УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Поливанов А.А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г.–13 марта 1916 г.).

 

Введение
Глава 5. Перелом.
Глава 5. Перелом (продолжение главы).
Глава 6. Октябрь 1915 года.
Глава 7. Ноябрь 1915 года.
Глава 8. Декабрь 1915 года.
Глава 9. Январь 1916 года.
Глава 10. Февраль 1916 года.
Глава 11. В марте 1916 года.

 

Введение // Вопросы истории. 1994. №2. С.119-121.
 

Поливанов представляет собою одну из крупных фигур в высших военно-административных сферах последнего десятилетия монархии, отмеченного таким безлюдьем.
Алексей Андреевич происходил из старой дворянской семьи. Родился 4 марта 1855 года. Военное образование получил в Николаевском инженерном училище, откуда в 1874 г. вышел в лейб-гвардии Гренадерский полк. С полком, в чине подпоручика, он отправился за Дунай во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг., и в первом бою под Горным Дубняком 12 октября 1877 г. был тяжело ранен в грудь. Этим кончилась боевая служба Поливанова. Во время лечения от раны в лазарете Красного Креста в Киеве Алексей Андреевич сблизился с семьей киевского генерал-губернатора А.Р. Дрентельна и потом в течение всей своей жизни поддерживал с ней дружеские сношения. Участие этой семьи не осталось без плодотворного влияния на всю дальнейшую карьеру Алексея Андреевича.
После выздоровления Поливанов поступил в Николаевскую инженерную академию, курс которой кончил по второму разряду. При окончании Инженерной академии старший брат Алексея Андреевича, бывший полковым адъютантом Гренадерского полка и флигель-адъютантом Александра II, скончался, и Алексей Андреевич поторопился вернуться в полк занять место брата, что сулило в скором будущем флигель-адъютантские вензеля. Однако вступление на престол Александра III изменило условия службы в гвардии.
В 1885 г. Поливанов, имея уже чин штабс-капитана гвардии, который не допускал поступления в академию, был в виде исключения и по особому высочайшему повелению принят в Николаевскую академию Генерального штаба, которую и окончил первым в 1888 году. По окончании Академии Алексей Андреевич вышел на службу в Генеральный штаб в Киевский военный округ, которым все еще продолжал командовать Дрентельн, скончавшийся, впрочем, в том же году.
Прослужив в штабе Киевского военного округа два года на должности старшего адъютанта мобилизационного управления, Поливанов перешел в Главный штаб, и вся его дальнейшая служба проходила уже в центральных управлениях Военного министерства. С 1890 по 1899 г. Алексей Андреевич занимал второстепенные должности в Главном штабе, а с 1899 г. по конец 1904 г. был главным редактором официальных военных органов «Военный сборник» и «Русский инвалид».
Таким образом, до 50-летнего возраста карьера Поливанова ничуть не отличалась от карьеры заурядного офицера Генерального штаба того времени. Но с конца 1904 г., когда русско-японская война отвлекла часть сил Генерального штаба на фронт, Алексей Андреевич начал быстро повышаться, достигнув за полтора года поста помощника военного министра. За эти полтора года он был два месяца
-119- постоянным членом и управляющим делами Главного крепостного комитета, пять месяцев – генерал-квартирмейстером Главного штаба и десять месяцев – начальником Главного штаба. Такому быстрому продвижению способствовали, кроме случая, большой ум Алексея Андреевича, знание им по прежней службе всей машины центрального управления, его трудолюбие, воспитанность и привлекательность в обращении. Сам любивший работать, он умел выжимать соки и из своих подчиненных.
С апреля 1906 г. Поливанов бессменно был шесть лет помощником двух военных министров, Редигера и Сухомлинова, имея непосредственное сношение с законодательными палатами, и особенно с Государственной думой. Личные качества Алексея Андреевича приобрели ему большую популярность среди членов Государственной думы, а через нее – и общественных кругов. Частые посещения Совета министров заставили и представителей высшей бюрократии оценить его способности. Таким образом, он вправе был считать себя ближайшим кандидатом на пост министра. Но судьба решила иначе. Первоначальные очень хорошие отношения с Сухомлиновым постепенно обострились, и не без его влияния Поливанов в 1912 г. был отчислен от должности помощника военного министра с оставлением членом Государственного совета, которым он состоял с 1 января 1912 года.
После ухода из Военного министерства Алексей Андреевич очень сблизился с великим князем Александром Михайловичем, приняв на себя главное руководство по сбору пожертвований на воздушный флот. Когда началась мировая война, Поливанов принял ближайшее участие в работе принца А.П. Ольденбургского по эвакуации раненых, пока, наконец, в июне 1915 г. не получил поста военного министра. Это время он подробно описывает в своих мемуарах. После отчисления в марте 1916г. от должности военного министра Поливанов не играл заметной роли до февральского переворота 1917 года.
Первый военный министр Временного правительства А.И. Гучков приблизил к себе Поливанова, сделав его председателем особой комиссии по построению армии на новых началах. Алексей Андреевич, который всегда сознавался, что он в строевом отношении совершенно несведущ, взял на себя эту работу и, связав свое имя со всеми реформами этого неудачного министра, поколебал то уважение к себе, которым он законно пользовался в русской армии.
Во время правительства Керенского Поливанов находился в тени, а при советской власти он, после долгой изоляции, в 1920 г. быстро пошел в гору, заняв место члена Законодательного совета и Особого совещания при главкоме. В том же году он поехал в составе делегации для ведения мирных переговоров с Польшей в Ригу, где скончался от тифа.
Из литературных трудов перу Поливанова принадлежит только исследование деятельности интендантства в войнах с Турцией 1853-1856 и 1877-1878 годов.
Алексей Андреевич был женат на дочери генерала Н.А. Шлиттер, такой же близкой к семье Дрентельна, как и он сам. От этого брака у него был единственный сын, который в чине поручика Гренадерского полка был убит в начале мировой войны.
Таковы сведения о жизненном пути Поливанова, помещенные в книге «А. А. Поливанов. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907-1916 гг.», которая была издана в 1924 г. под редакцией профессора Академии Генерального штаба генерала А.М. Зайончковского, лично знавшего автора воспоминаний и воспользовавшегося его послужным списком.
В рукописи воспоминаний{1}, подготовленной к печати самим Поливановым, каждой главе предпослана экспликация. Чтобы читатель публикуемой ниже рукописи получил представление о первых пяти главах, вошедших в книгу, изданную в 1924 г., приводим эти экспликации в том виде, как их составил в 1919 г. сам Поливанов:
 

«Глава 1. В июне 1915 года{2}.
Вызов в Ставку Верховного главнокомандующего и назначение управляющим Военным министерством. Заседания в Ставке Совета министров и рескрипт председателю его статс-секретарю Горемыкину. Подробности об увольнении генерал-адъютанта Сухомлинова. Вступление в управление министерством. Обстановка на театре войны. Положение дела по снабжению армии и ближайшая программа деятельности по снабжению. Личный состав старших -120- чинов министерства. Особое совещание для объединения мероприятий по обеспечению армии предметами боевого и материального снабжения. Письмо А. Н. Куропаткина. Постановление о созыве законодательных учреждений ко дню годовщины войны.
 
Глава 2. К годовщине войны.
30 июня – первый доклад у Государя. Назначение А. Н. Куломзина председателем Государственного совета. Начало эвакуации Риги. Личный доклад 7 июля и заседание Совета министров 8 июля в Царском Селе. Причины наших военных неудач в начале войны и результаты их расследования. Письмо ген. Янушкевича по поводу ознаменования годовщины войны. Законопроекты, приготовленные для внесения в Государственную думу. Письмо о нуждах армии. Приказы на 19 июля.
 
Глава 3. В Государственной думе и в Государственном совете.
День 19 июля в Государственной думе и в Государственном совете: выступление правительства и ответные речи. Рассмотрение в соединенных комиссиях Государственной думы законопроекта об Особом совещании для объединения мероприятий по обороне государства. Образование Верховной комиссии для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиною несвоевременного и недостаточного снабжения армии, и объявление об этом Государственной думе. 29 июля – заседание Совета министров в Царском Селе по вопросу о наделении землей отличившихся и пострадавших на войне. 1 августа – заседание Государственной думы по законопроекту об Особых совещаниях.
 

Глава 4. Перемена верховного командования армиями и начало проявления «темных сил».
4 августа – Государь объявил мне о своем намерении принять на себя верховное командование армиями. В Совете министров рассмотрено Положение о военно-промышленных комитетах и приняты льготные меры по отношению к евреям-беженцам. Моя поездка к Верховному главнокомандующему в Могилев и к главнокомандующему Северо-Западным фронтом в Волковыск. Переписка моя с ними. Возникновение мысли о замене И.Л. Горемыкина мною. Разговор с Горемыкиным о военной цензуре. Письмо от великого князя Николая Николаевича, доклад мною этого письма Совету министров и Государю. В Совете министров о цензуре и разговор А.В. Кривошеина с Государем. В Государственном совете законопроект об Особых совещаниях. В Государственной думе законопроект о призыве ратников 2-го разряда. Решение Совета министров просить Государя не отзывать великого князя Николая Николаевича от верховного командования и заседание по этому предмету в Царском Селе. Письмо министров к Государю. Торжественное открытие в Зимнем дворце начала занятий Особого совещания по обороне в новом его составе. Мой доклад Государю перед его отъездом и испрошение снятия служебных ограничений с офицеров-поляков».
Последний абзац этой главы, опущенный в книге, изданной в 1924 г., гласит: «На другой день утром мы в газетах прочитали, что 22 августа в 10 час. вечера Государь отбыл из Царского Села в Действующую армию и что его в поездке сопровождают: министр Императорского Двора и Уделов, генерал-адъютант граф Фредерикc, флаг-капитан Его Величества, генерал-адъютант Нилов, дворцовый комендант Свиты Его Величества генерал-майор Воейков, в должности гофмаршала Свиты Его Величества генерал-майор князь Долгоруков, командир собственного Его Величества Конвоя Свиты Его Величества генерал-майор граф Шереметев и Саблин и лейб-хирург Федоров».
Публикацию подготовил В.В. Поликарпов.
 
 

Глава 5. Перелом. // Вопросы истории. 1994. №2. С.121-137.
 

23 августа в Ставке и на театре войны. Течение общественной мысли: Прогрессивный блок в Петрограде, резолюции в Москве, среди правых. В заседаниях Совета министров 26 и 28 августа. Горемыкин ставит вопрос о прогрессивном блоке и о роспуске Государственной думы. Письмо ко мне Государя от 28 августа. Неожиданный отъезд Горемыкина в Ставку. Манифест -121- о призыве ратников ополчения 2-го разряда. Горемыкин привез указ о роспуске Государственной думы. Моя поездка в Ставку, беседа с ген. Алексеевым, письмо ко мне генерал-адъютанта Куропаткина, личный доклад Государю. Деятельность Особого совещания по обороне. Мой разговор с великобританским и японским послами. Резолюции, принятые в Москве. Заседание Совета министров в Ставке. Распоряжение из Ставки об осмотре заводов. Отбытие в Лондон миссии вице-адмирала Русина. Увольнение от должности князя Н. Б. Щербатова и А.Д. Самарина и назначение управляющим Министерством внутренних дел А.Н. Хвостова.
23 августа, по прибытии Государя в Ставку, им был подписан там целый ряд актов, устанавливающих перемены в верховном командовании армиями. Начальник штаба поднес ему к подписанию проект приказа армии и флоту, составленный в обычных выражениях:
«Сего числа Я принял на Себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий». Но этот текст был признан недостаточным, и на поднесенном проекте было собственноручно добавлено: «С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты родины до конца и не посрамим Земли Русской».
Были подписаны рескрипты великому князю Николаю Николаевичу и графу Воронцову-Дашкову, проекты которых я вручил во время моего доклада в Царском Селе накануне.
При составлении рескрипта великому князю, весьма трудно было найти обоснование для его перевода на Кавказ. Вот этот рескрипт:
«Ваше Императорское Высочество. Вслед за открытием военных действий причины общегосударственного характера не дали Мне возможности последовать душевному Моему влечению и тогда же лично стать во главе армии, посему Я возложил Верховное командование всеми сухопутными и морскими силами на Ваше Императорское Высочество. На глазах всей России Вашим Императорским Высочеством проявлена на войне непоколебимая доблесть, вызвавшая глубокое доверие и молитвенные пожелания Мои и всех Русских людей, неизменно сопутствовавшие Вашему Имени при неизбежных превратностях боевого счастья.
Возложенное на Меня свыше бремя Царского служения родине повелевает Мне ныне, когда враг углубился в пределы Империи, принять на Себя Верховное командование действующими войсками и разделить боевую страду Моей армии и вместе с нею отстоять от покушений врага Русскую Землю. Пути Промысла Божьего неисповедимы, но Мой долг и желание Мое укрепляют Меня в этом решении из соображений пользы Государственной.
Усилившееся вторжение неприятеля с Западного фронта ставит превыше всего теснейшее сосредоточение всей военной и всей гражданской власти, а равно объединение боевого командования с направлением всех частей Государственного управления, отвлекая тем внимание от нашего Южного фронта. Признавая при сложившейся обстановке необходимость Мне Вашей помощи и советов по нашему Южному фронту, назначаю Ваше Императорское Высочество Наместником Моим на Кавказе и Главнокомандующим доблестною Кавказскою армиею, выражая Вашему Императорскому Высочеству за все Ваши боевые труды глубокую благодарность Мою и Родины.
Пребываю к Вам неизменно благосклонный и искренно и сердечно Вас любящий Николай. Ставка, 23 августа 1915 года».
Рескрипт графу Воронцову-Дашкову, после перечисления его заслуг за 10-летний период управления Кавказом, оканчивался следующими словами:
«Уступая вашему настойчивому желанию посвятить ваши силы работе, более соответствующей здоровью вашему, расстроенному непосильными трудами, Я с душевным сожалением освобождаю вас от обязанностей Моего Наместника на Кавказе, Главнокомандующего Кавказскою армиею и войскового наказного атамана и, искренно ценя ваши заслуги перед Престолом и Отечеством, назначаю вас состоять при Мне. Я глубоко уверен, что отдохновение от многосложных обязанностей восстановит ваши силы, и вы еще долго будете полезны Мне и государству вашей опытностью и беспристрастными советами. Глубоко уважающий вас и искренно благодарный Николай». -122-
Были подписаны также указы Сенату об этих назначениях и посланы о вступлении в предводительствование войсками телеграммы президенту Французской республики, королям английскому, итальянскому, бельгийскому, сербскому, черногорскому и императору японскому{3*}.
В свою очередь издал приказ от себя и великий князь Николай Николаевич:
«Сегодня во главе вас, доблестные армия и флот, стал САМ ДЕРЖАВНЫЙ ВЕРХОВНЫЙ ВОЖДЬ ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР. Преклоняясь перед вашим геройством за более чем год войны, шлю вам Мою душевную сердечную, горячую благодарность. Твердо верю, что, зная, что САМ ЦАРЬ, КОТОРОМУ вы присягали, ведет вас, вы явите новые, невиданные доселе подвиги и что Господь от сего дня окажет своему Помазаннику Свою всесильную помощь, дарующую победу. Генерал-адъютант Николай».
Ко времени совершившейся таким образом перемены верховного командования положение на нашем европейском театре войны было таково: постепенное в течение пяти месяцев отхождение наших армий и оставление ими Царства Польского привело к тому, что сильно изогнутый к стороне неприятеля фронт наш постепенно выпрямился, приближаясь к меридиональному направлению. Но неожиданно быстрое овладение противником крепостями Ковна, Гродна и Осовец привело к невозможности удерживаться на линии р. Неман – Белосток – Брест, а потому 13 августа крепость Брест-Литовск была оставлена, и армии наши, сильно ослабленные в своем составе, продолжали отходить под напором противника, на Северном фронте неприятель приблизился к р. Западной Двине, показывая намерение форсировать ее у Фридрихштадта, на Западном – большие силы неприятеля группировались между р. Неманом и Вильной, угрожая Вильне – этому важному узлу путей, а кроме того противник сильно нажимал по направлению на Волковыск и вдоль железной дороги на Пинск. К югу от Полесья неприятель, сосредоточив большие силы в Луцком районе, наступал на Ровно и Дубно, и только в Галиции, вдоль р. Серет, мы имели частичные успехи, отбивая австрийцев, хотя и там, главнокомандующий ген.-ад. Иванов, приняв настойчивые меры по эвакуации пограничной полосы, подготовлял уже и эвакуацию Киева.
Распределение сил и наступательной энергии неприятеля показывало, что, заставив нас уйти из Польши, он намерен вогнать наши армии в Полесье, не преследуя совершенно задачи овладеть нервным центром страны и средоточием изготовления боевых средств – Петроградом, хотя продвижение его к зиме, при содействии флота, хотя бы до линии Пернов – Псков уже существенно нарушило бы работу Петрограда по снабжению армии.
Что из себя в ту пору представлял Северный фронт, видно из нижеследующих строк письма ко мне ген.-ад. Рузского от 19 августа из Пскова, «В Север, фронте, на долю которого отведена линия около 250 верст, оказалось, не считая 108-й и 109-й ополченских дивизий, принадлежащих 6-й армии и имеющих особое назначение, всего две армии: 5-я (ген. Плеве) в составе неполных двух корпусов и 12-я (ген. Горбатовского) в составе трех корпусов, из коих 37-й, по заявлению Горбатовского, отброшенный к Зап. Двине, небоеспособен, а 28-й корпус только что прибыл в дезорганизованном виде – без тяжелой артиллерии, без сапер, без этапов. Значит, за исключением 37-го корпуса, на 250 верст – всего четыре корпуса и притом слабого состава. Вот причина нашего отхода к Зап. Двине в районе Фридрихштадта. Теперь идет в 12-ю армию очень слабый по составу (12 тыс. штыков) 2-й Сибирский корпус. Мой фронт до сих пор еще не имеет хозяйственных органов, которые должны быть сформированы распоряжением гл. нач. снабжений, т. е. в буквальном смысле их у меня совсем нет, а между тем хозяйственных и вообще тыловых вопросов бездна».
И тем не менее нежелание немцев сделать рискованное продвижение к столице, хотя и обещавшее им большие выгоды, было столь очевидно, что, когда 12 августа меня посетил управ. Госуд. банком И. П. Шипов и предложил вопрос, как я смотрю на возможность скорого занятия немцами Петрограда, я ответил ему, что такой возможности от них не ожидаю.
23 августа, в воскресенье утром, меня пожелал видеть управляющий делами Совета министров И.Н. Лодыженский. Целью его посещения было, – сообщив, что назначенное на этот день заседание Совета министров, которое должно было состояться в пятницу, было перенесено на субботу и уже с субботы на воскресенье, -123- не состоится и сегодня, а переносится на понедельник, – спросить мое мнение по поводу спешного составления какого-то журнала Совета министров, касавшегося рассмотрения внесенного мною вопроса. При этом, однако, говоря об этом откладывании очередного заседания, он, пристально смотря на меня, осторожно вставил в свои деловые соображения фразу о том, что «в эти дни предстоит ожидать важных решений».
24 августа, в понедельник, заседание Совета министров состоялось, и когда после рассмотрения назначенного на этот день перечня дел{4*} перешли к общим рассуждениям, то прежде всего выдвинуто было на вид общественное течение, приводящее к образованию Прогрессивного блока, и необходимость для правительства установить свое отношение к этому факту.
Горемыкин, умолчав о переговорах, которые он имел с некоторыми членами Думы 15 августа (глава IV{2}) и которые, надо признать, окончились для его самолюбия неблагоприятно, не придавал серьезного значения образованию блока, говоря, что это все «одна болтовня» и что Дума только и думает теперь о том, как бы разъехаться по домам, и многие члены Думы уже и уехали. Как раз в этот день, после заседаний 14 и 15 августа выделенной из состава блока комиссии и после общих заседаний блока, происходивших 17, 19 и 22 августа, были устранены окончательно противоречия в мнениях, и нижеследующее соглашение было подписано и к вечеру 24 августа, т. е. уже после заседания Совета министров, сообщено Горемыкину, а 25 августа опубликовано в московских и 26 августа в петроградских газетах:
«Нижеподписавшиеся представители фракций и групп Гос. совета и Гос. думы, исходя из уверенности, что только сильная, твердая и деятельная власть может привести отечество к победе и что такою может быть лишь власть, опирающаяся на народное доверие и способная организовать активное сотрудничество всех граждан, – пришли к единогласному заключению, что важнейшая и насущнейшая задача создания такой власти не может быть осуществлена без выполнения нижеследующих условий:
1) Создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполне­ния в ближайший срок определенной программы.
2) Решительное изменение применявшихся до сих пор приемов управления, основывавшихся на недоверии к общественной самодеятельности, в частности: а) строгое проведение начал законности в управлении, б) устранение двоевластия военной и гражданской власти в вопросах, не имеющих непосредственного отношения к ведению военных операций, в) обновление состава местной администрации, г) разумная и последовательная политика, направленная на сохранение внутреннего мира и устранение розни между национальностями и классами.
Для осуществления такой политики должны быть приняты следующие меры, как в порядке управления, так и в порядке законодательства:
1) В путях Монаршего милосердия прекращение дел, возбужденных по обвинению в чисто политических и религиозных преступлениях, не отягощенных преступлениями общеуголовного характера, освобождение от наказания и восстановление в правах, включая право участия в выборах в Гос. думу, в земские и городские учреждения и т. д. лиц, осужденных за эти преступления, и смягчение участи остальных осужденных за политические и религиозные преступления, за исключением шпионов и предателей.
2) Возвращение высланных в административном порядке за дела политического и религиозного характера.
3) Полное и решительное прекращение преследований за веру под какими бы то ни было предлогами и отмена циркуляров, последовавших в ограничение и извращение смысла указа 17 апреля 1905 года{5}.
4) Разрешение русско-польского вопроса, а именно: отмена ограничений в правах поляков на пространстве всей России, незамедлительная разработка и внесение в законодательные учреждения законопроекта об автономии Царства Польского и одновременный пересмотр узаконений о польском землевладении.
5) Вступление на путь отмены ограничений в правах евреев, в частности дальнейшие шаги к отмене черты оседлости, облегчение доступа в учебные заведения и отмены стеснений в выборе профессий. Восстановление еврейской печати. -124-
 

6) Примирительная политика в финляндском вопросе, в частности, перемены в составе администрации и Сената, прекращение преследований против должностных лиц.
7) Восстановление малорусской печати; немедленный пересмотр дел жителей Галиции, содержащихся под стражей и сосланных, и освобождение тех из них, которые подверглись преследованию невинно.
8) Восстановление деятельности профессиональных союзов и прекращение преследований представителей рабочих в больничных кассах по подозрению в принадлежности к нелегализированной партии. Восстановление рабочей печати.
9) Соглашение правительства с законодательными учреждениями относительно скорейшего проведения: а) всех законопроектов, имеющих ближайшее отношение к национальной обороне, снабжению армии, обеспечению раненых, устройству участи беженцев и другим вопросам, непосредственно связанным с войной, б) следующей программы законодательных работ, направленных к организации страны для содействия победе и к поддержанию внутреннего мира:
Уравнение крестьян в правах с другими сословиями. Введение волостного земства. Изменение земского положения 1890 года. Изменение городового положения 1892 года.
Введение земских учреждений на окраинах, как-то: в Сибири, Архангельской губ., Донской области, на Кавказе и т. д. Законопроект об отдыхе торгово-служащих. Улучшение материального положения почтово-телеграфных служащих. Утверждение трезвости навсегда. О земских и городских съездах и союзах. Устав о ревизии. Введение мирового суда в тех губерниях, где введение его приостановлено по финансовым соображениям. Осуществление законодательных мер, в которых может встретиться необходимость при выполнении в порядке управления намеченной выше программы деятельности».
Соглашение это было подписано представителями фракций: гр. В. Бобринским от прогрессивной группы националистов, В. Львовым от фракции центра, И. Дмитрюковым от фракции земцев-октябристов, С. Шидловским от группы Союза 17 октября, И. Ефремовым от фракции прогрессистов и П. Милюковым от фракции народной свободы.
Представители блока в Гос. совете присоединились к соглашению при следующем заявлении: «Рассмотрев программу ближайших мероприятий в порядке управления и законодательства, объединившую значительное большинство Гос. думы, и одобряя общие основания, намеченные в этой программе, группа центра Гос. совета с примыкающими к ней членами кружка беспартийного объединения и группа академическая с примыкающими к ней беспартийными, в соединенном заседании 24 августа 1915 г. постановили: присоединиться к программе, объединившей Гос. думу. Председатель группы центра Гос. совета бар. Меллер-Закомельский. Председатель Академической группы Д. Гримм».
В то же время и в Москве происходили совещания, на которых центральным вопросом являлся вопрос об организации власти. 19 августа Московская городская дума приняла следующую резолюцию:
«1) Москва знает, что во власти врага целый ряд наших городов и даже крепостей. Но Москва неуклонно и твердо верит в русскую армию и ее вождя – великого князя и готова напрячь все свои силы для создания условий, обеспечивающих победу. Война должна быть доведена до конца. Мир должен быть заключен только после полной победы над врагом и при единодушном согласии всех союзников. 2) Война вступила в новую фазу. Создавшееся положение ставит новые, более ответственные задачи. В этот момент все силы страны, все слои населения должны соединиться в общей напряженной работе, чтобы предпринять все, что ведет к победе. 3) Основанием к достижению победы служит единение народного представительства со страной. Москва убеждена, что Гос. дума сумеет в этот час исполнить пожелания, продиктованные страной. 4) Стоящая ныне ответственная задача требует созыва правительства, сильного доверием общества и единодушного, во главе которого должно стоять лицо, которому верит страна».
Резолюция вызвала широкий отклик в стране, как было видно из присоединений к ней многочисленных городских самоуправлений.
Взгляд правой части Гос. думы на дальнейшую судьбу думской сессии выразился в том, что депутаты этих фракций после первых же заседаний начали -125- разъезжаться по домам. Газета «Речь» опубликовала в августе имена 37 правых и националистов, 26 членов центра и октябристов, 11 беспартийных и 6 членов оппозиции, взявших отпуски в течение одной недели, – это и дало повод Горемыкину утверждать, что «болтовней» интересуется в Думе меньшинство, а большинство стремится к окончанию занятий и к отъезду домой.
Но и правые требовали твердости власти. Лидер правых в Думе, А.Н. Хвостов, выступив в защиту запроса о «немецком засилье», признавал, что «население волнуется, население может быть ошибочно, говорит: "продались и предались"»; чтобы предупредить «самосуд», Гос. дума сама должна принять меры против «хищников» – капиталистов и банкиров, против немецких колонистов, против администраторов, то мирволящих немцам, то «допускающих разгром собственной столицы государства» благодаря неосведомленности «осведомительных органов».
Первые же признаки образования Прогрессивного блока вызвали в правых группах большое волнение и агитацию Против дальнейших занятий Гос. думы.
В тот день, когда программа блока была окончательно установлена, 22 августа, Совет объединенного дворянства уполномочил своего председателя А. П. Струкова послать И. Л. Горемыкину письмо, где заявлялось, что «проявляющиеся в стране, в тылу нашей доблестной армии, стремления некоторой части общества пользоваться тяжелым временем войны для достижения излюбленных левыми течениями политических целей, представляют собою явную опасность для спокойствия страны» и что «поэтому Постоянный совет, как орган, объединяющий мнение российского дворянства, считает долгом представить правительству, что, по глубокому его убеждению, произносимые и передаваемые прессой во все концы страны левые речи, некоторые заключения столичных совещаний и злоупотребления печатным словом являются предвестником новых смут с целью изменения государственного строя России»{6}.
25 августа в Ставке, по официальной оттуда телеграмме, произошло следующее:
«25 августа великий князь Николай Николаевич по получении своего нового назначения наместником на Кавказ и главнокомандующим Кавказской армией отбыл из Ставки на вокзал, где находился поезд великого князя. В шестом часу вечера прибыли для проводов чины его штаба во главе с ген. Алексеевым, которые были приняты Е. И. В. каждый отдельно в его вагоне. Ко времени отбытия поезда на станцию изволил прибыть Государь Император с министром императорского двора ген.-ад. гр. Фредериксом и своею свитою. Государь Император был встречен великим князем и прошел с ним в вагон; пробыв некоторое время и сердечно простившись с великим князем, Государь Император вышел с Е. И. В. на платформу. Великий князь простился с министром императорского двора и свитою Его Величества. В это же время Государь Император обходил, удостаивая милостивыми словами, состоящих при великом князе лиц и его адъютантов. Вскоре поезд тронулся. Великий князь, стоя в дверях вагона, отдавал честь Его Величеству. Государь Император, также отдавая честь, оставался на платформе до тех пор, пока поезд не прошел».
Газета «Русское знамя» в статье «Коалиционный кабинет» исступленно нападает на Прогрессивный блок, приписывая ему «подход к самым главным позициям государственности, к назначению министров Его Императорского Величества, причем представители всех умеренно-либеральных и оппозиционных групп прямо предлагают себя и своих софракционеров в состав правительства. На последнем совещании шла речь о разделении портфелей... Затем, по нашим сведениям, гораздо более полным, чем проникшие в печать, обнаружилось разногласие в вопросе о лицах, и в результате: четыре списка кандидатов».
Приводя эти четыре списка, газета во всех четырех ставит избранным на роль военного министра – генерала А. А. Поливанова и заканчивает статью призывом к «немедленному роспуску Государственной думы четвертого, столь же неудачного, как и первые три, законосоставительного опыта, и за назначение военной диктатуры».
26 августа, в среду, состоялось впервые заседание Особого совещания по обороне в новом его, согласно закону 17 августа, составе. Для этого состава зал в доме Военного министерства, где Особое совещание заседало до сей поры, оказался бы тесен, а потому, пользуясь участием в Совещании председателя Гос. -126- совета, получили его согласие на предоставление для заседаний залы в Мариинском дворце. Для размещения членов Совещания{7*} был принят такой порядок: вправо от председателя – председатель и члены Гос. совета, влево – председатель и члены Гос. думы; против тех и других – представители ведомств и организаций.
Заседание это имело главным образом характер организационный: имея в виду затруднительность рассмотрения в большом собрании различных вопросов детально, решили установить рассмотрение их предварительно в комиссиях и для сего образовать не одну, как было до сей поры, Подготовительную комиссию, а четыре: одну из них – исключительно по вопросам артиллерийского снабжения, другую – по остальным вопросам снабжения, третью – для рассмотрения вопросов по эвакуации из угрожаемых неприятелем местностей важных для обороны предприятий и по размещению их внутри страны, четвертую – для наблюдения за порядком и сроком приведения постановлений Особого совещания в исполнение. Комиссиям постановлено было придать такой состав: по два члена Гос. совета и по два члена Гос. думы и представители ведомств, а в первые три комиссии еще по два представителя от Центр, воен.-пром. комитета и по одному от всероссийских земского и городского союзов.
Согласно п.6 Положения об Особом совещании, члены комиссий избираются Совещанием, а председатели их назначаются председателем Совещания; председателем Подготовительной комиссии по снабжению не-артиллерийскому естественно было оставить лицо, стоявшее во главе единственной подготовительной комиссии до тех пор, а именно, начальника Инженерной академии и училища проф. ген.-м. А.А. Саткевича, но остальные три мне представлялось правильным возглавить лицами не из военного ведомства, а из элемента, от этого ведомства независимого, каковым представлялись члены законодательных палат. После личных переговоров во время перерыва заседания я объявил о назначении председателями комиссий: Наблюдательной – А. Н. Куломзина, Эвакуационной – М. В. Родзянко и Артиллерийской – члена Гос. совета С. И. Тимашева.
Вечером было назначено внеочередное заседание Совета министров. Ведомость назначенных к докладу дел заключала в себе небольшое количество вопросов, сравнительно второстепенных, а это, по обычаю, являлось показателем предстоящих суждений политического характера.
И действительно, Горемыкин, развивая мысль, высказанную им два дня тому назад, о том, что значительная часть членов Гос. думы уже уехала, частию к своим обязанностям при армиях, частию к осенним полевым работам в именьях, и что противоправительственной пропагандой, каковой надлежит считать появившееся в газетах объявление Прогрессивного блока занимается лишь небольшая группа лиц Гос. думы, что к тому же важнейшие для обороны законопроекты уже рассмотрены, – поставил вопрос: не признать ли полезным в целях успокоения общественного мнения и прекращения превратных толков в обществе ив печати, приостановить занятия Гос. думы, чем, по его мнению, большинство из оставшихся еще в Петрограде членов Думы будет только довольно.
Предложенный вопрос, выраженный, впрочем, в осторожной форме, поддержки среди министров неполучил, и было принято решение: для наибольшего уяснения себе программы Прогрессивного блока войти с представителями его в переговоры. Но так как председатель Совета министров от этих переговоров пожелал уклониться – умолчав и на сей раз о том, что он уже их предпринимал (и так малоуспешно) 15 августа, умолчав и о письме от Совета объединенного дворянства, – то постановлено было возложить их на замещающего председателя Совета министров, когда это бывает нужно, на П.А. Харитонова{8}.
27 августа среди лиц, желавших меня видеть, мне пришлось принять у себя:
1) бывшего начальника штаба верховного главнокомандующего, ген. от инф. Н.Н. Янушкевича, прибывшего из Ставки по пути к своему новому назначению на Кавказ. Попавший по объявлении войны без надлежащей к тому подготовки на должность, которой было присуще исключительно важное военное и государственное значение, этот симпатичный, очень моложавый человек и талантливый профессор военного хозяйства был теперь смущен своим новым положением и старался находить для Ставки оправдания в наших военных неудачах.
2) Японского посла барона Мотоно, который начал беседу с выражения удовольствия, от имени своего правительства и от себя лично, по поводу появления моего -127- во главе Военного министерства, где, как ему хорошо известно, и ранее я много и с пользою для армии поработал. Затем он перевел разговор на вопросы, касавшиеся снабжения нашей армии и, получив от меня сведения как о программе моей деятельности в этом отношении, так и о том, что из этой программы уже осуществлено, он остался, по-видимому, удовлетворенным и, расставаясь, дружески заверял меня в своей готовности идти всегда вместе в общем для обеих наших стран стремлении победить врага.
3) Великого князя Сергея Михайловича{9}. Эта встреча началась с выражения обиды, что я уклонился от приема его немедленно же по возвращении его из поездки для осмотра артиллерийского снабжения на Юго-Западном фронте. Действительно, под влиянием различных предположений и слухов о переменах в составе правительства, которые возникли в начале минувшей недели и касались в значительной мере меня лично, я желал устраниться от пытливых вопросов влиятельных лиц и потому поручил передать великому князю, что для меня было бы полезнее еще до свидания с ним прочитать хотя краткий предварительный отчет о том, что именно он усмотрел в артиллерийском снабжении Юго-Западного фронта. Для него не могло остаться неизвестным, что на этих днях, уже после отъезда Государя, я принял у себя великого князя Андрея Владимировича, посетившего меня, по-видимому, для того, чтобы «ориентироваться» в происходящем среди правительства; а потому, и не прислав мне просимого мною краткого отчета, он возобновил свое заявление о желании меня видеть. Из его рассказа можно было вывести заключение, что в тылу Юго-Западного фронта все лица, приставленные к артиллерийскому снабжению, делали не то, что следует, не знали того, что у них есть, и он им все разъяснил и показал.
4) Отчисленного от должности товарища министра внутренних дел, по соображениям «царскосельской политики», ген.-м. Джунковского, который уже зачислен в распоряжение верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца А. П. Ольденбургского, но явился просить меня направить его при первой возможности в Действующую армию на скромную должность командира пехотной бригады.
28 августа (пятница) в заседании Совета министров П. А. Харитонов сделал доклад о своих переговорах с представителями Прогрессивного блока. При этих переговорах из членов кабинета присутствовали, если не ошибаюсь, два лица с неодинаковыми политическими воззрениями: управляющий Министерством внутренних дел князь Н.Б. Щербатов и управляющий Министерством юстиции А.А. Хвостов.
Общее впечатление П. А. Харитонова, по выслушании им от представителей блока данных ими по всем пунктам разъяснений, было таково, что в этой программе нет ничего такого, что не входило бы ранее в виды самого правительства, если не считать пункта, касающегося еврейского вопроса. Но и здесь от правительства требуется только «вступление на путь отмены ограничений в правах евреев», и фактически правительство силою вещей уже и поставлено на этот путь решением Совета министров 4 августа о расширении черты оседлости для евреев-беженцев.
Возражений на доклад П.А. Харитонова не последовало, ибо все чувствовали, что острота положения заключается не в законодательных мерах, занесенных в программу блока, а в первом пункте поставленных им условий: «Создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения в ближайший срок определенной программы». Этот пункт отвечал сказанному в формуле перехода, принятой Гос. думой 19 июня: «Считая, что привести к скорой победе может лишь единение со всей страной правительства, пользующегося полным ее доверием...», а равно и принятой уже многими городами резолюции Московской городской думы от 19 августа: «Стоящая ныне ответственная задача требует созыва правительства, сильного доверием общества и единодушного, во главе которого должно стоять лицо, которому верит страна».
Формула с указанием на необходимость «министерства, пользующегося доверием страны», была еще ранее принята и в резолюциях съездов всероссийских земского и городского союзов, к которым присоединились тогда многочисленные земства и городские общества, и в резолюциях Московского биржевого общества, собрания выборщиков для избрания членов Гос. совета от торговли и промышленности и т. п. -128-
Что эта формула не обозначала «ответственного министерства» – вполне явствовало из результатов заседания Гос. думы 20 июля, когда предложенная фракцией прогрессистов поправка, требовавшая включения в формулу перехода условия о «немедленном установлении ответственности перед Государственной думой правительства, составленного из лиц, пользующихся доверием страны», была отвергнута, причем против этой поправки голосовала и фракция народной свободы, заявившая через своего лидера П. Н. Милюкова, что хотя лозунг ответственного министерства и есть лозунг партии, но что во время войны она не требует его введения.
Умышленно ли, ради угождения задачам образовавшегося, как говорили, «черного блока», или неумышленно – вследствие неуменья и непривычки считаться с движением общественной мысли и разбираться в ней, но у нас очень часто совершенно определенно поставленную обществом формулу «министерство из лиц, пользующихся доверием страны», понимали как требование «министерства, ответственного перед Гос. думой».
Так именно хотели понять первый пункт программы прогрессивного блока и «Русское знамя» в своей статье от 25 августа, и Совет объединенного дворянства в своем обращении к Горемыкину от 22 августа, и, что всего существеннее, сам Горемыкин, задетый лично отношением к нему общества, печати и, наконец, большинства министров, о письме которых к Государю{10} он не мог не получить извещения из Царского Села.
Тягостное настроение большинства министров после доклада П.А. Харитонова и после очевидно умышленного отмалчивания Горемыкина завершилось принятием без возражений всем Советом министров предложения А. В. Кривошеина признать, что «намеченная прогрессивным блоком программа не встречает серьезных возражений, но Совет министров, не будучи в своем нынешнем составе единодушным, не может брать на себя задачу ее осуществления».
После этого Горемыкин более определенно, чем в прошлый раз, поставил вопрос о роспуске Гос. думы. Меньшинство министров удержалось от высказывания каких бы то ни было по этому поводу мнений, большинство же признало, что к этому вопросу подойти окончательно можно только после переговоров председателя Совета министров с председателем Гос. думы.
Прежде чем заявить мое мнение я, слушая говоривших, набросал его карандашом на бумаге и потому теперь могу воспроизвести его дословно. Я сказал: «Достижение успеха в окончательной борьбе с врагом зависит от той энергии, с которой будут созидаться средства для этой борьбы. Государю Императору благоугодно было объявить о возложении этой задачи на общественные силы. Нельзя посему предпринимать никаких действий, которые ослабили бы готовность общественных сил и организаций идти навстречу потребностям армии. Роспуск же Гос. думы, сделанный в таких условиях, при которых большинство Думы и часть Гос. совета разъедутся с враждебным по отношению к правительству настроением, отзовется по всей стране и может вызвать обострение рабочего движения и замедле­ние в изготовлении предметов обороны.
Надлежит также помнить, что армия в настоящее время не та по составу, какой она была в начале войны: десятки тысяч офицеров и сотни тысяч нижних чинов принадлежат ныне к элементам, входившим до поступления в ряды войск в близкое соприкосновение с политическими вопросами, а потому и поддаются политическим настроениям, созданным в тылу армии. При таких условиях пренебрежительное отношение к заявлениям Гос. думы может произвести неблагоприятное впечатление и среди армии.
Следовательно, в вопросе о роспуске Гос. думы надо отнестись с особым при настоящих условиях вниманием к тому, когда и как это сделать, не ухудшая отношений между правительством и страной»{11}.
Журнал заседания Совета министров 27 августа{12}, который должен был заключать в себе суждения об отношении к программе прогрессивного блока и к роспуску Гос. думы, к подписи министрам предъявлен не был, но, как оказалось впоследствии, он был все-таки составлен и, хотя в кратких чертах, но содержал в себе принятое молчаливо Советом по предложению А. В. Кривошеина признание себя в своем нынешнем составе не единодушным во взглядах на задачи внутренней политики.
29 августа (суббота). Из официальных известий: -129-

«В течение трехдневного всенародного поста Ее Величество Государыня Императрица Александра Феодоровна с Наследником Цесаревичем и Августейшими дочерьми присутствовали ежедневно утром и вечером на обедне и всенощной в Феодоровском Государевом Соборе в Царском Селе.
28 августа Ее Величество, наследник Цесаревич и Августейшие дочери Их Величеств на всенощной в Феодоровском Соборе присутствовали при всенародной исповеди, совершенной духовником Их Величеств прот. Васильевым, и 29 августа утром на обедне приобщились Св. Тайн.
Вместе с Государыней Императрицей с их Императорскими Высочествами находились в соборе ;-при всенародной исповеди и приобщались Св. Тайн лица Свиты, а также офицеры и нижние чины Собственных Е. В. сводного пехотного полка и конвоя».
После окончания богослужения Александра Феодоровна объявила собравшим­ся о достигнутой уже нами большой победе над неприятелем.
Кроме получаемого ежедневно из Ставки большого пакета с возвращаемыми мне письменными докладами я получил в этот день и небольшой конверт с со­бственноручной надписью на нем: «Управляющему Военным министерством». В этом конверте было вложено собственноручное Государя письмо, помеченное «Могилев, 28 августа 1915 г.», следующего содержания: «Алексей Андреевич, долго не отвечал на вопросные пункты о некоторых командующих армиями, потому что собирал сведения о них через Главнокомандующих фронтами! Относительно ген. Плеве – ген.-адъют. Рузский высказался, что он до сих пор удовлетворяет своему положению и просит его оставить во главе 5-й армии. Со временем его можно назначить в Военный совет.
Теперь же назначить ген. Мрозовского командующим войсками Московского военного округа. Относительно прочих генералов – Литвинова, Шкинского и Зуева – мой начальник штаба просит меня оставить их пока в занимаемых должностях.
Старика Ольховского ввиду его прежних заслуг считаю справедливым назна­чить в Военный совет.
Ознакомившись за последние дни с работою ген. Алексеева, не могу не по­делиться с вами моим чувством полного удовлетворения им и его первоначальными шагами на новом посту. Мне особенно заметна разница с прежними докладами, на которых я присутствовал в прежние свои приезды на Ставку.
Бог благословил первый день моего принятия командования над армиями крупным частным успехом, влившим во всех нас еще больше бодрости и надежды на лучшее будущее.
С в. к. Николаем Николаевичем я много говорил о наших военных делах и расстался с ним самым сердечным образом.
Прошу вас продолжать обращать внимание на деятельность военных цензоров и напоминать об этом ген. Фролову. Если считаете нужным меня видеть, то прошу не стесняться и приехать. Уважающий вас Николай».
Самый факт собственноручного написания этого письма, а равно и содержание его, по мнению лиц, в таких делах опытных, указывали на «чрезвычайную благожелательность» по отношению ко мне.
Начало письма являлось ответом на мою просьбу, с которой я обратился при личном докладе 22 августа в Царском Селе, о выделении из состава действующих армий нескольких генералов, из числа опытных в боевом деле, но ослабевших в состоянии здоровья, для назначения их на высшие командные должности внутри Империи, дабы при помощи их поставить обучение миллионных укомплектований для армии на практическую по военному времени почву, удалив из него ненужные изощрения мирного обучения с заменой их навыками, полезными для боя. Пока мне предоставлялось только представить к назначению командующим войсками Московского округа вместо ген. Ольховского, назначаемого в Военный совет, командира Гренадерского корпуса ген. от арт. Мрозовского, получившего на войне ряд боевых отличий до орд. Св. Георгия 3-й ст. включительно.
Крупным же частным успехом в письме названо успешное продвижение наших войск на Юго-Западном фронте, в районе Тарнополя и на р. Серет, где за время с 17 по 30 августа взятых в плен австрийцев насчитывалось около 40 000 человек. Эти бои приостановили ту панику в Киеве, которая там создалась как результат -130- и местности, из коих они призываются, определяемы будут Указами Нашими Правительствующему Сенату».
Проект этого манифеста возвратился из Ставки подписанным 31 августа. После его обнародования я послал к подписи и проект указа Сенату о призыве 5 сентября четырех младших возрастов из ополчения 2 разряда с 1916 г. и до 1912 г. включите­льно, который был подписан 3 сентября.
2 сентября возвратившийся из Ставки Горемыкин открыл заседание Совета министров неожиданным для многих из присутствовавших заявлением: «Сообщаю Совету министров, что Государь Император повелел Гос. думу распустить». На это заявление я тотчас же ответил: «Не откажите изложить Совету министров содержание вашего доклада, вызвавшего это решение», но Горемыкин, возвысив голос и резко отделяя каждое слово, продолжал: «Я объяснять ничего не буду, я объявляю Высочайшее повеление».
К сожалению, никто из министров не поддержал меня в справедливом желании узнать, что именно говорил председатель Совета министров Государю о политическом положении внутри страны{13}, какой именно он высказал взгляд на деятельность Гос. думы. В эту минуту министры как бы признали в своем председателе начальника, упуская, по привычке к бюрократическому чинопочитанию, из виду, что весь Совет министров призван носить название «правительство», как таковое, нравственную по крайней мере ответственность несет и за самостоятельные действия своего председателя.
5 сентября (суббота). В течение минувшей недели накопилось несколько вопросов, по которым требовалось узнать взгляды ген. Алексеева и сделать личный доклад Государю. Поэтому я испросил через министра двора графа Фредерикса разрешение приехать в Ставку и выехал туда в пятницу 4 сентября вечером. Вместе со мной выехал туда и управляющий Министерством внутренних дел кн. Н.Б. Щербатов.
Мы прибыли в Могилев в субботу 5 сентября вечером, и я, повидавшись в вагоне с начальником снабжения Западного фронта ген. Н.А. Даниловым, отправился в город к ген. Алексееву. Он был озабочен положением наших войск между Двинском и Вильной, где противник, нажав особенно на районы Двинска, Свенцян и Вильны, имея на своем левом фланге массу кавалерии, стремился выйти в тыл нашего Западного фронта и прорывался уже к линии железной дороги Вилейка – Молодечно. Были приняты меры к такой перегруппировке наших войск, которая дала бы возможность остановить этот прорыв, но все передвижения были сопряжены с большими трудностями и пока еще закончены не были.
Я познакомил М. В. Алексеева с тем, что делается в области подготовки снабжения армии, а затем мы вошли в обсуждение возможности принять меру, которая меня уже давно озабочивала, а именно, привлечение на высшие должности по руководству обучением внутри Империи отныне столь многочисленных призы­вов новобранцев и ратников, – кроме уже намеченного для сего ген. Мрозовского, и других еще генералов из числа имеющих большой боевой опыт. В конце этого обсуждения у нас составился список таких генералов, которых я и решил представлять к назначению на освобождающиеся вакансии. Говоря о личном составе корпусных командиров в армии, Михаил Васильевич просил меня поднять перед Государем вопрос о предоставлении ген.-ад. Куропаткину должности корпусного командира, а находящемуся в отставке бывшему члену Военного совета, известному военному писателю ген. от инф. Скугаревскому – какого-нибудь строевого назначения внутри Империи.
Ген.-ад. Куропаткин уже обращался ко мне с просьбой о привлечении его к деятельности по формированию внутри Империи резервной армии, но так как о формировании такой особой армии не могло быть и речи за отсутствием офицеров, солдат, винтовок и т. д., которые все по мере их подготовления должны были уходить на пополнение колоссального некомплекта во всем этом в Действующей армии, то я и не мог быть ему полезным. Теперь в числе пакетов, выехавших со мной из Петрограда, было следующее его ко мне письмо: «Совершилась великая перемена в Верховном командовании нашими армиями. Хочется верить, что решением Государя в этом важном не только для России, но для всего мира деле руководил Промысл Божий. Для меня несомненно одно: близость Государя к войс­кам лучше обеспечит Его от разных речей о заключении мира ранее полной победы, -132- чем пребывание в Петрограде. Утомление войною и жажда мира, даже «во что бы то ни стало», являются ранее всего не в армии, а в тылу ее.
С уходом вел. кн. Николая Николаевича на Кавказ лично для меня крепнет надежда, наконец, попасть в армию, в ряды защитников Родины. В начале августа я прочел в «Искре» статью «Военный министр о войне». Чудные и верные мысли. Среди этих мыслей с болью в сердце прочел и следующую: «Никто в стране не должен остаться в стороне от войны. Пусть каждый делает, что может»{14*}.
Что ж я могу делать в своем родном приходе? Прежде всего поддерживаю бодрость духа у окружающих, вселяю в них уверенность в победе. Помогаю по своим средствам семьям воинов. Работаю в основанной мною сел.-хоз. школе, управляю лично своим именьем. Выхожу на работы с рабочими. Провожу часто целые дни на воздухе и лишь с 6 час. вечера попадаю в кабинет и библиотеку. Среди дня, в обеденное время и вечером принимаю солдатских жен, отцов, матерей по вопросам о призыве их близких на службу, о пособиях, с просьбами навести справки, живы ли их дети, мужья или братья. Пишу им письма, надписываю адреса на открытках, посылаемых военнопленным, и пр. Весь день наполнен без остатка. Физическое напряжение большое. Сон крепкий.
Но слова Ваши: «Пусть каждый делает, что может», преследуют меня. Неужели мои: опыт, знания, работоспособность, стремление и готовность к подвигу не могут быть лучше использованы для Родины и для армии, чем надписывание адресов на письмах крестьян?
Еще раз обращаюсь к Вам с просьбой: протяните мне в эти скорбные дни моей жизни руку помощи; помогите Вашим ходатайством поставить меня на работу. М.В. Алексеев поможет Вам. Все три главнокомандующих, уверен, признают привлечение меня к активной деятельности полезным для армии.
Я был бы счастлив получить в командование корпус войск. Ныне многие корпуса сильнее, чем была армия Багратиона в 1812 году. Не боюсь подчинения лицам, признанным достойными стоять во главе армий, на сколько бы они ни были моложе меня по службе. В переживаемые нами дни должно существовать только одно старшинство: таланта, энергии, характера, знаний».
Ген. А.П. Скугаревский также уже обращался ко мне с просьбой о привлечении его из отставки на службу. Он начал свою службу как офицер Генерального штаба в Петербургском военном округе и здесь, имея за собой репутацию таланта и деловитости, достиг должности начальника штаба гвард. корпуса. В период военных реформ после русско-японской войны он, будучи командиром 8-го арм. корпуса, получил назначение быть председателем вновь созданного Комитета по образованию войск, имевшего задачей пересмотреть и переиздать уставы и положения для воспитания и образования войск.
В 1909 г. назначенный военным министром ген. Сухомлинов признал существование всех при Военном министерстве комитетов ненужным, и ген. от инф. Скугаревский был назначен членом Военного совета. На этой должности он, будучи по характеру прямым и неуступчивым, неоднократно выступал в заседаниях с возражениями против мер, предлагаемых военным министром, и кроме того поместил в печати какую-то статью, признанную в Царском Селе нарушающей военные традиции. В результате по истечении 6-летнего срока, установленного для пребывания в должности члена Военного совета, он не был представлен Сухомлиновым к дальнейшему оставлению его на этой должности – как это допускалось по отношению к генералам, деятельность которых в Военном совете признавалась особо полезной, а был уволен от службы, и с той поры его имя нередко появлялось в печати и как военного писателя, и как председателя на так называемых славянских обедах.
6 сентября – в воскресенье – прием меня Государем для доклада был назначен в 2 часа.
Государь занимал в Могилеве тот же двухэтажный дом губернатора, в котором я был у великого князя Николая Николаевича, и помещался так же, как и великий князь, в верхнем этаже, пользуясь там четырьмя комнатами: кабинетом, спальней, приемной залой и столовой. В том же этаже имели по одной комнате граф Фредерике и ген. Воейков; в нижнем этаже помещались ген.-ад. Нилов, гофмаршал кн. Долгоруков, лейб-хирург Федоров, флиг.-ад. Дрентельн и Военно-походная канцелярия; при доме был довольно большой сад с видом на Днепр и на нижнюю часть города{15*}. -133-
На площади со сквером посреди, на которую выходил лицевой фасад губернаторского дома, стояли и здания присутственных мест, занятые управлениями штаба Верховного главнокомандующего: в ближайшем к губернаторскому дому здании помещался ген. Алексеев и генерал-квартирмейстерская часть, в зданиях несколько далее – отделы дежурного генерала и начальника военных сообщений.
День в Ставке начинается с утреннего доклада ген. Алексеева, который Государь принимает, приходя для этого в большую комнату генерал-квартирмейстерской части, где на столах разложены карты театра военных действий. В 121/2 час. – завтрак, в 71/2 час. – обед; к завтраку и к обеду у Государя приглашаются кроме лиц его свиты небольшое число чинов штаба и представителей иностранных армий, а также некоторые из лиц приезжих. Прочие чины штаба завтракают и обедают (обыкновенно в две очереди) в арендованной для сего гостинице «Бристоль». Ген. Алексеев испросил для себя разрешение являться к царскому столу только в ис­ключительных случаях, дабы оставаться более хозяином своего времени и кстати уклоняться от излишних вопросов лиц окружающих, а потому он гораздо чаще завтракает и обедает с чинами штаба.
Прибыв к назначенному часу для доклада, я был встречен внизу скороходом – не в том нарядном костюме, в каком они бывают в Царском Селе, а в таком же, защитного цвета, в каком сидят в окопах; а при входе в залу наверху – дежурным флигель-адъютантом, и сейчас же приглашен в кабинет.
Первая встреча нового Верховного главнокомандующего, после двух недель управления им армиями, с вренным министром могла бы, по-видимому, внести в обычный шаблон делового приема какую-нибудь более живую струю, должна была бы появиться какая-нибудь инициатива в вопросах о том, что делается для армии в тылу ее. Но этого не обнаружилось, а более равнодушный, нежели при недавних приемах в Царском Селе, вид дал мне основание думать, что посещение Горемыкина и вероятные жалобы его на Совет министров, показавший – не исключая и военного министра – склонность считаться с Гос. думой, оставили след своего влияния.
После вопроса о часе приезда в Могилев и после сравнения могилевской погоды с петроградской – медленное движение к креслу у стола перед диваном и указание мне на другое кресло перед тем же столом, на который я мог положить мою папку с бумагами; невольно вспомнилась величественная фигура Николая Николаевича, его порывистые движения и нервная речь на том же месте, у того же стола, месяц тому назад.
Начав, по обычаю, с вопросов, касавшихся личных назначений, я перешел затем к докладу двух разработанных уже сложных положений: 1) о порядке пополнения пехотных частей армии присылкою укомплектований из Империи, с установлением для этого новой, более прочной организации запасных батальонов, связанных со своими полками, и при более продолжительных сроках обучения с помощью офицеров и солдат из числа раненых и ослабевших в здоровье из тех же полков; 2) об отмене в военном ведомстве служебных ограничений, установленных для католиков и женатых на католичках.
Приступив к изложению сведений, касающихся снабжения армии, я прежде всего должен был сообщить о предложении лорда Китченера министрам союзных держав собраться в Лондоне на конференцию по делам снабжения, и в частности о приглашении на эту конференцию меня, причем заявил, что по состоянию дел в Военном министерстве считал бы мое отсутствие в продолжение примерно двух месяцев нежелательным и с согласия морского министра просил о командировании в Лондон вместо меня во главе имеющей туда отправиться русской военной миссии начальника Морского генерального штаба вице-адмирала Русина, хорошо знающе­го Англию и английский язык, на что и получил согласие. Затем я успел только показать карту России с нанесенными на ней заводами, работающими ныне на оборону, ибо им было предложено все остальные доклады по снабжению отложить до 9 час. вечера с тем, чтобы доложить их тогда в присутствии ген. Алексеева.
Оставшееся до обеда время я использовал на деловые посещения начальников отделов штаба – дежурного генерала ген.-лейт. Кондзеровского и начальника воен. сообщений ген.-лейт. Ронжина; генерал-квартирмейстерскою частью, или, иными словами, ведением всех оперативных соображений, касавшихся русских армий и связи их действий с союзниками, занимался в сущности ген. Алексеев лично, при -134- некоторой помощи состоящего при нем и с ним близкого ген.-лейт. Борисова, ибо исправляющим должность генерал-квартирмейстера был избран вместо ген. от инф. Ю. Н. Данилова недавно окончивший командование полком ген.-лейт. Пустовойтенков, опытность которого не могла быть достаточной для самостоятельного руководства столь сложной отраслью деятельности большого штаба.
За обедом мне было указано место по правую сторону Государя, который много разговаривал с сидевшим по левую его сторону великим князем Георгием Михайловичем, передававшим свои впечатления, вынесенные им из недавней поездки по войскам для раздачи георгиевских крестов. Впечатления были таковы, что в войсках везде все великолепно, и если где и оказывались непорядки, то это было или на каких-нибудь инженерных работах, или в госпитале, одним словом, в тылу. Подав мне в конце обеда свой зажженный фитиль для закуривания папиросы, Государь ответил мне на мое извинение, что я, закуривая, потушил фитиль: «Это ничего, я опять зажгу, у меня огня хватит на министров».
После скромного обеда из трех блюд с кофе все перешли в залу, и там Государь еще некоторое время беседовал с представителями иностранных армий, а затем пригласил прибывшего после обеда ген. Алексеева и меня в кабинет.
Доклад возобновился с вопросов о личных назначениях: я доложил о соглашении моем с ген. Алексеевым на избрание в армии двух корпусных командиров ген. Добротина и ген. Шкинского для назначения первого на должность инспектора стрелковой части в войсках Империи, а второго на должность командующего войсками Иркутского округа, и получил на эти назначения предварительное согласие. При этом оказывалось кстати выяснить возможность предоставления одного из освобождающихся корпусов ген.-ад. Куропаткину, причем к моему вопросу об этой возможности ген. Алексеев вставил от себя, что ген.-ад. Куропаткин, при его военной опытности, корпусом будет командовать, конечно, не хуже многих генералов. Согласие и на это было дано, и притом очень легко, но упоминание затем о пользе, которую мог бы принести находящийся в отставке ген. Скугаревский, сочувственного отклика не встретило.
Ввиду предстоящего назначения главного начальника Петроградского военного округа ген. Фролова главным начальником снабжения армий Северного фронта я спросил, кого предполагается избрать для его замены на должности в Петрограде, которой правительство придает большое значение как главной власти в столице. Решено было остановиться на выборе для Петрограда главного начальника Двинского военного округа члена Военного совета инж.-ген. кн. Туманова.
Доклад мой по снабжению армии заключал в себе прежде всего сведения об отправленном туда за неделю 28 августа – 3 сентября артиллерийском и военно-техническом имуществе, причем я обратил внимание на недостаточность, по современным условиям боя, иметь в пехоте только по два пулемета на батальон, как было установлено в 1910 г., и получил разрешение установить как норму снабжение двумя пулеметами каждой роты в пехоте, что составляло на полк, вместо восьми, тридцать два пулемета{16*}.
Затем я докладывал: 1) о результатах осмотра командированным мною главным интендантом ген. Шуваевым снабжения Северного фронта. Этот фронт, только что образованный, судя по письму ко мне главнокомандующего ген.-ад. Рузского, нуждался во многом, но осмотр его показал, что недостатки в предметах снабжения там действительно существуют, но вместе с тем некоторыми из этих предметов войска могут быть удовлетворены из магазинов и складов, находящихся непосредственно в их тылу, но о запасах в которых вновь образованные хозяйственные управления фронта не знали; 2) о результатах осмотра великим князем Сергеем Михайловичем артиллерийского снабжения Юго-Западного фронта. В его отчете самым существенным было показание, что в 8-й и 9-й армиях имелось свыше 175 000 австрийских винтовок с большим количеством патронов к ним, которые можно было употребить на вооружение нашей пехоты. -135-
 

(Продолжение следует)

 

Примечания
 

{1} Публикация мемуаров Поливанова, предпринятая Высшим военным редакционным советом (ВВРС) в 1924 г., осталась незаконченной. Выпущенный тогда 1-й том содержал, наряду с извлечениями из записных книжек, только начало труда «Девять месяцев во главе Военного министерства. 13 июня 1915 года – 13 марта 1916 года». Фактически публикация была доведена только до 21 августа 1915 года. Остальная же, большая часть труда не увидела света.
Но она сохранилась. В Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА) в личном фонде Поливанова имеется полная черновая рукопись 1916 г., представляющая собой писанный чернилами автограф с многочисленными вклейками и приложениями в виде газетных вырезок, типографских копий документов (стенографические отчеты Государственной думы и ее комиссий, Государственного совета, журналы Особого совещания по обороне и т. п.). Эта черновая рукопись, общим объемом, по примерной оценке А. М. Зайончковского, в 60-70 печатных листов, была автором завещана Комиссии по исследованию опыта мировой и гражданской войн. Она-то и была использована при издании книги в 1924 году.
Вторая же редакция хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) в коллекции известного журналиста Л. М. Клячко-Львова в двух текстуально идентичных экземплярах (беловой автограф карандашом и машинопись). Начало каждой главы помечено канцелярским штампом, зафиксировавшим время работы Поливанова над данной редакцией: март – май 1919 года.
Обстоятельства создания второй редакции воспоминаний видны из объяснений Клячко-Львова: «Вскоре после Октябрьского переворота я "решил приступить к собиранию воспоминаний оставшихся в столице сановников, – писал он перед смертью в 1933 г. – ... Получив разрешение Наркомпроса, я организовал редакцию «Мемуаров»...». Чтобы побудить мемуаристов к творчеству, Наркомпрос выплачивал им за это небольшие пособия (РГАЛИ. ф.1208, оп.1, д.1, л.1-2). Подготовленные редакцией рукописи в основном остались неопубликованными, но Клячко сумел их сберечь, и они представляют существенный интерес.
Сохранившаяся машинописная копия второй редакции мемуаров «Девять месяцев во главе Военного министерства» изготовлена на плохой бумаге; текст не только выцвел, но и с самого начала (из-за скверного качества также и копирки) местами совершенно не читался, что и отмечено раздраженной ремаркой Поливанова на полях. К счастью, уцелел еще и беловой автограф, писанный автором хотя и карандашом, но очень аккуратно и разборчиво, тщательно отработанный.
Переписывая воспоминания набело и сокращая текст за счет пространных документальных вставок, Поливанов делал это не механически, а вносил редакционные и стилистические уточнения. Во многих местах, переписав фразу из первой редакции, он ее тут же стирал и видоизменял, причем иногда в исправленном месте можно разобрать полустертый обрывок фразы. Судя по этим следам, автор правил именно тот текст, который был частично опубликован через пять лет, уже посмертно. Таким образом, редактор книги, Зайончковский, работал тогда не с последней прижизненной редакцией рукописи; автограф, хранящийся ныне в РГАЛИ, и формально и по существу больше пригоден для публикации.
Постраничные примечания Поливанова к тексту воспоминаний воспроизводятся ниже под номерами с звездочкой.
{2} В книге 1924 г. первая глава разделена на две: «Вызов в Ставку и назначение» и «Вступление в должность». Поэтому дальнейшая нумерация глав в публикуемой рукописи и в книге не совпадает: публикуемая ниже 5-я глава была бы в книге 6-й.
{3*} От них ото всех не замедлили появиться ответные телеграммы с выражениями радости по поводу возвещенного им события, причем самая радостная и самая длинная телеграмма была от короля черногорского, на дочери которого женат великий князь Николай Николаевич: «С радостью приветствую принятие Вашим Императорским Величеством Верховного предводительствования над Своими славными войсками, которые не преминут покрыть себя новыми лаврами под непосредственным руководительством Своего Августейшего славного Вождя. Благоволите, Ваше Величество, принять мои искренние поздравления с этим столь важным решением, заключающим в себе наилучшие предзнаменования. Мой народ и моя армия, гордые Вашим Высочайшим расположением, удвоят свои усилия при настоящих обстоятельствах, чтобы содействовать и следовать их обожаемому Покровителю, следя за Его благородными действиями на благо малых и ради покровительства справедливости и свободе, осуществление коих Вы взяли в Свои могущественные руки». -136-

{4*} По Военному министерству было представлено о заказе пушек Пермскому заводу горного ведомства. Член Государственной думы Марков 2-й неоднократно выступал и в Государственной думе и в Особом совещании с заверениями, что Министерство торговли не обращает внимания на этот завод, который мог бы давать гораздо более для обороны, чем он дает. (Речь шла о заказе исключительного размера – 3 тысяч трехдюймовых орудий, на который претендовал частный завод в Царицыне, пользовавшийся покровительством предыдущего военного министра В.А. Сухомлинова. Решение правительства о предоставлении заказа казенному Пермскому заводу включало и общее принципиальное указание ведомствам отдавать предпочтение казенным заводам. – РГВИА, ф. 1, оп. 1, т. 46, д. 1125, л. 64-65. – Ред.).
{5} Указ 17 апреля 1905 г. именовался «Об укреплении начал веротерпимости».
{6} Это выступление Постоянного совета вызвало в дворянской организации затяжной кризис: большинство местных дворянских обществ расценило письмо как превышение Советом своих полномочий (в том же смысле высказался и VI всероссийский съезд дворян в декабре 1916 г.), многие из них выразили несогласие и по существу; Струкову пришлось уйти в отставку (см. Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М. 1989, с. 198-211).
{7*} Состав Совещания определился так: председатель – военный министр; члены: от Государственного совета – А.Н. Куломзин, В.И. Гурко, Ф.А. Иванов, Г.А. Лашкарев, А.И. Мосолов, М.А. Стахович, А.С. Стишинский, С.И. Тимашев, В.И. Тимирязев, А.Ф. Трепов, заместители – гр. С.А. Толь, И.А. Шебеко, С.Ф. Ольденбург; от Государственной думы – М.В. Родзянко, И.И. Дмитрюков, А.Д. Добровольский, И.Н. Ефремов, Н.Е. Марков, Н.В. Савич, Д.Н. Сверчков, Д.Н. Чихачев, А.И. Шингарев, В.В. Шульгин, заместители – М.С. Аджемов, П.Н. Крупенский, Н.Н. Опочинин; от Военного министерства – генералы М. А. Беляев, А.С. Лукомский, Д.С. Шуваев, бар. Е. Э. фон дер Ропп, А.А. Маниковский, Н.А. Бабиков, А.А. Саткевич; от Морского министерства – вице-адмиралы П.П. Муравьев и В.К. Гире; от Министерства финансов – В. В. Кузьминский, П.Н. Кутлер; от Министерства путей сообщения – Ц.П. Козырев, И. Н. Борисов; от Министерства торговли и промышленности – С.П. Веселаго, Р. М. Ловягин, В. И. Арандаренко, В. А. Рогожников; от Государственного контроля — М. И. Скипетров; от Всероссийского земского союза – кн. Г.Е. Львов, бар. В.В. Меллер-Закомельский; от Всероссийского городского союза – М.В. Челноков, Н.В. Некрасов; от Центрального военно-промышленного комитета – А.И. Гучков, А.И. Коновалов, Д.С. Зернов. Сверх того в качестве приглашенных: ген. А.3, Мышлаевский, Н.Ф. Александров, К.Н. Егорьев, Н.И. Петровский, государственный секретарь С.Е. Крыжановский, член Государственного совета Н.Ф. фон Дитмар, В. П. Литвинов-Фалинский, П.П. Рябушинский, В. В. Жуковский, бар. Г.X. Майдель.
{8} В этот день помощник начальника канцелярии Совета министров А. Н. Яхонтов отметил, что Поливанов преимущественно молчал, время от времени подавая раздраженные реплики. Его резкость по отношению к Горемыкину перешла все границы. Несмотря на всю свою корректность, тот едва сдерживал себя (Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. Секретные заседания Совета министров 16 июля – 2 сентября 1915 г. В кн.: Архив русской революции. Т. 18. Берлин. 1926, с. 127).
{9} Великий князь Сергей Михайлович – генерал-инспектор артиллерии.
{10} Письмо, подписанное восемью министрами, содержало предостережение против отстранения от верховного командования великого князя Николая Николаевича и сообщало о «коренном разномыслии» между Горемыкиным и остальными министрами (текст письма см.: Поливанов А. А. Ук. соч., с. 236).
{11} Приведенный здесь текст выступления по общему смыслу совпадает с более пространной записью, сделанной на заседании Яхонтовым, но опущено ясно выраженное Поливановым мнение о необходимости скорейшего роспуска Думы, как только она изберет из своего состава представителей в создаваемое 5-е особое совещание – о беженцах.
{12} Очевидно, описка. Следует читать: 27 и 28 августа.
{13} По Яхонтову, Поливанова энергично поддержал министр иностранных дел С.Д. Сазонов.
{14*} Эти слова взяты из беседы со мной сотрудника московской газеты «Русское слово», напечатанной в иллюстрированном приложении «Искры» к этой газете от 2 августа за № 30, где был помещен и мой портрет.
{15*} По преданию, сообщенному мне адъютантом моим штабс-ротмистром Дембовецким, отец которого 22 года прожил в этом доме, будучи могилевским губернатором, во время войны 1812 г. здесь останавливался маршал Даву.
{16*} Норма, приблизительно соответствующая принятой в германской армии. -137-

 

Глава 5. Перелом. // Вопросы истории. 1994. №3. С.153-165.

(Продолжение главы. Начало см.: Вопросы истории. 1994. №2. С.121-137.)

 

8 сентября. Я возвратился в Петроград, выехав из Могилева накануне утром; доставленные из Петрограда фельдъегерями пакеты 6 сентября вечером в Могилев и в течение дня 7 сентября на промежуточных по пути станциях, вполне обеспечивали занятиями и пребывание в вагоне{1*}.
10 сентября я получил письмо от А. Н. Куропаткина с выражением благодарности за известие о предстоящем предоставлении ему в командование корпуса, которое заканчивалось советом: «Не зарывайтесь в расходовании Ваших сил духовных и физических. На Вашу долю выпал билет по трудности небывалый еще. Одолеть его, по моему мнению, можно только ровною тягою. Заставьте работать других, не жалея сил, а свои силы берегите».
Беречь свои силы было, однако, довольно трудно в той деловой обстановке, среди которой надо было жить и действовать. В ежедневном распределении времени необходимо было прежде всего подчиняться основным обязанностям: 1) по средам и субботам от 2-х и до 6-61/2 час. председательствовать в заседаниях Особого совещания по обороне, 2) по вторникам и пятницам от 21/2 и до 6-61/2 час. участвовать в заседаниях Совета министров и 3) ежедневно вечером прочитывать и подписывать всеподданнейшие доклады для отправки их в Ставку и, кроме того, прочитывать и класть резолюции на множестве изготовленных за день по разным отделам Военного министерства докладов, на бумагах, поступивших из других министерств, подписывать ответы на возбужденные другими министерствами вопросы и т. п. .Телеграммы десятками получались в течение всего дня. Для председательствования в Особом совещании и для заседаний в Совете министров необходимо было заранее ознакомиться с поставленными на повестку десятками дел, назначенных к слушанию.
Но к этим, так сказать, регулярным занятиям присоединялось еще очень многое другое: 1) прием помощников моих и некоторых начальников главных управлений министерства для получения указаний и докладов об исполнении, 2) прием разных лиц, желавших меня видеть, 3) участие в разных совещаниях, которые, по обстоятельствам военного времени, бывали весьма нередко, имея целью обсуждение вопросов по снабжению армии с представителями от фронтов и от других министерств, 4) выезды по служебным делам, особенно частые в периоды деятельности законодательных учреждений, для участия в их заседаниях. Для определения времени на разные занятия, накануне вечером вместе с секретарем составлялась программа следующего дня, утренняя же работа начиналась всегда с доклада адъютанта по картам о всех событиях, которые произошли, по сведениям за истекший день, на театрах войны, нашем и у союзников. -153-
В общем приходилось все сутки переводить на служебные занятия не менее двенадцати часов.
Деятельность Особого совещания по обороне{2*} начиналась в каждом его заседании с рассмотрения докладов подготовительных комиссий, после чего уже ставились на обсуждение крупные принципиальные вопросы. Было постановлено, чтобы начальники главных управлений артиллерийского, военно-технического и интендантского ежемесячно излагали Особому совещанию сводку своих мероприятий по снабжению армии, а наблюдательная комиссия, получая ведомость заказов, данных на основании постановлений Особого совещания, контролировала бы своевременность их исполнения. Вне Петрограда были учреждены 10 должностей местных уполномоченных председателя Особого совещания с состоящими при них заводскими совещаниями для обследования деятельности заводов, распределения между ними заказов и установления их взаимного сотрудничества в деле изготовления предметов обороны.
Более всего продолжала озабочивать Совещание затруднительность в получении из-за границы столь необходимых для нашей армии винтовок: заказы, сделанные в Америке заводам Ремингтона (1 200 000 винт.) и Вестингауза (2 000 000 винт.), могли начать поступать лишь в январе 1916 г., из заказа, данного американскому же заводу Винчестера (269 000 винт.), поступило пока 31 000. Казенные же наши заводы, как об этом уже упоминалось выше, доставив в июне 65 000 винтовок, могли прогрессировать в дальнейшем их выпуске лишь весьма медленно.
Такое крайне тяжелое положение дела с винтовками не могло оставаться в тайне, и потому оно вызвало множество предложений на поставку винтовок, к которым, невзирая на сомнения, ими возбуждаемые, приходилось все же относиться со вниманием. Было, например, предложение приобрести 500 000 германских винтовок Маузера, действуя через знакомства в Испании; другое, и тоже относительно 500 000 таких же винтовок, – через знакомства в Бразилии. В первом случае сделавшее предложение лицо получило средства побывать в Испании, но испанские винтовки оказались мифом; во втором случае пошли дальше – сделали уже распоряжение, чтобы наш крейсер «Аскольд» шел в Рио-де-Жанейро для конвоирования оттуда драгоценного груза, уплата за который, конечно, должна была производиться по мере его сдачи, но и в Бразилии этих винтовок в конце концов не оказалось. Почти каждую неделю появляется какое-нибудь новое предложение о поставке партии винтовок из-за границы и также внимательно исследуется. Несомненным плюсом в деле снабжения винтовками было постепенное поступление 400 000, приобретенных, с патронами, в Японии{3}.
Необходимо было также усилить снабжение армии пулеметами. Тульский оружейный завод делал в изготовлении их крупные успехи, изготовив в июне 304, а в августе уже 400 пулеметов, но испрошенное мною 6 сентября увеличение нормы – вместо 8 на полк 32, а равно необходимость снабдить пулеметами для учебных целей запасные батальоны, военные училища и школы прапорщиков требо­вали поставки около 12 000 пулеметов. По обсуждении этого вопроса в Особом совещании, приняв во внимание, что на русскую промышленность в деле скорого изготовления пулеметов рассчитывать было нельзя, решено было, вдобавок к 4000 заказанных в Америке и поступающих уже оттуда пулеметов заказать там же еще пулеметы системы Максима.
Параллельно с увеличением числа орудий и снарядов к ним, а также с развитием в войсках потребности к применению в бою ручных гранат увеличивалась и потребность в изготовлении взрывчатых веществ и в снаряжательных мастерских. Благодаря исключительной энергии, проявленной комиссией по заготовке взрывчатых веществ, состоявшей под председательством профессора химии генерал-майора Ипатьева, ей удалось в сравнительно короткий срок создать целый ряд заводов, оборудуя для этого частные химические заводы, и кроме того основать совершенно новую в России промышленность по выработке толуола и бензола, доставлявшихся до войны главным образом из Германии; под наблюдением комис­сии генерал-майора Ипатьева находилось всего 96 заводов взрывчатых веществ{4}.
В предвидении необходимости освободить в будущем Россию от заказов средств обороны за границей, 23 августа мною были внесены представления в Гос. думу: 1) об отпуске средств на постройку и оборудование новых казенных ружейных и сталелитейного заводов для выделки по 1850 винтовок в день, 2) об отпуске -154- средств на постройку завода взрывчатых веществ со снаряжательными мастерскими для снарядов и для ручных гранат.
11 сентября, когда после моего возвращения из заседания Совета министров ко мне прибыли для занятий оба мои помощника, А.С. Лукомский сообщил мне, что на его имя из Ставки был доставлен пакет, в котором оказался подписанный 10 сентября указ Сенату об утверждении меня в должности министра. Существовало мнение, что пока управляющий министерством не утвержден в должности минист­ра, его положение нельзя почитать прочным, ибо он как бы находится на испытании, а потому, этот указ дал повод моим помощникам принести мне поздравление.
12 сентября, в субботу, утром, у меня был председатель Чрезвычайной следственной комиссии, первоприсутствующий сенатор А. Н. Кривцов, который ознакомил меня с трудами его комиссии, имеющей целью расследования случаев нарушения нашими врагами законов и обычаев войны. Комиссия эта собирает фотографии и предметы, относящиеся к ее задачам, и издала уже несколько иллюстрированных выпусков ее трудов. Мы условились, что выпускаемые комиссией издания будут ею рассылаться и в войска.
После возвращения моего из заседания Особого совещания по обороне меня посетил великобританский посол сэр Бьюкенен, которому я изложил состояние деятельности у нас по снабжению армии и обратил его внимание на то критическое для нас обстоятельство, что, при наличности громадных укомплектований, которые, начиная с конца сентября, мы можем вливать в армию для пополнения ее убыли, количество винтовок, на получение которых мы можем рассчитывать до конца года, всего около 300 000, а между тем к весне наша армия должна быть не только пополнена, но, по возможности, и усилена в своем штатном составе.
Единственным выходом из создавшегося положения явилось бы безотлагательное предоставление нам винтовок союзными государствами принятого у них образца, разумеется, с патронами, не менее как по 1000 на винтовку. Получив такие винтовки, мы могли бы вооружить ими в армиях все войска, по значению своему второстепенные, не призванные к ведению упорных боев, например, войска специальных родов оружия, железнодорожные, этапные и т. п., и, следовательно, могущие обойтись надолго одной тысячью патронов, в России не изготовляемых. Такими же винтовками мы могли бы вооружить и войска внутри Империи расположенные, отобрав от всех поименованных категорий войск наши трехлинейки для передачи их в полевую пехоту действующих армий.
К этому я добавил, что имел уже разговор с японским послом бароном Мотоно о важности получить для нас японские винтовки, ибо возможность периодической доставки по Сибирской магистрали патронов к нам из Японии позволяет японские винтовки вводить и на вооружение нашей перволинейной пехоты, но барон Мотоно, повторив мне заверение о полной готовности Японии приходить на помощь русской армии в деле ее снабжения и обещав по поднятому мною вопросу снестись со своим Военным министерством, высказал, однако, сомнение, чтобы японская армия, уступив уже русской из своих мобилизационных запасов 400 000 винтовок, могла бы свои запасы еще более ослабить. Изложив сэру Бьюкенену все эти соображения и предупредив, что на днях буду беседовать о том же с французским послом Палеологом, я просил его обратить внимание на какие-то, по существу мне неизвестные, финансовые обязательства к Англии со стороны Италии, которые затрудняют последней войти с нами в перего­воры о вывозе к нам имеющегося у нее запаса винтовок прежнего образца.
Выслушав меня очень внимательно, сэр Бьюкенен обещал мне обратить внима­ние своего правительства на всю важность безотлагательной помощи России в деле снабжения войск винтовками{5}.
13 сентября на заседании Совета министров стали известным, что следующее заседание состоится в Ставке.
Неожиданный роспуск Гос. думы произвел на депутатов сильное впечатление, и на частном совещании под председательством М. В. Родзянко они его уполномочили испросить аудиенцию для доклада о настроении Гос. думы и об истинном положении дел.
5 сентября всегда осведомленный о настроении «сфер» «Колокол»{6} заявил: «Дума распущена, но спокойно море народное и безразлично, как встарь, бьют его волны», а «правительство еще раз хотело повторить прошлое и доказать, что -155- настоящей, народной, популярности у Думы нет», что она есть просто «парламент политических мнений, отрешенных от народной воли и души», «политическое ристалище, где талантливые трибуны играют в правительство»{7}.
Замершая в зале Таврического дворца политическая жизнь оживилась в Москве, где 7 сентября собрались съезды Всероссийских городского и земского союзов. Общие вопросы заняли большое место в прениях съезда Земского союза, и среди них первым был вопрос о внезапно прерванной сессии Гос. думы. «Как светильник в темном лабиринте событий, – говорил председатель съезда князь Г.Е. Львов, – Гос. дума все время освещала выходы из него. И мы не можем не признать, что перерыв ее занятий возвращает нас в темноту. Мы не можем не признать, что этот перерыв ослабляет дело нашей обороны, ослабляет армию. Столь желанное всей страной мощное сочетание правительственной деятельности с общественной не состоялось. Но сознание необходимости взаимного доверия... только усилилось».
Принятое собранием единогласно постановление указывало на «надвигающуюся опасность от гибельного разрушения внутреннего единства» и заявляло, что «опасность эта устранима лишь обновлением власти, которая может быть сильна только при условии доверия страны и единения с законным ее представительством... Правительство не пошло на единение с Гос. думой в ее небывало единодушных стремлениях... Мы видим и чувствуем, как глубоко потрясено этим общественное сознание».
Затем собрание поручило особой депутации доложить Государю о высказанных в собрании суждениях; в депутацию были выбраны: князь Г.Е. Львов, П.В. Каменский и С.Н. Маслов. В тот же день, 7 сентября, в помещении московской Думы происходило заседание и съезд Городского союза, на котором принят «приговор», указывавший на «роковые препятствия по пути к конечной победе, старые пороки нашей государственности: безответственность власти, ее оторванность от страны», и также требовалось, чтобы «на смену нынешнего правительства были призваны люди, облеченные доверием народа», чтобы «творческая работа народного представительства была возобновлена безотлагательно и внутренний мир и духовное единство... были обеспечены примирением и забвением прошлой политической борьбы и равенством всех граждан перед законом».
Постановлено было и здесь послать депутацию в составе М.В. Челнокова, П. П. Рябушинского и Н. И. Астрова, чтобы «совместно с представителями Всероссийского земского союза довести до сведения Государя Императора о тревогах и чаяниях, волнующих страну».
Политические суждения в Совете министров прекратились: И. Л. Горемыкин их не возбуждал, а прочие министры, после выяснившегося уже достаточно разномыслия со своим председателем{8}, считали бесполезным их возбуждать, а потому и 13 сентября, после рассмотрения поставленных на повестку дел, услышаны от Горемыкина только сделавшиеся обычными выражения неудовольствия на слабость цензуры по отношению к ежедневной печати. Чувствовалось, что он опирается на какие-то обмены мыслей вне Совета министров, ведет какую-то свою линию и что во всем этом должна состояться какая-то радикальная перемена.
14 сентября в газетах появилось известие, что М. В. Родзянко отправляет порученный ему членами Думы доклад в Ставку в письменной форме, – другими словами, что прием его там с докладом лично отклонен. Посредством телефонных переговоров выяснилось, что вечером Горемыкин уезжает в Ставку один, а всем прочим министрам выезд туда назначен 15 сентября вечером.
15 сентября. Из Москвы пришли слухи, потом подтвердившиеся, что там произошли крупные уличные беспорядки, до постройки баррикад включительно, на почве столкновения толпы с полицией{9}.
Экстренный поезд, который был предоставлен министрам для отбытия их в Могилев, отошел с Царскосельского вокзала около 11 час. вечера. В составе министров, кроме продолжавшего отсутствовать по болезни министра путей сообщения С.В. Рухлова, не было еще министра финансов П. Л. Барка, уехавшего в конце августа в Лондон для переговоров по заключению там займа.
Вагон военного министра, специально построенный для дальних поездок генерал-адъютанта Сухомлинова, очень тяжелый, был прицеплен в конце поезда, и в нем разместились, кроме меня и моего секретаря, еще морской министр генерал-адъютант И. К. Григорович и управляющий Министерством внутренних дел князь Н.Б. Щербатов. -156-
По отходе поезда все ехавшие в нем министры собрались в моем вагоне и здесь за чаем беседовали о текущих и грядущих событиях.
16 сентября, в среду, около 12 час. дня прибыли в Могилев. Приезд всего состава правительства – явление исключительное, а потому естественно было ожидать, что кто-нибудь из чинов Двора встретит прибывших министров, хотя бы ради того, чтобы поставить их в известность, когда именно состоится то заседание, для которого они вызваны. Но на станции такого лица не оказалось. Выйдя из вагонов и собравшись для обсуждения того, что нам делать дальше, мы узнали, что недалеко на запасном пути стоит вагон председателя Совета министров и сам он у себя в вагоне. Решили зайти к нему, застали его неразговорчивым, не в духе и, пробыв у него несколько минут, и от него не узнали, в котором часу назначено заседание и в чем будет заключаться предмет суждения.
После этого некоторые из министров пошли на вокзал завтракать в зале, наполненной пассажирами, а я на поданном мне штабном автомобиле отправился в город, чтобы просить приема меня Государем для небольшого доклада и чтобы узнать, кстати, когда же должно состояться заседание Совета министров. Встрети­вший меня во «дворце» скороход на мой вопрос о часе заседания ответил, что «наверное еще ничего не известно», а на следующий мой вопрос – будут ли министры приглашены к обеду – замялся и проговорил, что «никаких распоряжений об этом нет». Из всего до сей минуты мною усмотренного после приезда в Могилев было ясно, что прибытие наше протекает под знаком неблаговоления.
После доклада обо мне скорохода я был вскоре приглашен в кабинет и встречен там Государем, имевшим вид .взволнованный, словами: «Вы были недавно, а теперь пришлось приехать с другими». В ответе моем я упомянул, что имею доклад лишь весьма краткий, после чего произошло, как и в прошлый раз, движение к столу перед диваном и размещение на креслах у стола.
Слабое здоровье начальника Главного военно-технического управления генерал-лейтенанта барона фон дер Роппа, несомненно, отражалось на успехе снабжения армии военно-техническими средствами, поэтому я приветствовал его намерение выйти по болезни в отставку и желал заменить его лицом из действующей армии, на боевом опыте ознакомившимся со степенью целесообразности и неотложности для армии различных и весьма многочисленных видов этого снабжения. Мое внимание обратили на пользующегося репутацией умного военного техника, заведующего инженерной частью в одной из армий военного инженера профессора генерал-майора Коллонтай, но едва я успел войти с ним в предварительные переговоры, как мне в частном порядке из Ставки сообщили, что слухи о задуманной мною перемене дошли какими-то путями туда и что там по поводу этого высказывается неудовольствие.
Теперь у меня для личного доклада при себе были только два вопроса: 1) об увольнении от службы по болезни генерала барона фон дер Роппа и 2) о временном возложении его обязанностей на генерал-инспектора по инженерной части инженер-генерала Александрова, впредь до приискания мною в действующей армии лица опытного, [состоящего] в знакомстве с применением на войне военно-технических средств. Оба эти вопроса я взял в личный доклад, чтобы вызвать возражения, если они действительно имеются, но на разрешение их в испрашиваемом мною направле­нии получил согласие, и указ Сенату об увольнении генерала барона фон дер Роппа был подписан. После этого я был отпущен, без указания на час заседания.
По выходе из кабинета я узнал от скорохода, что как раз перед приемом меня был принят граф Фредерике, от которого после этого вышло распоряжение о приглашении министров к обеду, а заседание будет перед обедом в 6 часов.
К 6 часам министры собрались в зале перед столовой, где теперь был приготовлен длинный стол, покрытый зеленым сукном. После выхода Государя и молчаливой подачи им руки присутствовавшим, за столом для этого исторического заседания разместились следующим образом: с одной стороны Государь, имея правее себя И.Л. Горемыкина, И. К. Григоровича и С. Д. Сазонова, а левее – графа Фредерикса и меня, а с другой – А.В. Кривошеин, имея влево от себя П.А. Харитонова и князя Шаховского, а вправо – князя Щербатова и А.Д. Самарина; на концах стола заняли места: вправо от Государя – А.А. Хвостов, влево – граф Игнатьев.
В этой обстановке записывать суждения было немыслимо, но на лежавшем -157- передо мною листе бумаги я все же делал сокращенные пометки, надеясь впоследствии их развить при помощи других участников заседания. Исполнить этого, однако, не удалось: сохраняя обязанности военного министра, трудно было думать о составлении исторических записей, и потом – лица, которые могли бы помочь мне восстановить произнесенные ими речи, рассеялись из Петрограда по разным местам России, а одного из них, кто говорил наиболее ярко и убедительно, П. А. Харитонова, нет в живых.
Поэтому воспроизвожу ход заседания в сокращенном изложении, за исключением речи Государя, которая, будучи произносима медленно и с паузами, могла быть мною записана дословно, и фраз Горемыкина, записанных также с точностью. Глухим голосом и с оттенком в нем неудовольствия Государь, открывая заседание, произнес:
«22-го мы расстались в Зимнем Дворце. Накануне вечером я совершенно точно выразил мою волю об отъезде для принятия верховного командования и после этого получил письмо, подписанное многими из вас, с просьбою о том, чтобы я не ехал. Высказываю неодобрение за письмо, удивившее и огорчившее меня. Не сбылось мнение, в нем выраженное, вся истинная Россия со мною, а что говорят в Петрограде и в Москве, мне все равно...
Я имею полное доверие к председателю Совета министров и надеюсь, что он долго останется председателем и что все будут следовать его руководству...
Проведя здесь три недели, я отдохнул головой, душа успокоилась, мысли очистились. В столицах – чад...
Все усилия правительства и всей страны должны быть сосредоточены на мысли о войне. Мы должны отдать все силы и разум войне. Мы должны всех подчинить, принудить к работе по снабжению армии и к достижению спокойствия в тылу. Надо добиться того настроения, которое было в первые десять месяцев войны».
После окончания этой речи{10*} И. Л. Горемыкин, обратившись к Государю, произнес: «Пусть, В. В., министры сами доложат свои соображения».
Дальнейший ход заседания происходил в таком порядке: после заявления, сделанного говорившим министром, Горемыкин вставлял свое заключение или возражение, а Государь в. коротких, отрывистых фразах, произносимых глухим голосом, поддерживал мнение Горемыкина. Последний же, видя за собой такую поддержку, облекал свои реплики в выражения все более и более авторитетные. Заявления министров начались с прочтения управляющим Министерством внутренних дел князем Щербатовым по лежавшей перед ним записке перечня тех эпизодов, которые указывают на волнения среди рабочих в разных местах Империи. Волнения наблюдаются, по разным причинам, и в больших городах, причем в тех случаях, когда обращались за содействием к запасным войскам, они в общем не оказывали деятельной поддержки полиции.
Горемыкин. «Все такие беспорядки должны быть во время войны и неизбежны. Беспорядки на фабриках больше беспокоят. Люди, которые толкают на них рабочих, заслуживают самого серьезного воздействия; также и члены Гос. думы, виновные в этом, должны подвергнуться ответственности».
Кн. Щербатов. Руководители рабочих признают, что бастовать не следует, но в городах назревают голод и холод.
Горемыкин. «Есть по этому поводу комиссия{11*}, но городские управы ничего не делают».
Следующим говорил главноуправляющий земледелием и землеустройством А.В. Кривошеин. Считая себя обязанным «не преуменьшать всего значения сегодняшнего заседания», он энергично и определенно высказался за необходимость твердой, деятельной и благожелательной власти, при наличности которой резолюции московских съездов, конечно, не опасны. Он упоминал о развитии взяточничества на железных дорогах и о необходимости с ним бороться, о необходимости привлечь к благотворной деятельности печать. «Петроград и Москва волнуются, – закончил он свою речь, – но между правительством, с одной стороны, и обществом и народом – с другой, должна быть связь, игнорировать общество нельзя. Промежутки междудумья слишком продолжительны – общество и вся страна находятся в беспокойстве от общей политики правительства».
Горемыкин. «Я всегда говорю искренне и правдиво. Настаивать каждому на своих мнениях в крупных вопросах нельзя. Всякий может высказать другое мнение, -158- но настаивать на нем, когда оно не согласуется с волею Вашего Величества, не следует».
Затем взял слово государственный контролер П.А. Харитонов. Этот всегда осторожный в своих речах человек, умевший в заседаниях Совета министров мудро подсказывать выходы из очень запутанных положений{12*}, на сей раз говорил с большим волнением. Охарактеризовав в нескольких словах положение страны в военном и гражданском отношении, он изложил свой взгляд на значение Прогрессивного блока, переговоры с представителями которого были на него возложены Советом министров в конце августа, признавая предъявленные блоком положения не противоречащими началам нашей государственности{13}, и при этом особенно подчеркнул, что в программе блока вовсе не говорится об «ответственном министерстве».
Горемыкин, возражая, заявил, что большинство Прогрессивного блока высказалось за «ответственное министерство»{14*}, а также за амнистию осужденным за политические убеждения, «что предоставлено исключительно власти Вашего Величества».
Обер-прокурор Св. Синода А.Д. Самарин с особенным присущим его речи оттенком искренности и глубокого убеждения выразил ту мысль, что службу государству надо нести не только за страх, но и за совесть, и что нельзя в трудную для государства минуту воспретить благомыслящим людям высказывать то, что повелевает им их совесть. Москва и московские съезды настроены консервативно, а потому и отношение к ним должно быть исполнено доверия и к мнению их надлежит прислушаться.
Горемыкин. «Это не значит, что с ними надо соглашаться».
Кн. Щербатов после этого говорил вторично, и на сей раз об общей политике правительства, в том же направлении, в каком ранее высказался А. В. Кривошеин.
Горемыкин. «Это повторение того, что уже говорилось».
Последнюю в этом заседании речь сказал С.Д. Сазонов, указывая в ней с большим увлечением на необходимость в такую исключительную пору жизни государства идти навстречу общественным стремлениям и призвать общество к самодеятельности.
Горемыкин. «Что говорил Сергей Дмитриевич, Ваше Величество, это я даже не понимаю: это все какие-то общие мысли».
Государь, помолчав немного, тем же глухим и недовольным голосом сказал: «Я вас выслушал и, когда приеду в Царское Село, то там, – делая жест рукой, как бы (разрубая что-то, – решу».
После этого заседание было закрыто, и вскоре все перешли в столовую. За обедом Горемыкин сидел по правую руку Государя, который с ним много разговаривал. Затем в той же зале, где происходило заседание, был «cercle»{15}, и из присутствовавших министров Государь говорил только с Горемыкиным, обратившись перед своим уходом в кабинет с несколькими словами ко мне и к И. К. Григоровичу.
Вереница автомобилей отвезла министров на вокзал к тому же поезду, который привез нас сюда и к которому прицепили и вагон героя дня – председателя Совета министров. Поезд отошел из Могилева около 10 час. вечера, и опять, как и вчера, при отъезде из Петрограда, большинство министров собралось в моем вагоне, и пили чай; надежд на лучшее во внутренней политике более не было, и разговоры, чаще в полголоса, касались предстоящего оставления своих должностей. Вспоминали рассказ П.Л. Барка о том, что перед отъездом в Англию он лично представил Государю свое прошение об отставке, но оно было им разорвано – с указанием, что теперь не время министру финансов оставлять свои обязанности.
17 сентября утром опять почти все министры собрались у меня к чаю, пришел и А.А. Хвостов, который вечером и с утра помогал И.Л. Горемыкину проводить» одиночество в его вагоне.
Во время общего разговора за столом дверь из коридора открылась, и показалась фигура И.Л. Горемыкина со словами: «Вот где все! Ах, Александр Алексеевич, и вы тут!». Последние слова, обращенные к А.А. Хвостову, занявшемуся румяным могилевским яблоком, прозвучали – хотя и несоответственно – подобно возгласу Цезаря «И ты, Брут!» Я предложил новому гостю чаю, но он поблагодарил и, сказав, что приходил звать нас пить чай к себе, удалился. -159-
18 сентября. Я уже мог убедиться в справедливости сделанного мною в Могилеве заключения, что наш туда приезд стоял под знаком неблаговоления. Мне доставлено было письмо от графа Фредерикса следующего содержания:
«Государю Императору благоугодно было повелеть генерал-адъютанту Новосильцеву, свиты Его Величества генерал-майору Орановскому и контр-адмиралу князу Вяземскому и флигель-адъютантам [полковнику] Поливанову, Свечину и Силаеву посетить в Петрограде 270 заводов, работающих для нужд армии и флота, распределив таковые по соглашению между всеми командируемыми, и о результате осмотра представить Е. И. В., через меня, письменный доклад, в двух экземплярах, заключающий в себе сведения, поименованные в прилагаемой при сем инструкции».
Мера, изложенная в этом письме, являлась, в сущности, поверкой деятельности председателя Особого совещания по обороне – военного министра, так как все работающие на оборону заводы в Петрограде находились в ведении Уполномоченного от этого председателя, которым был назначен генерал от инфантерии А. 3. Мышлаевский. Будучи с докладом в Ставке 6 сентября, я показывал карту России с нанесенными на ней заводами, работающими на оборону, и с обозначением распределения этих заводов по районам между 10 уполномоченными, причем упоминание о ген. Мышлаевском не могло остаться не замеченным, ибо он ранее, в 1909 году, был на таком заметном посту, как начальник Генерального штаба, и после большой близости с ген. Сухомлиновым был сим последним обвинен в стремлении к посту военного министра и удален на Кавказ.
16 сентября, когда я был в Ставке, кем-то придуманная мера эта была уже одобрена, но считалось уместным держать ее от меня в тайне.
Прочтение «Инструкции» оставляло смешное и грустное впечатление{16}. Каждое из лиц, назначенных для посещения заводов, должно было представить подробный письменный доклад, ответив в нем на нижеследующие пункты:
«1. Кому принадлежит и на чьи средства работает данный завод. Выяснить хотя бы краткий список главных руководителей предприятия. Число рабочих. С какого времени работает на нужды армии и флота.
2. Каково отношение к делу администрации завода и самих работающих на нем.
3. Каковы запасы материалов и откуда и каким путем доставляются они на завод. Поступают ли материалы в достаточном количестве и аккуратно или нет, в последнем случае – почему.
4. Все ли станки и прочие приспособления работают, и если нет, то по каким причинам бездействуют некоторые из них.
5. Внимательно ознакомиться с настроением рабочих.
6. Выяснить, какое количество снарядов, снаряжения и прочих боевых припасов изготовляет данный завод в день (или неделю) и увеличилось производство или уменьшилось; в последнем случае – возможности принять какие-либо меры к поднятию производства.
7. Составив общую картину деятельности данного предприятия, сделать вывод, возможно ли ожидать увеличения выработки необходимых для нужд армии и флота предметов, и если нет, то какие тому главные причины».
Только привычкой наших «сфер» относиться к делу поверхностно можно объяснить поручение гвардейским офицерам, вовсе не техникам, дать ответ на такие вопросы, из которых все кроме первого требуют больших практических знаний. Но даже и при наличности таких знаний, возможно ли, пройдя по Путиловскому заводу, занимающему площади в несколько квадратных верст, определить, «все ли станки и прочие приспособления работают, и если нет, то по какой причине» и «внимательно ознакомиться с настроением рабочих», когда их там около 20 000 человек, а после этого еще сделать «картину деятельности» этого завода и «вывод» о его дальнейшей работе?
Через несколько дней меня посетил старший из «ревизоров», генерал-адъютант Новосильцев с вежливым вопросом, не имею ли я дать ему каких-либо указаний для предстоящего осмотра заводов. Но я высказал ему, что так как это поручение исходит не от меня, то мне и нельзя было бы давать ему указаний, помощь же ему может оказать председатель Петроградского заводского совещания ген. Мышлаевский, которому я послал копию письма гр. Фредерикса с инструкцией.
Составленных «ревизорами» отчетов мне не показали, а в заключение этого предприятия я получил несколько язвительных писем от рабочих, в одном из которых было выражено удивление, что для осмотра заводской работы у меня не нашлось никого кроме «ничего не понимающих парадеров».
18 сентября у меня состоялась длинная беседа с вице-адмиралом Русиным перед отбытием его с миссией в Лондон{17*}. Когда после моего доклада 6 сентября в Ставке было решено, что на него выпадает обязанность заменить меня в этой -160- поездке, в Военном министерстве начались совещания, при его участии, для выяснения всех тех предметов, кои нам необходимо получить из-за границы, за невозможностью приобрести их на внутреннем рынке, по расчету потребности до 1 января 1917 года. В результате этих подготовительных работ была составлена ведомость из 209 пунктов, на русском и английском языках, подписанная мною и скрепленная ген. Лукомским, которая должна была служить основанием для переговоров в Лондоне. Во главе ведомости стояла тяжелая артиллерия, далее шли – упоминая лишь главнейшее – взрыватели, пулеметы, винтовки, взрывчатые вещества, предметы военно-технического снабжения, различные материалы, предметы авиационного и телефонного имущества, автомобили, тракторы, предметы интендантского и воен­но-санитарного снабжения.
Состав миссии определился такой: от Главного военно-технического управления генерал-майор Савримович, от Главного артиллерийского управления полковник Федоров, из действующей армии Генерального штаба тенерал-майор Кельчевский, от Особого совещания по обороне – военный советник Терне и от морского ведомства старший лейтенант Романов и лейтенант Любомиров.
Оценивая в разговоре с вице-адмиралом Русиным относительное значение заявленных нами нужд, я поставил ему на первый план необходимость получения из-за границы винтовок и патронов к ним, а также полевых гаубиц и тяжелой артиллерии, поручив ему при посещении перед отъездом сэра Бьюкенена напомнить ему наш с ним обмен мыслей по тому же предмету.
В тот же день у меня был генерал-адъютант Куропаткин, уже получивший назначение командиром гренадерского корпуса, входившего в состав армий Западного фронта. Перед отъездом своим на вокзал, чтобы отбыть в действующую армию, он мне прислал письмо, где советовал купить у японцев винтовок, а «если откажутся дать ружья, то не пришлют ли по Сибирской дороге армию из 5-7 дивизий?{18} Войска отличные и крайне самолюбивые».
19 сентября я получил от графа Фредерикса телеграмму: «Государю Императору благоугодно повелеть генерал-лейтенанту барону фон дер Роппу немедленно осмотреть Александровскую железную дорогу для доклада Его Величеству причин, вызвавших нарушение правильного движения, и способов их устранения».
Единственный доклад, который я сделал 16 сентября в Ставке, – это был доклад об увольнении генерал-лейтенанта барона фон дер Роппа, по болезни, от службы, и согласие на это увольнение было мне дано не мимолетно, а после медленных движений для подписания указа через комнату, к чернильнице на письменном столе, и обратно, после, наконец, одобрения моих соображений, что для замещения открывающейся вакансии должно быть избрано опытное лицо из действующей армии.
Устранение затруднений, возникших на Александровской железной дороге по подвозу к армиям продовольствия, целесообразнее всего было возложить на лиц из отдела военных сообщений штаба Верховного главнокомандующего, и во всяком случае распоряжение об этом должно бы исходить от начальника штаба, а не от графа Фредерикса.
Очевидно было – и из письма, полученного накануне относительно осмотра заводов, и из этой телеграммы, что стрелы в мою сторону мечутся кем-то стоящим около графа Фредерикса и что это метание поощряется.
25 сентября{19*} утром мне удалось, наконец, найти время для посещения заседания Александровского комитета о раненых, председателем коего состоит военный министр, но обыкновенно, за невозможностью для военного министра уделять время для вопросов о помощи отдельным раненым, и в мирное даже время в заседаниях председательствует старший из членов [Комитета]. Членами же назначаются генералы из числа георгиевских кавалеров, и старшим был известный по участию в печати генерал от инфантерии Г. И. Бобриков. Кроме него в комитете находились генералы Оноприенко, Крюков, фон Раабен, Ореус, князь Химшиев, барон Зальца, Вишняков, Подвальнюк, Сидорин и Арене. Приветствовав заслуженных представителей нашей армии, я сделал им сообщение о положении наших армий на фронте и их снабжении.
26 сентября, в субботу, я должен был отправиться в Царское Село с личным докладом к Государю, прибывшему туда из Ставки 23 сентября. Ни при встрече, ни во время доклада, ни при прощаньи не было произнесено ничего такого, что можно -161- было бы поставить в связь с происходившим в заседании Совета министров в Ставке. Между тем жест рукой, сделанный в конце этого заседания как бы для указания, что поднятые министрами вопросы будут «разрублены» по прибытии в Царское Село, возымел уже свои последствия, и в портфеле «искусного царедворца» А. С. Танеева находились подписанными перемены в составе кабинета, объявленные на другой день: 1) назначение в звании камергера Двора Е. И. В. действительного статского советника Хвостова – управляющим Министерством внутренних дел; 2) увольнения, согласно прошениям, А. Д. Самарина от должности обер-прокурора Св. Синода и князя Н.Б. Щербатова от должности управляющего Министерством внутренних дел.
В споре за то, как управлять Россией в тяжкую для нее, годину, победил Горемыкин, или, правильнее, может быть, говоря, ставшие за ним с августа тайные влияния, судьба же всех не одинаково мыслящих с ним, министров, очевидно, предрешена: все они будут постепенно устранены.
Почему «разгон» министров начался с князя Щербатова и с А. Д. Самарина? Увольнение первого «Новое время» совершенно справедливо объяснило «не каким-либо отдельным случаем, а длительным и глубоким разногласием с председателем Совета министров по вопросам нашей внутренней политики», после возвращения 17 сентября из Ставки князь Щербатов вынужден был передать депутациям от Всероссийских земского и городского союзов о «невозможности приема их по вопросам, не входящим в прямые задачи союзов». Все это объясняет и настойчивость .ходатайства князя Щербатова об его увольнении и легкость, с которой это ходатайство было удовлетворено, – вопреки установившемуся в последние годы обычаю доказывать министру, просящемуся вследствие разномыслии в отставку, что он должен уйти не тогда, когда сам желает, а когда признают нужным его уволить, вследствие чего обыкновенно прошения об отставке не принимались, но увольнение все-таки происходило через некоторое время.
Увольнением А. Д. Самарина также нельзя было медлить, ибо, заменив собою Саблера и Даманского, приятных для Распутина, он не только не пошел ни на какое с ним сближение, но даже проявил себя явным противником известного Варнавы, которого хотели сделать епископом. На этой неделе А. Д. Самарин докладывал все дело Варнавы, его выслушали очень внимательно, письменный доклад оставили у себя и вслед за сим послали Горемыкину записку об увольнении А. Д. от должности{20*}.
Несколько дней тому назад появилось Правительственное сообщение, содержащее в себе ноту, которую наш посланник в Софии должен был передать болгарскому правительству и которая оканчивалась угрозой покинуть Болгарию,; «если в 24-часовой срок болгарское правительство не порвет открыто с врагами славянства и России и не примет мер к немедленному удалению из армии офицеров государств, воюющих с державами согласия». Вероятность после этого войны с Болгарией вызвала появление у меня лиц, близко стоящих к славянским интересам на Балканах, с различными идеями о возможности, путем ли словесной пропаганды, путем ли оружия, но предотвратить возникновение этой братоубийственной войны. Заявлялись просьбы о снабжении находящихся в России болгар оружием для формирования из них отрядов, которые могли бы в Болгарии поднять восстание против короля Фердинанда; говорили, что если бы русский полк теперь же показался в Болгарии, то к нему примкнула бы большая часть армии.
На просьбы об оружии я мог ответить лишь отказом, ибо его не хватало для своих войск. Что же касается чудодейственного на болгарские умы воздействия появлением теперь в Болгарии русского полка, то в этом я сильно сомневался: немецкая политика в Болгарии всегда проявляла себя там чем-нибудь видимым, реальным, начиная с появления во главе государства немецкого, и притом богатого, принца, а русская – преимущественно ограничивалась напоминаниями о благодар­ности за прошлое, которую чувствовали современники войны 1877-1878 гг., но давно перестало чувствовать молодое поколение, видевшее воочию преимущества добрых отношении с соседями – немцами".
27 сентября вновь назначенный управляющим Министерством внутренних дел А. Н. Хвостов объявил о своем вступлении в должность. Появление его у власти должно было обозначить собою начало поворота внутренней политики в ту сторону, в которую, при противодействии со стороны других министров, старался, гнуть -162- ее уже более месяца Горемыкин, то есть в сторону обратную тому, за что высказывались общественные стремления.
Передавали, что личное обращение к А. Н. Хвостову в Царском Селе с предложением заменить князя Щербатова было закончено фразой: «Наконец-то я могу быть уверенным, что нашелся достойный руководитель Министерства внутренних дел», и все, кто знали, что кандидатура его была названа в первый раз еще после убийства Столыпина, могли допустить достоверность этой фразы. Передавали, что во время того же первого свидания в Царском Селе А. Н. Хвостов согласился принять к себе на должность товарища министра бывшего при Н. А. Маклакове директором Департамента полиции сенатора С. П. Белецкого (что предлагалось сделать и князю Н. Б. Щербатову, но от чего тот решительно уклонился), и этот слух оправдался в назначении Белецкого на эту должность уже 28 сентября.
29 октября, во вторник, на личном докладе в Царском Селе удалось, наконец, внести определенность в вопрос о возглавлении Главного военно-технического управления, затянувшийся из-за какого-то недосказанного мне противодействия: в изменение согласия, данного мне 16 сентября в Ставке на увольнение генерала барона фон дер Роппа от службы, он был теперь назначен в распоряжение главнокомандующего армиями Северного фронта, а на его место по представлению моему назначен из состава действующей армии начальник 4-й пехотной дивизии военный инженер генерал-лейтенант Милеант.
В заседании Совета министров впервые присутствовал управляющий Министерством внутренних дел А. Н. Хвостов: был молчалив и внимательно ко всему происходившему прислушивался и приглядывался.
Объявлено еще о следующих переменах в составе правительства: 1) управляющий Министерством юстиции А. А. Хвостов утвержден министром юстиции и 2) директор Департамента общих дел, в должности гофмейстера, действительный статский советник Волжин назначен исправляющим должность обер-прокурора Св. Синода.
По общепринятому мнению надлежало разуметь, что Александр Алексеевич Хвостов (дядя Алексея Николаевича) признан выдержавшим испытание на министра, что же касается А.Н. Волжина, то немногие лица, его знавшие, говорили о нем, что это чрезвычайно приятный человек, из правых, но почему на нем мог остановиться выбор в обер-прокуроры, объяснить не могли.
2 октября было объявлено:
«Его Величество Государь Император после кратковременного пребывания в Царском Селе 1 сего октября изволили отбыть к действующей армии. Вместе с Его Величеством отбыл наследник Цесаревич и великий князь Алексей Николаевич».
Дальнейшее удаление из состава правительства министров «неугодных» было отложено, но перелом во внутренней политике, а может быть, и в истории России, начался.
 

(Продолжение следует)

 

Примечания
 

{1*} Кроме адъютанта и дежурного фельдъегерского офицера в поездке меня сопровождал для помощи в разборе бумаг и секретарь М. В. Шильдер.
{2*} Управляющим делами Особого совещания был назначен участник войны и георгиевский кавалер, бывший начальник 12-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Н. А. Бабиков.
{3} По свидетельству начальника Генерального штаба М. А. Беляева, «японские ружья были единственные ружья, которые нам удалось передать действующей армии в первую половину 1915 г.», поэтому «недостаток ружей осенью 1915 г. ощущался в действующей армии весьма остро» (Государственный архив Российской Федерации, ф. 1467, оп. 1, д. 480, л. 281-282).
{4} Профессор В.Н. Ипатьев (с января 1916 г. академик) возглавлял созданную в феврале 1915 г. Комиссию по заготовлению взрывчатых веществ, а с апреля 1916 г. – Химический комитет при Главном артиллерийском управлении. Как и Поливанов, Ипатьев потерял на фронте сына, Дмитрия, командовавшего ротой в звании прапорщика (сентябрь 1916 г.). Находясь с 1929 г. за границей и узнав об арестах и казнях в СССР ряда знакомых ему лиц, Ипатьев решил не возвращаться; в 1937 г. он был лишен звания академика (см.: -163- Ипатьев В. Н. Работа химической промышленности на оборону во время войны. Пг. 1920; его же. Жизнь одного химика. Воспоминания. Тт. 1-2. Нью-Йорк. 1945; Урибес Э. Э. Коксобензольная промышленность России в годы первой мировой войны. – Исторические записки. Т: 69; Репрессированная наука; Л. 1991).
{5} В результате осенью 1915 – в начале 1916 г. союзники предоставили России свыше миллиона винтовок, в том числе Англия – свыше 100 тыс. японских, постепенно заменяя их в своей армии ружьями собственного изготовления. «Столь значительное число винтовок, прибывшее в Россию, – вспоминал Беляев в цитированных показаниях, – ...сразу коренным образом изменило положение», «к весне 1916 г. наша армия не испытывала недостатка в ружьях».
{6} «Колокол» — газета крайне правого направления, издавалась в 1905-1917 годах.
{7} Тем самым не оправдались опасения Поливанова, связанные с роспуском Думы. На заседании Совета министров 2 сентября после предостережения Сазонова: «Кровь завтра потечет по улицам и Россия окунется в бездну», Горемыкин успокоил коллег: «Дума будет распущена в назначенный день, и нигде никакой крови не потечет», на что Поливанов возразил: «Это вопрос спорный. События покажут» (Яхонтов А. Н. Тяжелые дни. В кн.: Архив русской революции. Т. 18. Берлин. 1926, с. 136).
{8} Противостояние Горемыкину было, видимо, не столь единодушным, как это представлялось Поливанову: «Я объясняю себе поступок Горемыкина следующим образом,л – писал Шаховский. – Во-первых, он явно будировал министров за посланное Государю письмо, а во-вторых, он имел основание предполагать, что по означенному вопросу несколько министров окажутся в оппозиции (Кривошеий, Поливанов, Сазонов, гр. Игнатьев), и тогда Государю придется выбирать решение. Между тем элементарное благоразумие требовало прекратить так или иначе зажигательные речи с Думской трибуны... Гос. дума четвертого созыва сыграла весьма трагичную роль в судьбе нашего Отечества. Деловыми вопросами она почти не интересовалась. Законодательный аппарат, начиная с 1915 года, почти бездействовал. На полках канцелярии Гос. думы покоились нерассмотренные законопроекты, вносимые правительством. Думу интересовала исключительно политическая борьба... К назначенному времени собирались представители ведомств для дачи объяснений и столь ничтожное число членов Думы, что не могли составить кворума. Потом стали применять такой прием: члены Думы забегали, чтобы считаться присутствующими, расписывались и немедленно исчезали. Некоторые председатели комиссий открывали заседания, не дождавшись кворума, с тем чтобы на следующий день пополнить список присутствующих необходимым числом фиктивных подписей» (Шаховской В. Н. «Sic transit gloria mundi» (Так проходит мирская слава). 1893-1917 гг. Париж. 1952, с. 133).
{9} Столкновения толпы с полицией начались 14 сентября из-за попытки городового доставить в участок раненого солдата, попавшегося на Страстной площади в трамвае без билета. В результате четыре человека было убито и около 40 ранено; баррикады появились на Тверском бульваре (Меницкий И. Революционное движение военных годов. Т. 2. М. 1924, с. 47-49).
{10*} В ней нет совсем упоминания о призыве на помощь общественных сил, что более или менее проскальзывало во всех до сих пор обращениях Государя, произнесенных им в периоде «политического обновления» начиная с рескрипта от 14 июня председателю Совета министров. Переменился «тон», и на сей раз он был дан Горемыкиным, освободившимся от того влияния своих коллег по кабинету, под которым он находился до половины августа, и подпавшим под другие влияния.
{11*} Вероятно, он подразумевал здесь Особые совещания по продовольствию и по топливу, образованные по закону 17 августа при министрах земледелия и торговли.
{12*} Покойный П. А. Столыпин в таких случаях, улыбаясь, говорил: «Нет ли на виду у Петра Алексеевича какого-нибудь акушерского поворота?» (По воспоминаниям В. Н. Шаховского, «когда требовалось составить такое представление в Думу, в котором надо было проявить известную изворотливость», взоры всего Совета министров устремлялись на Харитонова, который «обычно умел находить дипломатические выходы из создавшихся трудных положений. Присущая ему хитрость и ловкость сделали то, что в Совете его называли „лейб-акушером”» (Шаховской В. Н. Ук. соч., с. 121. – Ред.).
{13} Позиция Харитонова особенно примечательна ввиду его собственного яркого консерватизма: еще при Витте и Столыпине он считался наряду с М. Г. Акимовым и Горемыкиным одним из вождей оппозиции справа (Heilbronner H.An Anti-Witte Diplomatic Conspiracy. 1905-1906. The Schwanebach Memorandum. – Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, 14 (1966) Hf. 3). -164-
{14*} Умышленная – или неумышленная – неправда!
{15} Cercle кружок (фр.). Традиционное окончание застолий с участием Николая II: поднявшись из-за стола, его гости «становились группой в одном из залов дворца, а Высочайшие Особы обходили их и удостаивали разговорами» (Шаховской В.Н. Ук. соч., с. 10).
{16} Обследование предприятий, затеянное сразу же вслед за проведенным А. И. Гучковым обследованием Путиловского завода, было направлено не столько против Поливанова, сколько против Думы. Инспирировавшая его императрица убеждала Николая II, что таким путем «все почувствуют присутствие твоего глаза повсюду» и поймут, что «не только Дума за всем смотрит» (см. Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России в годы первой мировой войны. Л. 1988, с. 47-48). В бумагах императорской Военно-походной канцелярии сохранились материалы обследования (включая всеподданнейшие донесения свитских чинов, посетивших заводы), подтверждающие заключение Поливанова о практической никчемности этой меры (Российский государственный военно-исторический архив, ф. 970, оп. 3, д. 1886, 2025).
{17*} Миссия отбыла в Архангельск и оттуда 4 октября на высланном за ней английском крейсере в Лондон (Отчет А. И. Русина о поездке опубликован А. Л. Сидоровым: Исторический архив, 1949, т. 4. – Ред.).
{18} 18 октября 1916 г. Бьюкенен коснулся этой идеи в беседе с царем: «Япония уже снабдила русскую армию оружием и амуницией, – сказал посол, – и в настоящее время как раз возможно, что ее можно было бы побудить послать контингент войск на русский фронт, если бы ей была предложена существенная компенсация». Одобрив эту мысль в принципе, царь спросил, какая компенсация имеется в виду. Оказалось, что, по словам японского посла Мотоно, речь идет об остатке Сахалина, его северной части. Сделка не состоялась (Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М. Б. г., с. 158).
{19*} В газетах в этот день появились телеграммы из Тифлиса о восторженной встрече, оказанной прибывшему 24 сентября в Тифлис великому князю Николаю Николаевичу.
{20*} 29 сентября Московское дворянское депутатское собрание постановило: выразить А. Д. Самарину сочувствие и поднести ему адрес.
{21} Подробнее тему о преимуществах германской политики проникновения по сравнению с русской развивал в своей записке «Несколько слов о русской политике в Литве» последний царский министр иностранных дел Н. Н. Покровский (Российский государственный архив литературы и искусства, ф. 1208, оп. 1, д. 38, л. 9-15; Новое время, 1991, № 23, с. 42). -165-

 

Глава 6. Октябрь 1915 года // Вопросы истории. 1994. №5. С.125-140.

(Продолжение. См. Вопросы истории, 1994, № 2-3).

 

Государь с Наследником объезжает армии, Императрица с дочерьми – санитарные учреждения. Объявление войны Болгарии. Моя поездка в Ставку. Доклады в Царском Селе. Поднесение Государю ордена Св. Георгия 4 ст. В Совете министров. Увольнение А. В. Кривошеина и С. В. Рухлова. Деятельность Особого совещания по обороне. Из отзывов печати.
1 октября Государь выехал из Царского Села в Ставку, имея на сей раз с собой и Наследника; можно было предположить, что 11-летний спутник привлечен к этому выезду не ради только возможности дать ему, после однообразной жизни в Царском Селе, некоторое развлечение, но и ради более глубокой цели, вытекающей из династических традиций: показав его войскам, тем укрепить его связь с армией и с народом в тревожную для государства годину.
Время для объезда войск было благоприятное, ибо перегруппировка корпусов, вызванная нажимом неприятеля при отступлении наших армий, закончилась, и войска, усиливаемые высылкой им укомплектований{1*} и снабжений, начали оправляться и устраиваться на новых линиях обороны, переходя к затяжной позиционной войне. И действительно, официальные известия о смотрах войск с церемониальным маршем, которым Государь придает особо важное значение, не замедлили последовать.
«1 октября около 71/2 час. вечера директору Псковского кадетского корпуса было сообщено, что Е. И. В. выразил желание видеть кадет в 9 час. вечера. От места остановки царского поезда до расположения корпуса около 21/2 верст, да, кроме того, по случаю праздника часть кадет была в отпуску, следовательно, для долгих сборов времени не было». К 9 час. вечера кадеты пришли, и после обхода их Государем и Наследником «бойко, заправским строевым шагом, прошла первая рота, молодцевато прошли 2 и 3 рота, последнею серьезно маршировала рота десятилетних кадет.
Государь Император, следуя с Наследником Цесаревичем к действующей армии, посетил 2 октября один из боевых корпусов, отведенных временно на отдых. Войска, входившие в состав этого корпуса: пехота, артиллерия, кавалерия и инженерные части, построились со знаменами и хорами музыки на обширном поле, образовав прямоугольник в несколько линий.
Е. И. В., выйдя из автомобиля с Наследником Цесаревичем, принял рапорт от командира корпуса и обходил фронт, здороваясь с войсками. Государь Император был в солдатской шинели и походном снаряжении: в такой же шинели был и Наследник Цесаревич. Государя Императора сопровождали при обходе великие князья Павел Александрович и Дмитрий Павлович, генерал-адъютант граф Фредерике, главнокомандующий армиями Северного фронта генерал-адъютант Рузский и Свита. После обхода части перестроились и прошли поротно перед Е. И. В., слыша царское «спасибо». После прохождения Е. В. благоугодно было обратиться к корпусу со следующими -125- словами: «Счастлив был увидеть доблестный корпус впервые после того, как я вступил в командование доблестными нашими армиями. Ценю вашу беззаветную преданную и верную боевую службу отечеству и мне и выражаю вам за нее мою самую глубокую сердечную благодарность. Спасибо вам, мои молодцы».
При кликах «ура» Государь Император с Наследником Цесаревичем вошел в автомобиль, который направился к войскам. Царский автомобиль медленно проезжал вдоль всей линии построения, и войска вновь могли лицезреть своего Верховного Вождя и Насленика Цесаревича.
Государь Император с Наследником Цесаревичем возвратился затем в поезд. Высшие начальствующие лица были приглашены к Высочайшему завтраку в Императорский поезд».
Пробыв после этого 10 дней в Ставке, Государь с Наследником{2*} отбыл на Южный фронт.
«В месте расположения штаба главнокомандующего Государь Император, приняв доклад от генерал-адъютанта Иванова, проследовал в сопровождении его далее на поезде для посещения армий.
12 октября императорский поезд имел остановку в 3 часа дня на одной из станций Юго-Западной железной дороги. Здесь Е. В. был встречен командующим армией генерал-адъютантом Брусиловым; приняв на станции почетный караул, Государь с Наследником в сопровождении генерал-адъютантов Иванова и Брусилова, великого князя Дмитрия Павловича, генерал-адъютанта графа Фредерикса и Свиты проследовал в автомобиле к одной из выступающих в бой пехотных бригад, в состав которой входили также артиллерия и кавалерия. Государь, выйдя из автомобиля, обходил вместе с Наследником фронт, здороваясь с частями. Пропустив затем бригаду церемониальным маршем, Государь еще раз обходил войска вместе с Наследником и благодарил их за службу, выразив уверенность, что они поддержат честь и славу родной армии перед врагом. Перед фронтом был вызван конный отряд от одной из кавалерийских дивизий, Е. В. лично вручил боевые награды наиболее отличившимся в делах против неприятеля. Перед своим отбытием Государь беседовал с находившимися здесь сестрами милосердия, работающими вблизи .передовых позиций, и пожаловал им георгиевские медали. С места смотра, при кликах «ура», Е. В. с Наследником проехал на главный перевязочный пункт, где посетил раненых и роздал им знаки отличия.
На другой день, 13 октября, утром императорский поезд вновь имел остановку на одной из станций, вблизи мест расположения армий ген. Щербачева и ген. Лечицкого. В исходе 11 час. утра Государь с Наследником отбыл из поезда на автомобиле, сначала к войскам ген. Щербачева; на царский смотр были собраны свободные в тот день от боевой службы представители от всех частей его армии».
После смотра Государь, выйдя с Наследником на середину построения войск, благодарил их за службу и наградил командующего армией ген. Щербачева орденом Св. Георгия 3 степени{3*}, а затем отбыл для посещения одного из пехотных полков на месте его стоянки вблизи боевой линии и далее, на автомобиле же, к армии ген. Лечицкого, где после смотра войск, в состав которых входили представители от всех частей этой армии, благодарил их, а командира 11 корпуса ген. Сахарова наградил орденом Св. Георгия 3 степени.
В то время как Государь с Наследником объезжали армии на Юге, Императрица Александра Феодоровна в сопровождении дочерей и свиты предприняла поездку с целью осмотра санитарных учреждений в некоторых городах Северного района: 13 октября состоялось посещение ею Твери, 14 – Великих Лук, Ржева и Орши и 15 – Могилева, куда она прибыла еще до возвращения туда Государя из его поездки. Путешествие Императрицы имело торжественный характер: встречи на вокзалах начальством и депутациями с хлебом-солью, встречи в соборах и монастырях духовенством, а по пути – как говорится в официальных сообщениях – «восторженные приветствия войск, местного населения и учебных заведений». По окончании этой поездки Александра Феодоровна говорила, что могла лично убедиться «как народ нас любит».
В первых числах октября в Ставке была принята мера, которая, по-видимому, имела сокровенное значение – приблизить к династии казаков. Мне уже пришлось упоминать, что по традициям Царского дома Наследник престола с детства получал звание атамана всех казачьих войск, но 4 октября в Ставке утверждено составленное там «Положение о походном атамане при Его Императорском Величестве» и на эту новую должность назначен великий князь Борис Владимирович.
Должность «походного атамана при верховном главнокомандующем» была создана в марте 1915 г. с целью дать казачьим частям, входящим в состав армий, такое лицо, которое несло бы на себе заботы о снабжении их всем необходимым имуществом в соответствии с особенностями устройства казачьего хозяйственного быта, и на эту должность был тогда назначен войсковой наказной атаман Войска Донского генерал от кавалерии Покотило. 17 сентября ген. Покотило был возвращен -126- к прежним обязанностям по Войску Донскому, а на его место назначен командир лейб-гвардии Атаманского казачьего полка великий князь Борис Владимирович, что уже тогда обратило на себя внимание по недостаточной подготовленности его к этой должности, требовавшей большого жизненного и хозяйственного опыта в казачьем быту{4*}, но 4 октября последовал указ Сенату, дававший этой должности иной характер: «Свиты Нашей генерал-майору, походному атаману при верховном главнокомандующем Е. И. В. великому князю Борису Владимировичу – Всемилостивейшее повелеваем быть походным атаманом при Нас, с оставлением в Свите Нашей».
Согласно утвержденного в Ставке 4 октября Положения походный атаман «подчиняется непосредственно Его Императорскому Величеству» и о результатах своих смотров, которые он может производить не только на Европейском, но и на Кавказском фронте, доносит не командующим армиями, и даже не главнокомандующим, а опять-таки «Его Императорскому Величеству». Все высшее начальство армии не имело права делать назначений на должности командиров казачьих частей без согласия походного атамана, при котором был учрежден особый штаб{5*}.
Надо было удивляться, как ген. Алексеев, подносивший это Положение на утверждение, мог, как начальник Штаба, допустить включение в него такой статьи: «В случае, если будет признано необходимым открыть партизанские действия, на походного атамана возлагается организация партизанских отрядов и направление их деятельности, хотя бы в состав этих отрядов были назначены не только части казачьих войск, но и регулярные войска всех трех родов оружия». Когда фронт представляет сплошную линию окопов, протянувшуюся в несколько рядов на тысячу верст и разделенную на участки между командующими армиями и главнокомандующими над ними, какие же могут быть, с пользою для дела, независимые от этих ответственных начальников, партизанские действия против неприятеля, окопавшегося в нескольких сотнях саженей впереди?
А если после удачного перехода наших армий в наступление неприятель очистит свои окопы и начнет отходить, то разве может одно лицо на всем тысячеверстном фронте, при изменяющейся ежедневно обстановке, рассудить: где именно нужны и возможны партизанские действия и как и где для этого надо организовать отряды, и в заключение еще взять на себя направление их деятельности, помимо тех командующих армиями, кои ведут наступление, и, наконец,- все это исполнять помимо самого начальника Штаба верховного главнокомандующего, ибо это лицо «подчиняется непосредственно Его Императорскому Величеству»?
Двусмысленная политика Болгарии окончилась явным выступлением ее против Сербии, что повлекло за собой объявление 5 октября в манифесте, что «русский народ с тяжким сердцем обнажает против Болгарии меч, предоставляя судьбу изменников славянства справедливой каре Божией». В Правительственном сообщении, которым манифест сопровождался, хотели сказать много нелестного по адресу «поработившего» Болгарию «немецкого принца», который «30 лет стоял между Россией и Болгарией». Но у читателя, не лишенного чувства справедливости, впечатление от этих слов невольно создавалось иное, и притом нелестное по отношению к творчеству нашей собственной политики: ведь первого-то немецкого принца – Баттенберга – в только что призванную к самостоятельному бытию славянскую страну посадили сами русские, а если второй, посаженный туда уже не нами немецкий принц за 30 лет своего пребывания в Болгарии сумел вытеснить там русское влияние без остатка, то значит влияние это было очень легковесно. А потому и конец «сообщения», гласивший: «И ныне, когда Болгария приносится в жертву германскому коварству, Россия все еще не утратила надежды, что рука верных своим историческим заветам болгар не подымется на сыновей русских воинов, легших костьми за Болгарию», – этот патетический конец был лишь фразой без практического содержания, ибо болгарское войско и большая часть народа останутся верны тем заветам, которые внедрялись в них настойчиво в течение последних 30 лет.
На решение хитрого политика, Фердинанда Болгарского, должна была повлиять и стратегическая обстановка, создавшаяся теперь на театре войны: окончательно выяснившаяся неудача союзников в предпринятой ими Дарданелльской операции, а следовательно, и доказанная безопасность Константинополя, а также вялое раз­витие запоздалой операции у Салоник и, наконец, победоносное вторжение герман­цев в пределы России. -127-
По установленному у нас обычаю начало военных действий с каким-либо государством должно сопровождаться лишением главы государства – в данном случае Царя Фердинанда – шефства в частях русской армии и воспрещением носить ордена этого государства. То и другое было мною немедленно испрошено, и 54-му пехотному Минскому «Его Величества Царя Болгарского» полку поведено именоваться впредь 54-м пехотным Минским полком, а всем чинам русской армии воспрещено ношение болгарских орденов и знаков отличий.
10 октября я должен был прибыть к 3 час. в Зимний дворец для присутствования там при освящении открываемого в залах его обширного лазарета, имени Наследника, для раненых. Зал Николаевский, военная галерея, аван-зал, фельдмаршальский, Петровский, Гербовый, Пикетный и Александровский залы, части первой и второй запасных половин дворца, а также Иорданский подъезд со смежными с ним помещениями, наконец, главная кухня и дворцовая аптека – все это отдано под грандиозный лазарет, в котором до 1000 кроватей. Часть фельдмаршальского зала превращена в образцовую перевязочную; Петровский зал разделен на 4 отдельные палаты для тяжелораненых, требующих изоляции. За Александровским залом, влево, оборудована прекрасная операционная и вторая перевязочная, а далее размещены службы, материальное и стерилизационное отделение.
Лазарет будут обслуживать около 20 врачей, 60 сестер милосердия Кауфмановской. общины и. 125 санитаров; оборудован он на средства Министерства двора, а содержаться будет на средства Красного Креста.
Состоявшееся недавно особое совещание врачей и представителей комитетов Петроградской области Всероссийских Городского и Земского союзов занялось вопросом о заполнении досуга больных и раненых в лазаретах, исходя из мысли, что ничто так не разрушает дисциплины, как продолжительное безделье. Разрешая этот вопрос, совещание врачей признало правильным остановиться на такого рода занятиях, которые, с одной стороны, способствуют поднятию образовательного ценза раненых, а с другой – могут быть полезны для них в будущем. Для организации того и другого при местных комитетах проектированы особые комиссии, обязанные ведать делом обучения грамоте и ремеслам в лазаретах, при этих же комитетах должны быть библиотеки, склад наглядных пособий, теневых картин; для лазаретов должна быть организация выписки газет и журналов, чтений по вопросам образовательным, гигиене и сельскому хозяйству; обучение же ремеслам должно быть поставлено так, чтобы материальные последствия, вызываемые утратою ранеными известной части трудоспособности, могли быть в некоторой степени восполнены специализацией раненых в ремесле.
Можно, однако, предвидеть, что Земский и Городской союзы, после сентябрьских резолюций на съездах в Москве уже взятые Горемыкиным в подозрение, теперь – в период появления у власти А. Н. Хвостова плюс С. П. Белецкий – встретят затруднения в допущении таких комиссий к деятельности.
12 октября меня посетила английская специальная военная миссия в составе генерального штаба генерал-лейтенанта Муррея, майора Робертсона и капитана Лойда. Миссия эта прислана для того, чтобы обменяться в Ставке мнениями по поводу дальнейшего ведения союзных военных действий. Я мог встретить ген. Муррея как уже знакомого, ибо виделся с ним, когда он приезжал в 1912 г. в Петербург в составе парламентской делегации, и теперь познакомил его с движением нашей работы по снабжению и укомплектованию армии, а также с поручением, возложенным на командированную в Лондон миссию вице-адмирала Русина, относительно которой только что дошло до меня прискорбное известие: английский крейсер, на котором миссия вышла из Белого моря, наткнулся 9 октября на мину вскоре после того, как тралившие ему путь пароходы были отпущены, и, получив повреждение, должен был идти к берегу и высадить на него миссию с помощию шлюпок; в результате миссии придется потерять время в ожидании прибытия другого крейсера.
В 8 час. вечера я вновь встретился с ген. Мурреем за обедом, данным по поводу его прибытия великобританским послом.
Опять накопился целый ряд вопросов, требовавших и моего личного их Государю пояснения при докладе, и переговоров с ген. Алексеевым. В числе их был один, не крупный по существу, но имеющий значение как симптом продолжающегося проявления в Ставке скрытого мне противодействия: главнокомандующий Северным -128- фронтом генерал-адъютант Рузский, узнав, что я не остановился для замещения должности начальника Главного военно-технического управления на проф. генерал-майоре Коллонтае, ему хорошо известном в качестве знатока в применении на практике инженерного искусства, представил его к назначению на вакантную должность начальника инженерных снабжений армий Северного фронта. Доклад об этом был мною послан в Ставку с приложением к нему и проекта указа Сенату о таком назначении ген. Коллонтая. Проект указа был мне возвращен подписанным, то есть утвержденным, а на письменном докладе, внутри которого был вложен указ, стояла резолюция: «Не согласен», что указывало на возможность, при педантичном вообще отношении Государя к рассмотрению представляемых ему бумаг, перемены его решения уже в последнюю минуту, перед сдачей их в отправку.
Обратившись к графу Фредериксу с телеграммой относительно разрешения мне приехать в Ставку, я получил от него ответ, что прием там меня с докладом назначен в субботу 17 октября.
В четверг 15 октября вечером я выехал в Могилев и прибыл туда в пятницу вечером. Поручив фельдъегерскому офицеру сообщить кому следует о моем приезде для получения указания о часе для доклада в субботу, я отправился к ген. Алексееву и в продолжительной беседе с ним изложил ему все те сведения и соображения, касающиеся пополнения и снабжения армии, которые имел в виду докладывать завтра: 1) о некомплекте офицеров и соображения о пополнении его, 2) выработанный новый порядок ускоренного продвижения в чинах младших офицеров пехоты, находящихся в строевых частях действующей армии, 3) количество рот укомплектования, которое может быть выслано в ближайшие месяцы, 4) соображения о дальнейшем пополнении армии и о ближайшем призыве ратников 2 разряда, 5) о привлечении к отбыванию воинской повинности населения, до сей поры от нее изъятого, 6) состояние изготовления винтовок и патронов к ним, пулеметов для пехоты и для авиационных отрядов, бомбометов, ручных гранат, удушающих газов, 7) об отправленном в армии с 8 по 15 октября артиллерийском и военно-техническом имуществе.
Обмен мнений по всем этим вопросам с таким авторитетным лицом, как ген. Алексеев, давал мне возможность запастись полезными указаниями для будущей работы.
По поводу неожиданного отклонения представленного через меня на днях ходатайства главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Рузского о назначении к нему начальником инженерных снабжений фронта ген. Коллонтая М. В. Алексеев мне ничего объяснить не мог, но и не выразил желания поддерживать это ходатайство, тем более что ввиду неизвестности еще времени для моего доклада завтра и обремененности его текущими делами он исключил для себя возможность присутствовать при этом докладе.
Возвратившись к себе в вагон, я узнал от фельдъегерского офицера то, чего не мог знать до выезда из Петрограда, а именно, что, заканчивая свой объезд городов, Императрица Александра Феодоровна с дочерьми прибыла в Могилев, находится теперь во «дворце» и потому гофмаршал князь Долгоруков сегодня вечером не мог испросить указания о времени моего доклада и сделает это завтра утром. Но утром в субботу мне привезли ответ, что гофмаршал все еще не мог получить нужного для меня указания, а потом я узнал, что после завтрака Государь с Императрицей, наследником, дочерьми и Свитой, пользуясь прекрасной погодой, уехали на автомобилях за город, и когда возвратятся – неизвестно. При этих условиях оставалось установить наблюдение за временем обратного движения этих автомобилей, дабы, сообразуясь с ним, проехать во «дворец» и там, хотя бы через скорохода, заявить о своем прибытии. Уже смеркалось, когда со станции увидели ряд возвращающихся в город по шоссе автомобилей, и я поступил, как предполагал, т. е. отправился во «дворец» и поручил скороходу обо мне доложить; тот это немедленно исполнил и, выйдя обратно, просил обождать в зале «так как все еще кушают в столовой чай».
Через несколько минут дверь из столовой в залу открылась, и Государь вышел оттуда, направляясь ко мне. Увидев у меня в руке карабин со штыком (я привез показать образец приспособления к карабину штыка, имея в виду предложить имеющиеся в тыловых частях действующей армии и ненужные им карабины такой же системы, как и пехотные трехлинейки, передать на вооружение запасных батальонов {6*} и услышав от меня первые слова объяснения, Государь сказал лакею, -129- затворявшему дверь в столовую: «Позовите Алексея Николаевича». Очевидной причиной такого внимания к этому вопросу был малый размер оружия, который мог привлечь к себе интерес мальчика; Наследник вошел, подал мне руку, подержал в руках карабин, пока я окончил мое объяснение, и затем ушел в столовую, а я последовал за Государем в кабинет.
Доклад, как всегда, начался с вопросов, касавшихся личного служебного положения отдельных лиц военного ведомства, и дошел в этом порядке до самого «острого» в моей папке: я показал подписанный указ Сенату о назначении ген. Коллонтая начальником инженерных снабжений Северного фронта и о том же мой доклад, с надписью на нем «Не согласен», после чего произошел такой разговор:
Государь (глухим голосом, волнуясь). «Да, я не согласен на это назначение».
Я. «Главнокомандующий Северным фронтом, признавая за генерал-майором Коллонтаем большую военно-техническую опытность, особенно важную для этого нового фронта, где предстоит ныне много спешных работ военно-инженерного характера, насколько я знаю, уже допустил его к исполнению обязанностей начальника инженерных снабжений».
Государь. «Допустить для испытания можно... (Указ разрывает и бросает в корзину.) Я хотел вам сказать еще, что надо прекратить следствие над генералом Секретевым; оно начато по оговору его недобросовестными лицами и мешает ему продолжать его плодотворную деятельность на пользу армии. Единственная отрасль снабжения, которая с самого начала войны находилась в полном порядке, – это снабжение военными автомобилями, и даже посторонние лица находят пресле­дование генерал-майора Секретева несправедливым».
Я. «Генерал-майор Секретев не дал еще отчета в израсходовании данных ему при бывшем военном министре крупных сумм, и еще по распоряжению генерал-адъютанта Сухомлинова была образована для выяснения этой отчетности особая комиссия».
Государь. «Денежную отчетность можно требовать, но всякое другое следствие надо прекратить».
С этими словами Государь передал мне лежавшую перед ним на столе записку, и в эту минуту в комнату вбежал Наследник со словами: «Мама ждет». Государь поспешно встал, говоря: «Остальное оставим до вечера».
Я вышел из кабинета, спустился вниз и, видя в передней суету, узнал, что вся семья сейчас уезжает, а потому временно скрылся в коридор, чтобы не оказаться на пути...
Сделаю отступление в прошлое, чтобы объяснить указание, полученное относительно генерала Секретева. До увольнения моего в апреле 1912 г. с должности помощника военного министра я знал начальника учебной автомобильной роты в Петербурге капитана Секретева как офицера отлично осведомленного в автомобильном деле и весьма энергичного. Ко времени вступления моего через три с небольшим года в управление Военным министерством капитан Секретев был уже начальником автомобильной школы и в чине генерал-майора, подвинувшись, таким образом, по службе с исключительной и вне всяких правил быстротой. В эту же пору мне сделалось известным, что он пользовался особым доверием бывшего военного министра генерал-адъютанта Сухомлинова и в силу этого доверия получал в свое распоряжение в течение войны крупные суммы на приобретение автомобильного имущества в России и за границей, причем для проверки произведенных им расходов уже работает особая комиссия.
Получив указание от Государственного контроля о скорейшем истребовании отчета по произведенным в таком порядке расходам, я поставил во главе той же комиссии в качестве особо авторитетного лица генерал-инспектора по инженерной части инженер-генерала Александрова и кроме того ввиду сведений о неправильностях, допущенных ген. Секретевым в деле приобретения автомобилей, ввел в состав комиссии еще и представителей от Главного военно-судного управления. В начале августа выяснилось, что некоторые факты в этой заготовительной операции требуют производства по ним предварительного следствия, которое и было назначено.
Будучи привлекаем к организации военно-автомобильных частей в действующей армии, ген. Секретев имел личные сношения со Ставкой и, как мне было известно, у некоторых лиц Ставки находил для себя сильную поддержку. -130-
Переданная мне Государем записка оказалась напечатанным на машинке докладом без подписи о необходимости приостановить следствие над действиями ген. Секретева, ибо во время войны все усилия должны быть направлены на преодоление врага. Основываясь на предшествовавших случаях вручения мне, таким же образом, неподписанных докладов, я мог заключить, что и эта записка исходит от кого-нибудь из лиц приближенных.
Для того чтобы не возвращаться еще раз к этому эпизоду, изложу здесь и его последующее развитие. По возвращении в Петроград я поручил начальнику Главного военно-судного управления генерал-лейтенанту Макаренко составить от меня письменный всеподданнейший доклад с изложением в нем тех обстоятельств, которые пока открыты на предварительном по делу ген. Секретева следствии, и тех, которые могут дать материал для расширения этого следствия, испрашивая в за­ключение: угодно ли будет все-таки подтвердить о приостановлении следствия, согласно данного мне 17 октября предуказания. И такое подтверждение резолюцией на докладе было дано{7*}.
Перед обедом к собравшимся в зале Государь вышел из кабинета с Императрицей и тремя дочерьми; Императрица обошла присутствовавших, молча подавая всем руку, после чего перешла в столовую. Государь занял место за столом, имея с правой стороны Императрицу, с левой – старшую из дочерей. После обеда, когда все опять собрались в зале, Александра Феодоровна села на стул, и по ее приглашению к ней подходили лица штаба и свиты (ген. Алексеева не было), и она с ними разговаривала; выбежал Наследник и резво разговаривал то с матерью, то с великим князем Георгием Михайловичем. В течение всего времени, пока продолжался этот «cercle», я стоял у стены, противоположной той, у которой сидела Императрица, следовательно, у нее на виду, но приглашен ею для разговора не был, и это обстоятельство, надо думать не случайное, было замечено и учтено приближенными, старавшимися ко мне не приближаться.
Когда Императрица, сделавши общий поклон, с дочерьми и Наследником удалилась, Государь позвал меня в кабинет для продолжения доклада и, указывая на лежавшие по креслам дамские накидки, сказал: «Приходится иногда жить обывательской жизнью». Мне оставалось, в сущности, изложить теперь все более важное из того, что я привез с собой, то есть сведения и соображения о пополнении армии личным составом и материальным снабжением, но, сознавая, что меня слушают невнимательно, что мысли направлены, вероятно, именно к «обывательской стороне жизни», я постарался окончить мой доклад возможно скорее и был отпущен после сказанных мне на прощанье нескольких общих фраз; выйдя в залу, увидел там сгруппировавшихся около рояля трех великих княжен беседующими с флигель-адъютантом Саблиным.
В тот же вечер, 17 октября, я уехал из Могилева, но прибыл в Петроград не 18-го к вечеру, как бы следовало, а лишь 19-го утром, ибо поезд был задержан в пути для пропуска Императорских поездов, на одном из которых Государь с Императрицей, Наследником и дочерьми прибыли 19-го же октября, в понедельник утром в Царское Село. Если бы я знал, что во вторник 20 октября буду иметь возможность докладывать Государю в Царском Селе, то, конечно, и не стремился бы ехать для этого в Могилев. Ш граф Фредерике предпочел лучше заставить военного министра потерять время для того, чтобы приехать «некстати», нежели приоткрыть величайший из придворных секретов – предстоящую вскоре перемену местопребывания.
Итак, совершенно неожиданно, во вторник 20 октября я опять должен был явиться с личным докладом, не имея на сей раз запаса важных вопросов; из тех же, которые докладывались, упомяну об одном. Вскоре по окончании русско-турецкой войны 1877-1878 гг. на средства частной благотворительности был учрежден приют для малолетних мальчиков, сирот офицеров – участников этой войны, который затем был принят в ведомство военно-учебных заведений, размещен в так называемом Елизаветинском флигеле 1-й военной гимназии (на р. Ждановке) и в 1881 г. назван школою Императора Александра II. После русско-японской войны потребность в таком приюте для сирот стала еще более насущной, и в бытность мою помощником военного министра я достиг отпуска кредитов на возведение для этого высокополезного учреждения особых зданий вне столицы, в Петергофе, куда школа, расширенная для приема 100 мальчиков, была перемещена в 1912 году.
Помещения для школы, построенные по павильонной системе, окруженные -131- садом, огородом, с участками для работы детей, площадками для их игр, могут быть признаны образцом школьных помещений для детей младшего возраста. Попечителем школы до кончины своей 2 июня был великий князь Константин Константинович, который очень любил это учреждение и много о нем заботился, а теперь я предлагал избрать на его место его супругу Елизавету Маврикиевну, на что и было дано согласие.
На докладе в субботу 24 октября, кроме обычного по субботам изложения исполненных за истекшую неделю отправок в действующую армию предметов боевого снабжения, я представил в окончательной форме, то есть уже в форме проекта приказа по военному ведомству и правил к нему, разработанное положение об установлении особых преимуществ для строевых офицерских чинов действующей армии, состоящих в частях пехоты. Чувствовалась крайняя необходимость на второй год войны дать тем из офицеров, которые пребывают перед лицом врага, значительные преимущества перед теми, которые несут свою службу вне боевой опасности. Только этим путем можно было наладить замещение открывающихся в командном составе вакансий офицерами, достигшими своего выдвижения вперед путем боевых заслуг, и тем поднять соревнование к пребыванию офицерского состава в боевых линиях. Но для этого надо было совершенно видоизменить весь порядок производства в обер-офицерских и штаб-офицерских чинах.
Составленные в Главном штабе первоначальные по этому« поводу соображения были составителем их, исправляющим должность дежурного генерала ген. Архангельским, проверены не только при посредстве обмена мнений в Ставке, но и в некоторых армиях, при участии представителей от строевых частей. Ввиду большой сложности разработки нового порядка производства решено было прежде всего установить его для главного рода оружия, для пехоты, с-тем чтобы впоследствии приступить к разработке нового порядка и для прочих родов оружия.
Просматривая проект приказа и правил, Государь сделал единственное замеча­ние, взглянув на меня и улыбаясь: «Нельзя ли объявить, что эта важная для армии мера принята в день именин Наследника?» Во исполнение этого указания, при подписанном мною 24 октября приказе по военному ведомству были объявлены правила о порядке производства офицеров в пехоте, обозначенные Высочайше утвержденными 5 октября (день именин Наследника), что могло, конечно, произвести в армии впечатление медленности, с которой Военное министерство делает известными столь жизненные мероприятия!
25 октября меня посетила французская военная миссия с генералом д’Амад во главе в составе майора де Ранти, капитана де Сельв и в сопровождении помощника военного агента подполковника Верлена, приезжавшая в Ставку с такими же целями, как и английская миссия ген.Муррея, и на днях возвращающаяся во Францию. Я изложил ген. Д’Амад все главнейшие меры, исполненные уже и предпринимаемые для укомплектования и снабжения нашей армии. Он очень приветствовал объявленную сегодня меру об ускорении продвижения вперед по службе офицеров пехоты, находящихся в боевой линии. От него я услышал несколько горьких намеков на нецелесообразность предпринятой по настоянию англичан Дарданелльской экспедиции{8}, где он одно время командовал французскими войсками; мы оба высказали сожаление о том, что высадка союзников в Салониках сделана поздно и с недостаточными силами: будь она предпринята ранее, Болгария могла бы удержаться от выступления и Сербия не была бы разгромлена.
26 октября появились нижеследующие официальные сообщения:
«25 октября в Царскосельском Александровском дворце в присутствии Канцлера Императорских и Царских Орденов генерал-адъютанта графа Фредерикса состоялся прием прибывшего из действующей армии Свиты Его Величества генерал-майора князя Барятинского, состоящего в распоряжении главнокомандующего генерал-адъютанта Иванова.
Князь Барятинский имел счастье доложить Его Императорскому Величеству, что он командирован главнокомандующим генерал-адъютантом Ивановым для представления единогласного постановления местной Георгиевской думы: повергнуть к стопам Его Величества через старейшего Георгиевского кавалера генерал-адъютанта Иванова всеподданнейшую просьбу оказать войскам великую милость и радость возложением на Себя ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4-й ст. на основании статьи 7 статута. При этом князь Барятинский коленопреклоненно имел счастье поднести Его Императорскому Величеству постановление местной Георгиевской думы и военный орден Св. великомученика и победоносца Георгия 4-й ст.». -132-
Постановление Георгиевской думы Юго-Западного фронта от 21 октября 1915 г. гласило:
«Георгиевская дума Юго-Западного фронта в заседании 21 октября 1915 г. сочла своим священным долгом иметь суждение о высоком значении изложенного в телеграмме Верховной Ставки от 16 октября события – посещения 12 и 13 октября Его Императорским Величеством и Наследником Цесаревичем Юго-Западного фронта, причем Георгиевская дума усмотрела:
что присутствие Государя Императора на передовых позициях вдохновило войска на новые геройские подвиги и дало им великую силу духа;
что, изъявив желание посетить воинскую часть, находящуюся на боевой линии, и приведя таковое в исполнение, Его Императорское Величество явил пример истинной воинской доблести и самоотвержения;
что, пребывая в местах, неоднократно обстреливаемых неприятельской артиллерией, Государь Император явно подвергал опасности свою драгоценную жизнь{9} и пренебрегал опасностью в великодушном желании выразить лично войскам свою монаршую благодарность, привет и пожелания дальнейшей боевой славы.
На основании вышеизложенного Георгиевская дума Юго-Западного фронта единогласно постановляет:
повергнуть через старейшего Георгиевского кавалера генерал-адъютанта Иванова к стопам Государя Императора всеподданнейшую просьбу:
Оказать обожающим Державного Вождя войскам великую милость и радость, соизволив возложить на себя орден Св. великомученика и победоносца Георгия 4-й степени, на основании ст. 7-й статута. Подписали:
Председатель – командир XII арм. корпуса генерал-лейтенант Каледин. Состоящий в распоряжении главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Баташев.
Командующий 15 пех. дивизией генерал-майор Ломновский. Командующий 10 кавал. дивизией генарал-майор Марков. Свиты Его Величества генерал-майор князь Барятинский. Генерал-квартирмейстер штаба 8 армии генерал-майор Стогов.
И. д. генерала для поручений при главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта полковник Духонин».
В ответ на это поднесение ген.-ад. Иванову была послана телеграмма: «Сегодня Свиты Моей генерал-майор князь Барятинский передал мне орден Св. великомученика и победоносца Георгия 4-й степени и просьбу Георгиевской думы Юго-Западного фронта, поддержанную Вами, о том, чтобы я возложил его на себя. Несказанно тронутый и обрадованный незаслуженным мною отличием, соглашаюсь носить наш высший боевой орден и от всего сердца благодарю вас, всех георгиевских кавалеров, и горячо любимые мною войска за заработанный мне их геройством и высокою доблестью белый крест. Николай».
Получив эту телеграмму, ген.-ад. Иванов прислал следующую: «Всеподданнейше ходатайствую о награждении Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича и великого князя Алексея Николаевича серебряною медалью 4-й степени на Георгиевской ленте в память посещения Его Императорским Высочеством вечером 12 сего октября раненых в районе станции Клевань в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии, а также пребывания 13 сего октября в районе расположения корпусных резервов 11-й-и 9-й армий.
При этом дерзаю всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что таковым награждением Вы соизволите вновь осчастливить армии Юго-Западного фронта, в сердцах всех сынов коих уже навеки запечатлелись те радостные чувства и те чувства беспредельной преданности своему Верховному Вождю и горячей готовности положить жизнь свою за Царя и Родину, кои они испытывали при Вашем посещении армий»{10}.
Явившись во вторник 27 октября в Царское Село с личным докладом, я увидел, что Государь уже носит на своей защитной рубашке Георгиевский крест, и из выражения его лица и поцелуя после моего поздравления мог убедиться, что приобретение этого отличия доставляет ему большое удовольствие.
В деятельности Совета министров ничего яркого не происходило, прежде всего потому, что вслед за сентябрьской победой Горемыкина деятельность эта приводилась{11} к собранию дважды в неделю (обыкновенно по вторникам и пятницам) министров, на котором ограничивались рассмотрением поименованных в перечне дел, среди коих имевших особо важное значение в октябре не было.
Общее внимание привлекала к себе личность нового управ. Министерством внутренних дел, первого еще в России министра из состава Государственной думы – А. Н. Хвостова. Не проходило, кажется, дня, чтобы в газетах не появлялось беседы с ним, в которой он высказывал самые разнообразные, но всегда решитель­ные намерения.
В беседе с представителями печати он оттенил значение совершившейся в составе кабинета перемены, высказав свое отрицательное отношение к Прогрессивному -133- блоку: «Кардинальный пункт блока – правительство, заслуживающее доверия», по мнению А. Н. Хвостова, «есть общая формула»; съезды в своих резолюциях «уклонились в сторону учредительного собрания и заговорили поэзией, а надо было говорить прозой»; в программе блока нет «животрепещущих, насущных вопросов», как, например, борьба с немецким засильем и с дороговизной, а есть много вопросов «академических, подлежащих рассмотрению во вторую очередь». «Первоочередные вопросы, затронувшие все слои населения», говорил и повторял А. Н. Хвостов, «не суть вопросы политические, а экономические; в области этих вопросов общественное содействие необходимо и незаменимо, но под контролем и отчетом; здесь даже нельзя останавливаться перед устранением многовластия: Министерство внутренних дел должно вмешаться в компетенцию министров путей сообщения, торговли и промышленности, земледелия и землеустройства».
«Новшеством» с его стороны проявилось стремление взяться за устранение продовольственной нужды, исходя из того соображения, что заботы о продовольствии населения должны составлять главнейшую обязанность каждого губернатора. С этой точкой зрения А. Н. Хвостов, – кстати сказать, появляющийся почти всегда с белыми бинтами или на своей тучной шее, или на руке, или даже на всей голове, – выступил уже в одном из первых, после его назначения, заседаний Совета министров, но как-то нерешительно, произнеся несколько общих фраз и оставив в стороне главную трудность продовольственного вопроса, если бы он раздробился по губернаторам: как координировать действия многочисленных губернаторов, стремящихся прежде всего накормить свои губернии, для того, чтобы они выделили необходимое, и притом громадное количество запасов для армии, для войск внутри Империи и для населения столиц и крупных центров.
Тем не менее 14 октября те министры, до которых продовольственный вопрос имел прямое касательство, в том числе и я, были приглашены прибыть вечером к Горемыкину в занимаемый им дом № 34 по Моховой ул., дабы по этому вопросу обменяться мнениями. И вот на сей раз А. Н. Хвостов уже более настойчиво, хотя по-прежнему без ясной постановки своей мысли, вступился за предоставленное законом право Министерству внутренних дел ведать продовольственными заботами. Но так как до сей поры эти заботы лежали на Главном управлении земледелия и землеустройства, т. е. на А. В. Кривошеине, а теперь сверх того лежат, по закону 17 августа, и на Особом совещании по продовольствию, председателем которого является тот же А. В. Кривошеий, то в предложении А. Н. Хвостова оставалось невыясненным разграничение двух ведомств. Горемыкин с аппетитом пил чай и повторял фразы «мы на это дело должны обратить внимание» или «как-нибудь надо это выяснить»; Хвостов цедил слова и чего-то не договаривал; Кривошеий, видимо, не желал говорить{12}, а потому «обмен мнений» окончился признанием необходимости уточнить имеющиеся уже сведения о том, какие продовольственные запасы на местах имеются и каких не хватает.
Вскоре сделалось известным, что А. Н. Хвостов уехал в Москву, чтобы там лично присутствовать при разгрузке железнодорожного узла от заполнивших его вагонов с продовольствием.
Если А. Н. Хвостов приковывал к себе внимание ожиданием от него чего-нибудь неожиданного, причем он вовсе не показывал склонности следовать во всем за Горемыкиным, то другой из новых членов кабинета – обер-прокурор Св. Синода А. Н. Волжин – определился очень скоро: это был корректный человек, который никогда острых вопросов не возбуждал, своих особых мнений не высказывал, а в голосованиях шел по линии председателя.
Для характеристики политического настроения той поры можно привести выдержку из телеграммы, посланной Государю таким консервативным элементом, как съезд выборщиков от российского дворянства для избрания членов Гос. совета, происходивший в Петрограде: «Правительство должно поставить себе в обязанность собрать Россию вокруг престола и соединиться в дружной работе с законодательными учреждениями и со всеми народными силами для достижения победы во что бы то ни стало».
28 октября было объявлено об отъезде Государя, и опять вместе с Наследником, к действующей армии и об увольнении, согласно прошения, от занимаемых ими должностей министров – А. В. Кривошеина и С. В. Рухлова.
Повторилось, следовательно, то же самое, что произошло месяц тому назад: -134-
отъезд с Наследником предуказывал предстоящие смотры войскам, а увольнение еще двух министров знаменовало собой дальнейшую перестройку кабинета и, конечно, в смысле продвижения его вправо.
Впрочем, увольнение А. В. Кривошеина и С.В. Рухлова произошло по различным побуждениям: первый просил об увольнении его, не считая возможным оставаться в составе правительства, возглавляемого Горемыкиным, а второй давно уже болел и, по-видимому, признал, что при тех трудных условиях, кои создались для его ведомства на втором годе войны, ему справляться с делом не под силу.
По поводу увольнения Кривошеина «Земщина» – орган, получающий субсидию из Министерства внутренних дел и дирижируемый лидером правых в Гос. думе, Н. Е. Марковым 2-м, – уже 28 октября разразилась торжествующей статьей, которая начиналась словами:
«Как своевременно пал г. Кривошеин! Трудно себе даже представить, до какой степени он был опасен как мозг и душа необычайно дерзкой политической интриги, направленной прямо против Царя и всего русского народа. Мы это отлично знали, но и нам казались многие слухи преувеличенными, настолько они были чудовищны. К сожалению, по условиям военного времени и строгой цензуры, вполне необходимой в военное время, приходилось молчать...»
А кончалась так: «С падением г. Кривошеина исчезает всякая мысль о «сотрудничестве» правительства с блоком измены... Только того и недоставало, чтобы правительство Русского Царя сотрудничало с шайкой изменников, подкапывающихся под Его Престол... И если между министрами остаются еще единомышленники г. Кривошеина, то, конечно, им надлежит просить об отставке. Лицам, считающим блок измены спасительным, не место в рядах правительства».
Те из прочих газет, которые успели высказаться, посвятили ушедшему А. В. Кривошеину статьи, полные уважения к его деятельности.
Деятельность Особого совещания по обороне, собиравшегося на общие заседа­ния по-прежнему два раза в неделю (по средам и субботам) в течение октября захватила в свою работу еще более широкий круг вопросов.
Министр финансов П. Л. Барк возвратился из своей поездки в Лондон, где им, с одной стороны, и министрами Англии и Франции – с другой, было подписано финансовое соглашение относительно прав и обязанностей русского правительства, касающихся производства им заграничных заказов, причем России был обеспечен для оплаты этих заказов, а также для уплаты процентов и погашения по загранич­ным займам, кредит на 12 месяцев в 500 000 000 долларов.
О результатах, достигнутых этим соглашением, министр финансов сделал Особому совещанию свой доклад лично. Если взгляды членов Совещания на степень выгодности соглашения были и неодинаковы, то в одном пришлось прийти к выво­ду единодушному – это в необходимости, вследствие данного нам англичанами для надобностей обороны определенного количества валюты, взять на строгий контроль и учет требования на нее как со стороны военного ведомства, так и со стороны общественных организаций, поставив им правилом: сначала получить право на валюту, а потом уже делать заграничный заказ, а не обратно, как это наблюдалось до сей поры. С целью достижения такого контроля и учета Особое совещание 10 октября постановила образовать при себе еще одну комиссию – по распределению валюты на заграничные заказы. Председательствование в этой комиссии я возложил на Генерального штаба генерал-майора А. А. Михельсона{13*}.
В Особом совещании еще прежнего состава уже поднимались вопросы об устранении частичных непорядков в железнодорожном движении. В августе пришлось командировать особую комиссию под председательством проф. Ломоносова для того, чтобы распутать неимоверное скопление вагонов в Петроградском узле и потом проектировать расширение этого узла. В сентябре потребовалось принять экстренные меры для разгрузки московского жел.-дор. узла. Но затем с течением времени все чаще и чаще стали доноситься с фронтов жалобы на несвоевременную доставку им различных видов снабжения, а со стороны заводских совещаний – на замедления в доставке топлива и металлов, причем выяснилось, что железные дороги не справляются с возлагаемыми на них задачами по перевозкам. Ближайшее исследование этого обстоятельства лежало на обязанности Особого совещания по перевозкам, состоявшего под председательством министра путей сообщения, и представители этого совещания давали уже неоднократно Особому совещанию по обороне свои объяснения по поводу возникших в железнодорожном движении затруднений. -135-
Желая ближе войти в вопросы, связанные со своевременной доставкой в армии продовольствия, а в столицы и города с заводской деятельностью – продовольствия и топлива, я, пользуясь предоставленным мне по закону 17 августа правом, пригласил к себе 8 октября председателей остальных трех особых совещаний{14}, т. е. министров путей сообщения, торговли и земледелия, дабы выслушать их мнения. В результате было сделано мною распоряжение о принятии мер к вывозу по назначению продовольственных и других военных и частных грузов, заполняющих, как оказалось, пакгаузы крупных железнодорожных центров и даже пути на станциях. В Петрограде и в Москве для этой цели решено было предоставить свободные грузовики военного ведомства{15}.
С результатом этого обмена мнений и принятыми мною уже решениями я осведомил 10 октября Особое совещание по обороне, но оно ввиду исключительно важного значения для страны правильности железнодорожного движения просило меня для широкого обсуждения возникших в деле перевозок затруднений созвать общее собрание всех четырех особых совещаний{16}.
Приблизительно через две недели такое многочисленное собрание и состоялось в Мариинском дворце{17}. Оно началось с доклада проф. Института путей сообщения [В. Н.] Щегловитова{18}, который, пользуясь весьма наглядно составленными схемами, объяснил нарушение правильности в железнодорожном движении стихийным натиском волн беженцев, которые занимают составы товарных поездов, отходящих от фронта, и которых приходится отвозить не в том направлении, в каком это было бы выгодно для скорейшей нагрузки тех же Составов снабжением для армии. После доклада было произнесено много речей, но радикального средства, как исправить дело перевозок, названо не было, и в конце концов было постановлено для ближайшего изучения вопроса избрать особую комиссию от всех четырех особых совещаний{19}.
Среди членов Особого совещания по обороне, посещавших армию и близко ознакомленных с ее потребностями в санитарном отношении, возникла мысль о необходимости учреждения при Особом совещании комиссии для пересмотра норм, установленных для различных видов санитарного и медицинского снабжения, которые в общем они признавали устарелыми. Такая комиссия была избрана, и председателем ее я назначил А. И. Гучкова. Надлежало, однако, предвидеть, что при обсуждении выдвинутых этой комиссией вопросов могут возникнуть коллизии между правами Особого совещания и правами военно-санитарного диктатора – принца А. П. Ольденбургского, ибо п. 2 закона 17 августа об Особом совещании гласил: «Особое совещание есть высшее государственное установление. Никакое правительственное место или лицо не дает Особому совещанию предписаний и не может требовать от него отчета».
В Положении же о верховном начальнике санитарной и эвакуационной части, изданном вопреки всяких правил об издании законов в Российской империи и объявленном тем не менее генерал-адъютантом Сухомлиновым к руководству при приказе по военному ведомству сентября 3 дня за № 568, было сказано:
«Верховный начальник санитарной и эвакуационной части своей особой объединяет все виды санитарной и эвакуационной деятельности в государстве. Повеления его, касающиеся этой деятельности, исполняются всеми без изъятия правительственными местами и общественными управлениями, а равно всеми без изъятия должностными лицами всех ведомств и всем населением как Высочайшие повеления» (п. 3).
«Верховный начальник санитарной и эвакуационной части есть высший докладчик Государю Императору и Верховному Главнокомандующему по всем делам и вопросам своего ведения. Никакое правительственное место, учреждение и лицо не может давать ему предписаний и требовать отчета» (п. 7).
Дабы избежать насколько возможно этих коллизий, я просил А. И. Гучкова побывать у принца, сообщить ему об образовании при Особом совещании комиссии по военно-санитарным вопросам и установить через Главного военно-санитарного инспектора А. Я. Евдокимова, который и состоит членом этой комиссии и почти ежедневно бывает у принца, осведомление его о том, что в комиссии будет предприниматься; А. И. Гучков это исполнил и был, по его словам, принят и выслушан благодушно. Но очень скоро вслед за сим я убедился, что мои опасения, основанные на знании «динамитного» характера принца и свойств тех лиц, которые его окружали, были не ошибочны, ибо я получил от него письмо следующего содержания:
«Государь Император 2 ноября 1915 г. соизволил повелеть: 1) чтобы все вообще вопросы, касающиеся санитарной и эвакуационной части, предварительно обсуждения в Особом -136- совещании для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства, представлялись по принадлежности Верховному начальнику санитарной и эвакуационной части, от которого зависит дать разрешение на обсуждение этих вопросов в Особом совещании, и 2) чтобы вопросы, подвергнувшиеся, согласно пункту 1-му, обсуждению в означенном Особом совещании, после сего обсуждения представлялись на утверждение Верховного начальника».
Изложенное в этом письме фактически лишало Особое совещание всякой возможности самостоятельно касаться военно-санитарных вопросов, но не препятствовало работать комиссии А. И. Гучкова, а потому, и имея в виду, что переданное письмом распоряжение отменяло прошедший через законодательные учреждения закон в незаконном порядке, я до поры до времени оставил это письмо «под сукном».
Оказалось, что принц вскоре после посещения его Гучковым, осведомившим его о возникшем в Особом совещании интересе к постановке военно-санитарного дела в армии, помчался в Ставку, спутал своим экстренным поездом движение к армии поездов, подвозивших продовольствие, и все это ради того, чтобы, послушавшись наветов своих окружающих о намерении якобы военного министра его контролировать, выставить против Особого совещания Высочайшее повеление.
В ожидании пока удастся наладить получение орудий полевой тяжелой артиллерии из Англии и Франции, принимались меры к образованию таковой из нашей «бывшей крепостной» артиллерии. Для этого надо было прежде всего собрать завезенные в разные места при спешной эвакуации крепостей орудия и снаряды и выяснить, что именно удалось сохранить, а затем разработать способы придания крепостным орудиям подвижности; для такого сбора был избран район под Можайском.
Больной вопрос – об увеличении числа винтовок – все еще оставался больным, ибо предпринятые мною сношения с союзниками об уступке нам винтовок принятого у них типа не успели еще дать результатов.
Выяснившаяся путем проверки огромная потребность в автомобилях для армии, увеличившаяся сравнительно с первоначальной вследствие увеличения состава армии и отхода ее в районы со скудно развитой железнодорожной сетью, привела к решению прежде всего принять меры к сбережению того, что уже есть, путем создания в тылу армий починочных автомобильных мастерских и складов запасных частей. В связи же с тем соображением, что потребность в автомобилях будет ощущаться и после войны, что доставка их из-за границы, помимо затруднений транспортных, натолкнется на затруднения валютные, остановились на мысли о целесообразности предпринять постройку автомобильных заводов в России, возложив на Главное военно-техническое управление подготовку для этого соображений.
В начале войны мы не чувствовали преобладания противника в авиационных средствах, но затем по мере изнашивания наших аппаратов (а износились они скоро, ибо были уже не новы, и к тому же командный состав по незнанию дела давал им часто задачи, не сообразные с продолжительностью жизни их моторов) своевремен­ная замена аэропланов новыми стала встречать затруднения в невозможности для наших заводов поспевать с выполнением заказов. Тем временем неприятель, опира­ясь на могучее оборудование своей промышленности, значительно усилил свою авиационную организацию, и его аппараты – быстроходные «альбатросы» и боевые «фоккеры» – сделались для наших почти неуловимы. Все это вместе с выяснившейся потребностью тяжелой артиллерии в снабжении ее авиационным наблюдени­ем побудило Особое совещание к организации особой комиссии во Франции для заготовления авиационного имущества новейших систем там и к заказу его и в России на некоторых новых заводах.
Из общего числа заказов наших за границей наибольшая доля выпадала на Америку и на Англию, поэтому было чрезвычайно важно внести в деятельность работавших там наших комитетов возможно более стройности и определенности, тем более что на оба комитета слышались нарекания. По этим соображениям для устройства и деятельности наших англо-русского и американского комитетов были выработаны и 28 октября Особым совещанием одобрены, особые для каждого положения.
Позиционная война, в которую обратились в настоящее время на нашем фронте военные действия, вызвала со стороны немцев огромное применение ими колючей проволоки более прочного образца, нежели применявшаяся ими ранее, с расположением -137- ее во много рядов. Такая же потребность проявилась и в нашей армии, и для ее удовлетворения помимо заграничных заказов необходимо было развить производство колючей проволоки в России. Главным же препятствием на этом пути было отсутствие соответствующих станков, вследствие чего Особое совещание постановило произвести реквизицию всех подходящих для этого станков на разных заводах и сделать заказ таковых в Америке.
По интендантской части в течение октября рассматривался и разрешался вопрос об обеспечении армии и госпиталей полушубками.
Еще 17 сентября штаб верховного главнокомандующего «признал своевременным оповестить, что под влиянием целого ряда благополучно завершенных и протекающих боевых предприятий, в общем положении фронта наших армий и их состоянии отмечается новый, благоприятный для нас оборот». Другими словами, армии наши после 41/2-месячного непрерывного отступления докатились до новых в тылу местных рубежей и, получив пополнение людьми, снарядами и иными боевыми средствами, приобрели вновь способность отталкивать наступающего неприятеля от своих позиций.
Проследив по карте последовательный отход наших армий за эти 41/2 месяца, можно видеть, во, что обошлась нам вялость и неумелость правительственной власти, не организовавшей снабжения армии своевременно, не говоря уже о потерях в офицерском и солдатском составе, которыми пришлось платить за отсутствие артиллерийских снарядов.
Поворот у нас к лучшему отмечается печатью и во вражеских и в союзных странах:
«Neue Züricher Zeitung» от 4 октября пишет: «Военные корреспонденты германских газет все чаще подчеркивают поразительную силу русского артиллерийского огня», «усилия германцев под Двинском остаются тщетными, а германское наступление на фронте Полоцк – Вилейка встретило энергичное сопротивление».
«Кеlchesроst» от 9 октября поместила телеграмму из бюро печати при главной квартире австро-венгерской армии: «Русские располагают теперь весьма крупными силами и пре­красно снабжены полевой и тяжелой артиллерией, обладающей более чем достаточным количеством снарядов».
«Berliner Tageblatt» от 16 октября помещает статью Михаэлиса, посвященную детальному объяснению причин остановки германского продвижения на восточном фронте. Автор указывает между прочим на имеющееся у русских громадное количество орудий, снарядов, ружей и войск и сообщает, что за последнее время сила сопротивления русских войск не только не понизилась, но даже повысилась.
«Temps» от 4 октября пишет: «Армия генерала Белова уже третью неделю безуспешно пытается овладеть Двинском. Русские войска развивают в этом районе ураганный артиллерийский огонь, равный по силе германскому».
«Daily Telegraph» от 9 октября отмечает: «Положение русских войск стало устойчивее, и весьма часто в настоящее время огонь русской артиллерии сильней и действительней огня артиллерии противника». В заключение приведу отзыв корреспондента московской газеты «Русское слово»:
«Германская армия на русской боевой линии и сейчас сильна, как была сильна, когда занимала остатки Польши и брала гуртом наши крепости. Но сейчас и ее сила бессильна. Потому что сильны стали мы. Мы уступали германцам в одном: в избытке боевого снаряжения. Германцы пользовались этим и теснили нас. Великая заслуга нашей армии в том, что она при оказавшейся скудости снарядов не дала германцам оттеснить нас еще дальше. Как остриженный библейский Самсон, чуть не безоружная, голыми руками отпихивала армия валившиеся на нее и на Россию лавины тяжелых орудий и миллионы снарядов... Сейчас не то. Боевая игра пошла на равных ставках. Артиллерия свободно располагает «средствами». Наша пехота прямо ожила».
 

(Продолжение следует)

 

Примечания
 

{1*} В течение сентября в армии было послано из Империи для ее пополнения 1933 маршевых роты, заключавших в себе около 480 000 рядовых, и в течение октября в зависимости от успеха железнодорожных перевозок намечено было выслать почти столько же.
{2*} Д. Н. Дубенский, издающий роскошно иллюстрированные выпуски томов «Его Императорское Величество в действующей армии», в своей корреспонденции из Могилева в газету «Русское чтение» говорит о пребывании там Наследника. «В одной из комнат были поставлены две походные кровати для Государя и для Цесаревича. Наследник -138- вставал в девятом часу, быстро одевался, пил чай и немедленно затем выходил на прогулку в садик при доме. После прогулки, которая продолжается около часу, он идет в дом, где происходят регулярные занятия с гувернером г. Жильяром. В занятиях проходит время до завтрака в 121/2 час. дня. Почти всегда Царевич завтракал с Государем, сидя по левую его сторону. После завтрака, когда Е. В. отправлялся на прогулку, Царевич всегда сопровождал отца; где-нибудь автомобили останавливались, и Государь, Наследник и лица Свиты выходили из моторов, и в течение часа происходила царская прогулка. Обедал Наследник большею частию один в седьмом часу, до Высочайшего обеда, и в десятом часу уходил спать. При поездках по фронту Царевич постоянно выражал необычайное внимание к тем картинам, которые представлялись его юному взору. Следуя по рядам войск за Государем, он следил за всем происходящим, и безошибочно можно сказать, что то, что он увидал, вероятно, навсегда останется в его душе и памяти». («Душу подымающее настроение овладело мною после смотра этого славного корпуса – оно проникло и в Алексея», – отмечено в дневнике Николая II в этот день. Речь идет о 21-м армейском корпусе. См. Дневники императора Николая П. М. 1991, с. 550. – Ред.).
{3*} Эти высокие боевые награды были даны: 1) Ген. Щербачеву за руководство его армией в боях начиная со второй половины августа, причем войсками его в период с 17 августа по 10 октября было взято в плен: 934 офицера и 52 895 солдат и захвачено 36 орудий и 149 пулеметов; 2) ген. Сахарову – за руководство его 11-м корпусом в боях второй половины августа и в сентябре, когда войсками этого корпуса взято в плен 410 офицеров, 16 403 солдата и захвачено 11 орудий и 62 пулемета. Генерал-адъютанту Брусилову за отличия в делах с неприятелем в тот же период времени пожаловано георгиевское оружие, а генералу Лечицкому – орден Белого Орла с мечами.
{4*} Ген. Покотило до назначения атаманом на Дон был еще последовательно атаманом Семиреченского и Уральского войска.
{5*} Начальником штаба был назначен командир лейб-гвардии Сводного казачьего полка генерал-майор Богаевский.
{6*} Таким путем можно было получить около 20 тыс. карабинов. Это немного, но все же лучше было этому оружию, одинаковому по устройству затвора с пехотной винтовкой, служить для обучения стрельбе в запасных батальонах, нежели болтаться за спиной ездовых в артиллерийских парках. Карабины штыка не имеют, и для того, чтобы вооружить ими пехоту, признавалось необходимым приделать к ним штык.
{7*} 14 июля 1917 г. я вызван был в Особую следственную комиссию для расследования злоупотреблений по военному ведомству для дачи показаний по делу генерал-майора Секретева и под расписку следователя капитана Броневского вручил ему: 1) копию полученной мною 17 октября от Государя записки и 2) копию упомянутого выше всеподданнейшего моего по Главному военно-судному управлению доклада от 25 октября 1915 года.
{8} Попытки англо-французского флота овладеть черноморскими проливами с Эгейского моря предпринимались с февраля 1915 года. Русское командование с самого начала считало Дарданелльскую операцию бесперспективной. Целью союзников являлось предупредить односторонний захват проливов и Константинополя Россией (см. Емец В. А. Очерки внешней политики России в период первой мировой войны. М. 1977, с. 129-148). Операция закончилась в январе 1916 г., но ее провал был очевиден уже и в октябре.
{9} Подобные поводы для награждения боевыми орденами считались при дворе нормой. Так, начальник Придворной певческой капеллы генерал-майор царской свиты граф Шереметев был по представлению командования того же фронта в декабре 1914 г. пожалован Николаем II «мечами к имеющемуся ордену Св. Станислава I степени» за то, что «3 ноября лично раздавал Георгиевские кресты отличившимся нижним чинам» двух полков, «находясь в сфере артиллерийских выстрелов»; это поручение он выполнил «с достойным похвалы мужеством». Награждение было проведено по инстанциям путем телеграфных сношений между фронтом, Ставкой и императорской Военно-походной канцелярией за два дня (Российский государственный военно-исторический архив, ф. 970, оп. 3, д. 1825, л. 292-300).
{10} В дневнике царя записано: «Незабвенный для меня день получения Георгиевского креста... Целый день после этого ходил как в чаду... Все наши люди трогательно радовались и целовали в плечо» (Дневник императора Николая II, с. 554).
{11} То есть сводилась.
{12} Кривошеин подал в отставку еще в сентябре, сразу после, описанного в предыдущем -139- фрагменте заседания в Ставке 16 сентября. Приняв его отставку, Николай II, однако, взял с него «честное слово, что тот останется еще один месяц, храня отставку в тайне. Нужно было, чтобы уход Кривошеина не совпал с увольнением Щербатова и Самарина, намеченным на 26 сентября». «Сейчас ваш уход будет демонстрацией против меня», – пояснил ему царь. Он не хотел, чтобы обнаружилось, что несогласие с предпринимаемым поворотом вправо выражало большинство министров (Кривошеин К. А. Александр Васильевич Кривошеин. Судьба российского реформатора. М. 1993, с. 206-207; Кризис самодержавия в России. 1895-1917. Л.1984, с. 575).
При дворе крайне правые ставили Кривошеину в вину использование государственных закупок хлеба и фуража для воздействия на земства в интересах Прогрессивного блока: «Взяв подряд на интендантство, – писал камергер императорского двора Н. П. Муратов княгине А. Н. Нарышкиной 7 ноября 1915 г.,— Кривошеий раздал его председателям губернских управ, разным членам Думы и получил, конечно, сразу полную «страховку» от каких бы то ни было нападок на себя и на свое ведомство, ибо выбранные им «с чувством и толком» люди, получив крупные суммы на покупку хлеба, стали вместе с этим хлебом приобретать и лично для себя шары... „общественного доверия”» (Государственный архив Российской Федерации, ф. 1467, оп. 1, д. 60, л. 50).
{13*} В 1906-1910 гг. был военным агентом в Берлине, в начале войны командовал лейб-гвардии Московским полком и, после повреждения ноги, по невозможности служить в строю, возвратился в состав Главного управления Генерального штаба.
{14} О том, что этому предшествовало, сообщали газеты: «В Особом совещании по топливу возбужден вопрос о несогласованности деятельности особых совещаний, последствием чего во многих случаях является бесплодность работ этих … совещаний. Постановлено обратиться к председателям всех особых совещаний для выработки согласованного плана действий» (Утро России, 9.X. 1915). Еще раньше сообщалось, что 3 октября «Бюро членов Гос. совета, входящих в состав Прогрессивного блока» обсуждало «вопрос об установлении взаимного осведомления членов Гос. совета, входящих в состав особых совещаний... о деятельности этих совещаний. Избрана особая осведомительная организация... Затем обсуждался вопрос о том, что взаимное осведомление одних лишь членов Гос. совета не является, с точки зрения интересов Прогрессивного блока, достаточным, и поэтому решено войти в переговоры с представителями Гос. думы о том, чтобы такая же осведомительная организация была организована из членов Гос. думы, входящих в состав особых совещаний, и чтобы обе организации устраивали периодические совместные заседания» (там же, 4.Х.1915).
{15} По сообщению «Утра России» (11.X.1915), было, кроме того, «решено созвать соединенное совещание председателей всех особых совещаний и их заместителей, пригласив на собрание по два члена от Гос. думы и Гос. совета, входящих в состав особых совещаний, и по одному представителю союзов земств и городов, входящих в состав особых совещаний».
{16} В печать просочились сведения о состоявшемся 15 октября на квартире у Горемыкина совещании министров (Поливанов, А. Н. Хвостов, Рухлов, Кривошеий), «посвященном вопросу об объединении деятельности особых совещаний, образованных при министрах», поскольку выяснилась несогласованность их деятельности. «Проектируется, – сообщало 15.Х.1915 «Утро России», – учредить орган взаимного осведомления председателей и членов особых совещаний о деятельности этих совещаний».
{17} Многолюдное соединенное собрание четырех особых совещаний состоялось 22 октября.
{18} Проф. В. Н. Щегловитов – управляющий эксплуатационным отделом управления железных дорог МПС. Доклад его длился более трех часов.
{19} Эта комиссия под председательством Н.Н. Покровского рассматривала вопрос об урегулировании перевозок на семи заседаниях с 1 ноября по начало декабря 1915 года. Она высказалась за безотлагательное объединение всей сети железных дорог, как на фронте, так и вне его, в руках единой власти министра путей сообщения и намеревалась доложить свои заключения соединенному заседанию особых совещаний. Но к тому времени при МПС уже был сформирован Временный распорядительный комитет по железнодорожным перевозкам, и 27 ноября Поливанов сообщил Покровскому, что «обсуждение вопроса об объединении перевозок в соединенном собрании Особых совещаний» стало излишним. К тому же выводу пришел Совет министров, который признал «созыв в настоящее время такового соединенного собрания вообще нежелательным» (Журналы Особого совещания по обороне государства. 1916 год. М. 1977, с. 855; Лаверычев В.Я. Военный государственно-монополистический капитализм в России. М. 1988, с. 99-100). -140-

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU