УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Благовещенский1 И.М. Из воспоминаний. 1859 г.
В кн.: 1812 год: Воспоминания воинов русской армии: Из собр. Отд. письм. источников Гос. Ист. музея. – М.: Мысль, 1991. С.413-435.
 

На одиннадцатое лето рождения моего в городе Юрьеве родитель мой, имев влияние в чувствах сердоболия и устройству меня в ходу щастием, решился расстаться и отделяет от груди своей и Отчизны; привез в Москву и отдал на попечение своего брата родного, с тем чтобы образовать меня в качествах приличных и свойственных благоразумному воспитанию в нравственности. Следы оных постепенно открывались мне в другом виде – и в скором времени чувствовал себя другим, готовым служить. Родители мои утешались предметами этих предприятий, присоветовали определить в гражданскую службу как правилы суждения и цель ко благу пользы. Через несколько м[еся]цев дядя мой случайно, покровительством князя Ш... определил меня в Главную соляную контору, в число канцелярских служителей, вторым нижним чином в 1801 году. Тут, привыкая к службе и многолюдству, старался быть усерден к оной и чрез год получил еще чин, к оправданию прилежания к службе. По замечанию моего благодетеля, князь сей имел благородные хорошие качества, сродные с его великодушием, коим ощастливил меня своим вниманием. Служил до 1803 года под его протекцией, но усматривал я, что положение мое у дяди помещением становилось в тягость тем из его семейства, оказывали уже хладнокровие не по родству и некоторые упреки. Вижу, что я должен располагать о перемене моего бытия, и в осеннее время выпросился и был уволен в отпуск к родителям. Ищу оказии и скоро нашел крестьянина из селения, ближайшего к городу; с охотным стремлением распращиваясь с дядею и семейством его, сажусь на подводу, не понимая, что на мне весьма лихая одежда и что быть может суровая погода. И точно – из хорошего дня [погода] изменилась: подул северо-западный ветер, а вслед пошел и большой дождь и уливал весь день с крепкими грозными ударами грома, с частым сиянием молнии. Это -413- приводило меня в ужасное беспокойство, тем более что платье на мне не могло уже согревать и я боролся с холодом. Наконец в виду показывается последнее жилище селений того города, куда стрелою влечет к кровному моему родству, и оживило тогда ж мои чувства. Приехав в С[уздаль], нахожу тут хорошего управителя знакомого; вот он тотчас отогревает и угощает радушным гостеприимством, утешает скорым свиданием с моими родными, а это-то более оживило мои чувства; утешительный разлился бальзам, и будто я сделался живым, и беспокойные чувства улетели, хотя начинал2 некоторую тягость от холоду, но утром на заре поданы были для меня лошади, и я с восторгом вскочил в повозку и быстро лечу. Скоро усмотрел город своего рождения и наконец, подъезжая к дому, вхожу в покои, где едва еще пробуждались от ночного сна; люди предупреждают родителей моим приездом, они, с свойственным влечением к любви, сына тотчас величают, обнимают с горячностию чувств, соединя свои ласки, и тут слезы делают победу и у всех на глазах, и к тому же подоспели и два брата – старший и меньшой – с подобными любезностями и сели в кружок. Начинаем продолжительный разговор неожиданного утешительного моего приезда, который казался для них очень странным, а более на мне как будто весеннее одеяние легкое, судя по начатию осенней погоды. Но мое свидание с родными покрывало необдуманную на то опрометчивость и легкомыслие; через несколько дней потерял часть здоровья, и затем появилась горячка, которая угощала меня более шести недель, но при помощи родителей взят тотчас почтенный старичок лекарь г[осподин] Будих, и его медицинские средства восстановили спокойствие, и болезнь была непродолжительна, и в скором времени получил облегчение. Обращаясь тогда разговором, чтоб отправиться в Москву, и время на службу, хотя в начальстве было удостоверение о моей болезни, от которой имел даже просрочку, но остался еще на несколько времени и думал возвратиться к службе. Родитель был совершенно противных мыслей и советует остаться до настоящего выздоровления, а послать просьбу о увольнении от должности и тем заспокоить и дядю моего от излишнего бытия при его семействе, чтобы не отягощать и содержанием. Мысль и воля родителя для меня была -414- священна; исполня пожелания, скоро получил и акты на увольнение от службы, а посему и остался в доме родства. В четвертый м[есяц] того ж года определился я в городе у родных в 1808 году службою к отцу моему для вспомоществования в его почтовой должности и, приспосабливаясь к порядку, старался помогать в облегчение его лет. И служа с год, наконец требовал долг, заслуги, и в 1809 году занял другое, в уездном суде место, где подвизал свое усердие и к новой должности и в том успел снискать истинное внимание начальника, который хорошо ценил мою службу и успехи оправдывал доверием своим, так что чрез пять м[еся]цев представил в классный первый чин, который и получил не иначе как [через] м[еся]ц, находился на экзамене в канцелярии гражданского губернатора, поэта к[нязя] Долгорукова3. Чин этот привел меня в жизни в другом виде, и общежитие не стало мне быть чуждым, и, постепенно ознакомясь к управлению себя качествами, был принят благородными семействами, от них получив и сведение к образованию. Ведя образ жизни умеренно, уделял притом свою помощь к службе отца до 1812 года. А в сей неприятный для России год, когда вторгнулся неприятель в пределы ее, везде слышны французы, французы! Разорение огнем хижин, ограбление жителей и тем наводили ужасы для всех и на каждого смертного.
Высочайшая воля публикована4, и собирается тотчас военное ополчение на защиту веры и царя и каждого своего семейства. Этого случая никто не терял, а желал в тогдашнее время каждой быть полезным Отечеству. Я, видя большую перемену в службе и действие предрассудков почтового в губернии начальника и его предосудительность, рассудил мысленно оставить эту службу.
Надежда к лучшему, когда и ты – мечта!
Забавы, радости все будут суета.
Так часто случая бываем мы игрою
И часто злобною утеснены судьбою.
В это время по полиции в городе служил городничий Михайлов; имея благородные качества, находился у него на хорошем щету и был им любим. По гласу народному об ополчении прибыл и главнокомандующий оным, в доме городничего усмотрел меня в занятиях по службе, вдруг стал ему советовать, чтоб отпустил меня в ополчение, и уговорить, что[бы] тотчас я поступил батальонным адъютантом и квартирмейстером. Вот -415- городничий настоятельно начал и мне советовать, и хотя я представлял ему резоны, что один помощник у отца, но он обще с князем Голицыным5 уговорили и сейчас обмундировали, и дано предписание – быть адъютантом. Я, осмотря себя, что на мне уже казакин, в сапогах шпоры, на голове высокая шапка в виде кивера с крестом и надписью под оным: “За веру и царя!”, а на боку сабля; вот, видя себя военным, решился идти в дом к родителям, дабы принесть извинение, что без их согласия вступил в службу ополчения, и когда проходил двором, то дворовые не узнали меня в новом костюме. Вхожу в комнаты и расхаживаясь по зале, а между тем приказал доложить хозяину, что я желал его видеть. Смотрю, отец приходит и начально полагал, что посторонний ополченный офицер, всматриваясь в меня, и ахнул, назвав любимым именем: “Ванечка, что это ты сделал?” То я, извиняясь, просил не сердиться, а благословить на божье призвание; вот вступила и мать, сокрушается родительская жалость, извлекла уже у обоих слезы. Я, целуя их руки, рассказал, какой со мной неожиданный был случай, и настоятельно просил благословить, и хотя с большим огорчением, но благословили. Явился к обязанности и ополчился обще с дворянами, поступил адъютантом с переименованием из гражданского в военный чин прапорщиком [Далее пропуск в тексте.]; недолго продолжалось, военное ополчение собрано и в готовности к походу. Вот час ударил, я явился к баталиону. Родные со свойственною любовью и чувствами, провожая, прощались, и у всех на глазах слезы; принял родительское благословение и с ним, как с оружием непобедимым, умчась и успокаивая их, чтоб не огорчались, а ожидали возвращения. Мое родство и домашняя прислуга провожают с чувством сострадания, с слезами на глазах; каждый смертный может судить, какова есть разлука, и в чувствах оставить ее цену! Наконец спешу ко фронту воинов, собравшихся за городом, в поле, и скомандовано уже в каре, где начался молебен и водосвятие, молитва с коленопреклонением. По окончании прикладывались кресту господню и окроплены святою водою, потом находившийся тут в служении архимандрит Никон поднес полковому начальнику образ святого архистратига Божия -416- Михаила на сопутешествие готовых лиц к защите Отечества и родства. Приняв это видимое благословение и твердость духа последний раз и минуту, взглянул на провожающее родство, градское и ближних селений во множестве тут собравшееся, и прощавшихся в родстве и знакомстве с умильными слезами на глазах; слышим команду похода, все перекрестились, и ряды воинов двинулись; и что тогда каждый чувствовал, с какими мыслями боролся о родстве, семействе с малютками оставшимися, оставляя грудь своей Отчизны, но имели твердую надежду благословенную на путь – Бог и вера!
Мне сердце говорит, я чувствую и верю,
Что нас ведущая рука в сей темноте,
Конечно, не отдаст нещастию в добычу,
Хоть и надежда нас обманет иногда;
Но веры никогда не надобно лишаться:
В одно мгновение все может премениться.
Вскоре на пути невидим уже и город, и главы божиих церквей, и родство и провожающие удалились далеко. Наконец вступили в другой, Покровский уезд, в помещичье селение, в котором были виды довольно недурные. Большой тут пруд, посреди оного устроена круглая, с площадкою беседка, куда, по желанию сослуживцев, уговорили меня, чтоб с песельниками на лодке ехать в беседку, что тотчас исполня, быстро ударили в веслы; и лишь немного от берегу отплыли, как лодка наполнилась водою – конечно, рассохшая была; вот принялись вычерпывать кто чем мог воду, и сильно мы стремились к беседке, хотя было опасно, что лодка погружалась вглыбь. Едва-едва приблизились и скоро поскакали на площадку, хотя уже и были мокрые в воде. Видимо, что на наш крик выбежали крестьяне из домов и принесли другую, твердую лодку, перевезли всех нас, и как вступили на берег, то не пошли ко дну в пруде, довольно не мелком. Затем пустились сушиться, но полковник о том узнал и, призвав меня, пожурил довольно деликатно, но и чувствительно, тем более что первая моя неосторожность, служившая важным при первом случае происшествием. За сим был назначен ночлег в К.6 – и меня туда командировали для занятия квартир, и я отправился; по прибытии лишь назначил квартиры и поджидал своего полка. Вместо ожидаемого виду прикатил еще квартирмейстер корпуса князя Лобан[ова]7, чтоб тут же занять квартиры, а посему и полк наш прошел далее в сторону, -417- и когда расположились по квартирам, то на месте выданы воинам пики, и путевое продовольствие, и что нужно было. А вскоре слышим: неприятель уже в Москве, Боже мой! Кто не мог чувствовать, что священную столицу и грудь прочих городов посетил француз. Вот наступила робость и у каждого уныние, жалость твердила о том в уме смертного! 3 сентября войска неприятельские показали свой успех по Москве.
Ополчение получило тотчас от главнокомандующего армиями российских войск, чтоб со всем губернским ополчением расположиться на большой дороге ко Владимиру и от Москвы предостерегать движение неприятеля.8 Вот все 15 000 ополчан тронулись с места и форсированным маршем дошли до деревни Киржач и тут взяли место позиции близ города Покрова и расположились биваками. Полк наш 5-й полковника Черепанова9 был в левой стороне, к Воиновой горе, и весьма усмотрели скоро, что горит Москва, к облакам дым и огненное пламя. Опять чувства смертных с состраданием взирая, и слышим – исполняется там разорение, грабеж и подобные действия, даже оскверняли церкви и святыню.
Не плачь, не унывай, несчастный!
Творец утешит некогда,
Твои осушит всякие слезы.
Ты ропчешь на свою судьбу,
Несмысленный, или не знаешь,
Что дух твой некогда оставит
Свой тленный, временный покров.
О отче! Если жизнь – мечта,
То пусть мечтать я вечно буду.
Фуражиры, как голодные волки, бросались во все стороны от Москвы, жителей грабили, зажигали селения, получали искусством этим продовольствие, но вскоре порывы неприятеля были пресечены – не только их отделения оставались в селениях на месте, но даже самые отряды мало уходили руки православных жителей. Бабы в своих избах, когда покажутся французы и кричат: “Бульба и молоко”, тогда хозяйки указывают место в подполе, куда они вскакивали, но оттуда ни один уже не выходил; тут бабы с кочергами и ухватами и, кто что мог иметь, убивали их.
Вскоре слышим, что будто бы от нас в 25 верстах был маршал Ней с корпусом, и также слышали выстрел из пушки; но по соближении наших полевых войск был оный остановлен, и путь пресекся, но фуражировка продолжалась -418- , только в недальнее расстояние, дела с ними не имели. По особым к тому причинам и по видам распоряжения нашего главнокомандующего ополчением вокруг бивак поставлена была цепь, и небольшие пикеты сохраняли осторожность, и драгунская команда разъезжала всюду и наведывалась о движении неприятельских отрядов и войск, а также были и казаки впереди и доводили до сведения все, что только могли замечать.
Находясь в одинаковом положении, встречали нередко пустые днем и ночью тревоги по ополчению. Это потому, чтоб воинов приучить быть на всякий час в готовности и не робеть. В одно время разнесся слух по полкам: “Французы”. Это было в сумерки, а я лишь принял на баталион провиант, начально ж был у покровского городничего, но о неприятеле ничего не слыхал, да и вблизи об нем не слышно, и тревога произошла фальшивая, будто бы от нашего главнокомандующего. Отправился я с обозом провианта в вагенбург — на место, где всего ополчения находился фураж, это верстах в трех от города, и усмотрел, что все почти подводы, у обозов бывшие, с подводчиками уехали, а некоторые разбежались с испугу фальшивой, выдуманной тревоги. Вижу, что даже на земле сброшены кули с мукою, сухарями и крупою. Что мне делать? Оставить для кого — велел своей команде подобрать и наложить к своему провианту ротному и потом подвел к чиновнику, которой находился при вагенбурге у провианта, и оставил на месте, а необходимой провиант трехдневной с собою взял и сим угощал роту довольно хорошо и сытно.
После вскоре, подобно этой, произошла тревога. Это было в ночь, мы на квартирах. Что делать, от штаба верст 10. Не зная причины однако ж, надо было распорядиться. Тотчас собрал роту свою и тихо вышел в поле, куда и сельские выбрались, и в домах быть не желали. Потом вскоре нахожу, что и 4-я рота, бывшая с моею по соседству, присоединилась. И что смешно было, что эта пустая тревога взошла испугом офицеру, г[осподину] Щерб.., так, что он прибыл верхом на лошади и даже без сабли. Указав, я ему сказал, чем же будет защищаться от неприятеля, то он сильно растерялся и в тревоге этой забыл в квартире – прекрасно.
По должности адъютанта обязан был и я отправиться в полковой штаб верхом на лошади, взяв с собою урядника, куда я приехал и донес полковнику о тревоге, которую и они слышали и не спали, а разнесся о том -419- слух по цепи; заставили вместе с офицерами курить трубку, но я сильно попрозяб, и, лишь посогрелся, приказывает полковник взять с собою двух исправных воинов, вооружить пиками и саблями, а у меня это все было отправиться к тому селению, откуда произошел тревожный слух, и дознаться о причине, рассказав тракт, по которому я должен отправиться, и обстоятельно, в подробности донесть. Вот сажусь на седло, беру небольшую свою команду, отъехав более 10 верст; а мороз сильной, и начальная ночь зимы ясная, с месяцем указала глазам моим, что впереди селение на горке, к оному надо ехать под гору и чрез реку, куда доезжая усматриваем, что округ домов светилось какое-то оружие блестящее. Когда ж ближе, однако ж с осторожностию подъезжаю, незаметно людей, а конные лошади, подле коих у каждой спешась казак дремал, сидя на чапках и на чем только было можно, а мы подумали, что это – фуражиры французские; а ближе подъехали, видим – башкирская рота, и их дротики, у седла приставленные, видны были нам с горы10. Подъехав к дремлющим, сказал: “Салям маликом”, то башкирец взглянул и в ответ мне: “Маликом салям”. Расспрашивал его, сколько их и куда идут, то отвечал: сотня идет тихим образом, и что слуха не было, и указал мне есаула их, где его квартира, к которой пришел я. Едва мог достучаться в дверь: она была заперта, но есаул с свечою встретил меня; заметно, что вскочил с лавки, где спал; и ему говорил, как он чрез цепь ополченную прошел, не дав о себе знать, то он оправдывался секретным предписанием и идет к корпусу Лобанова и показал мне маршрут, которой стал вынимать из кожаной подушки, на коей спал. Тогда усмотрел, что она толста, набита белыми российскими ассигнациями, и ужаснулся такой сумме. Заметя, есаул говорил мне: “Э, батенька, не удивляйся этой подушке. А золото и серебро — то денежки добрые — осталось все на Дону и в Урале. Это польза от французов”. Подал мне маршрут, с него списал копию, и, распростясь, отправился я в полковой штаб и донес г[осподину] полковнику, сказал: “Вот наша цепь испужалась, и воинам показались казаки вместо французов, и пошла тревога”.
10 октября генерал-адъютант Винценгероде с войском взошел в Москву и овладел Кремлем, вытеснив из него французов, и тогда получили повеление, чтоб тотчас занять ополчением караулы, и все распоряжения были от главнокомандующего в Москве. -420-
Вот последовало утешение каждого христианина, кои молили Бога о храбром воине и подвиге сего генерала, прославляя его имя и бытие войска русского. Провидение распоряжением военным удалило нашествие галлов и 20 с ними язычников из столицы. Теплые молитвы с внутренними чувствами христианина всюду приносимы были к деснице всещедрого Спасителя мира! Вскоре после сего ополчение вступило в Москву и заняло караулом, а наш полк с прочими близ оной — по квартирам в селениях.
Хочу сказать о видах. Когда мы шли к Москве ополчением, усматриваем, что по полям близ столицы лежало во множестве мертвых, раздутых лошадей, рогатая скотина (конечно, этот презент остался после французов) и что, идучи, должны были перешагивать и обходить эту падаль, и полагаем от того последовали по селениям болезни, от коей и мы должны были получать таковые и нести одинаковую участь. Положение худое, люди растерялись с силами русского мужика, стоя в караулах; не ознакомясь с службою, приходили в изнеможение, и слабость более и более была видна, и болезнь, сильно воцарясь, оказала свое действие, но удержать к прекращению совершенно не было принято никаких мер и пособий медицинских. Что ж – видим, что воины должны быть послушными натуре и удаляться в вечное блаженство, и так что почти до половины ополчения оставалось. Полк, которой начально вступил в караул, взял в Красных казармах в Москве французов – раненых, слабых и больных в прилипчивых болезнях – и от того пострадал, и участь была сострадательная. Полковник, штаб- и обер-офицеры, получа болезни, подвержены все были смертности, и из полка оставалось как их, так и воинов очень и очень немного. А во время походу, идучи с бивак к Москве, которая была не занята неприятелем, мы получили предписание соединиться с прочими полками, впереди нас бывшими, и следовать весьма тихо, чтоб никакого не было слышно говора, и идти в ночь. Вот тотчас снялись с места, прошли поля и, лишь взошли в лес, пройдя с версту, слышим в лесу по обеим сторонам дороги шумный говор, ближе и ближе к нам доходящий. Я, как находился в авангарде, остановил полк, послал о том донесть полковнику, который приказал отрядить команду и в лесу схватить, кто из народа покажется, и расспросить о причине говора. Нарядив команду, отправил; вот ей встретился кучер в кибитке, едет тройкою, а за ним несколько и воинов ополченных. Остановя, -421- команда дознается о встрече этой, то они и кучер отвечали, что повозка ротная и что командир с оною вослед за ними идет, так как за ними – французы; и когда этот отзыв нам дошел от команды, тогда что было начать и как следовать вперед, дабы быть с светом вдруг на месте. По консилиуме положено, чтоб из лесу выйти в поле и остановиться, а потом тогда и дознаться и удостовериться, справедливо ль встреча объявила! Послан я был с исправными верховыми вперед, и, верстах семи отъехавши, как уже начинало светать, я шпорою лошадь – и ближе прискакал к мосту, где полки биваком расположены, откуда слышу в стороне дороги голос знакомый, к нему ближе, нахожу майора Л... в шалаше лежащего, которого спрашиваю, что все ли у них благополучно. Он рад видеть меня, начал говорить, почему полк наш не бывал и не видно его, а я опять повторяю, что у них в баталионе хорошо, как он – командир оного – ответил мне, что еще не получал рапорта, то предваря его, что целая рота с офицером бежала и нас остановила по причине, будто бы за нею французы. Этому разговору он, весьма ужаснувшись, удивился и тотчас кликнуть велел фетфебеля, и даже не одного, а притом и адъютанта, и, разузнав, сказал мне, что тот офицер держал всегда себя слабо и на службе неисправно, находился хмельным, то что ни есть забралось ему в голову, и потому произвел такую постыдность и действие. Выслуша сказанное, я опять на коня, поскакал обратно и донес полковнику, который приказал тотчас идти полку вперед к прочим. Вот и мне досталось попечение о больных по батальону, и, обращаясь с ними, отделяя от здоровых по совету начальника, русскими средствами мог давать пособия, но, не имея медицинских, беспрестанно отправлял сильно болящих в военный гошпиталь, и при эдаком заведывании и уходе, где Бог сохранил от одинаковой участи болезненной, а паче смертной, молил Бога о том, а быть может, и молитвами моих родителей был спасаем. Только и слышишь, что заболело 20, умерло если не столько каждый день, то 10 чел[овек]. Вскоре приказано мне при командовании сотнею, т. е. ротою, ответствовать за оную как начальнику.
Ход куражил по званию меня, и был по службе любим и щастлив начальниками, каковую внимательность я в полной мере чувствовал и оправдывал усердием, чтоб заслужить их доверие, всегда стремился быть прилежным и исполнительным по службе, деятельным в попечении вверенном. -422-
Начинаем с полками очередоваться и вступили в караул по Москве, и я назначен был по 6-му отделению дежурным; продолжалось это несколько м[еся]цев. Видели всюду унылость, стены столицы и башни и здания многие как будто стонали и жаловались на их обругание, и этот предмет заставлял с грустью смотреть и нерадостно проходить мимо разрушения. Простоя время в карауле, слышал, что требуют из нашего полку исправного офицера для партии 800 чел[овек], проводить в Белосток. Полковой начальник хорошо разумел обо мне, присылает казака на гобвахту; письмо пишет, что он, зная меня в качестве и расторопность по службе, советует принять эту командировку на себя и воспользоваться расположением и его вниманием. Что в таком мнении мне оставалось делать! Много боролся в мыслях потерять великодушие и начальника мнение, совершенно несовместно, а тем более что он уже донес обо мне главнокомандующему; хотя с обратным посланным и писал, умолял полковника, чтоб вместо меня назначить другого офицера, так как я не изготовил себя на такой дальний путь, но вижу, что и в приказах отдано – по полку числить меня в командировке. Сменясь с двухдневного караула, являюсь в свой баталион, в квартиру ротную, в восьми верстах от Москвы, провожу вечер в отдохновении, но в расстроенном расположении духа и в беспокойных мыслях, скрепя себя кое-как, отдаюсь в полную волю морфея и крепко засыпаю. В полночь разбудили меня; говорят, что из штаба прислан с бумагами вестовой; когда ж подали свечку, то, прочтя некоторые, нахожу на свое имя ордер; ломаю печать, читаю – и что ж: велено тотчас явиться мне к гражданскому губернатору за наставлением о сопровождении рекрут партии и получить прогоны, как я уже командирован и должен оную принять; страшусь такого похода от своей Отчизны и тотчас посылаю рапорт к баталионному, что-де ни в какую командировку отправиться не могу, а одержим болезнию после смены с караула и простудился жестоко.
Командующий баталионом удивляется, что такая скорая последовала командировка, посылает в полк о смысле моего донесения, откуда и к главнокомандующему, который предписывает, чтоб в возможной скорости явился офицер, а между тем дополнил, где моя квартира и расположена сотня, – я ж точно чувствовал простуду и лихорадочные виды. Валяюсь в квартире в беспорядочных мыслях, угнетающих отсутствием; это расстраивало -423- более мое положение. Вскоре утром взошел ко мне командующий баталионом г[осподин] Л... и, обласкав меня, сожалеет отпустить в командировку, тем более что он лишь только поступил в баталион и без меня ему будет затруднительно не в одном письмоводстве, но и в рационе и убыли воинов, коих всегда по болезни отправляется в немыслимом числе в военный гошпиталь; то без меня останется, как без правой руки, и при сделанных советах окуражил мою слабость, и я также по его мыслям постановил себя.
Прошло не более двух дней, слышу, что ко мне идет майор, командующий полком, узнает о квартире, в которую входит, и видит меня, что я лежу в постели в больном виде. На столе были поставлены близ меня скляночки в виде лекарств, медикаментов, как-то: с квасом, пивом, огуречн[ым] рассолом и что можно было найти в квартире, начинает говорить мне: “Извините, что мы вас обеспокоили бумагами, это воля главнокомандующего, но теперь я вижу вас, что точно больны и отправиться в такой путь назначенный не в состоянии”; я уверял его о том же и просил донести, который тотчас поспешил возвратиться. Вот прошел день, ничего не слышу, а на другой бегут ко мне вестовые, что идет из Главного штаба дежур-майор с адъютантом. Лишь сказав это, как и дверь тогда ж отворяется, и спрашивают обо мне. Ему показали комнату, входит в нее и ближе ко мне, повелительным тоном говорит, чтоб я с постели встал. Я поднялся несколько и сел; он расспрашивает причину болезни и, когда ее стал чувствовать, посмотрел на мой язык белый (который так был заготовлен), и заметно физиономия его была в испуге! Что-то пробормотал по-французски адъютанту, что он находит меня в опасном положении, и тотчас удалился, конечно, от испугу русских болезней и смертности ополчан, а в это время дернул я за мундир адъютанта, чтоб остался, и он выпросился у майора. Пили вместе чай, то он и рассказывал, что этот немец испужался болезни не одной моей, но общей по квартирам и поторопился в путь. После чая и адъютант ушел.
Весьма недолго после того получается в баталионе приказ, чтоб командующий оным и адъютант тотчас явились в полковый штаб. Я собираю свое расстройство и силы, соединяюсь некоторой бодростию, выхожу с места из деревни. Это начало весны 1813 г[ода]. Народ виден в поле в занятиях полевых работ, а я – пеший, -424- подводы иметь трудно, и 17 верст должен был идти в с[ело] Измайлово. Путь меня привел в слабость и изнурение, время было жаркое. Наконец пришел усталый – являюсь к полковнику, у которого тут уже мой баталионный, мне проговорил несколько жалких выражений с тоном гнева, потом велел полковому адъютанту подать предписание главнокомандующего ополчением, чтоб я прочел. Вот я начинаю читать с робостью пространные изъяснения и, не доконча, отдаю; предмет совета обратился в содрогание, по строгому выражению в бумаге, и оттого незаметно как выкатилась из моих глаз слеза. Полковник, говоря мне много иначе, с соболезнованием, что я отказался от командировки и тем ему сделал неприятности по начальству, хотя и начинал я оправдываться, но – без внимания, потом приказал отправиться к своей команде, куда тем же путем и пошел. Боже мой! Какие тогда ни приходили мне мысли – боролся страшно с воображениями, что потерял великодушие полковника и, быть может, его начальства; дошел с трудностию до квартиры и, взойдя в избу, метнулся я на лавку, на войлочную свою постель, – и в мыслях уже мечтал, дни казались даже другими, и моя временная оседлость расстроилась, часы удовольствия удалились!
Бедное человечество! Как невинны, как восхитительны сладкие мечты первых дней твоих!!
Находясь несколько дней в одинаковом положении, рассеиваю себя по полю, занимаясь учением роты; песельники по окончании стараются усердствовать и утешать, но ничего меня не занимало. Затем вскорости получил от полковника ордер, чтоб я немедля отправился в Москву, быть депутатом по Сущевской части, где следствие должно быть немаловажное, и наблюсти все права законов и донесть по окончании коменданту, тогда был оным господин Гессе11.
Бог никогда не оставит без промысла свое творение!
Какая была радость моего положения, видя, что полковник остался внимателен и сделал мне поручение по благородным и радушным его качествам, а чтоб это оправдать, я на другой же день отправился в Москву. Являсь начально к коменданту и получа его приказания, он отправил со мною казака. Но вот я в части, смотрю следствие и, справя, что необходимо быть при мне, окончил до вечерен и донес коменданту, что подозрения на полк никакого не оставил; он, с приятностию благодаря меня, разговаривая о деле, приказал отправиться в свою -425- команду и дал о том весьма лестное сношение в полк за хорошо удовлетворительное окончание поручения, о чем и я донес, то полковник очень внимательно приняв, тогда и он предписанием весьма благодарил меня за похвальное по делу окончание.
А вскоре затем последовало вторичное поручение и частное дознание скромным видом, не доводя о том начальство известностию, – и это я успел окончить желаемым предприятием вполне!
Чрез несколько недель разнесся слух, что нашему полку быть в готовности к походу в Борисов Минской губ[ернии]12, что в Малой Польше . Вот тут у всех нас настали хлопоты, и старались каждый проститься с своей Отчизною и родными, и почти многие успели исполнить намерения свои, но я, Боже мой, никак о том не мог и думать, по обязанности моей в службе, даже и прежде никогда нельзя было удалиться, чтоб быть у своих родителей. Офицеры прочие успели, и по малому числу их, отпуском я не мог и пользоваться. Грустно сносить мне бытие, сердечные чувства сильно разрывались, писал к родным, от коих получил благословение, а к тому ж описывают сильное огорчение, что брат меньшой очень болен и отчаиваются в жизни, а он один лишь у них и был. Одно к другому: получа неприятность, не мог дочитать письма, оно выпало из рук, и я боролся [с] невыразимыми чувствами сострадания, не знал, что и думать; кто старые лета и слабость родителей в болезнях поддержит, если несколько утешать может и иметь о том попечение; сын оставался у них один в глазах.
Взял опять письмо; дочитывая, нахожу слова, писанные рукою больного брата, слабым почерком. Вот они: “Брат! Жалко, что я тебя не увижу скоро, а рад бы был, если б ты приехал, тогда б сказал лично: „Здравствуй" или „Прощай”.
Скоро навлекло на жизнь его подозрение, кровь родственная закипела у меня, и сердце сильно забилось! Не мог скоро опомниться и привести себя в спасительные чувства, укрылся от глаз людей, метнулся на лавку. Писарь тут начинал уговаривать, подает мне капли и начал шуточные разговоры, стараясь развлечь, говоря притом, полно ли быть мертвому, что на моем лице смерть, а должность требует теперь присутствия духа, дожидаются за приказами. Вслушиваюсь в разговор, обертываюсь и велел раздать приказы полковые к сотенным начальникам. Я даю писарю читать полученное мною письмо, -426- а он, прочтя, опять шуточно сказал, что мой брат не в числе еще мертвых. Дня с два не находил себя, как бы надо быть, и, несколько освежась в занятиях, поехал в штаб и, представя полковнику письмо, умолял его, хотя на несколько дней позволил бы увидеться с родными и проститься. Он очень сожалел о таковой участи, а более, что удовлетворить не может, и просьбы мои остались тщетны! Резоны по службе: в настоящее время отпустить никак нельзя, поход скоро, надо к тому изготовиться. Боже мой! Положение мое беспокойное и есть невыносимое, какие меры принять к своему утешению. Служба не требует, и она чужда от домашних обстоятельств, надо себя переломить и одолеть.
Время летело быстро; настало 25 июля, и получаем из штаба полкового приказ, что по высочайшему повелению полк должен выступить с 1 августа из Москвы и следовать в Борисов и к тому времени приготовиться в полном порядке; вот новые выполнения, и каждый сотенный начальник озабочивался приготовиться к походу. Наконец выступили наши роты с квартир, чтоб соединиться к полку; я, по должности адъютанта, ехал впереди баталиона. Подходим к Москве-реке, чрез которую надо переправиться; остановя пустые суда больших барок, переправился с баталионом к селу Перерве, на близком расстоянии лугом. Закурил трубку с табаком, закричал, чтоб песельники шли вперед; и, идучи с веселым энтузиазмом и выкуря трубку, хотел ее продуть, а как только показались избы, то вдруг в эту минуту подо мною лошадь метнулась быстро в сторону, а я с нее в другую. Ушибся больно, меня подняли и вели под руки, потом собирали по лугу, где эполеты, шарф и саблю. Вот опрометчивость свою вспомнил, а более о лошади, которая недолго за этим походом приведена из степи и подарена благодетельною особою на путь с охотным его удовольствием; и остался пеший, с изорванным шарфом и с сломанною саблею, привели к знакомому и в одной со мною должности бывшему подпоручику Диаконову, который, соболезнуя о моем положении, всячески старался помочь от чувствуемой мною в боку боли; молил Бога, что нашел дворянина в благородном его сочувствии; а за лошадью много было разослано в разные стороны, и сколько ни старались хотя б где увидать, но совершенно пропала оседланная. Ночевавши как у товарища по службе, послал в полк о своей болезни и случае бывшем. Принимался за спиртовые мази и растирал бок. А на другой день -427- с большою трудностию отправился на подводе в полк ради исправления своей должности, потом вскоре отправился со штабом в Москву. Подходя к заставе, тут главнокомандующий велел скомандовать: “По отделениям”, и шли Москвою церемониальным шагом, с песельниками перед каждым баталионом, а когда на барабанах пробьется генерал-марш, то тотчас песельники начинали на голос. И выходили в поле на генеральную военную дорогу, и бой барабанов переменился, скомандовали: “Пики на правое плечо”. Взглянули в последний разлуки час на Москву как грудь Отчизны, перекрестясь с сокрушенными сердцами и помолясь на сияющие золотые кресты и главы, более приводило всех в беспокойное по чувствам положение, пошли вольным шагом вперед по тракту.
Проходим небольшие города и вступаем в Вязьму. За оным чрез Днепр ведущий излучинами путь в Смоленск, который окружен твердо-толстою каменною стеною и большими с водою рвами. Он был в руинах неприятеля, и заметны во многих местах на стенах и башнях знаки от пушек, и оные были взорваны, как и крепость, и оставлены следы, как свирепого зверя, злого француза. Идем на Красной, и там такие же остались виды, потом на местечки Белоруссии, и остановились на дневку в одном; в этом более находилось жителей жидов, нежели христиан, и вот еще последовал со мною случай.
Лишь заняли и разошлись по квартирам в местечке этом (оно на большой реке Днепр, и через нее находился мост, а на самом берегу реки, при выезде, трактир, куда из офицеров уже последовало посещение), а на другой день фетфебель пришел ко мне с растерянным видом на лице. Спрашиваю его, что не случилось ли; он с испугом своим стал говорить, что офицер, бывший в ариергарде под наблюдением и арестом, в трактире у жида пьет, буянит, все бьет в шкапе хрустальную посуду и что попало в глаза, а биллиард рубит саблею и сукно исполосовал. Я тотчас пошел и донес о том полковнику, который приказал взять мне двух исправных юнкеров и фетфебеля и осторожнее офицера арестовать, куда я отправился, имея при себе юнкеров из московских – Вагнера и Крупицкого, коим было лет по 20; распорядился, чтоб они подошли к трактирному окну, которое было низко от земли, а фетфебелю приказал стоять скрытно у двери, чтоб не выбежал, а с офицером заняться разговором юнкерам, кои и подошли к окну, на коем сидел офицер, который, увидя их, начал потчевать красным -428- вином, бывшим перед ним в бутылке; когда ж он обернулся к нам, в то время сзади я, тихо взошедши в трактир, из-под биллиарда подлез к окну, подле коего в стороне стояла его сабля обнаженная, схватил ее и отдал фетфебелю, коему приказано тогда тут быть, а потом, обратясь к офицеру, сказал, что он арестован. Он оглянулся и хотел взяться за саблю, но, видя, что ее уже на месте нет, тотчас вскочил на окно и выпрыгнул, но мои удальцы схватили, удержать не могли, он, вырвавшись от них, с криком “Французы!” бросился в реку Днепр. Берег оной крутой, и вижу, что он на спине, еще вода держала, то я и говорю юнкерам: “Надо вытащить”, то из них один тотчас бросился, едва не утоп, полагая, что у берега неглыбоко, а осталась его одна голова видна, стоя, однако ж, на дне ногами. Мне очень его стало жалко и испужался такого случая, и я бросился туда ж, чтоб сохранить его жизнь, не велел трогаться ему с места, а сам начал доставать руками, стоя по плечи в воде, и притянул за казакин офицера; тут сбежался народ, и нас вытащили, а офицер, вскочивши, на сухом берегу стоя, как со сна проснулся, говорит: “Вот не дали и утопиться”. И в таком виде, мокрые все, пошли на квартиру ко мне, отдали одежду сушить; я, переменя казакин, пошел объявить о случившемся происшествии полковнику. Он, видя меня в испуге и бледным, начал скромно журить за неосторожность: “Не нужно б бросаться и подвергать себя и юнкера смерти, пусть бы один утопился, кто желал” – и благодарил за арест.
Засим, выступя из местечка, следуем далее и остановились в Ельне на дневку, где комендант почтенных лет, в орденах и массивный, пригласил полковника, баталионного и меня на обед и чтоб еще кто может получше из офицеров быть; то полковник, мне желание это передав, сказал, чтоб незамеченных пригласить, что и было исполнено. Собравшись все у коменданта, сели за стол, хозяин лишь начал наливать по тарелкам горячий суп, в сию минуту показался тут же, в комнате, и тот арестованный офицер и, садясь за стол на порожнее место, оглядел всех, а полковник в смущенном виде обернулся ко мне и удивлялся такому гостю. В это самое время офицер посетивший, схватя тарелку пустую, сильно пустил вдоль стола, и ею задело у некоторых налитое горячее; хозяина залили, и хрусталь затрещал и разбился, черепки от тарелки контузили некоторых. Вот опять происшествие. Видя, что комендант в досаде и смущении, его всячески упросили, -429- уже полковник, чтоб оставил без взыскания и что офицер уже себя теряет званием и подвержен слабости, за то находится под арестом, и еще надбавится за дерзость и самовольное прибытие, что и последовал весь поход в ариергарде при обозах.
Наконец вступаем в Борисов 25 сентября и в караул. Начально обращаемся вниманием на этот город, он довольно скучной и скудный по всем частям: съестных припасов нет, привозу не бывало, местность дикая, строение небольшое и разбросано, жители – поляки и довольно евреев, по улицам и округ домов не только нечистота, но ужасная неопрятность жидовская, а вдобавок этого еще и выгорен и ограблен французами, и ничего совершенно доброго не видно. С одной стороны порядочная окружает река Березина, у которой было жаркое сражение русского с французским войском; по другую несколько сторону города впадает в Березину небольшая, но и болотистая речка, более, нежели первая, а к верху за рекою застроенная на горе довольно хорошая и надежная крепость, в полном ее виде устроение в самой горе и место песчаное. Чрез Борисов следовали нередко господа генералы, штаб- и обер-офицеры по поручениям. По прибытии бригадного генерала Грессера13 проездом пригласил нашего полковника Черепанова с двумя офицерами и чтоб я находился тут же, на его квартире, оставил обедать. Разговаривая с полковником, просил его, чтоб отпустил меня для занятия места адъютантского, присовокупя, что я чрез то много выиграю, и докуда идти будут к Парижу, то я получу чины, а вступя в оный – и жирные эполеты14. Таковое лестное выражение принято внимательною благодарностию, и это б полковник охотно исполнил, но мой отец недавно пред тем писал к нему, что желает, дабы я, возвратясь, утешил преклонные его лета и успокоил в слабости здоровья и закрыл бы его глаза, как на одного из детей полагают на меня надежду. Сия-то священная обязанность удержала меня от желаемого и предлагаемого намерения, чтоб в армейской службе найти щастливую прешпективу, и, наконец, воля моего отца должна быть исполнена, и я остался оканчивать в ополчении. Кто ж из усердствующих нас захочет отдалить себя от призыва и веления царя! Каждой скажет:
Уж враг идет! Летим сражаться,
Чтоб каждый, честию водим,
Готов был с жизнию расстаться.
Друзья! Умрем иль победим. -430-
Наступило вот и 6 марта 1814 года. Мы получаем от главнокомандующего ополчением предписание с высочайшим повелением из Франции от 22 января15. Вот оное в каких словах:
“С покорением Данцига16 и с переходом действующих армий за Рейн признал я нужным распустить по домам ополчение!” – и проч.
Каждой из нас благословлял по чувствам сердца благоденствие великого государя, который во время неприятельского года сказал: “1812 год кончился! Россия пересилила гений Наполеона”. Александр пребыл верен своему слову: “До тех пор не вложу меча во влагалище, пока ни единого врага не останется на земле русской”.
Вот тут с каким веселым духом всякой из начальников ротных занят был к приведению в порядок к выступлению обратно в свою Отчизну с рядами оставших[ся] ополченных воинов, о которых слышно было, что ополчение возвратится третия часть или меньше по случаю болезней и бывшей смертности под Москвою, а к тому еще изнурясь походом.
Все трудности преодолев,
Искать по долгом разлученьи,
Искать – увы! – но не найти!
Судьба, какие ты мученья
Не приготовила для смертных?
Наконец, надо было благодарить за гостеприимство и ласки наших польских хозяев, по мнению командующего баталионом капитана П..., который, призвав меня, желал, чтоб сотенные начальники на это согласились. Я отвечал, что за всех говорить на его предложение не могу, а притом напомнил ему об известной сумме, которая не будет в тягость артелей в сотнях. Вот вижу, что мой ответ показался ему неприятен, а лицо доказывало досаду. Это скоро еще и удостоверилось. Наутро он велел у меня взять тетрадь отдаваемых приказов. Это мне показалось весьма странным: он, а не адъютант захотел сам писать и скоро возвратил к исполнению; я читаю и нахожу, что командуемую мною роту берет себе в ответственность и распоряжение и чтоб более за мною не состояла.
Так часто случая бываем мы игрою
И часто злобною утеснены судьбою.
Надежда к лучшему, когда и ты – мечта!
Забавы, радости все будут суета!
Не ожиданный мною случай не только чувствовал досадою, но более и обидою. Заведывая ротою довольное -431- время, в которое влюбил в себя команду, и я расположен к ней был, как отец к детям. Укоризненный поступок капитана, без причины, тем более чувствовал я, что при конце отхода и возвращения по домам такую оказать сотруднику по службе и хорошо знакомому одноземцу, и, видя его хладнокровие в обращении и большую перемену в команде, грустно было сносить свое оказанное усердие и что уже им принималось не по службе, а личным неудовольствием.
Бог никогда не оставит без промыслу свое творение! Эта сотня узнаёт свое отбытие от меня к новому командиру с чувством любви, крайне соболезнует и ропчет; в доказательство своей приверженности намерена была удалить от себя послуги, чтоб артельных лошадей с упряжью оставить у меня на обратный поход, и зная притом мое состояние — прекрасно для меня весьма служило бы спокойствием в пути, но и тут капитан разными видами желал иметь лошадей при себе и, несправедливо присвоя без желания роты, исполнил властию корыстолюбия. Я не роптал на мою участь и бытие.
Смертным не дано повелевать щастием,
Они могут стараться заслужить его!
Итак, оставши себя при одной адъютантской должности, не платил капитану досадою и холодностию, а по службе был прилежен в исполнениях; вскоре, неимоверно о моем случае и положении узнав, добродушный полковник приказал, чтоб я находился при нем и исправлял должность адъютанта по полку, не оставляя и баталионы; исправляя хотя с трудностью, в особенности по письмоводству, но отказаться я не мог, видя при том радушие и внимательность полковника. Я более поощрял себя в исполнениях охотным усердием. Время уже наступило к выступлению ополчения; сменяемся с караула казаками, спешили их с коней и выходим с полком из Борисова, из Минской губернии по тракту на Смоленск.
О ты, которого снедают
В сей жизни горесть и печаль,
В несносной кто вздыхает доле,
Питай сию приятную мысль.
Простри свой взор на лучший свет:
Видишь там своих любезных,
По коим часто слезы лил,
Всегдашней радости живущих!
Подходя к Смоленску, последний имели ночлег в стороне, а наутро, выходя с командою на тракт, где назначено -432- соединиться прочим ротам, также бывшим в стороне в селениях, я пошел вперед пеший и отделился версты на четыре; почувствовал в голове боль, и лицо горело, потом озноб, не понимаю отчего. Скоро затем нагнал меня в своей кибитке на лошадях полковник и хотел, чтоб к нему я сел, но я, поблагодаря, отозвался от предлагаемого, полагая, что весенняя хорошая погода не прогонит ли мою чувствуемую боль; он уезжает, а я еще с версту прошел, но нахожу себя хуже и хуже, сел на месте, глаза стали тупеть, потом, осматриваясь по тракту, заметил, что идет запасная полковника повозка, машу кучеру, чтоб подъехал, и иду к нему. Он, видя меня, что я прихожу в расслабление, помог мне сесть в повозку, и поехали, чтоб догнать впереди полковника, но почти под Гжатском догнал и вместе въехали в назначенную штаб-квартиру в Смоленске. Меня заметил весьма больным, глаза мои были мутными – расспрашивает о причине и ответа удовлетворительного не получил. Видя лежанку в другой комнате теплую, тотчас метнулся, надеясь, что на ней не согреюсь ли, чувствуя озноб. Но вижу, что более усиливается оный, а пальцы начали синеть, и я остался в худом положении, обескуражен. Потом зовут к полковнику пить чай, но слабость увеличилась, с трудом пришел и выпил не аппетитно. Он советует принять мне порошок рвотный или воды; исполня это, на третий прием удовлетворился, и действие последовало, и я находил себя будто б в другом виде, и болезнь взяла другой оборот. Наутро отправляемся далее по тракту, и в пути опять чувствовал те же следы, как и при начале. Вступаем в Вязьму на дневку, тут я отказался от занимаемой должности; полковник с соболезнованием старался мне подать пособия от болезни.
На мое неожиданное щастие, Бог послал в это время, как мы в Вязьме, директора всех гошпиталей. И лишь появился в комнате полковника, то он просит его посмотреть меня и сколько можно помочь в болезненном положении. Вот он, пришед ко мне, внятно осматривая, проговорил несколько приятно и тотчас написал рецепт и при себе приказал за лекарствами послать в аптеку. Исполнено было скоро – принесено довольно порошков и склянку большую микстуры, все это чтоб в два дня употребить, как на ассигнатурке17 значится. И что ж еще обратилось в мою пользу: поход наш должен приостановиться, и выступать было нельзя, так как накануне этого дня пошел и пошел большой снег, – вот случай -433- неожиданный, тем более удивило нас, что наступили дни святой Троицы и Духов день. А я успел принять лекарство, но на ноги с трудностию приподнимался с постели, а в глазах не видно было дня, все ночь казалась. Спрашиваю, что – день или ночь, получал ответ, что день, и чувствовал себя лучше, так что мог отправиться с полком далее, и как вступили почти на землю русскую, то, оканчивая белорусскую, каждый христианин ополченный радовался и, подымая кусок земли, целовал, говоря, что близится к груди своей русской Отчизны, и с радостным лицом лучше тут умереть, нежели, хотя были и слабые после болезней, оставаться в Малой Польше!
Вскоре потом подходим к Можайску, и я начинал исподволь приниматься за свою обязанность.
Провидение! Сколь многочисленны пути для твоего прославления добродетели и защищения невинности.
Каждый шаг попечения обо мне я не мог оценить великодушие полковника, а лишь чувства были преданы истинною признательностию, и, душевно благодаря, молил за него Бога! Вот утешительная мысль, и притом, что я скоро увижу свое родство. А на месте были следы наступающей весны, в некоторых лишь местах в лесочках лежал снег. В половине мая развертывались на березках уже листочки, на эту зелень с удовольствием и приятностию обращалось наше внимание с приближением наступающего лета.
Вскоре подходим с полком к Москве и расположились по квартирам в ближних селениях; тут последовало распоряжение, чтоб с командами следовать по двум трактам, пройдя Москву, вступить в Переславль и Юрьев. Этот случай чтобы не потерять, пожелал взять выполнение на себя и объявил полковнику. Он с родным радушием поручил мне команду и снабдил даже о службе аттестатом. Прощаясь с ним как с родным и с преданною чувствительностию благодаря за внимание и его благосклонность, беру денщика, сажусь на лошадей, заготовленных на путь, и быстро пустился, и скоро вот уже и в Москве. Бегу с квартиры к главнокомандующему оной, чтоб получить подорожную. Ее тотчас же выдали, а лошадей дать не могли в ожидании тяжелой в почтамт почты. Скучаю целый день на квартире, где время казалось за год, и уже в 9-м часу пополудни лошади были у меня. С поспешностию уложился и тотчас по тракту из Москвы отправился на Переславль, а на другой день около вечерен и в Переславль; немедленно переменив -434- лошадей, лечу в грудь своей родины и в тот же день, 23 мая 1814 года, приехал в Юрьев. Вот я уже и дома, с радостию иду на двор, тут собачонки залаяли, и потом выбегает человек, он не узнает меня по военно-ополченской одежде, я с ним шутя говорю и иду к крыльцу, велю, чтоб отворили двери наверху в покои, а он, останавливая, говорил, что господа легли спать, и показывает идти во флигель, а потом доложить. Я сам вбег на крыльцо и вхожу в гостиную комнату, стал ходить, но, видно, предупрежден человеком отец мой, спешит надевать сюртук, чтоб встретить меня за стороннего курьера, и лишь показался, то я подбег к нему и беру руку, целую, говорю, что я – сын его Иван! Теперь так описать эту встречу не в состоянии. Боже мой! Его сердоболие, чувствы о моем возвращении взволновали, и слезы катились мне на руки, обняв с горячим восторгом. К нему бежит меньшой мой браг, а за ним торопится и мать – радостные приветствия разливались общеутешительным влиянием у каждого в душе... -435-
 

Примечания
 

1. Благовещенский Иван Матвеевич (1786-после 1859) – мелкий провинциальный чиновник. Из обер-офицерских детей. Родился в г. Юрьеве-Польском Владимирской губ. Службу начал канцелярским служителем Главной соляной конторы в Москве в 1801 г. С 1809 г. – секретарь Юрьевского уездного суда, коллежский регистратор. В августе 1812 г. вступил прапорщиком в 5-й полк ополчения Владимирской губ. под командованием полковника Н. Я. Черепанова и был назначен батальонным адъютантом и командиром сотни (роты). Благовещенский был пожалован орденом Владимира 4-й степени, по которому получил потомственное дворянство.
2. Так в тексте.
3. Долгоруков Иван Михайлович (1764-1823) – владимирский гражданский губернатор в 1804-1812 гг., известный поэт.
4. Речь идет о манифестах Александра I о создании ополчения 6 июля 1812 г. и об организации округов ополчения 18 июля 1812 г. 24 июля 1812 г. было принято постановление Владимирского губернского дворянского собрания о созыве ополчения.
5. Голицын Борис Андреевич (1766-1822) – князь, генерал-лейтенант, в 1812 г. начальник Владимирского ополчения.
6. Ковров Владимирской губернии.
7. Лобанов-Ростовский Дмитрий Иванович (1758-1838) – генерал от инфантерии, в 1812 г. ведал формированием резервных частей. В 1813 г. назначен командующим резервной армией.
8. Предписание М.И. Кутузова начальнику Владимирского ополчения Б.А. Голицыну от 11 сентября 1812 г.
9. Черепанов Николай Яковлевич – в 1812-1814 гг. полковник, командир 5-го полка Владимирского ополчения.
10. Имеются в виду башкирские казачьи полки, сформированные в августе 1812 г.
11. Гессе Иван Христианович (1757-1816) – в 1812 г. генерал-лейтенант, московский комендант.
12. Т.е. Западной Белоруссии.
13. Грессер Александр Иванович (1772-1822) – в 1812 г. полковник инженерных войск. В составе 7-го пехотного корпуса Н.Н. Раевского участвовал в арьергардных боях 2-й Западной армии, в Смоленском сражении 4-6 августа. С декабря 1812 г. – генерал-майор.
14. Речь идет об эполетах штаб-офицера, имевших особую окантовку канительной бахромой.
15. Указ Александра I командующему Данцигским корпусом Александру Вюртембергскому.
16. Ныне г. Гданьск (Польша).
17. “Сигнатурка”, от франц. signature, здесь: предписание провизора.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU