, – автор известнаго сочинения о России – избегнул плена при Полтаве и уже переправился было благополучно через Днепр; но, не находя своего брата между спасенными, хотел помочь ему, возвратился в челноке на левый берег и сам попал во власть русских, между тем как брат его успел в другом месте уйти от них. Капитан Страленберг отведен был сперва в Москву, а потом в Сибирь. В продолжение тринадцатилетнего плена он ездил по этой стране для снятия карты ея и окончив труд свой, отправил его в Москву к какому-то купцу на сохранение. По смерти купца, карта представлена была Петру Великому, который приказал, чтобы составитель, когда потребует ее назад, приведен был к Государю. Проведав об этом, Страленберг продолжал свои разъезды, чтобы со временем поднести Петру карту Сибири в улучшенном виде. По заключении мира прибыв в Петербург, он действительно представил свою новую карту Императору, который будто бы предлагал ему место директора Межевой конторы. Через несколько лет после возвращения в Швецию, именно в 1730 году, Страленберг издал в Любеке свою карту, а вместе с нею и текст на немецком языке под заглавием „Историческое описание Северной и Восточной части Европы и Азии" (Historische Beschreibung vora Nord-und Ostlichen Theil von Europa und Asia). He смотря на грубыя ошибки и ложныя показания, которыми, особенно в отношении к России, исполнено это сочинение, оно в свое время обратило на себя внимание Западной Европы и долго служило источником географических сведений о странах, которым посвящено. Страленберг продолжал в Швеции свое военное поприще, был комендантом крепости, достиг 70-летняго возраста и умер, в чине маиора, в 1747 году, не был никогда женатым.
Особенную занимательность Эннесовой книге придают помещенныя в конце ея записки, веденныя в России некоторыми из пленных -136- и доставленныя издателю потомками их. На первый раз представим здесь.

 

Извлечение из записок прапорщика Густава Абрама Пипера впоследствии генерал-маиора и губернатора.

 

Прибыв в 1708 году в Ригу, Пипер вместе с 15-ю другими офицерами отправился в Литву, чтобы присоединиться к шведской армии; они надеялись застать ее еще в Минске, но нагнали не ближе, как в Могилеве. Описав потом некоторые переходы своего полка и незначительныя стычки с русскими отрядами, он разсказывает свои страдания от лихорадки и мороза, который в тогдашнюю зиму, как и в 1812 году, достигал необыкновенной степени; наконец, сидя в плохо-запертом фургоне, он отморозил себе обе ноги, лежал в лазарете в городке Веприке, занятом шведами, и едва не лишился ног, которые наконец, благодаря искусному фельдшеру, начали оправляться.
В Апреле 1709 года, продолжает Пипер, получили мы приказание выступить в поход и двинулись к Полтаве. Я лежал в фургоне. Когда полковой обоз должен был проезжать перед Королем, я завидел издали Его Величество в сопровождении свиты, состоявшей человек из 50-ти, ехавших нам на-встречу верхом. Так как я лежал полураздетый на постели, и крыша фургона была вполовину откинута для очищения в нем воздуха, то мне показалось неприличным поклониться Королю в таком виде, почему и оборотился спиною к отверстию фургона и притворился спящим. Король, продолжая скакать вдоль цуга повозок, подъехал наконец к моему фургону, остановился и спросил ехавшаго рядом с ним полковника Аппельгрена: „Кто это лежит в повозке?" Тот отвечал: «Это несчастный прапорщик Пипер, который отморозил себе ноги". Король подъехал еще ближе и, наклонившись к повозке, спросил у слуги: „Спит он или нет?" на что слуга отвечал „Не знаю; разве только-что уснул". И как Король стоял со своею лошадью близехонько от меня, то мне казалось неловким лежать спиной к нему, а когда я повернулся, то он спросил меня: „Что, каково вам"? Я отвечал: „Еще очень плохо, Ваше Величество: не могу ступить ни на которую ногу". „А что, сказал Король: оне у вас целы"? Я отвечал, что лишился пяток и пальцев, „Э! ничего не значит", перервал Король; потом, положив свою ногу на седельную луку, он обвел рукою полступни и прибавил: „Я видел людей, которые потеряли всю эту часть ноги, и ходили не хуже прежняго – набивши только сапог! Что говорит об этом фельдшер?" спросил Король, обратясь к Аппельгрену. „Фельдшер полагает, отвечал полковник, что он еще будет ходить". „А -137- будет ли бегать?" возразил Король. „Пусть благодарит Бога, заметил Аппельгрен, если будет в состоянии ходить, а о беганье, кажется, ему уж нечего думать". Отъехав немного, Король сказал Аппельгрену, от котораго я после узнал о том: „Жаль его: такой еще молодой человек!"
Во время осады Полтавы, я, для приятности общества, был в одной палатке с поручиком бароном Унгерном и мало-по-малу начал оправляться: сперва мог только сидеть, свесив ноги вниз, потом с палкой в руках стал немножко передвигаться, придерживаясь к стенке, а наконец пробовал и ездить верхом. Унгерн из участия во мни, находя, что я только ослабеваю в душной палатке, которую весь день налило солнце, уговорил меня переселиться к другу его, служившему в Альбедилевых драгунах, капитану Пастельбергеру, который тогда стоял в деревне Кведурки, в 10-ти верстах от Полтавы. Вместе с ним я поехал туда верхом; Пастельбергер принял меня очень радушно и угощал всячески, так что силы мои быстро возстановились. По прошествии месяца, Альбедилеву полку приказано было выступить и расположиться поближе к Полтаве; вскоре после того, в один день, вся армия должна была стать в боевом порядке и ожидать прибытия русских, которые в 10 верстах оттуда переходили через Ворсклу. Но они не имели намерения атаковать нас, и как скоро ступили на берег, то укрепились за линию редутов или шанцев. Когда Карл XII услышал, что pyccкиe к нападению не готовятся, то он на 5 верст придвинулся с своею армиею на встречу им и простоял там дня два, пока они окончили свою работу. В один вечер обоз получил приказание итти опять на 5 верст назад, а для прикрытия его оставлено было шесть слабых полков, считавших в себе менее тысячи человек да тысячи две или три Запорожских казаков. В 3 часа утра пальба возвестила нам начало сражения; как выстрелы слышались все далее и далее, то мы сочли это добрым знаком. Наконец в 2 часа пополудни 28 июня раздались два безконечно-долгие залпа и вслед затем перед обозом показалась толпа неприятелей; но как скоро прикрывавший нас отряд двинулся против них, они отступили. Вскоре явились из нашей армии бежавшие солдаты, от которых мы узнали о ея поражении.
Нас очень тревожила неизвестная участь Короля; наконец в 5 часов вечера мы его увидели: он медленно ехал верхом, с поднятою на седло ногою, на которой перевязка была распущена. В 8 часов обозу было велено тотчас же тронуться, и в ту ночь сделалось такое смятение, какого никто не мог бы ожидать от столь победоносной армии: еслиб неприятель тогда преследовал нас, то и Король и остальная часть армии непременно погибли бы: потому что никто не слушался и всякий шел куда вздумается – только бы -138- обогнать других. В таком безпорядке мы на другой день вечером прибыли в местечко, где подполковник Функ стоял с тремя стами драгунов; Пастельбергер, который также, был здесь, взял меня к себе на квартиру, где я, подкрепив себя пищей и питьем, мог отдыхать шесть часов сряду. Эскадроны начали собираться вокруг своих знамен, и в 7 часов вечера двинулись к Кобелякам и Днепру, по течению реки Ворсклы. Но тут мы увидели, верстах в трех вправо от нас, русския войска, шедшия в поле параллельно с нами. Миновав Кобеляки, где с 300 конницы стоял подполковник (впоследствии фельдмаршал) Сильверельм, мы весь следущий день продолжали итти, страдая от ужаснаго зноя и невыносимой жажды, а в 8 часов вечера, достигнув Днепра, стали внизу у самой реки, кроме Мейерфельтскаго полка, который расположился на высоте. Русская армия заняла также возвышенное поле верстах в двух с половиною от того полка и обступила нас в виде полумесяца, имея пехоту в центре, а конницу — на флангах: судя по глазомеру, она составляла около 30,000 человек; начальствовали ею князь Меншиков и генералы Боур и Голицын{21}.
 

Я в то время находился у капитана Пастельбергера, при Альбедилевом полку. В ночь к нам прибыло из армии множество больных и раненых, из которых одни благополучно переправились через Днепр, а другие потонули. Будучи болен и в отпуску, я также мог бы перевезтись с бароном Унгерном, раненым под Полтавой; но как я однакож мог уже порядочно сидеть верхом, то решился остаться у Пастельбергера и ждать, что нам пошлет судьба, – в надежде, что, имея еще 12,000 хорошей конницы, мы успеем пробиться, а потом в удобном месте переправимся через Днепр и бросимся в Волынь, куда могли бы последовать за нами только легкие, вовсе не страшные для нас, неприятельские отряды. Под утро 1 июля Его Величество переправился через реку, поручив начальство над армиею графу Левенгаупту. Отрадно было смотреть, как воины, лежа на траве за связанными лошадьми и держа в руках свои маленькие молитвенники, предавали себя в волю Божию, после чего, когда пропет был псалом, скомандовано садиться на коней и все стали готовиться к атаке. Однакож едва прошло несколько минут, как от одного эскадрона к другому стали ходить никоторые из офицеров, выведывая, надеются ли войска отбиться от неприятеля, окружившаго нас сильным корпусом пехоты и артиллерии. Тогда я слышал собственными ушами, -139- как драгуны Альбедилевой лейб-роты, состоявшей почти из одних ветеранов, которые некогда служили в Венгрии и в других странах, отвечали: „Зачем нас теперь об этом спрашивают? Прежде нас никогда не спрашивали, а только все говорили: вперед. Мы не можем сказать, разобьем ли их, а сделаем все, что в человеческой власти".
Тотчас после того нам сказали, что состоялась капитуляция, что все мы — военнопленные и что, по заключении мира, будем освобождены без выкупа. Когда драгунский полк генерала Боура стал сходить с возвышенности для приема оружия, и трофеев армии, я удивился, увидев, в каком жалком положении находились эти драгуны: при сходе их с горы, от 10 до 20 лошадей падало в каждом эскадроне от изнурения, а прочия едва стояли на ногах, шатаясь и пыхтя, так что наши эскадроны, величаво (?) подступавшие для сдачи оружия, легко могли бы опрокинуть их (?). Оружие, бубны и штандарты положены были перед этим обезсиленным (?) войском, и наши люди отъехали назад безоружные: горестное зрелище, на которое нельзя было смотреть без слез! Нас, офицеров, потом распределили по полкам, при которых и записали имена наши, в следующий же день пошли мы обратно к Полтаве, куда прибыли через двое суток и увидели армию, расположенную лагерем перед самым городом. Через город провели нас как будто бы в триумфе, и, без сомнения, Царь смотрел на нас откуда-нибудь из окна.
Простояв неделю, вся Русская армия тронулась с места и несколько дней мы шли с нею; но напоследок всех пленных офицеров разделили на три отделения. Я остался с Пастельбергером и попал в то отделение, которому назначено было итти в Чернигов: оно состояло из 400-500 офицеров, под прикрытием русскаго полка. От зноя я так страдал жаждой и лихорадкой, что пришел в совершенное изнеможение. Чем более я удовлетворял жажду, тем мне было хуже. Наконец я уже вовсе не мог ехать верхом и, с позволения русскаго полковника, пересел в крестьянскую тележку, в которой повез меня добрый русский солдат. В таком то положении прибыл я в Чернигов, в августе месяце; там нас поместили в предместии.
Потом перевели нас в крепость, и без особеннаго позволения мы не могли выходить из городских ворот, по городу же ходили без караула. Во время пребывания нашего в Чернигове, я и товарищ мой старались найти возможность бежать. Нас было три дома, которые сговаривались о том, именно: ротмистр Бок с шестью товарищами, маиор Бандгольц сам-четвертъ, и я, то же сам-четвертъ. Всего более нас озабочивал переход через Днепр, на котором, как мы знали, в 70-ти верстах от Чернигова, стоял -140- казацкий пост из 30-ти человек, почему мы и собрали по этому предмету все справки через нашего стараго, безрукаго казака, который вылечил меня от лихорадки. Бок и Бандгольц, у которых еще были лошади, послали своих людей за город, под тем предлогом, что им нужно было запастись сеном: те и разведали о направлении, и обо всех подробностях дороги, до самаго Днепра. Когда же все было приготовлено, мы достали лошадей и оружие, Бок и Бандгольц выпросили у коменданта позволение отправиться верхом в деревню для покупки сена. Я с товарищами надеялся получить такое же позволение от плац-маиopa; но как его на ту пору не было в городе, то один из нас, корнет Линдау, пошел к офицеру, стоявшему в карауле у городских ворот. После многих затруднений, он согласился на нашу просьбу; но прошла часа два, пока нам дали караульных. Мы поехали верхом из города; но как проводник был при партии Бока, то мы не знали дороги. Около полудня увидели мы Бандгольца с его спутниками; у них также был проводник; но, полагая, что две другия партии успели уже ускакать далеко, они не думали более о побеге, и хотели только немного попользоваться свободой. Мы в поле стали сговариваться об исполнении прежняго плана, но на беду два офицера из свиты Бандгольца никак не решались на это. Мы бы должны были пересилить бывших при нас четырех солдат и комендантских егерей с двумя офицерами, а нас было всего только шесть человек. К тому же начинало смеркаться и мы, пожалуй, догнали бы партию Бока не прежде, как когда бы она уже сделала тревогу на Днепре. И так мы, в крайней досаде, поспешили назад в город, спрятав оружие под платье, и прибыли, к счастию, когда никто еще не заметил нашего отсутствия, так что мы могли тотчас же зарыть наше оружие и огнестрельные припасы. В полночь пришел к нам на квартиру плац-маиор и, спрашивая, кто нам позволил отлучиться, искал по всему дому оружия, однакож ничего не нашел. После узнали мы, что партия Бока до полуночи ждала нас в одном поместье, в 10-ти верстах от Днепра, но, не дождавшись, напала на караульных, и связав им руки и ноги, а в рот положив кляпы, бросила их в сторону от дороги, потом ночью заняла паром прежде, нежели казаки успели помешать ей, переправилась через реку и, поскакав по Волыни, благополучно возвратилась в Швецию.
После того мы оставались в Чернигове до 8 декабря; в этот же день повели нас в Москву под стражею пехотнаго полка. Мы опять начали сговариваться о побеге, замышляя истребить весь полк; это предприятие, которое занимало всех более стараго смельчака, подполковника Фрейденталя, казалось тем легче, что наша стража обнаруживала чрезвычайную безпечность и клала свои ружья на -141- наши повозки. Но один из наших, маиор и большой трус, открыл этот замысел русскому полковнику: с тех пор стража стала гораздо бдительнее, не выпускала ружей из рук, и не давала нам отдыха ни днем, ни ночью. У меня раны еще не зажили, и потому я, не имея времени перевязывать их, страдал ужасно; однакож дня за четыре или за пять до Рождества (20 декабря) я благополучно пришел в Москву, где на другой или на третий день происходило торжественное шествие Царя чрез семь триумфальных ворот; я, как больной, был освобожден от участия в процессии, да ноги мои и не вынесли бы того. Всех нас больных провезли на другой день в санях по тем же улицам и поместили на особой квартире. Здесь каждый день нас свидетельствовали и позволяли нам ходить с караулом по всему городу, кроме Немецкой слободы
1710. После четырехнедельнаго здесь пребывания нас отправили из Москвы в другия места внутри края, при чем мы были разделены на отряды, каждый из ста офицеров. Меня с Пастельбергером и офицерами немецких драгунских полков повезли Вологодской губернии в город Галич{22}, до котораго 500 верст от Москвы. Путь наш лежал через Переяславль-Рязанский, Ярослав и Кострому, и в начале февраля прибыли мы на место.
Около весны стали мы – числом от 10 до 12 офицеров – опять совещаться о бегстве, на этот раз через Финляндию, и уже достали себе ландкарту, компас, оружие и огнестрельные припасы; но один адъютант, по имени Бринк, котораго мы для языка приглашали с собою, явился к обер-коменданту и донес о нашем намерении; к счастию, мы за час перед тем проведали о его измене и успели еще скрыть приготовленныя к отъезду вещи. Правда, нас все-же взяли и посадили в приказ; корнета Линдау заковали даже в цепи, а помогавшую нам русскую женщину наказали; по мы обвинили Бринка во лжи и до того надоедали обер-коменданту, что он рад был от нас отделаться, поставив нас на прежнюю ногу.
1711. В Галиче, городе не очень большом, нас было довольно много – именно 100 человек офицеров и 50 нижних чинов. В праздничные дни нередко случались драки между нами и русскими. Наконец решено было разделить нас: 50 человек должны были остаться, 30 назначено отправить в Солигалич и 20 – в Чухлому. Мне комендант предлагал остаться; но как товарищу моему надобно было ехать в Чухлому, то я предпочел присоединиться к нему: в феврале месяце мы пустились в дорогу.
Житье наше в Чухломе было тем тягостнее, что мы, будучи без денег, не могли помогать друг другу. Нам было запрещено -142- посылать письма куда бы ни было, кроме Галича. Некоторые из нас впали от того в совершенное отчаяние, между прочими один корнет хорошей фамилии, который и принял русскую веру. Других горе привело к благочестивым размышлениям о состоянии души их; жаль только, что мы имели большой недостаток в духовных книгах; с нами только и было несколько сборников церковных песен и кое-какия релегиозныя сочинения, те и друпя на немецком языке. Библию имели мы в одном только экземпляре, да и то неполном: листы, заключавшие в себе малых пророков, были вырваны. Мне поручили должность пастора, и чтобы распространить между нами церковныя песни в большем числе экземпляров, я стал переписывать их. Надобно было придумать и средство для прокормления себя: я переписал также несколько экземпляров "Кавалерийскаго учения", и более достаточные из живших в Галиче офицеров платили мне по рублю за экземпляр, но сбыт и там был плохой. Тогда я соединился с одним корнетом, который умел работать разныя вещицы из рога; он делал роговыя табакерки, а я вырезывал на них листья и девизы; русские платили нам от 6 до 12 коп. за штуку, но и их покупали у нас не много. Слуга мой прибегнул к фельдшерскому ремеслу, и, выучившись у меня делать пластыри и перевязывать раны, мог за счастливое лечение выручить столько же, сколько я за табакерку. Такими неприбыльными ремеслами невозможно было бы содержать себя, еслиб съестные припасы не были здесь чрезвычайно дешевы: бочка ржи стоила 30 коп., бык 80 коп. (за продажею кожи и сала одно мясо стоило 30 коп.), 40 яиц 1 коп., 6 цыплят 1 коп., 1 баран 7 или 8 коп., 4 зайца 1 коп., и проч. Но в этот год открылся в тех местах скотский падеж, так что из 100 коров в городе не осталось и 7-ми; от этого цены несколько возвысились и средства к пропитанию все становились труднеe, так что я и товарищ мой, вставая поутру, частехонько не знали, как проживем до вечера.
Но мы научились уповать на Промысл Божий, и я должен воздать хвалу Господу, потому что никогда не отходил ко сну голодный. В пример того, с какою дивною благостью Провидение пеклось о нас, я должен привести следующее. В одно летнее утро, когда мы только-что встали, товарищ мой сказал: „Бог знает, что мы сегодня будем есть; у нас нет ни припасов, ни денег". Я ничего не умел отвечать на это и сел писать к столу, а он расположился у открытаго окна и стал смотреть на улицу. В то самое время мимо нашего дома шел так называемый пристав, знакомый нам Василий. Увидев Пастельбергера, он сказал: „Что ты сидишь сложа руки и так пригорюнился?" Тот отвечал: „Нам времени некуда девать, и житье наше не радостное, когда нечего есть". Тогда пристав вошел к нам с такими словами: „Не унывайте, -143- Бог вам поможет. Я рад делиться с вами чем могу. Я сейчас от коменданта, который по одному делу посылает меня в деревню, и для этого мне нельзя остаться без денег; но вот мой кошель: высыпьте из него на стол все, что в нем есть; половину отдайте мне на дорогу, а другую возьмите себе". Пастельбергер опростал кошелек; в нем оказалось 16 копеек, из которых мы и получили 8.
1712. Как ни горько провел я предшедший год, однакож первая половина этого была самым тяжелым временем моей жизни; чтобы дать о том понятие, довольно сказать, что я и человек мой вместе проживали не более 12 коп. в месяц. Пища наша главным образом состояла в овсяной похлебке и толстых, довольно сухих блинах. Наконец, в июне месяце коммиссариат из Москвы прислал нам по 6 талеров серебром на брата, а я сверх того получил 6 рублей от генерала графа Пипера: таким образом нам было чем уплатить наши маленькие долги, кредит наш поправился и мы в остальную часть года могли быть менее недовольны своим положением.
1713. В начале этого года нам доставлено еще небольшое поcoбиe из Москвы, что вместе с деньгами, прежде выданными мне из казны во время моего плена, составило около 60 талер. сер.: более я ровно ничего не получил за семь лет службы и все невзгоды, которыя в продолжение их вытерпел. Около Иванова дня прибыл к нам новый комендант или воевода: прежний, по имени Майков, человек строгий и крутой, был отозван в Петербург, а на место его назначен Рязанов. Когда он нас принимал, то на перекличке, услышав мое имя, спросил, родня ли я генералу графу Пиперу; я отвечал утвердительно. „Ты так худо одет", продолжал он: „разве он тебе не помогает?" Я сказал, что вероятно граф ничего не знает о моем положении, так как нам запрещено писать к кому бы ни было; но что, впрочем, если я буду на поруки отпущен в Москву, то не сомневаюсь, что генерал окажет мне вспоможение. Воевода отвечал, что сам он не имеет права дать мне отпуск в Москву, но что он позволит мне съездить в Вологду к начальнику его, вице-губернатору, у котораго я и могу отпроситься в Москву. Через несколько дней, именно 12 июня, он выдал мне паспорт я и отправился в Вологду, где вице-губернатор, по просьбе и за ручательством некоторых известных ему шведских офицеров, разрешил мне побывать в Москве.
Пробыв в этой столице несколько недель и успев хоть сколько-нибудь запастись платьем и деньгами, я хотел уже возвратиться в Чухлому – радуясь, что кое-как поправил свои дела; но судьба устроила иначе. В бытность мою в Москве, я в свободные часы -144- помогал секретарям Седеръельму и Дюбену, а также придворному проповеднику Нордбергу переписывать начисто разныя бумаги; мой почерк им понравился и они, замечая во мне склонность к письмоводству, желали удержать меня поближе к себе, а потому и предложили мне лучше остаться в Москве, чем ехать опять за тридевять земель, в такую глушь, где я уже столько вытерпел. Я отвечал, что и сам был бы очень доволен тем, только боюсь, не было бы это неприятно графу Пиперу. Тогда они вызвались переговорить с ним обо мне, и через несколько дней действительно устроили дело так, что московский комендант принял меня в свое ведение и написал о том к вице-губернатору в Вологду. На меня возложено было вести довольно обширную переписку его сиятельства графа Пипера как с королем, так и с русским правительством по делам пленных, далее с шведскими властями и коллегиями, а также со всеми разсеянными по России отделениями наших пленных офицеров. Сверх того я получил приказание переписывать на-бело реестр всем письмам и отношениям, изготовленным в плену от имени графов Пипера, Реншильда и других шведских генералов, – что составило обширный труд, заключавший в себе более 200 шестилистовых тетрадей.
1714. Еще я переписывал на-чисто, с особенным усердием и тщанием, молитвы, переведенныя графом Пипером из немецкаго сочинения Арндта: „Истинное Христианство", так что у меня в работе недостатка не было. Находя в том свою пользу, я трудился неутомимо и этим наконец снискал благорасположение графа, человека вообще строгаго и взыскательнаго. Во время пребывания у его сиятельства, в августе месяце, я тяжко занемог, и несколько дней был так плох, что сам не знал, жив ли я или мертв; но вскоре опять выздоровел и совсем поправился.
Дней за десять до Рождества, в том же году, к московскому коменданту Измайлову пришло царское повеление: графа Пипера немедленно отвезти в Петербург, с тем, чтоб при нем не было никого, кроме его камердинера, одного лакея и повара. Это предписание объявлено было графу в 9 часов утра, а в 6 ч. вечера он был уже в дороге. Сам он был сильно встревожен; не менее поражены были и мы, его домашние люди, особливо, когда он, прощаясь, сказал: „будь я годами двадцатью моложе, мне мало было бы горя". У него была маленькая собачка, которую он чрезвычайно любил: „не хочу, чтоб она пропала, если я умру, сказал он: и так возьми ее к себе и не обижай ее, хотя она не жаловала тебя (она никогда не давала мне подойти к графу ближе как шагов на пять), а ежели возвратишься в Швецию, отдай ее моей графине". В ту же минуту я взял собачку к себе и отнес в свою комнату; она привязалась ко мне так же, как к графу, но не долго радовала -145- меня: не брала ничего в рот и частью с голоду, частью с печали умерла через три недели.
1715. Я, вместе с прочими домашними людьми графа, оставался с тех пор в Москве, живя в тишине на той же квартире; но генералы, полковники и другие офицеры были развезены по близлежащим монастырям. В начале февраля московский комендант получил из Петербурга приказание выбрать из числа пленных одного капитана, одного поручика, трех прапорщиков, одного пастора и одного коммиссара и прислать их в Петербург для размена. Вместе с тем предписывалось, чтобы эти люди были из старших пленных, не принадлежали к знатному роду и не служили в гвардии или лейб-полках. Не соединяя в себе этих условий, я вовсе не думал об освобождении, но придворный проповедник Нордберг хлопотал о своем отъезде. Раз, когда я сидел за своим делом, вошел ко мне полковой пастор Линдберг, очень знающий и благочестивый человек, и спросил меня, не стараюсь ли я попасть в число пленных, назначаемых для размена. Я отвечал, что, будучи теперь совершенно спокоен духом, стану терпеливо ожидать, когда по воле Божией придет час освобождения: потому что, не имея ни требуемых качеств, ни денег, я не могу надеяться быть выбранным. Но добрый пастор ободрил меня, обещал мне свою помощь и прибавил, что он постарается устроить дело через знакомую ему даму, вдову подполковника Нортона, которая, по дружбе с семейством коменданта, может в этом случае быть нам полезною. В самом деле, при посредничестве г-жи Мортон, я был включен в список освобождаемых, назван Пейфером и причислен, в чине прапорщика, не к гвардии, а к Остготской пехоте.
Теперь надобно было достать денег и вексель на имя какого-нибудь купца в Петербурге, где также предстояли мне разныя издержки. Я сбирался обратиться в Москве к купцу Шлитерну, который снабжал шведских офицеров векселями, и потому просил полковника барона Горна и секретаря Дюбена поручиться за меня. Когда я пришел к Шлитерну, он тотчас изъявил готовность ссудить меня деньгами; увидев же принесенныя мною поручительства, сказал: „Was soil ich mil den Papieren machen? Ich glaube, dass er ein ehrlicher Mensch ist, und wird mir zu seiner Zeit wohl bezahlen (т. е. На что мне эти бумаги? Я верю, что вы честный человек и в свое время расплатитесь со мною исправно)". Я поблагодарил его за доверенность и отослал обоим поручителям бумаги их с благодарностью.
Через несколько дней, в средине февраля, пустились мы в дорогу; нас было семь человек: придворный проповедник магистр Нордберг, капитан Меландер, поручик Лапп, я, прапорщики -146- Гульт и Ротфельт и Герс, сверх того пять служителей; бывшая при нас стража состояла из капрала и четырех нижних чинов. В каком-то городки, не далее как верстах в 60 от Москвы, встретили мы неприятную задержку. Меландер отправился к воеводе для предъявления нашего паспорта; тот, увидев, что в этой бумаге не показаны наши слуги, велел немедленно посадить их в приказ. Напрасно мы представляли ему, что это ни на что не похоже и что московский комендант, конечно, не скажет ему спасибо за такое распоряжение: он не обратил внимания на наши слова, и как скоро явились подводы, велел нам убираться без слуг из города. Когда же мы отвечали, что без них не тронемся из комнаты, то он начал стращать нас. Однакож никто к нам не прикоснулся. Между тем, чуть только смерклось, Меландер тайком поехал назад в Москву, и еще до разсвета возвратился оттуда с предписанием коменданта и строгим выговором воеводе. Рано утром пошел он к воеводе, и, еще не показывая своей бумаги, стал опять просить его об отмене приказания; но как тот не переменял вчерашняго тона, то он наконец и представил ему привезенное предписание: тут воевода наш переменился, тотчас же отпустил слуг и со всевозможною вежливостью пожелал нам счастливаго пути.
Мы продолжали путешествие без особенных приключений: только верст за десять до Петербурга, ночью, под нами непременно подломался бы тонкий лед на Неве и мы бы все погибли, еслиб нас не предостерег честный русский, с которым мы встретились. И так мы в Петербург прибыли благополучно и остановились по ту сторону реки. На другой день наш капрал отправился к сенатору князю Долгорукову, который прежде был военнопленным в Швеции и бежал оттуда, а теперь заведывал всеми пленными шведами. Ему капрал отдал бумагу от московскаго коменданта, и Долгоруков приказал в следующий день всем нам явиться в сенат, который заседал в крепости, также по ту сторону реки. Назавтра все мои товарищи собрались итти через реку: ездить по льду было уже невозможно; я же один остался на квартире, частью потому, что не в состоянии был ходить так далеко пешком, а частью и с тем, чтоб присмотреть за нашей поклажей.
Когда другие пришли в сенат, Долгоруков послал за капитаном на гауптвахту, находившуюся против сенатскаго дома, и приказал ему принять их. Наше новое помещение, по тесноте и безпрестанному шуму, было очень безпокойно: через каждые два часа, при cмене часовых, нас пересчитывали. Я имел то преимущество, что еще несколько дней оставался на квартире; но как скоро Нева вскрылась, то и меня перевезли туда на лодке. Наискосок от гауптвахты, шагах во 100 оттуда, нам виден был дом, где содержался -147- граф Пипер. Ему позволялось каждый день в обеденное время прохаживаться перед своим жилищем. Мы смотрели на него с соболезнованием, но не смели вступать с ним в разговор. И во все время моего пребывания в Петербурге мне не удалось поговорить с ним; я только раз видел его на проповеди в доме генерал-фельдцейхмейстера Брюса.
Мы каждый день просили бывшаго в карауле офицера, чтоб он позволил двоим из нас итти в сенат поговорить с князем Долгоруковым, который ежедневно бывал там; но всегда получали в ответ: „не смею". Через несколько дней караул сняла гренадерская рота; пришедший с нею капитан был статный, пожилой и, повидимому, умный офицер, по имени Певцов. На вопрос его, что мы за люди, сменявшийся капитан отвечалъ, что мы шведские офицеры, присланные для размена. „Этим людям" – заметил Певцов – „не следует сидеть здесь на гауптвахте с офицером, которому они в тягость, да и самим им ни днем, ни ночью нет покою". Эти слова ободрили нас, и, когда прежний капитан удалился, мы описали вновь прибывшему наше житье, с просьбою, нельзя ли завтра двоим из нас отправиться в сенат к Долгорукову. Он обещал позволить это и вообще обходился с нами очень ласково. На другое утро капитан Меландер и магистр Нордберг пошли в сенат, дождались там приезда Долгорукова и просили его на латинском языке, который он понимал, приказать отвести нам квартиру в городе. Князь послал за капитаном и приказал ему выпустить нас, наняв нам квартиру в городе, недалеко от крепости. Это было сделано к вечеру, и мы перебрались на новое место, где наблюдал за нами поручик с десятью человеками. Мы жили на хлебах, за рубль в неделю, у немки, которую знал коммиссар Герс еще в Москве. Так было до мая месяца: перед нашими глазами отходило в Финляндию множество транспортных судов, но об нас никто и не думал, так что мы уже стали недоумевать, будет ли размен или нет.
Наконец раз поутру входит к нам караульный офицер и объявляет, что получил приказание сейчас же привести нас в сенат на смотр. Мы, не теряя времени, начали готовиться к тому и, помня совет московскаго коменданта, чтобы мы представлялись как можно более жалкими, старались устроить свой наряд согласно с этим. На мне был овчинный тулуп, который я в Москве купил совсем новый на дорогу; но Меландер безпрестанно дразнил меня моей белой шубой: сам он достал себе совершенно испачканную. Я подпоясался довольно грязным полотенцем, счесал волосы на лицо. На голове у меня была черная овчинная шапка, а на ногах изношенные сапоги; опираясь на палку, я хромал. Товарищи мои оделись в таком же вкусе и походили более на нищих, -148- нежели на порядочных людей. Мы стояли в сенатских сенях до 12 часов, когда услышали шум стульев, означавший, что заседание кончилось. Дверь отворилась, и нас позвали. Старый Долгоруков сказал прочим сенаторам: „Вот несколько шведских пленных, которых московский комендант прислал сюда для размена: не хотите ли посмотреть их и приказать сделать им перекличку?" Когда писарь стал читать вслух список наших имен, сенаторы обратили всего более внимание на фигуру магистра Нордберга, потому что на нем был суконный сюртук коричневаго цвета; но Долгоруков объяснил им, что это скромный пастор, без всякаго особеннаго почета. По окончании переклички, Долгоруков, подойдя ко мне, сказал: „Я слышал, что один из вас служил в гвардии, – кто же это?" Я отвечал, что такого между нами нет, и он более не упоминал о том. После этого, обратясь к другим сенаторам, спросил он: „Как вам показались эти шведы?" Они отвечали, что все мы люди такого рода, что без всякаго опасения можно отпустить. Очень довольные этим замечанием, мы пошли домой в твердой надежде, что будем освобождены.
Через несколько дней после того нас посадили на пять галер, под прикрытием которых должны были итти в Финляндию суда с провиантом. Мы пришли в Кронштадт, куда из Петергофа прибыл и Царь с Царицею в гости к князю Меншикову. На нашу беду в тот самый день на рейде показалось несколько кораблей. В предположении, что это, может быть, шведския суда, полковнику, командовавшему галерами, велено было тотчас же отправиться в море на рекогносцировку; а как он, без сомнения, сказал, что везет пленных шведов, то приказано высадить нас на пристань, сбросив туда и нашу поклажу, состоявшую по большей части из кадочек и мешков со съестными припасами. Нас окружила на пристани стража; около полудня поднялась ужасная буря с дождем, так что мы скоро промокли до костей. Часа в три после обеда мы увидели Царя и Царицу, шедших на пристань в сопровождении князя Меншикова и многочисленной свиты дам и кавалеров. Узкая пристань почти вся была загромождена нашими пожитками, и потому Государь с своею Супругой и со всеми приближенными кое-как только могли пробраться по сторонке. Царь взглянул на нас, и все мы боялись его гнева. Наш страх был однакож напрасен: Государь сел в свою яхту и отправился в Петергоф; вечером же пришел поручик кронштадтскаго гарнизона и отвел нас в земляной редут.
Здесь провели мы три дня в тяжком заключении и горе, потеряв уже надежду на освобождение. К тому же трое из моих товарищей напились пьяны и сделались так безпокойны, что невозможно было с ними справиться. На четвертый день вечером пришел -149- к нам поручик петербургскаго гарнизона и сказал, чтобы мы готовились в путь, потому что ему велено отвезти нас назад в Петербург. Услышав это, мы впали в совершенное уныние, и в добавок еще должны были унимать наших буйных товарищей, которым казалось, что теперь они имеют полное право кричать, шуметь и беситься. Нас тотчас отвели на пристань, где стояла лодка, нагруженная кулями муки. Страшная буря, морской туман и сильный дождь заставили поручика отложить наше отплытие: целую ночь пролежали мы под дождем и опять промокли, стараясь успокоить наших пьяных товарищей, которым и поручик грозил побоями, если они не перестанут шуметь в ночное время под самою крепостью.
На другой день рано утром мы пустились по взморью, которое в длину составляет не много более 20 верст; но при сильном ветре, переплыли это разстояние не ранее, как к часу, да и то нас чуть не залили волны. Близ устья Невы мы причалили к берегу, чтобы вычерпать воду из лодки и несколько отдохнуть, а потом стали грести против течения реки. Чтобы защититься от ветра, наш поручик вошел в тот рукав Невы, который протекает к северу от Васильевскаго острова. Это показалось капитану Меландеру странным, и он, проклиная судьбу свою, стал утверждать, что нас везут совсем не в Петербург, а в Шлиссельбург, где и заключат нас в тюрьму, с тем, чтобы никогда уже не выпустить. Магистр Нордберг, поручикъ Лапп и я, хоть тоже не совсем спокойные на этот счет, утешали Меландера, как умели, но он все продолжал шуметь и бесноваться, повторяя часто имя Шлисседьбург. Русский поручик, догадываясь по этому слову, в чем дело, и притом сам понимая немного по-шведски, спросил меня: „Что капитан говорит и о чем он так тревожится?" Видя, что я не решаюсь отвечать, поручик шепнул мне на ухо (я сидел возле него у руля): „я очень хорошо понимаю, что он говорит; погоди, я подшучу над ним", и через минуту он начал так: „Братцы дорогие, жаль мне вас: я знаю, что вы из Москвы присланы сюда для размена и в этой надежде сделали трудное и убыточное путешествие, но я должен предупредить вас, что вам освобождения не будет; мне приказано везти вас в Шлиссельбург, и там вы просидите до зимы, а потом опять возвратитесь в Россию".
При этих словах Меландер навострил уши и стал шуметь пуще прежняго, ругая без пощады нас, товарищей своих, за то, что мы ему противоречили и утешали его. Но я в душе так смеялся забавной выдумке поручика, что не хотел отвечать на грубости Меландера и в наказание за его безумие дал ему полную волю горячиться и выходить из себя. Наконец около полуночи мы достигли Петербурга, но тут встретили новое затруднение: поручик намеревался -150- продержать нас всю ночь в лодке, поутру же сдать нас в крепости и оставить на гауптвахте, как ему было приказано. Мы по опыту уже знали, что это значит, и потому умоляли его позволить нам отправиться на прежнюю нашу квартиру; он долго не соглашался, но наконец уступил нашим просьбам. После к нам приставили и прежнюю стражу; но мы, проученные первою неудачею, не слишком уже настаивали, чтоб нас освободили.
Прошло три недели. Раз, во время нашего обеда, приходит к нам поручик из крепости и говорит, чтобы мы опять готовились в путь: потому что ему велено сдать нас на провиантские шкуты, которые стоят у пристани и должны отплыть в Финляндию. Почти уже потеряв надежду на освобождение, мы не мало тому обрадовались, и потому еще до наступления вечера поспешили перебраться на суда. Я попал на один шкут с капитаном Меландером, комиссаром Герсом и квартирмейстером Брюсом; но людей наших взяли у нас и посадили вместе с пленными из рядовых, работавших в крепости; это мне было очень неприятно, потому что я лишался вернаго и честнаго слуги, который был при мне во все время плена и много вытерпел вместе со мною. Мартын Плицер (так его звали) был сын смотрителя на железном заводе и, при многих добрых качествах, был в добавок еще искусный повар, так что мне во время нашего плавания очень не доставало его. На другой день мы отплыли и к вечеру прибыли в Кронштадт, а на следующий день (4-й после Троицына) в 10 часов утра, при ясной погоде и попутном ветре, поплыли далее; наша флотилия состояла из 30 провиантских шкутов, под прикрытием двух галер. Командовавший нашим судном русский капитан вздумал воспользоваться приятною погодой, сел в лодку и велел перевезти себя на другой шкут, чтобы пообедать с одним из своих товарищей; но не прошло часа, как ветер усилился, и поднялась такая буря, что все суда разбросало в разныя стороны; вскоре мы, при сильном дожде и морском тумане, не знали уже, куда нас несет. На нашем судне было 24 русских солдата, но из них только двое могли бы кое-как управлять им, еслиб не потерялись совершенно; товарищи же мои все занемогли морскою болезнию и сами себя не помнили. Что до меня, то, не бывав никогда в таком положении, я не имел ни малейшей опытности. Несколько часов носились мы без парусов среди ужасной тьмы, дождя и бури; вдруг налетел огромный вал, разбил руль и оторвал его с страшным треском, так что все мы остолбенели. Видя явную опасность, я стал размышлять, как безразсудно с моей стороны было искать освобождения, и что я поступил бы гораздо лучше, еслиб вместе с другими дождался времени общаго размена пленных. Я сошел вниз под палубу, бросился на свою убогую постель, устроенную на кулях муки; и усердно -151- помолился Богу, чтобы он помиловал мою грешную душу: это так укрепило и успокоило меня, что я встал с полною надеждою на спасение. Потом я отправился к комиссару Герсу, который, страдая морскою болезнью, лежал полумертвый в каюте. Так как он когда-то служил на море, то я разсказал ему, в каких затруднительных обстоятельствах мы находимся, и просил его совета. Он отвечал, что мы рискуем сесть на мель, и что для избежания этого лучше всего было бы привязать к корме, с обеих сторон судна, два длинныя весла и, подняв фок, держаться в открытом море. Я пошел к русским солдатам, которые сидели полумертвые на палубе. Когда я растолковал им, что надобно сделать по совету Герса, то они с неудовольствием отвечали, что я пленный и не имею права им приказывать, что они во всяком случай должны погибнуть, и что, следовательно, не для чего трудиться. „Знаю, сказал я, что я пленный и не могу вам приказывать, но подождите: если останусь жив, то разскажу вашему капитану, как мало вы старались спасти судно". Наконец они решились сделать по моему наставлению; но только-что привязали и спустили весла и подняли фок, как буря сорвала парус и увлекла его вперед, на большое разстояние от судна, весла же, при страшном волнении моря, едва не перебросили через борт людей, которые управляли ими. Все другия употребленныя нами средства для спасения судна были так-же тщетны: вскоре буг проломился, и кули с мукою, под палубою, начали плавать в воде; спущены были якоря, но все якорные канаты порвались и нас опять начало нести по ветру, пока на разстоянии пушечнаго выстрела от берега мы наткнулись на большой камень, который мало-по-малу пробил дно и очутился в каюте под самым столом. В таком отчаянном положении, дрожа от холода и ежеминутно ожидая, что судно разобьется, провели целую ночь. В жизнь я не стремился никуда так пламенно, как теперь к огням, мелькавшим на берегу и зажженным людьми, которым удалось спастись с погибших судов. Bcе бывшие с нами русские солдаты умели плавать; они брали кто весло, кто доску или ставню, и бросившись в море, достигали берега. Наконец, при восхождении солнца, 8 июня судно разбилось, составлявшие груз кули показались на поверхности воды, и все стало распадаться. Я должен был вытаскивать из каюты моих полумертвых и чрезвычайно малодушных товарищей, и, не думая о самом себе, велел Меландеру броситься на дечный люк, а Герсу – на мачту. Между тем молодой, но слишком нерешительный Брюс, стоял и сокрушался, говоря: „Ах, Боже мой, Боже мой! что со мною будет? г. прапорщик, куда мне деваться"? В ту самую минуту из под судна выплыл киль с передним штевнем и я сказал ему: „вот спрыгни на этот обломок, он тебя вынесет на берег". Молодой человек послушался -152- меня, произнеся: „Господи, спаси мою грешную душу!" стал на киль и держался за приподымавшийся штевень. Во время моих распоряжений все pyccкиe солдаты успели удалиться, кроме одного, который оставался со мною, и мы вместе перепрыгивали с куля на куль. Вдруг перед нами всплыл из-под палубы маленький мой сундук, в котором у меня было платье, белье и несколько книг. Видя, что русский солдат намерен броситься на доску, я сказал ему: „Вот мой сундук: поставь его перед собой на доску, и если перевезешь благополучно на берег, я дам тебе рубль; если же я жив не останусь, возьми его себе". Он отвечал: добре, и взяв сундук с собой, поплыл на доске по ветру. Теперь уже и кули начали расходиться так, что мне не на чем было стоять и я, быв раза два под водою, ухватился, наконец, за два куля, связанные лыковой веревкой; через нее перекинул я ногу и держался руками за оба куля. По своей четвероугольной форме, они имели тот недостаток, что безпрестанно перевертывались, так что я несколько раз опять погружался в воду. К счастью, на встречу мне попались две доски, связанныя крестом и вероятно оставленныя русскими солдатами, которые приготовили их таким образом для себя. Я перебрался на них, как умел, и они понесли меня гораздо лучше и быстрее кулей; но мне предстояло еще приключение на разстоянии мушкетнаго выстрела от берега: доски мои вдруг зацепились за два камня и, не смотря на все мои усилия, я уже не мог тронуться с места. Беду мою увидел Меландер, благополучно доплывший до берега на своем люке, и выслал за мною лодку с двумя крестьянами, которые и перевезли меня.
Едва ступив на берег, пошел я погреться к огню и там увидел солдата, принявшаго мой сундук. На вопрос мой, где он, солдат отвечал, что я могу сейчас же получить его, если дам обещанный рубль. Хотя у меня рубли были вещь довольно редкая, однакож я заплатил ему охотно, когда он возвратил мне сундук и еще отнес его в деревню, лежавшую в версте от берега, куда товарищи мои уже прежде отправились просушить свое платье и обогреться. Я нашел их в черной избе, раздетых, на лежанке: они лишились всего, кроме бывшей на них одежды, и потому я, которому удалось спасти свой сундук, был богаче их всех. Наше кораблекрушение случилось под Ингерманландским валом, против селения Колконпе (Kolkonpaa), где шведский генерал Любснер, во время отступления своего перед русскими, перебил своих лошадей, сам же с пехотою переправился через Ингерманландский залив. К вечеру мы успели согреться и обсохнуть. Желудок начал нам сильно напоминать, что мы со вчерашняго обеда ничего не ели; но все наши припасы остались в море, за исключением мешка с рисом. Мы потребовали хлеба, хотя из ответа финской хозяйки -153- русским солдатам, которые просили ее о том же, могли уже заключить, что хлеба у нея нет. Герс знал по-фински, и потому мы поручили ему употребить все свое красноречие, чтобы уговорить хозяйку дать нам хлеба за деньги. Услышав, что мы шведы, она прослезилась и сказала: „Так стало быть вы нам свои, а мы, как увидели, что идут русские, так и унесли все свое имущество в лес; вот я вам сейчас принесу несколько лепешек. Только вы меня не выдайте". Так она и сделала; но хлеб ея показался нам жёсток, и мы захотели чем-нибудь сдобрить его: близ деревни было небольшое озеро, а как мы в Петербурге запаслись удочками для ловли рыбы в шведских шкерах, то, достав теперь прутьев и червяков, отправились в лодке по озеру и наловили такое множество окуней, что нам стало их на три дня. Однакож середи этой скромной и тихой жизни в деревне, мы не могли не безпокоиться насчет предстоявшей нам участи, не зная вовсе, куда нас пошлют – вперед или назад. Наконец, когда ветер унялся, на пятый день, пришли из Кронштадта другия суда и взяли нас: через несколъко недель мы благополучно прошли финские шкеры, – хотя средства ъ продовольствию были у нас очень скудныя и тот же мешок с рисом доставлял нам всякаго рода и твердыя и жидкия яства, а готовил их русский солдат.
На разстоянии каких-нибудь ста верст от Або встретил нас русский главнокомандующий князь Михаил Михайлович Голицын со всем галерным флотом, чтобы проводить нас до того города.
Здесь приняты мы были со всею внимательностью: нам отвели удобное помещение, и русский генерал, князь Голицын, пригласил нас обедать у него ежедневно. Как ни приятно нам было такое радушие, однакож мы не замедлили просить, чтобы нас отправили в Швецию. Князь Голицын на это отвечал нам, что он в том году уже отправил туда две галеры, но как они не возвратились, то ему неизвестно, каким образом в Швеции смотрят на отправление таких русских судов, и, до получения известий о судьбе первых, он никак не решится послать другия, а потому мы и должны дожидаться; но что, впрочем, он постарается доставить нам средства проводить время как можно приятнее. Но мы все более и более настаивали, чтоб нас отправили, при чем генерал-маиор Горн, присланный также для размена, ручался, что если другия суда, по неизвестным ему причинам, и задержаны в Швеции, то на этот раз, при столь законном деле, того никак не случится. Убежденный этим, князь Голицын, наконец, решился дать нам одну из самых больших галер с морским капитаном Марко, родом из Греции, и с пехотным капитаном Лука, из Силезии, который сам выпросил себе это назначение; нижних чинов с нами было 130 человек. -154-
В тот день, когда мы должны были отправиться, наша галера пристала перед квартирою князя Голицына, вместе с тем вдоль берега реки поставлено было девять пушек и князь пригласил нас к своему столу. Всякий раз, когда мы у него обедали, мне приходилось сидеть возле хозяина (который сам занимал место на нижнем конце), так как я говорил немного по-русски. Князь заставлял нас пить через силу, говоря: „Пейте больше; если будете веселы, я сейчас отпущу вас, а если не перестанете хмуриться, я оставлю вас здесь еще несколько дней". Я просил пощадить меня, ради молодости моей и непривычки пить; но другие должны были постоять за себя, так что и хозяин и гости бывали порядочно на-веселе. Князь спросил меня, где я в Швеции родился. Верстах в 150 от Стокгольма, отвечал я. „Непременно приеду в Швецию, сказал он и навещу тебя". Когда я заметил, что это было бы для меня великою честью, лишь бы его сиятельство не имел при себе слишком большой свиты, то он разсмеялся, говоря: „Ну нет, а уж один то я к тебе не приду". Пока пили тосты, происходила пальба из поставленных перед домом пушек. По окончании обеда, князь сам проводил нас на галеру; когда он с нами прощался, на ней сделано было нисколько выстрелов, на которые отвечал весь галерный флот, расположенный по обе стороны реки, где мы должны были проходить.
Итак мы пустились в путь очень довольные, в твердой уверенности, что уже без всяких новых невзгод и препятствий увидим дорогое отечество; но ветер был нам противный, так что надобно было грести. Наконец мы остановились между скалами Аландскаго моря, и так как за ними начиналось открытое море, то мы принуждены были простоять тут три дня. Русский капитан Марко говорил, что, если в следующий день ветер не утихнет или не переменится, то придется поплыть назад, потому что провианту взято только на короткое время. Крайне встревоженные этим, мы молили Бога, чтоб ветер завтра переменил направление. На другое утро, с 9 часов, к величайшей радости нашей, начало утихать, и около полудня ветер совершенно прекратился: мы упросили капитана велеть отчаливать и грести по Аландскому морю. Сложившись, мы дали несколько рублей гребцам, русским солдатам, которые и исправляли свое дело с таким усердием, что будто подымали галеру на воздух: в 2 часа мы увидели шведские шкеры и вместе с тем показался один из наших крейсеров, стоявший неподвижно на месте. Русский наш капитан стал приближаться к нему и, подойдя на пушечный выстрел, сел в шлюпку; в то же время другая пошла к нему на встречу от крейсера. Капитаны вступили в разговор: крейсер требовал, чтобы галера держалась в стороне от него пушками, пока он не испросит приказания вице-адмирала -155- шведскаго флота, бывшаго в шкерах, о том, как поступить. Пока мы с галерою оставались таким образом под пушками крейсера, подул ветер и крейсер, лавируя, пошел в море. Русский капитан кричал, чтоб его к ночи не уводили в море, потому что его судно не выносит сильнаго волнения; когда же крейсер мешкал поворотить галс, русский капитан сказал, что если тот еще будет медлить, то он распустит паруса и уйдет прочь: так он действительно сделал и был на ходу гораздо быстрее крейсера. Но в то самое время крейсер поворотил к берегу и мы шли в стороне от него.
Перед захождением солнца пришел из шкер фрегат, которым командовал капитан-лейтенант Гёте; он взял нас под свое покровительство и проводил в шкеры, где, по его указанию, галера пристала у небольшаго острова, а сам он с своим фрегатом стал поодаль. Поутру показались две шведския галеры и приняли нас; хотя до флота было недалеко, однакож, оне повели нас не прямо, а заставили покружиться по шкерам. Наконец, в 3 часа пополудни прибыли мы к шведскому флоту, состоявшему, под начальством вице-адмирала барона Вахтмейстера, из 8 кораблей, 2 фрегатов, 3 или 4 галер и нескольких вооруженных гребных судов. Русский капитан сел в шлюпку с генерал-маиором Горном и магистром Нордбергом. Мы обратились к генералу Горну с просьбой устроить, чтоб адмирал прислал за нами. Адмирал был до того внимателен к нам, что велел перевезти нас на собственной своей шлюпке и, когда мы взошли на его корабль, поздравил нас с освобождением. Я радовался, что, наконец, (26 июля) попал к землякам, и не возвращаясь более на галеру, послал за своими пожитками, а потом ужинал у адмирала. На ночь меня поместили над самой крюйткамерой, но, не смотря на то, я спал богатырским сном; утром же, когда я проснулся и увидел восходящее солнце, от всей души принес благодарение Богу. -156-

 

Примечания:
 

{*} Ж. М. Н. Пр. 1853, № 2, ст. LХХVII.
{1} Голиков, Т. IV, стр. 78, и Т. XI, стр. 253. (по 2-му изданию).
{2} Wahrhatte und umstandliche Historie von denen schwedischen Gefangenen in Russland und Sibirien, von Curt Friedrich von Wreech, gewesenen Capitain unter den koniglichen schwedischen Alhedylischen Dragonerregiment. Sorau, 1725; – 2-е изд. там же 1728. Есть по этому предмету еще сочинение: Der innere und aussere Zustand derer schwedischen Gefangenen in Russland, durch ihre eigene Briefe etc. getreulich ans Licht gestellet von Alethophilo. Frankfurt und Leipzig. Обе эти довольно редкия книги, первая в обоих изданиях, находятся в Императорской публичной библиотеке в С.-Петербурге. В той и другой исторический интерес совершенно поглощен религиозным направлением.
{3} Biographiska Minnen af Konung Carl ХII: s Krigare etc. med bilagor af B. A. Ennes. Stockholm, 1818 и 1819 (две части).
{4} Голиков, Т. XI, стр. 257.
{5} Так напр. пастор Рабениус, в Клине, делал деревянные часы и парики; корнет Пистольшедьд, в Соликамске, занимался приготовлением игорных карт и винокурением; Ротмистр Галль, в Тобольске, сделался красильщиком; Ротм. Риддерборг, там же, вышивал золотом и серебром шапки и чапраки.
{6} История Петра Великаго. 2-е изд. Т. Т. V, стр. 36.
{7} Полн. Собр. Законов, Т. V. № 3101.
{8} Там же № 3208.
{9} Там же № 3202.
{10} Там же № 3197.
{11} Там же № 3259.
{12} Сочинения и переводы, к пользе и увеселения служащия. Ч. 11, стр. 22 и Ч. 17, стр. 18.
{13} Полн. Собр. Зак. Т. VI, № 3778.
{14} Автор сочинения, откуда заимствуются эти слова, не упоминает здесь о Воронежской верфи, куда вскоре после Полтавской победы послано было 3.000 пленных, как видно из письма Петра Великаго к Воронежскому коменданту Колычеву, писанных из Полтавы 9 и 10 июля 1709; поздравляя Колычева с „неслыханною викториею", Государь приказывает ему заготовить провиант на 3.000 Шведов. Голиков, Т. IV, стр. 86.
{15} Полн. Собр. Зак. Т. V, № 3121.
{16} Там же, Т, VII, № 4178 и № 4445.
{17} Там же, Т. V, № 3209.
{18} Там же, № 3614.
{19} Svenskt biographiskt Lexicon.
{20} Ср. Вейдемейера: „Обзор главнейших происшествий в Poccии с кончины Петра Великаго до вступления на престол Елисаветы Петровны". Ч. II, стр. 94, изд. 2-е.
{21} По журналу Петра Великаго, русских в Переволочну пришло только 9,000 человек, тогда как шведскаго войска здесь было 16,000. Кн. Меншиков не был отправлен вместе с Голицыным и Боуром, а прибыл после в подкрепление их.
{22} Ныне Костромской губернии.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU