УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава 9. Январь 1916 года // Вопросы истории. 1994. №9. С.123-140.

(Продолжение. См. Вопросы истории, 1994, №№ 2, 3, 5, 7, 8.)

 

Ко дню Нового года. Предприниматель Братолюбов и Высочайшие повеления о заказах ему. Дальнейшее расширение состава управлений Ставки. Мероприятия по борьбе с до­роговизной продовольствия. К созыву Гос. думы. Мой доклад в Царском Селе 19 января. Увольнение И. Л. Горемыкина и назначение вместо него Б.В. Штюрмера. Мои доклады в Царском Селе 23 и 26 января. Заседание Совета министров 26 января. Деятельность нового главы правительства. Деятельность Особого совещания по обороне. Призрение увечных воинов.

Наступление Нового года было отмечено рассылкой из Ставки нижеследующего приказа армии и флоту:
«Минул 1915 год, полный самоотверженных подвигов Моих славных войск. В тяжелой борьбе с врагом, сильным числом и богатым всеми средствами, они истомили его и своею грудью, как непреоборимым щитом родины, остановили вражеское нашествие.
В преддверии Нового 1916 года Я шлю Мой привет вам, Мои доблестные воины. Сердцем и мыслью Я с вами в боях и окопах, призывая помощь Всевышнего на ваши труды, доблесть и мужество. Помните, что без решительной победы над врагом наша дорогая Россия не может обеспечить себе самостоятельной жизни и права на пользование своим трудом, на развитие своих богатств. Проникнитесь поэтому сознанием, что без победы не может быть и не будет мира. Каких бы трудов и жертв нам ни стоило это, мы должны дать родине победу.
В недавние дни Я приветствовал некоторые полки на прославленных сентябрьскими боями полях Молодечно и Вилейки. Я сердцем чувствовал горячее стремление и готовность всех и каждого до конца исполнить святой долг защиты родины.
Я вступаю в Новый год с твердою верою в милость Божью, в духовную мощь и непоколебимую твердость и верность всего русского народа и в военную доблесть Моих армий и флота. Николай».
Новогодние перемены по военному ведомству ограничились объявлением именного указа Сенату об увольнении от службы – за истечением установленного законом шестилетнего срока пребывания в составе Военного совета – генерала от артиллерии Яцкевича, генерала от инфантерии Белявского и инженер-генерала Свищевского и назначением членов Военного совета: 1) в состав его частного присутствия на 1916 г. председательствующим – ген. от инф. Щербова-Нефедовича и членами – ген. от инф. Глазова, барона фон Ашберга, Романенко, Ольховского, Гейсмана, Саввича и ген. от арт. Кузьмина-Караваева, 2) в состав Верховного военно-уголовного суда на 1916 г. – инж.-ген. князя Туманова, ген. от инф. Фролова, ген. от кав. Гершельмана и ген. от арт. Никитина и Чернявского.
Вопреки распространявшимся в печати сведениям о вероятном устранении от присутствования в Гос. совете некоторых членов его по назначению, заподозренных в принадлежности к Прогрессивному блоку, такового устранения -123- не последовало, и в «неприсутствующие» были зачислены лишь не посещавшие уже давно заседаний Гос. совета по болезни старейшие по возрасту его члены – Андреевские кавалеры – действительный тайный советник Галкин-Врасский и генерал-адъютант Чихёчев. Председателем и вице-председателем Гос. совета на 1916 г. были назначены исполнявшие эти обязанности в 1915 г. д.т.с. Куломизин и д. т. с. Голубев.
В составе министров: министр финансов тайный советник Барк назначен членом Гос. совета с оставлением в должности; управляющие Министерством путей сообщения т.е. Трепов и Министерством земледелия д. т. с. Наумов утверждены в звании министров, а исполняющий должность обер-прокурора Св. Синода д. т. с. Волжин утвержден в звании обер-прокурора. Председатель Совета министров д. т. с. Горемыкин в качестве сотрудника Императрицы Александры Феодоровны по председательствованию в Верховном совете получил от нее следующую телеграмму:
«В день наступления Нового года я испытываю душевную потребность от всего сердца поблагодарить вас, членов и сотрудников состоящего под моим председательством Верховного совета и входящих в его состав установлений, а равно всех оказывающих трудом или пожертвованиями помощь нашим страдальцам воинам и их семьям. Мне отрадно сознание, что за истекшую годину войны, при участии комитетов великих княгинь Марии Павловны и Елизаветы Феодоровны и великой княжны Ольги Николаевны, комиссии великой княгини Ксении Александровны и многочисленных общественных и частных начинаний, Россия покрылась сетью учреждений, облегчающих участь обездоленных семей воинов. Возвращающиеся на родину раненые снабжались одеждою и пособиями, увечные постепенно привлекались к посильному для них труду. Такая широкая помощь могла быть оказана лишь благодаря сердечной отзывчивости русских людей всякого состояния. Но война, навязанная России ее врагами, по своим размерам беспримерна в истории, соответственно велики должны быть и жертвы, и эти жертвы, я уверена, будут приноситься русскими людьми, доколе Господь не благословит наших богатырей-воинов, проливающих свою кровь за Царя и родину, полною победою над врагом. Молюсь, да поможет вам и вперед Всесильный Господь. Александра».
Упоминая о новогодних переменах в составе правительственных лиц, надо упомянуть также о назначении на должность начальника Главного управления по делам печати сенатора В.Т. Судейкина{1*}, вместо действительного статского советника Катенина, назначенного членом совета министра внутренних дел.
И наконец как о событиях сенсационных в день Нового года газеты сообщили о лишении фрейлинского звания фрейлины Марии Васильчиковой и о тяжкой болезни А. И. Гучкова, выражающейся в острых страданиях сердца. Фрейлине Васильчиковой приписывается доставка нашим высокопоставленным дамам{2} германского происхождения писем от высокопоставленных лиц из Германии о необходимости прекратить войну России против Германии.
2 января началось для меня участие в длительном и докучливом эпизоде, возможном только в нашей стране – стране «неограниченных возможностей». В этот день я получил от великого князя Михаила Александровича, прибывшего временно от своей «дикой дивизии» в Гатчину, собственноручное письмо:
«Многоуважаемый Алексей Андреевич,
Прошу Вас срочно принять предъявителя сего А.А. Братолюбова по вопросу Вам известному, по которому я имею указания от Его Величества. Уважающий Вас Михаил».
Первые сведения о Братолюбове я получил в сентябре 1915 г., когда в Особом совещании по обороне кто-то из членов Гос. думы сообщил, что ему привелось видеть в именьи недалеко от Петрограда, у химика Братолюбова, опыты с применением для военных целей горючих газов и что эти опыты изобретатель намеревался демонстрировать в Ставке. Затем по одному из докладов Главного военно-технического управления, касавшихся бронированных автомобилей, я узнал, что еще до вступления моего в управление министерством заказ на подобные автомобили был дан предпринимателю Братолюбову, который, поставив несколько экземпляров, признанных неудовлетворительными, после этого прекратил поставку.
В последнее время до меня доходили сведения, что некий Братолюбов, появив­шись в Петрограде, предъявляет различным учреждениям военного ведомства Вы­сочайшие повеления об исполнении его требований, достиг уже у главного началь­ника Петроградского округа ген. кн. Туманова распоряжения об отводе ему на Каменноостровском проспекте цирка «Модерн» с назначением к этому зданию воинской охраны и обращался в Главное артиллерийское управление с требованием, ссылаясь на данное ему Высочайшее о том повеление, о заказе ему для армии на огромную сумму горючей жидкости. Требование это было там впредь до выяснения дела оставлено без последствий.
-124-
Письмо великого князя Михаила Александровича показало мне, что я буду иметь дело с каким-то «предприятием», проведенным в Ставке начальником «дикой дивизии» помимо начальника штаба верховного главнокомандующего и, может быть, и без его ведома, ибо в противном случае я имел бы от него, так заботливо относящегося к изготовлению разных средств борьбы, какое-нибудь извещение и о необходимости заготовить средства, предлагаемые Братолюбовым.
В назначенный ему день и час – 4 января в 11 ч. утра – А.А. Братолюбов прибыл ко мне в сопровождении лейтенанта флота Жирар-де-Сукантона{3*}, которого он мне назвал ординарцем великого князя, имеющим поручение доложить ему о результатах предстоящего разговора. На мой первый вопрос, какую он имеет техническую подготовку, Братолюбов ответил, что он не «ученый», но техническое дело понимает и, если бы не препятствия ему со стороны «ученых», то армия наша теперь была бы уже снабжена бронированными автомобилями. В настоящее же время он имеет Высочайшие повеления, данные ему в Ставке, произвести целый ряд секретных оборонительных средств для армии — таких, каких у неприятеля нет, но волнуется обо всем этом говорить, опасаясь недоверия к нему, и тем более, что при разговоре будут свидетели (кроме вполне знакомого с его делами лейтенанта Жирар-де-Сукантона в кабинете присутствовал еще только мой помощник ген. Лукомский, которому по его обязанностям предстояло принять [на себя] в той или иной форме дальнейшее распутывание денежной стороны заказа).
На мой затем вопрос, чего он от меня, собственно, желает, Братолюбов ответил, что ему необходимы прежде всего денежные средства, в тех размерах и на те надобности, которые указаны в Высочайших повелениях, передаваемых великим князем Михаилом Александровичем, и при этом вручил мне фотографический снимок с рукописи, оказавшейся рескриптом великого князя на мое имя. На этом снимке я прочитал приблизительно следующее: великий князь передает мне Высочайшее повеление заказать А.А. Братолюбову столько-то пудов изобретенной им горючей жидкости на сумму, если не ошибаюсь, семь миллионов рублей, которую уплатить ему в долларах, а если этой суммы окажется мало, то доплатить остальное – по указанию лейтенанта Жирар-де-Сукантона. Когда я пожелал видеть этот рескрипт в подлиннике, то Братолюбов достал из портфеля и показал мне лист простой полубелой бумаги, на котором я прочитал тот же неряшливо написанный текст за подписью «Михаил» и за скрепой «Ординарец Е.И.В. лейт. Жирар-де-Сукантон», причем почерк скрепы был похож на почерк текста. В портфеле оказалась целая пачка подобных же рескриптов, адресованных подведомственным мне чинам Военного министерства и главному начальнику Петроградского военного округа, содержащих в себе передаваемые великим князем Высочайшие повеления о заказе бронированных автомобилей, о реквизиции для работы изобретателя заводов, зданий и т. п.; всего, как оказалось впоследствии, 26 рескриптов, требовавших для осуществления упоминаемых в них мер сумму свыше ста миллионов рублей.
По мере постановки мною вопросов о военной пригодности его изобретений ответы Братолюбова делались все более и более уклончивыми и нервными, со ссылками на то, что Его Величеству об его изобретениях все известно. Тогда я объявил ему, что отпуск денежных средств на военные надобности производится Военным министерством в порядке, указанном в законе, и что предъявленные им рескрипты великого князя такому порядку не удовлетворяют, а потому я предлагаю ему обратиться с письменным заявлением к военному министру, где изложить смету его ближайших расходов, которая будет рассмотрена и деньги затем будут даны, но только на изготовление таких предметов, боевая годность коих будет признана специалистами.
Тем не менее рескрипты с содержащимися в них Высочайшими повелениями о заказах Братолюбову на крупные суммы могли послужить ему для получения денег из частных рук, и казне пришлось бы потом эти деньги уплачивать, а потому в дальнейшем предстояла задача испросить отмену этих повелений и достигнуть обратного получения рескриптов от Братолюбова. Но для этого надо было выяснить, были ли великому князю даны Государем определенные повеления или же только – что по всей обстановке дела казалось вероятным – общее указание обратить внимание на применение изобретений Братолюбова к боевым действиям кавалерии, а он уж сам, по неопытности своей и под влиянием других лиц, обратил -125- это общее указание в право требовать от Высочайшего имени отпуска денежных сумм на заказы по его личному усмотрению. Все это обещало в будущем много неприятных забот и большой расход энергии «на преодоление бесполезных трений». Случайно в Петрограде оказался начальник штаба «дикой дивизии» Генерального штаба полковник Юзефович, лицо мне известное с очень хорошей стороны по службе его до войны в Главном управлении Генерального штаба. Осведомленный мною о сущности и обстановке всего этого эпизода, он осветил его великому князю с точки зрения закона и уже на другой день привез мне известие, что 6 января в 2½ часа Михаил Александрович посетит меня лично, чтобы сказать, что все дальнейшее ведение дела с Братолюбовым он передает Военному министерству.
5 января, принимая участие в очередном заседании Совета министров, я решил ознакомить «кабинет» с немаловажным, на мой взгляд, фактом нахождения в руках Братолюбова документов, дающих ему право предъявлять незаконные требования не только к военному ведомству, но и к некоторым гражданским, но когда я закончил мое очень сжатое повествование о рескриптах и их содержании, Горемыкин обратился ко мне со словами: «Я не понимаю, Алексей Андреевич, для чего вы нам все это передаете».
6 января ко мне прибыл великий князь Михаил Александрович и, застенчиво подбирая слова, рассказал мне, что свойство изобретенной Братолюбовым секретной{4*} жидкости – самовозгораться и гореть, без возможности ее потушить, может быть использовано нашей конницей при нападениях на неприятельские склады, а потому Государь и дал ему поручение получить от изобретателя потребное количество этой жидкости, но если отпуск денег должен идти через Военное министерство, то он просит меня принять все это дело в мои руки, желая лишь следить за дальнейшим его движением, в чем ему поможет полковник Юзефович.
В тот же день была составлена от меня краткая всеподданнейшая записка, в которой испрашивалась передача всех распоряжений по разным заказам Братолюбову от великого князя Михаила Александровича Военному министерству и я поручил моему помощнику ген. Беляеву отвезти ее лично в Ставку и там доложить Государю и ген. Алексееву все то из обстановки этого дела, что, по его мнению, потребуется.
Возвратившись из Ставки, ген. Беляев привез эту записку с начертанным на ней словом «Согласен» и сообщил, что при личном докладе Государю никакого неудовольствия по поводу данного мною направления делу он не заметил, а ген. Алексеев никакого значения изобретениям Братолюбова не придает. В течение января по этому делу было предпринято нижеследующее: 1) 12 января Братолюбову было сообщено ген. Лукомским о передаче, с Высочайшего соизволения, предоставленных ему великим князем заказов горючей жидкости и бронированных автомобилей, для пересмотра и дальнейшего направления в общеустановленном порядке, Военному министерству; 2) 14 января была образована особая комиссия, при участии представителей Министерства финансов и Государственного контроля, для рассмотрения предъявленной Братолюбовым ведомости уже произведенных им расходов по найму помещений и рабочих и по приобретению материалов, всего на сумму 678 тыс. рублей; 3) 18 января от Братолюбова были приняты все подписанные великим князем Михаилом Александровичем рескрипты, содержавшие в себе данные ему заказы и предоставление ему различных исключительных прав при их заготовлении, и ему было объявлено, что заказ на горючую жидкость последует только после опытов над нею, исполненных под надзором специалистов, которым он в секретном порядке должен будет открыть и состав своей жидкости, так как, не зная наверное способности этой не поддающейся тушению жидкости переносить тряску при пере­возке, не зная, какого состава и устройства для нее потребуются сосуды, давать ее всадникам нельзя во избежание опасного для них самих ее самовоспламенения.
Дальнейшее развитие этого примечательного эпизода падает уже на февраль месяц и будет в своем месте приведено.
5 января последовало еще одно усиление Ставки новым штабным учреждением. В Высочайшем приказе было объявлено: «Числящийся по гвардейской конной артиллерии генерал-инспектор артиллерии, генерал-адъютант, генерал от артиллерии Его Императорское Высочество великий князь Сергий Михаилович назначается полевым генерал-инспектором артиллерии при Верховном главнокомандующем, с оставлением генерал-адъютантом», а в приказе начальника штаба Верховного
-126- главнокомандующего было объявлено Временное положение об Августейшем поле­вом генерал-инспекторе артиллерии при Верховном главнокомандующем.
В бытность свою при великом князе Николае Николаевиче в Барановичах Ставка размещалась в двух поездах и в нескольких бараках железнодорожной бригады; в Могилеве она разместилась сначала в губернских присутственных зданиях, примыкавших к дому губернатора, занятому Верховным главнокомандующим и его свитой, затем для нее были заняты гостиницы, а затем по мере расширения числа и состава управлений в Ставке стали для нее занимать уже и частные дома.
Из трех вновь созданных с начала октября управлений: 1) походного атамана при Его Императорском Величестве, 2) главного полевого интенданта при штабе Верховного главнокомандующего и 3) августейшего полевого генерал-инспектора артиллерии при Верховном главнокомандующем – последнее было самое многочисленное, имея в своем составе шесть генералов и 14 штаб- и обер-офицеров.
Полевому генерал-инспектору артиллерии вверялось «общее руководство и Наблюдение за своевременным и планомерным снабжением действующих армий оружием, огнестрельными припасами и прочими предметами артиллерийского довольствия из запасов, находящихся в пределах театра военных действий» при сохранении прав и обязанностей генерал-инспектора артиллерии во внутренних областях Империи, [вверялась ему также] «разработка вопросов о мерах, касающихся усовершенствования всех отраслей боевой готовности, вооружения и матерьяльной части артиллерийских частей, а также вопросы вооружения и снабжения войск прочими техническими средствами артиллерийского поражения».
Изложенное в главе
I о возникновении Особого совещания по обороне указывает, что мысль о таком Совещании появилась в мае 1915 г. у председателя Гос. думы после наблюдения за слабыми результатами деятельности по снабжению армии боевыми средствами Особой распорядительной комиссией по артиллерийской части, состоявшей под председательством великого князя Сергия Михайловича, образованной по представлению Верховного главнокомандующего 1 января 1915 г. и имевшей независимые от военного министра генерал-адъютанта Сухомлинова обширные права и обязанности. Там же было указано, что на первом же заседании Особого совещания по обороне под моим председательством, которое состоялось 20 июня, было принято постановление просить указания Верховного главнокомандующего, не признает ли он дальнейшее существование комиссии великого князя Сергия Михайловича излишним. Великий князь Николай Николаевич, согласившись с тем соображением, что действие этой комиссии рядом с действиями Особого совещания будет для успеха дела вредно{5}, не встретил препятствий к ее упразднению, и она была упразднена, и с тех пор великий князь Сергий Михайлович отошел от влияния на решение артиллерийских вопросов.
Появление его теперь в Ставке с правами «Августейшего полевого генерал-инспектора артиллерии» едва ли будет способствовать облегчению деятельности военного министра, и в особенности Главного артиллерийского управления, обязанного считаться и с Особым совещанием по обороне и с Управлением полевого генерал-инспектора.
17 января Государь прибыл в Царское Село, сделав по пути из Ставки в течение 15 и 16 января смотры некоторым казачьим частям, приведенным для этого из армий генералов Рагозы, Радкевича и Смирнова, принадлежавших к войскам Западного фронта.
В деятельности Совета министров по-прежнему злободневным вопросом оставалась поднятая по мысли А.Н. Хвостова борьба с дороговизной и организация снабжения населения. Еще 27 декабря министр земледелия А. Н. Наумов внес в «совещание пяти министров» предложение организовать в каждой губернии под председательством губернатора советы из уполномоченных от особых совещаний по продовольствию, по топливу и по перевозкам, дабы поставить губернатора в курс всего, что ими делается для губернии, и устранить разрозненность в их действиях. Я предложил для ограждения интересов войск и рабочих ввести в эти советы также начальников местных гарнизонов и председателей местных заводских совещаний.
По этой схеме был выработан проект учреждения в губерниях местных губернских совещаний (под председательством губернатора, из уполномоченных четырех особых совещаний, образованных по закону 17 августа), к предметам ведения которых относится выяснение: 1) современного положения в губернии
-127- дела, порученного каждому из уполномоченных, 2) предлагаемых ими мероприятий и порядка проведения их в жизнь и 3) возникающих при осуществлении этих мероприятий затруднений и способов к их устранению. Проект этот 15 января был Советом министров одобрен.
В начале января для распоряжений по продовольственному делу министр внутренних дел А.Н. Хвостов посетил Москву, а министр путей сообщения А.Ф. Трепов и министр земледелия А.Н. Наумов – Москву, Киев, Бердичев и Могилев.
Председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, отвечая представителям печати на их вопросы о современном положении снабжения населения продовольствием и топливом, высказал, что он возлагает большие надежды на «Совещание пяти министров», где для совместного с министром внутренних дел обсуждения этих вопросов объединены председатели четырех особых совещаний, и на вновь образуемые губернские совещания, построенные по образцу центрального, то есть «Совещания пяти министров». Кроме того он надеется также достигнуть установления репрессий против спекулянтов и усиления кары за мздоимство и лиходательство.
На этих же мерах приостановилась и энергия в продовольственном вопросе А. Н. Хвостова, с самого начала вступления своего в «кабинет» поднимавшего речь о борьбе с доррговизной и жаловавшегося на устранение законом 17 августа от этой борьбы и министра внутренних дел и губернаторов.
Министр путей сообщения А.Ф. Трепов, возвратившись 8 января из совместной с министром земледелия поездки, уже 12 января в сопровождении представителей министерств военного, морского и торговли и промышленности, выехал для осмотра Олонецкой и строящейся Мурманской железной дороги, которую он объявит открытой для движения на участке от ст. Званки до ст. Сороки. Обер-прокурор Св. Синода А.Н. Волжин, которому приходится благодушно ликвидировать деяния епископа тобольского Варнавы, ездил в Москву для ознакомления с учреждениями там духовного ведомства. Таким образом, в течение первой половины января Совет министров собирался не в полном составе.
Из всех в эту пору служебных поездок государственных сановников более всего внимания привлекла к себе поездка 11 января в Ставку митрополита петроградского Питирима, который, возвратившись из Ставки 13 января, тотчас же посетил председателя Гос. думы М. В. Родзянко. В газетных заметках «из осведомленных думских кругов» сообщалось, что «ввиду близкого созыва Гос. думы митрополит Питирим во время беседы с М.В. Родзянко отстаивал ту мысль, что Гос. дума должна во время предстоящей сессии ограничиться рассмотрением бюджета и работать рука об руку с правительством». Сам же М. В. Родзянко, когда с ним заговаривали по поводу этого неожиданного визита, посмеиваясь, говорил, что митрополит вел беседу с ним в присутствии привезенного с собой свидетеля, и он поэтому ездил отдать ему визит со свидетелем, дабы не повторяли приписываемого ему в разговоре с Питиримом одобрения кандидатуры Штюрмера для замены им в должности председателя Совета министров Горемыкина.
Побежавшие после этого по городу слухи, в связи с апатией Горемыкина в Совете министров, дошедшей даже до того, что он прекратил обычные свои разговоры о слабом воздействии цензуры на печать, дали повод ожидать, что возвращение Государя 17 января в Царское Село будет ознаменовано какими-нибудь переменами в составе правительства.
Вопрос же о созыве Гос. думы все еще висел в воздухе; в соответствии с рескриптом от 23 ноября председатель Гос. думы еще до Нового года представил официальное сообщение о завершении подготовительных работ по бюджету. Предварительное рассмотрение росписи было закончено и в Финансовой комиссии Гос. совета, и, таким образом, согласно поставленному в этом рескрипте условию, препятствий к созыву законодательных учреждений уже не было. Но Горемыкину, видимо, не хотелось этого созыва, а потому лишь накануне возвращения Государя в Царское Село, то есть 16 января, он поставил этот вопрос в Совете министров и после вялого обсуждения его, по-видимому, склонился к мысли представить его на утверждение Государя в двух вариантах: созыв в первых числах февраля исключительно для обсуждения бюджета в течение определенного числа дней или же созыв в тот же срок, но без этого ограничительного условия.
19 января в газете «Речь» были помещены краткие, но многозначительные известия:
-128-
«Председатель Совета министров И. Л. Горемыкин выезжал 18 января в Царское Село».
«Председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, как сообщают, будет возведен в графское достоинство».
«18 января член Гос. совета Б. В. Штюрмер выезжал в Царское Село».
«В бюрократических кругах 18 января возникли слухи об отсрочке на некоторое время созыва Гос. думы».
В заседании Совета министров, состоявшемся в этот день в доме председателя (Моховая, 34), был одобрен к принятию его в порядке ст. 87 Осн. Зак. законопроект о наказуемости лиходательства, об усилении в некоторых случаях наказаний за мздоимство и лихоимство, а также об установлении наказаний за промедление в исполнении договора или поручения правительства о заготовлении средств напа­дения или защиты от неприятеля.
Встав по окончании заседания со своего кресла, Горемыкин размягченным голосом объявил, что он окончил свои обязанности по должности председателя Совета министров, но кто будет его преемником, ему еще неизвестно, а пока он надеется, что мы все не откажемся еще раз собраться у него в этом доме.
Вспомнились невольно слова Государя из речи его в историческом заседании Совета министров 16 сентября в Ставке: «Я имею полное доверие к председателю Совета министров и надеюсь, что он долго останется председателем».
Хотелось думать, что какая-нибудь счастливая случайность еще спасет несчастную Россию от появления во главе ее правительства Штюрмера.
В 11 часов утра в тот же день – это был вторник – я делал мой доклад в Царском Селе. Разумеется, никаких даже намеков на возможность предстоящих перемен в составе правительства я не слышал, а из моего докладного матерьяла главными предметами были:
1) испрошение посмертных почестей, по бывшим уже примерам, погибшему во время исполнения на воздушной разведке обязанностей офицера Генерального штаба члену Гос. думы подполковнику Звегинцеву{6*} – производством его в полковники с переводом в Генеральный штаб{7};
2) предъявление отобранных от А.А. Братолюбова 26 рескриптов великого князя Михаила Александровича с соответствующими моими пояснениями. По поводу этого своеобразного эпизода было произнесено несколько полунасмешливых слов в сторону неопытности «брата»;
3) сведения о ходе перевооружения армии своими и заграничными винтовками и о доставке последних по железной дороге из Архангельска и на санях, запряженных оленями и собаками, при помощи лопарей, из Александровска до станции Сороки Мурманской железной дороги;
4) сведения, с картой, о местах распределения военнопленных в Европе и Азиатской России, с указанием характера тех работ, к которым они были привлечены. Эти сведения почему-то остановили на себе особое внимание и были оставлены у себя{8}.
20 января из самых достоверных источников подтверждалось известие о назначении Штюрмера председателем Совета министров, и он, как говорили, принимал уже визиты и поздравления от некоторых пожелавших его посетить министров и членов Гос. совета из правой группы. 21-го же января в газетах были объявлены рескрипт Горемыкину и указы Сенату об увольнении его от должности председателя Совета министров и о производстве в «действительные тайные советники первого класса», а также о назначении «члена Государственного совета, Двора Нашего гофмейстера Штюрмера председателем Совета Министров, с оставлением членом Государственного совета и гофмейстером».
Если решение Государя о направлении внутренней политики, принятое им после заседания 16 сентября Совета министров под его председательством, обозначало перелом ее в сторону неизвестности, то решение заменить Горемыкина Штюрмером обозначало уже определенный наклон ее к смутному времени.
Содержание рескрипта было таково:
«Иван Логгинович. Еще в бытность вашу министром внутренних дел Я близко узнал и оценил вашу обширную опытность в области правительственной деятельности и в особенности крестьянского землеустройства, а равно неизменное стремление ваше ко благу страны. Вследствие этого в 1906 году, перед открытием действий Государственной Думы, и вторично в 1914 году вы были Мною призываемы стать во главе высшего управления Империей в качестве председателя Совета Министров. При исполнении соединенных с означенною должностью важных и ответственных обязанностей вы не щадили сил, чтобы оправдать Мое доверие своими самоотверженными и исполненными любви к Отечеству трудами. -129-
Ныне ослабление здоровья от продолжительных многосложных занятий вынуждает вас ходатайствовать об увольнении от должности председателя Совета Министров.
С грустью расставаясь в лице вашем с одним из испытаннейших, всецело преданных долгу Моих сотрудников, Я, в изъявление Моей сердечной признательности за оказанные заслуги, пожаловал вас в действительные тайные советники первого класса. Пребываю к вам навсегда благосклонный искренно благодарный и уважающий вас Николай».
Выезжавшими в Царское Село 21 января были в официальной части газет названы: великобританский посол сэр Бьюкенен, председатель Совета министров Б. В. Штюрмер, епископ тобольский Варнава, обер-прокурор Св. Синода А. Н. Волжин и митрополит Петроградский Питирим.
В течение многих дней после 21 января газеты отводили свои столбцы для оценки значения совершившейся перемены во внутреннем управлении, высказывая, за исключением правой печати, пессимистический взгляд на будущее. Уже в номере от 21 января газета «Речь» поместила весьма метко написанную Л. Львовым характеристику нового премьера.
Я познакомился с Б. В. Штюрмером впервые в периоде 1906-1912 гг., когда в качестве помощника военного министра мне приходидрсь для представления объяснений по законопроектам военного ведомства посещать Финансовую комиссию Гос. совета, где он состоял членом от правой группы, занимая место рядом с лидером группы П. Н. Дурново, предъявлявшим вопросы и делавшим замечания. Штюрмер – высокого роста, прямая фигура, с неподвижными чертами лица, с рыжеватыми волосами на голове и на бороде – неизменно молчал. Когда в 1910-1911 гг. появились признаки того, что «наверху» тяготятся возрастающей авторитетностью Столыпина, среди членов столыпинского кабинета обращалась версия о составленном уже списке нового кабинета из правых со Штюрмером во главе, причем на такое возглавление смотрели только как на ширму для прикрытия действительного влияния Дурново.
В апреле 1912 г., уволенный с должности в Военном министерстве и будучи с 1 января членом Гос. совета, я вступил по приглашению П. Н. Дурново в правую группу{9*}, где состояли уже мои сослуживцы, бывший военный министр А.Ф. Ридегер и бывший начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын, и там, на групповых собраниях, происходивших в Мариинском дворце и посвященных изучению более важных законопроектов, Б. В. Штюрмер, сидя рядом с председателем П. Н. Дурново, все так же молчал, придавая себе иногда, во время какого-нибудь очень «правого» заявления, загадочно-торжественный вид. С осени 1913 г. и до назначения летом 1915 г. управляющим Военным министерством я состоял членом Финансовой комиссии Гос. совета и избирался докладчиком по важнейшим вопросам и сметам Военного министерства, а Б. В. Штюрмер – по сметам Св. Синода и Министерства иностранных дел, и никогда Гос. совет не слышал от него по этим сметам других речей, как заявление с места, где он сидел: «Я ничего не имею добавить».
Во время горемыкинского премьерства у Б.В. Штюрмера на квартире его (Бол. Конюшенная, д. 1) происходили иногда собрания правых крайнего направления, и принятые на этих собраниях резолюции сообщались им председателю Совета министров. В 1915 г., после того как в припадке модного патриотизма В.К. Саблер переименовался по фамилии своих родных в В.К. Десятовского, и Б.В. Штюрмер нашел целесообразным ходатайствовать об обращении его в Б. В. Панина, но это ходатайство не удалось вследствие возражений со стороны Паниных.
Газета «Речь», всегда точно ориентированная в происходящих событиях, в заметке «Б. В. Штюрмер и митрополит Питирим» сообщила:
«У нас уже сообщалось, что митрополит Питирим посетил недавно председателя Гос. думы М.В. Родзянко. Во время этой беседы митрополит, сообщив о кандидатуре Б.В. Штюрмера, который, как известно, несколько раз посетил преосвященного, убеждал М.В. Родзянко в том, что в случае, если назначение Б. В. Штюрмера состоится, ему следовало бы воспользоваться своим авторитетом для оказания влияния на сотрудничество Гос. думы с новым главою правительства.
20 января председатель Совета министров Б. В. Штюрмер посетил митрополита Питирима и провел у него в покоях свыше часу. Высокопреосвященный Питирим посетил председа­теля Совета министров Б. В. Штюрмера и благословил его иконой».
В пятницу 22 января в 2½ часа должно было состояться обычное заседание Совета министров, которое вместо дома № 34 по Моховой, занятого Горемыкиным, было перенесено в Мариинский дворец. Понятно, какой интерес вызывало это заседание – не по перечню дел, среди них особо важных не было, а по обстановке встречи «членов кабинета» с его новым «главой». -130-
Граф В.Н. Коковцов предупреждал меня, что этот новый глава во время продолжительной службы своей в экспедиции церемониальных дел приобрел ре­путацию большого знатока всяких, и особенно дипломатических церемоний, и никто лучше его не знал, как надо разместить за столом для торжественного обеда иностранных послов, их семейства и свиту, а потому можно было предполагать, что и в новом своем звании он несомненно применит то, что хорошо им усвоено, а именно церемониальный обряд.
И действительно: войдя в залу заседания, Штюрмер остановился – и не сам подошел к собравшимся вблизи своих мест министрам, а как бы выжидал, чтобы они к нему постепенно подходили; затем, садясь на кресло, произнес: «Я рад работать вместе с вами и надеюсь, что мы будем едины во взгляде на русскую государственность. Объявляю заседание Совета министров открытым. Г. управляющий делами, приступите к докладу текущих дел».
После доклада каждого из дел, а среди них, как я уже упоминал, особо важных не было, председатель неизменно спрашивал: «Не имеется ли со стороны гг. министров замечаний?», а затем, обращаясь к управляющему делами, говорил: «Следующее дело».
В таком порядке был пройден довольно скоро весь перечень назначенных к слушанию дел, после чего председатель встал и, отойдя в сторону, ответил коротко на несколько вопросов о следующем заседании и затем, не торопясь, покинул зал.
Вот как произошла первая деловая встреча министров с главой правительства, принявшим на себя должность в труднейшую для государства минуту и заменившим предшественника, оставившего за собой протест против него большинства Гос. думы и большинства общественного мнения страны. Из тех отрывочных фраз, которые Б. В. Штюрмер произносил, какое-нибудь понятие о его политическом credo вывести было трудно!
У выхода из зала приостановилась группа дружественных мне министров, молчаливо смотревших на нашего «старожила» П. А. Харитонова, и я услышал его слова: «Ну нет... Тут уж я не останусь, прощайте, господа».
В субботу 23 января мой личный доклад в Царском Селе заключал в себе главным образом изложение сведений об изготовлении различных боевых средств и об отправке их в армию за неделю 15-22 января.
Последний мой личный доклад в январе состоялся во вторник 26 января, ибо через день Государь отбыл в Ставку, сделав по пути туда в течение 29, 30 и 3.1 января смотры войскам армий Северного и Западного фронтов, преимущественно кавалерии{10*}.
Главной составной частью моего доклада 26 января было изложение данных о пополнении армии: 1) количество и состав всех контингентов военнообязанных, уже взятых от населения с начала войны, 2) количество маршевых рот, высланных на пополнение армии с 1 января 1916 г. (около 500 рот) и 3) необходимость, в предвидении потребности армии в значительном ее укомплектовании после оживления военных действий весной, теперь же произвести очередной призыв ратников, для чего и подписать представленный мною при этом проект указа Сенату о таком призыве.
Особая пехотная бригада в составе двух полков по три батальона каждый и шести запасных рот (всего 30 рот), предназначенная для отправки во Францию, была уже сформирована в Московском и Казанском военных округах, и начальником ее был назначен георгиевский кавалер генерал-майор Лохвицкий. Отправка ее должна была производиться по Сибирской магистрали, затем распоряжением японского правительства по японским железным дорогам до Порт-Артура, где ее ожидали французские суда, долженствовавшие доставить ее в Марсель. Весь ее путь до Порт-Артура и сроки движения отдельных ее эшелонов были нанесены на карту, которую я представил при моем докладе и которую Государь пожелал оставить у себя.
Начавшаяся уже высылка в армию баллонов с удушливыми газами потребовала введения в команды, приставленные к этим баллонам, некоторых метеорологических указаний, которые позволяли бы определять наиболее выгодное время для выпуска этих газов без риска получить волны их, после непредвиденной перемены ветра, обратно на свою собственную позицию. Для выработки таким командам
-131- инструкции в окрестностях Петрограда производились опыты с выпуском газов, а во главе метеорологических в этом деле изысканий стал академик князь Б.Б. Голицын. Ординарный академик, председатель ученого комитета Министерства земледелия, член конференции Морской академии, причисленный к Министерству финансов, доктор философии, тайный советник – таков полный перечень его званий – князь Б. Б. Голицын посетил меня, чтобы лично поддержать свое ходатайство о переименовании его ввиду предстоявшей ему поездки в армию в военный генеральский чин, ибо, по его мнению, без придачи ему такого чина, его указаний в области обращения с газами там слушать не будут. Ввиду того, что он на военной службе состоял очень давно [и] лишь в обер-офицерских чинах, я не мог обещать ему успеха в удовлетворении его ходатайства, и оно на моем докладе 26 января было отклонено.
День 26 января ознаменовался появлением в печати первых документов за скрепой нового председателя Совета министров, и этими документами были подписанные накануне указы Сенату о возобновлении 9 февраля занятий Гос. совета и Гос. думы. Указами Сенату от 25 января объявлено и о перемене в составе кабинета: уволен, согласно прошения, по болезни П. А. Харитонов от должности государственного контролера, и на его место назначен член Гос. совета тайный советник Н. Н. Покровский.
В тот же день стало известным, что накануне произошло торжественное посещение Штюрмером Министерства внутренних дел. Для встречи его там были собраны товарищи министра, директора и вице-директора департаментов, начальники отделений, чины Петроградского градоначальства и другие лица, и к назначенному времени он прибыл имеете с министром А. Н. Хвостовым. После представления ему собранных чинов он произнес речь, в которой вспомнил свою 12-летнюю службу в Министерстве внутренних дел и тот «подъем духа», с которым он работал в тверском земстве «в полном единении со всеми местными земскими деятелями, без всякого различия партий и групп», а равно службу в должности ярославского губернатора, протекавшую «в полном согласии с местными общественными учреждениями»{11}. Закончил он свою недлинную речь выражением надежды, что опыт, им приобретенный на службе в Министерстве внутренних дел, а также во время 12-летнего участия в трудах Гос. совета, поможет ему в деле разумения и проведения в жизнь мероприятий, необходимых для разрешения сложных и ответственных задач, ныне выдвигаемых государственной жизнью России.
И в этом посещении Министерства внутренних дел, и в этой речи как бы содержался намек на часть программы во внутренней политике, на желание прежде всего сохранить согласие с общественными учреждениями. Такое обстоятельство, а главное, обнародованные указы о возобновлении занятий законодательных учреждений могли бы, по-видимому, дать поводы председателю Совета министров «открыть свое забрало» перед Советом и в заседании его, состоявшемся 26 января, высказать свой взгляд на предстоящую деятельность правительства, предложив его вместе с тем общему обсуждению. Но перечисленные в перечне сравнительно маловажные вопросы были во время заседания пройдены, и никаких суждений в государственном масштабе не поднималось.
Для меня лично было особенно чувствительно отсутствие в Совете П.А. Харитонова. С ним я встречался на деловой почве еще в столыпинские времена и привык слышать от него и мудрые в государственном смысле наблюде­ния, и тонкий юмор в оценке текущих событий. Он давно уже жаловался на болезнь сердца и просил об увольнении от должности неоднократно, но его удерживали, и он оставался. После же назначения Штюрмера он, дальнозорко оценивая деятельность нового премьера, предназначенного самой природой к тому, чтобы быть игрушкой для стоящих за ним влияний, признал свое дальнейшее пребывание в Совете министров свыше своих надорванных уже сил и после первого же появления Штюрмера в Совете испросил себе прием в Царском и там настоял на своем увольнении, рекомендовав в преемники себе Н.Н. Покровского.
Назначение Н. Н. Покровского было встречено и в бюрократических и в общественных кругах с чувством удовлетворения, ибо он был широко известен как знаток финансовых вопросов и как опытный и неутомимый сотрудник В. Н. Коковцова, вместе с остальными его главными сотрудниками не пожелавший оставаться в Министерстве финансов после того, как в начале 1914 г. В.Н. Коковцов был уволен. -132-
27 января Штюрмер появился на заседании пяти министров в кабинете министра путей сообщения, занял председательское место и слушал обсуждение вопросов по упорядочению доставки продовольствия, не внося от себя никаких мыслей, но стесняя применением ненужных в таком малом собрании председательских обрядов. А.Ф. Трепов был с ним отменно предупредителен, а А. Н. Хвостов всматривался в него столь же внимательно, как он всматривался сначала в Горемыкина.
Оказалось, что посещение новым председателем Совета министров Министерства внутренних дел является началом церемониального объезда министерств, причем каждое такое посещение слагалось из трех действий: представление всех старших чинов ведомства, произнесение обращенной к ним речи, содержащей в себе воспоминания из прошлого и намек на желательность какой-нибудь меры в будущем, а затем десятиминутная беседа с министром в его кабинете. Убедившись уже, что обычно в деловых собраниях глава правительства ограничивает свои словесные выступления небольшим количеством мыслей, входящих в обиход благоустроенных канцелярий, можно было предположить, что произносимые им при объездах речи заготовляются заранее, причем молва уже приписывала участие в этой работе близким с Б. В. Штюрмером лицам – члену совета министра внутренних дел и директору Бюро печати И. Я. Гурлянду и сотруднику некоторых газет И.Ф. Манасевичу-Мануйлову.
28 января состоялось посещение председателем Совета министров Св. Синода{12*}. В своей речи он привел напоминание о своем участии в течение десяти лет в рассмотрении и докладе сметы Св. Синода Гос. совету, высказал, что «апостолические величества австрийских кесарей и сурово правительственный характер прусской церкви, как мы теперь наглядно видим, привели к образованию народов-варваров, а нетребовательный и всегда скромный православный батюшка, наоборот, сделал свое великое дело», и в заключение выразил надежду на создание таких условий, «при которых в корне видоизменялись бы взаимоотношения между прихожанами и клиром, придавая вопросу о приходе огромное значение».
29 января Б.В. Штюрмер посетил Министерство путей сообщения, а 30 января Министерство юстиции.
Здесь оба министра в почтительнейших выражениях приветствовали его от лица своих сотрудников, благодарили за «внимание, оказанное посещением», и высказали надежду найти в его лице благожелательную поддержку своим ведомственным начинаниям. Если в данном случае принесение благодарности за внимание может быть объяснено как прием вежливости со стороны хозяина, то расчет на «сочувственное отношение и благожелательную поддержку» министру со стороны премьера совсем уже не вяжутся с нашими Основными Законами, относя нас к служебным отношениям эпохи, предшествовавшей изданию этих законов.
В речи своей, произнесенной в Министерстве путей сообщения, председатель Совета министров, отметив, что «ведомство, как ясно из того, что сделано в последнее время, способно проявить и много внутренней дисциплины и стать на уровень предъявляемых требований», указал как на желательные принципы для проведения их в жизнь: «Умелое распоряжение имеющимися средствами и содействие всему, что вызывается реальной необходимостью, особенно справедливому вознаграждению за усиленный труд».
В Министерстве юстиции речь Б.В. Штюрмера была посвящена почти исключительно благодарным воспоминаниям о прежних деятелях судебного ведомства, которым он обязан «первыми шагами его опытности в деле государственной службы», и о графе Палене, «призванном осуществить идею суда скорого, правого и милостивого», и закончилась выражением уверенности, что собравшиеся представители ведомства «не посетуют за напоминание о славных традициях Министерства юстиции».
30 января председатель Совета министров принял у себя членов совета Обще­ства редакторов, которые вручили ему записку о тяжелом положении печати, и обещал принять все зависящие от него меры к улучшению этого положения{13*}, а вечером в тот же день он председательствовал в очередном заседании финансового комитета, соблюдая и там ту же сдержанность в выражении своих мыслей, которую до сей поры обнаруживал в Совете министров.
После ухода Горемыкина в течение января состоялось всего три или четыре заседания Совета министров, и на одном из них, если не ошибаюсь, 29 января,
-133- произошел следующий эпизод, приоткрывший внутреннее содержание нового премьера. Открывая заседание, Штюрмер медленно надел свои огромные очки в роговой оправе и, попросив министров «прислушаться», прочитал проект журнала Совета министров, содержавший в себе постановление о передаче, по Высочайшему повелению, в его распоряжение пяти миллионов рублей из военного фонда, и предложил этот журнал подписать.
Большинство министров, не углубляясь в закономерность этого предложения, коль скоро оно выступает под прикрытием Высочайшего повеления, начали молча ставить, на журнале свои подписи; мне же это предложение напомнило Высочайшие повеления, предъявленные так недавно еще мне к исполнению от великого князя Михаила Александровича через А.А. Братолюбова, и я поставил вопрос: «А на какие надобности предназначаются эти пять миллионов?» Получив от председателя ответ: «На известные Его Величеству и мне», я отодвинул от себя журнал, не поставив на нем своей подписи; после заседания государственный контролер Н.Н. Покровский и министр земледелия А. Н. Наумов отошли с Б.В. Штюрмером в сторону и указали ему на неприемлемость постановления в такой форме. В результате следующее заседание Совета министров началось с заявления председателя, что Государь Император соизволил на установление такого порядка, при котором упомянутые пять миллионов расходовались бы с ведома и согласия государственного контролера{14*}.
Среди рассмотренных в этом периоде Советом министров дел упомяну о следующих:
1) одобрено для внесения в Где. думу представление Министерства торговли и промышленности об утверждении положения о штате практической Восточной академии. В конце декабря звание президента этой академии приняла на себя Императрица Александра Феодоровна, по ходатайству о том председателя Общества востоковедения генерал-лейтенанта Шведова, который сделался после этого вице-президентом будущей академии и относительно которого тогда же я получил от министра Двора уведомление, что «числящийся по полевой конной артиллерии, причисленный к Императорской главной квартире генерал-лейтенант Шведов произ­веден в генералы от артиллерии». Такое повышение в чине было произведено вне всяких правил;
2) отпущены от казны средства Всероссийскому земскому союзу на продолже­ние его деятельности по оказанию помощи больным и раненым воинам.
Заявив на днях еще в Министерстве внутренних дел о своем «благорасположе­нии» к земству, Штюрмер по поводу этого отпуска средств Союзу пока еще не возбуждал никаких сомнений, хотя правая печать неустанно вопит против всех общественных организаций, приписывая им не только вторжение в область внутрен­ней политики, но и корыстные злоупотребления, а в Совете министров нерасположе­ние Горемыкина к этим организациям находило уже отголоски и среди единомыш­ленных с ним министров. В ответ на такие против них нарекания финансового свойства сначала военно-промышленный комитет, а потом и союзы подвели уже в открытых заседаниях итоги своей деятельности, чтобы ознакомить с ней через посредство печати широкие слои населения.
В половине января главноуполномоченные Общеземского союза князь Г. Е. Львов и Союза городов московский городской голова М.В. Челноков возвратились из Ставки верховного главнокомандующего, вынеся из разговора со многими в армии ответственными лицами то впечатление, что работа общественных организаций весьма их с войсками сблизила и что общее положение снабжения войск всем для них необходимым за последнее время весьма улучшилось{15*}.
Из дел, близко касавшихся военного ведомства. Советом министров был одобрен для направления его в порядке ст. 87 Осн. Зак. представленный мною законопроект о порядке призыва на военную службу молодых людей, пользующихся отсрочками для окончания курса высших учебных заведений, причем первый призыв из этого источника был отнесен к периоду 15 марта-15 мая. Военным министерством были намечены при этом меры для того, чтобы призванную интеллигентную молодежь поставить в соответствующие условия жизни и использовать на тех поприщах, где ее развитие и научная подготовка наиболее необходимы, особливо же в области подготовки ее к офицерскому знанию. Такая важная и для армии и для населения законодательная мера должна была быть разработана не
-134- в суетливое время воины, а еще в мирную пору, но этого, как и очень многого иного, нашей подготовке к войне недоставало.
Среди занятий Особого совещания по обороне большую роль играли заботы о восстановлении правильного железнодорожного транспорта, так как на изготовлении боевых средств все заметнее стал отражаться недостаток подвозимого сырья и топлива.
Особая комиссия под председательством проф. Ломоносова занималась в течение более месяца обследованием таких важных артерий, как линии Московско-Курская и Николаевская, и пришла к выводу, что замешательство в работе железных дорог происходит от следующих главных причин: 1) несоответствие современных размеров движения тому фактическому его укладу, к которому дороги привыкли в течение ряда лет; 2) отсутствие фактического (а не бумажного) надзора за линией со стороны местного начальства, стремление всем распоряжаться из центра создало не только излишнюю переписку, но и такое загромождение телеграфных проводов, что для главного своего назначения – командования движением – они иногда служить не могли; 4) состояние паровозов и вагонов ухудшилось, нередко недостает матерьялов и запасных частей; 5) ухудшилось качество топлива, и некоторыми дорогами ничего не предпринято в деле приспособления к новым сортам угля; 6) утомление служащих также играет немаловажную роль, это утомление объясняется непомерной продолжительностью бессменной работы, неправильностью учета рабочей силы во многих депо и мастерских, дороговизной жизни и т. п.
Для усиления подвоза топлива и продовольствия в Петроград Министерство путей сообщения предприняло исключительную меру – в течение 10–16 января прекратило пассажирское движение по Николаевской железной дороге, заменив поезда пассажирские маршрутными с топливом и продовольствием, что дало в среднем прибытие около 40 поездов в день, а к 16 января около 4 тыс. вагонов с топливом, обеспечивших десятидневную потребность в нем заводов, работающих на оборону.
Министр путей сообщения А. Ф. Трепов продолжает совершать личные объезды железных дорог, стремясь поднять энергию в их работе: 18 января он возвратился после открытия им участка железнодорожного пути от станции Званка до Сорокской бухты на Мурмане, 23 января выехал на место крушения по Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге, а 30 января – в поездку для обозрения работы некоторых железнодорожных узлов. Замечают в маршрутах его частых поездок ту особенность, что они всегда на обратном пути проходят через Могилев-на-Днепре.
Количество военных заказов, сделанных нами в Америке, столь велико, что уже давно возникали опасения о возможности, в связи с уменьшением тоннажа союзников от подводной войны, своевременно заказанные предметы получить. Такие же опасения возникли в Англии и во Франции, и в результате английское правительство предложило принять на себя объединение руководства всей для союзников перевозки морским путем грузов военного значения. Ввиду того, что Англия располагала наибольшим тоннажем, ввиду опытности англичан в погрузках и отправках морским путем, на это предложение приходилось согласиться, причем наше морское ведомство имело в виду для ограждения в этой области русских интересов послать в Лондон своего представителя.
Из числа заготовительных планов по снабжению армии в январе Особое совещание одобрило: 1) план Главного военно-технического управления на заказы в период 1 июля 1916 – 1 июля 1917 г. аэропланов и моторов к ним; 2) продолжение заказа винтовок русского образца фирмам Ремингтон и Вестингауз в Америке; 3) план Главного интендантского управления о заготовлении сухарей, галет, овощей, капусты, консервов, мыла и хлебопекарных печей, а также соображения о мерах подсобных для дальнейшего снабжения армии обувью, в которые входили: заготовление обуви особого летнего типа, использование для переработки изношенных сапог, покупка сапог у населения и т. п.; 4) соображения о регистрации и о реквизиции в казну алюминия ввиду обнаружившегося недостатка его на заграничных рынках.
Я уже имел случай упомянуть (гл. 6), как ревниво относился Верховный начальник санитарной части принц А. П. Ольденбургский, или, правильнее говоря, его приближенные, ко всякому касательству Особого совещания до вопросов
-135- санитарных. Тем не менее, тщательно подготовляя к весне, как вероятному периоду оживления военных действий, снабжение армии всеми средствами борьбы, Особое совещание не могло совершенно остаться в стороне от вопроса по изготовлению противогазов, которыми занималось управление принца.
История этого дела такова. Весной 1915 года, после известия о применении немцами удушливого газа на французском фронте, причем газом этим, по всем признакам, был хлор, в управлении принца начались, при содействии Института экспериментальной медицины, работы по изучению средств и способов противодействия вредному влиянию хлора на дыхание. В результате этих работ был установлен первый образец противогазовой повязки из марли и ваты, пропитанной поглощающим хлор составом, причем уже в начале мая первые партии этих повязок в экстренном порядке отправлялись на фронт. 18 мая немцы выпустили волну удушливых газов против позиций, занятых к юго-западу от Варшавы войсками 10 Сибирской и 55 пехотной дивизий, успевшими получить из числа посланных в Варшаву повязок лишь ничтожное их количество. В качестве состоявшего тогда в распоряжении принца лица, я получил от него поручение посетить эти позиции и ознакомиться со всей обстановкой, при которой неприятелем был применен газ, и с результатами этого применения, как по отзывам войск, так и по наблюдениям врачей и химиков.
Весь участок местности, которой коснулись ядовитые газы, несколько верст в длину и 3-4 версты в глубину, заметно выделялся по окраске деревьев и травы, получивших вместо ярко-зеленого желтый цвет. Степень же губительности этого яда для людей видна из следующего сопоставления цифр: в одном из участвовавших в бою 18 мая пехотных полков было от артиллерийских снарядов и ружейных пуль убито 1 офицер и 48 солдат, ранено 34 солдата, а от отравления газами умерло 4 офицера и 696 солдат; заболело 16 офицеров и 1812 солдат. В заседании представителей от пострадавших войск, врачей и химиков, состоявшемся при моем участии в Варшавском политехникуме, пришли к убеждению, что и в данном случае выпущенный газ имел все качества хлора.
Тотчас же после получения известия об этом бое принц заставил всех кого мог во всех больших городах готовить противогазовые повязки для высылки их в армию и, прибыв 21 мая лично в Варшаву, после переговоров с местными учеными ввел в первоначальный тип повязки некоторые изменения.
22 мая 1915 г. в Ставке был издан следующий приказ Верховного главнокоман­дующего, великого князя Николая Николаевича:
«Употребление нашим противником, вопреки всем установленным правилами легальной вооруженной борьбы, варварских способов в виде применения горящих жидкостей и удушливых газов вызвало необходимость принятия экстренных мер предохранения от них наших доблестных защитников. Е.И.В. Верховный начальник санитарной части армии, к которому я обратился с просьбой оказать в этом содействие, горячо и с неизменной любовью к интересам армии взялся за это дело и в кратчайший срок обеспечил армию необходимым количеством предохранительных повязок. Считаю приятным для себя долгом принести Е.И.В. Принцу Александру Петровичу Ольденбургскому от лица всей армии и своего мою горячую благодарность за его неиссякаемую энергию, отзывчивость и плодотворные труды».
Новая газовая атака, произведенная немцами в ночь на 24 июня 1915 г. под Болимовом близ Варшавы, вырвала из наших рядов опять много жертв, ибо – независимо от недостаточного внедрения в войсках той мысли, что к борьбе с таким страшным оружием, как удушливые газы, нельзя относиться беспечно, – в состав газа, по-видимому, кроме хлора, входило и какое-то другое вещество, и выданные войскам противогазовые повязки оказались действительными лишь на слишком короткий срок.
Тем временем до нас стали уже доходить образцы противогазовых масок, принятых у союзников и у немцев, и изучением этого дела начали заниматься в общественных организациях. Было известно, что зимой в управлении принца работа над созданием типа маски кипела, но Особое совещание, желая иметь уверенность в целесообразности этого нового типа, постановило просить, чтобы избранные из его состава лица получили разрешение принимать участие в занятиях комиссии, ведающей выработкой противогазовых средств. Эта просьба была удовлетворена и, как оказалось впоследствии, приобретенная таким путем осведомленность помогла, опираясь на помощь общественных организаций, поставить все дело снабжения войск масками на иной, более верный путь.
-136-
Окружающим великого князя Михаила Александровича лицам, видимо, хотелось создать под его почетным главенством благотворительный комитет, подобный многим уже образовавшимся во время войны под главенством Высочайших особ и притянувшим к себе штаты служащих. Еще после русско-японской войны были образованы, сверх таких издавна существующих и имеющих многочисленные разветвления на местах правительственных учреждений, как Императорское человеколюбивое общество, Общество Красного Креста и Александровский комитет о раненых, правительственные же Алексеевский комитет, заботившийся о сиротах воинов, и Романовский комитет, имевший попечение о сиротах сельского населения, а среди частных благотворительных обществ, связывавших свои задачи с войной, – Общество повсеместной помощи солдатам и их семьям. С начала же текущей войны монополию в благотворительности жертвам войны взял на себя вновь созданный Верховный совет под председательством Императрицы Александры Феодоровны, который уже от себя роздал «в уделы» другим Высочайшим особам отдельные благотворительные задачи, как-то: вел. кн. Елизавете Феодоровне – Комитет по оказанию помощи семьям лиц, призванных на войну, вел. кн. Ольге Николаевне – особый Петроградский комитет для той же цели, вел. кн. Татиане Николаевне – Комитет для оказания помощи пострадавшему от войны населению, вел. кн. Ксении Александровне – Комиссию по призрению пострадавших на войне офицеров и солдат, а также священнослужителей, гражданских чинов и служащих на железных дорогах в районах военных действий и семей всех означенных лиц, вел. кн. Марии Павловне – Комитет по снабжению одеждою солдат, отправляемых из лечебных заведений на родину.
Проект Положения о состоящем под председательством вел. кн. Михаила Александровича Георгиевском комитете был выработан в Верховном совете, одобрен его председательницей и прислан мне для исполнения последней формальности – представления его на Высочайшее утверждение, которое и последовало 17 января. Согласно этого Положения, Комитет имеет целью попечение о лицах, награжденных орденом Св. Георгия, георгиевским оружием и георгиевской медалью, а равно о неимущих семьях сих лиц и изыскание средств для их призрения.
Находясь в связи с деятельностью некоторых из этих учреждений через своих в них представителей, Военное министерство в деле призрения пострадавших на войне имело в свои задачи, и для этой цели в Главном штабе было образовано два особых делопроизводства: 1) по устройству служебного положения пострадавших на войне офицеров и 2) по предоставлению пострадавшим на войне солдатам должностей в военном и гражданских ведомствах.
Еще в ноябре мною был утвержден порядок замещения некоторых должностей в военном ведомстве солдатами, уволенными вследствие полученных на войне ран, увечий и болезней, в первобытное состояние, а затем было достигнуто соглашение и с другими ведомствами о предоставлении должностей лицам той же категории, но к 1 января 1916 г. пристроить удалось таким образом всего 2694 инвалида.
Не ограничиваясь заботами о предоставлений инвалидам только низших в ведомствах должностей, Военное министерство возбудило вопрос об организации для этих лиц теоретической и практической подготовки к занятию, ими более ответственных и лучше обеспеченных должностей по ведомствам министерств внутренних дел и земледелия. Вопрос этот и получил уже частичное разрешение, ибо в Петрограде и в Москве состоялось открытие курсов, на которых уволенные от службы солдаты подготовляются к должностям волостных писарей, урядников и счетоводов, а в зем­ствах пяти губерний – курсов для подготовки мастеров сельского огнестойкого строительства. В ближайшее время в Петрограде же предположены к открытию курсы для подготовки инвалидов к должностям сельских учителей, делопроизводи­телей податных инспекторов, счетоводов-делопроизводителей кооперативных учреждений, переписчиков на пишущих машинах и т. п. Кроме того при некоторых лазаретах и убежищах для выздоравливающих устроены учебные мастерские, в ко­торых инвалиды обучаются ремесленному труду.
Несомненным представлялось, однако, что открытых уже и предположенных к открытию курсов и мастерских далеко не достаточно для того, чтобы на них могли получить соответствующую подготовку все уволенные от службы солдаты, неспособные заниматься обычным для них прежде физическим трудом. Мне казалось поэтому необходимым создание планомерной сети курсов и мастерских во всей -137- стране путем привлечения к этому делу местных общественных сил в виде земских и городских учреждений. Приняв на себя заботу по устройству на местах увечных воинов, земства и города могли бы выяснить, какие именно школы, курсы и мастерские и в каком числе необходимо организовать в данной местности для того, чтобы использовать силы инвалидов с наибольшей пользой и для страны и для них самих. Денежные средства в помощь местным организациям мог бы, очевидно, дать Верховный совет, который для курсов, созданных до сей поры, ассигновал уже по смете своей на 1916 г. около 400 тыс. рублей.
Разработанные по этой схеме подробные соображения были изложены в обращении моем от 20 января к министру внутренних дел, которого я просил: 1) ознакомить с ними подведомственные ему местные правительственные и общественные учреждения, 2) дать руководящие указания для обсуждения в губернских комитетах под председательством губернаторов и при участии представителей от министерств, земств, городов, торговых, промышленных, благотворительных организаций и видных общественных деятелей плана образования сети курсов и школ, 3) о результатах этих обсуждений, а равно о приемлемости предложенного мною одновременно порядка определения увечных воинов на должности в гражданском ведомстве, меня уведомить.
Делая такое обращение к министру внутренних дел, я имел за собой определенные указания закона, возлагающего на Военное министерство{16*} общее руководство «за призрением тех эвакуированных чинов, кои за увечьем и неспособностью к труду уволены на родину или в избранные ими места жительства», и «в каждой губернии, в которой, рассеиваются увечные и неспособные к труду чины, для разрешения различных вопросов, связанных с призрением в губернии сих чинов, учреждается «губернский попечительный о раненых и больных воинах комитет» под председательством начальника губернии».
Ответа от министра внутренних дел А. Н. Хвостова я не получил, а от его заместителя (т. е. преемника. – Ред.) Б.В. Штюрмера ответ на мое обращение получил уже заместивший меня в должности военного министра Д. С. Шуваев, и в этом ответе от 14 апреля, данном через 2½ месяца, – по вопросу, от целесообразного решения которого зависело безбедное существование сотен тысяч людей, отдавших свое здоровье за родину, и вместе с тем создание шагов к развитию производительных сил страны – говорилось:
«По рассмотрении изложенного нельзя прежде всего не остановиться на том, что мысль об устройстве судьбы пострадавших на войне воинов заслуживает, разумеется, самого глубо­кого сочувствия, почему предположения Военного министерства по существу их не вызывают никаких возражений.
С точки же зрения намечаемой организации дела настоящее предположение возбуждает серьезные сомнения.
Необходимо иметь в виду, что мероприятия, которые намечаются военным ведомством, несомненно, относятся к предметам ведения Верховного совета в качестве руководящего и объединяющего органа и его Особой комиссии с местными ее органами (отделениями Комитета Великой Княгини Елисаветы Феодоровны), на каковые учреждения между прочим возложены мероприятия по определению на службу в различные установления пострадавших воинов, по предоставлению им оплачиваемых занятий и заработков, по обучению их ремеслам и мастерствам и т. п.
Вследствие сего и принимая во внимание, что предположения Военного министерства по настоящему делу могли бы быть приведены в действие во всяком случае не иначе, как по предварительном соображении их в Верховном совете, и затрудняясь ввиду сего дать окончательное заключение, а также сделать просимые Военным министерством распоряжения по настоящему делу впредь до рассмотрения его в Верховном совете, об изложенном имею честь уведомить Ваше Высокопревосходительство, вследствие отношения от 20 января сего года за № 9637».
Надо припомнить, что Б. В. Штюрмер по должности председателя Совета министров был заместителем Императрицы Александры Феодоровны по председательствованию в Верховном совете и докладчиком ей по делам этого Совета, а вел. кн. Елисавета Феодоровна носила почетное звание вице-председательницы Совета, и потому для психологии Б. В. Штюрмера такой ответ, где существо дела отдавалось в жертву «церемониальному обряду», представлялся вполне естественным.
Я получил от министра внутренних дел А. Н. Хвостова благоприятные ответы на два других моих обращения, правда, сделанных уже давно.
Со времени возникновения войны на действительную военную службу был принят ряд лиц, подвергнутых разным ограничениям в порядке Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия. Некоторые
-138- из этих лиц удостоены награждения орденом Св. Георгия, но по прибытии их во внутренние губернии над ними продолжают тяготеть те же ограничения. Министр внутренних дел согласился признать такое положение нежелательным и предложил губернаторам по прибытии таких георгиевских кавалеров в губернии немедленно освобождать их от лежащих на них ограничений.
Представители петроградской еврейской общины обратились ко мне с ходатайством об освобождении от призыва на военную службу раввинов, подобно тому как это установлено для служителей иных религиозных культов. На мое обращение к министру внутренних дел по этому поводу я получил от него ответ, что вследствие моего заявления им испрошено Высочайшее соизволение на освобождение от призыва на действительную военную службу в период настоящей войны не призванных еще по мобилизации, утвержденных правительственною властью общественных раввинов из числа запасных и ратников на все время состояния их в занимаемой должности.
После такого разрешения вопроса было сделано распоряжение, чтобы раввины, уже зачисленные в войска при прежних призывах, были переведены из строя на нестроевые должности.
В Стокгольме под председательством принца Карла Шведского состоялось международное совещание, посвященное вопросу об улучшении положения военнопленных. Принятые на этом совещании пожелания были рассмотрены особой комиссией, избранной Главным управлением Российского общества Красного Креста под председательством сенатора князя Н.Д. Голицына и при участии делегатов Красного Креста на Стокгольмском совещании сенатора А.Д. Арбузова и В.В. Маркозова, а также представителей ведомства иностранных дел, и большая часть этих пожеланий комиссией и затем и Главным управлением была признана приемлемой.
На просьбу Главного управления Красного Креста 1) чтобы военнопленные, содержимые в России, подвергались дезинфекции, 2) чтобы им предоставлялась горячая вода для мытья тела и стирки белья, 3) чтобы по утрам им был отпускаем чай, а ужин вечером подавался горячий, – Военное министерство ответило согласием, приняв меры к постройке в пределах Казанского округа, где размещение военнопленных было особенно скученно, особых для них бань и прачешных. Кроме того для проверки правильности содержания военнопленных было установлено командирование врачей и офицеров.
 

(Продолжение следует)

 

Примечания
 

{1*} В.Т. Судейкин в течение нескольких лет до 1913 года состоял управляющим делами собственной Е. И. В. Канцелярии по делам Финляндии. В последних числах декабря председателем военно-цензурной комиссии в Петрограде вместо генерал-майора Струкова распоряжением начальника военного округа был назначен генерал-майор Адабаш.
{2} Предложения о начале сепаратных переговоров были сделаны Николаю II через фрейлину М.А. Васильчикову в ее письмах царю из Австрии и Германии от 10 и 30 марта и 27 мая 1915 г., оставленных без ответа. В декабре она прибыла в Петроград (Евдокимова Н.П. Между Востоком и Западом. Проблема сепаратного мира и маневры дипломатии австро-германского блока в 1914-1917 гг. Л. 1985, с. 55-64).
{3*} Сын генерала, командовавшего в Гатчине лейб-гвардии Кирасирским полком, в котором ранее служил и великий князь Михаил Александрович.
{4*} В 1910 или 1911 году я видел в одном немецком журнале изображение, как «горит озеро воды» после того, как на поверхность его разлита горючая жидкость, не поддающаяся тушению ее водою.
{5} В новом надведомственном органе «министры обсуждали вопросы, переданные Особым совещаниям, в своем узком кругу, без представителей палат», что являлось «одним из шагов по пути медленного сокращения уступок» оппозиции, сделанных летом 1915 года (Дякин В. С. Царизм и первая мировая война. В кн.: Кризис самодержавия в России. 1895-1917. Л. 1984, с. 579).
{6*} А. И. Звегинцева я помню еще кавалергардским офицером на занятиях в военной -139- Академии в девятидесятых годах, когда я там руководил практическими задачами. Затем я встретился с ним уже как с членом III Гос. думы, принадлежавшим к партии октябристов и входившим в состав комиссии обороны. Пылкий, преданный интересам родины, он имел все данные для полезной общественной деятельности.
{7} Об этом подала прошение Алексееву вдова Звегинцева, «чтобы таким образом получить большую пенсию, – дела ее очень расстроены. Алексеев сочувствует», – записал в дневнике 23 декабря 1915 г. Лемке (Лемке Мих. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915–2 июля 1916). Пб. 1920, с.312). Звегинцев был известен как «второе я» Гучкова. См. Gourko B. War and Revolution in Russia. 1914-1917. N. Y. 1919, р.315.
{8} В мае— июне 1915 г. германское правительство добилось согласия обмениваться с русским свидетельствами о смерти военнопленных. Два месяца спустя Министерство иностранных дел было обеспокоено тем, что у находившихся в русском плену немцев и австрийцев «в подавляющем большинстве случаев» причиной гибели являются, согласно этим документам, брюшной и сыпной тиф. «Поступление таковых документов во враждебные нам страны,— предупреждал А. А. Нератов М. А, Беляева,з – может послужить источником сначала жалоб, а затем и репрессивных мер» по отношению к русским военнопленным. Соответствующий отдел Главного управления Генерального штаба предложил Беляеву отдать распоряжение по тыловым округам об усилении борьбы с эпидемическими заболеваниями, но «вместе с тем указать, дабы в упомянутых выше свидетельствах приводились причины смерти без указания на тиф, а просто – на желудочные заболевания с обозначением их колитом и энтеритом». Уже оформленные свидетельства, в которых упоминалось о тифе, скарлатине, дизентерии, туберкулезе «и т. д.», заменялись новыми. Однако утаить истинную картину оказалось невозможно, так как военнопленных обслуживали врачи преимущественно из числа пленных же либо земские врачи, возмущавшиеся и открыто протестовавшие против фальсификации. 16 февраля 1916 г. принц А.П. Ольденбургский сообщал Поливанову, что нельзя «рассчитывать на то, чтобы противник остался в неизвестности об истинном положении дел касательно смертности военнопленных», тем более «что колит и энтерит, по заключению врачей-специалистов, вообще не считаются болезнями смертельного характера и, во всяком случае, не могут быть причиной массовой смертности военнопленных. Независимо от сего, исполнение приведенного распоряжения сопряжено для врачей с прямым нарушением данной ими врачебной присяги и может рассматриваться как требование в данном случае центральной власти о совершении исполнителями уголовно наказуемых и профессиональных преступных деяний». 19 февраля Николай II
приказал отменить циркулярную телеграмму Беляева от 3 сентября о «колите и энтерите». К тому времени назревала возможность скандала, так как немцы добивались допуска в лагеря военнопленных своим сестрам милосердия и нейтральным представителям Красного Креста (Государственный архив Российской Федерации, ф. 1467, оп. 1, д. 480, лл. 125-129).
{9*} Обеспечив себе право голосования независимого от постановлений группы.
{10*} 27 января Государь с Императрицей, дочерьми и свитой посетил госпиталь имени наследника, устроенный в Зимнем Дворце, где находилось около 500 раненых солдат, а также осматривал устроенные при госпитале для обучения выздоравливающих ремеслам мастерские: ткацкую, столярную и кустарную.
{11} Штюрмер был одним из главных действующих лиц при разгроме в 1903-1904 гг. тверских земцев, склонявшихся к либерализму (см. Соловьев Ю.Б. Самодержавие и дворянство в 1902-1907 гг. Л. 1981, с. 95-96).
{12*} В последнее время, после приезда в Петроград епископа тобольского Варнавы и представ­ления его 24 января в Царском Селе, говорят о близком общении с ним митрополита Питирима, которого Б.В. Штюрмер, судя по газетным известиям, посетил одновременно с епископом Варнавой 29 января.
{13*} Только что наложен арест на брошюру А. С. Пругавина под заглавием «Леонтий Егорович и его поклонницы».
{14*} Насколько мне известно, расходов из этой суммы произведено не было; предназначалась же она – как говорили – для расходов по подготовке выборов в пятую Гос. думу в случае, если бы четвертую пришлось распустить ранее срока.
{15*} Общеземскому союзу был дан огромный заказ по снабжению армии теплыми вещами.
{16*} Высочайше утвержденное 5 августа 1914 г. Положение об эвакуации раненых и больных, статьи 50-59. -140-

 

Глава 10. Февраль 1916 года // Вопросы истории. 1994. №10. С.135-159.

(Продолжение. См. Вопросы истории, №№ 2, 3, 5, 7-9)
 

Продолжение председателем Совета министров посещений министерств. Взятие крепости Эрзерум и назначение генерал-адъютанта Куропаткина главнокомандующим армиями Северного фронта. Прием Б. В. Штюрмером депутации от торгово-промышленных организаций. Накануне возобновления занятий Гос. думы и Гос. совета. 9 февраля мой личный доклад в Царском Селе. Посещение Государем 9 февраля Гос. думы и Гос. совета и возобновление их занятий. Поездка моя в Ставку, участие там 11 февраля в военном совете и личный доклад 12 февраля. Обсуждение в Гос. думе 10, 11 и 12 февраля заявлений правительства. Выступление министра внутренних дел А. Н. Хвостова на борьбу с «темными силами». В заседаниях Гос. думы 15 и 16 февраля. В Гос. думе и Гос. совете 18 февраля. Формула перехода, принятая в Гос. думе при рассмотрении бюджета. Около эпизода с автомобилем № 50-64. Мои доклады в Царском Селе 20 и 23 февраля. Среди правительства. Деятельность Особого совещания по обороне. Впечатления о французской армии. 

В течение первых дней февраля новый председатель Совета министров закончил предпринятый им торжественный объезд министерств.
1 февраля он посетил Министерство земледелия, и здесь его прием прошел по установившемуся уже шаблону: министр земледелия, окруженный всеми своими старшими сотрудниками, приветствовал его речью, в которой указал, что рядом со своими основными задачами, министерство силою созданных военным временем обстоятельств обязано выполнять «огромные своими масштабами операции по снабжению армии и населения продовольствием, по заготовке фуража, обслуживанию фронтов деятельностью гидротехнических организаций, лесными заготовками и т. п.» и в заключение выразил твердую уверенность, что работа ведомства найдет в лице председателя Совета министров «авторитетную поддержку». Б.В. Штюрмер, отвечая, поставил ведомству в заслугу его уменье «привлечь к осуществлению своих заданий местные общественные силы и дружно с ними работать», а в качестве программы для будущего наметил «огромный самостоятельный труд в области дальнейшего насаждения и развития сельского хозяйства, то есть заботы об агроно­мической культуре, о подъеме хозяйственных знаний, о прогрессе хозяйственных приемов и вообще всего того, что входит в понятие сельского хозяйства».
2 февраля очередь дошла до Министерства финансов; отвечая на приветственную речь министра, председатель Совета министров, упомянув, что с работой ведомства он знаком по своим занятиям в Финансовой комиссии Гос. совета, программу его будущей деятельности очертил весьма общим соображением: «Война с ее огромными расходами требует огромного напряжения народных сил и средств, что возлагает на Министерство финансов обязанность направить это напряжение в русло, наиболее выгодное для общего хода хозяйства народного и хозяйства государственного». -135-
4 февраля, в Министерстве торговли и промышленности, речь Б. В. Штюрмера отличалась от предшествовавших при подобных посещениях тем, что в ней не было приведено никаких воспоминаний о прежней деятельности ведомства, а оратор сразу перешел к программе, которую оно, по его мнению, должно осуществлять, но изложил ее в форме, не оставляющей впечатления ясности и определенности, как это видно из центральной ее части:
«Быть страной земледельческой, каковой является Россия, не значит еще быть страной, не сознающей всего значения и неотложной необходимости иметь в своем распоряжении промышленность, достойную великого народа. Промышленность не только может, но и должна развиваться в согласии с интересами земледелия, в свою очередь вызывая развитие последнего. Промышленный и торговый класс переживает в настоящее время несомненную эволюцию. Бодрые, деловые стремления начинают, захватывать все большие круги. Министерство имеет все данные, чтобы сообразовать эти стремления с общегосударственными целями. С теми же ожиданиями обращается общество к министерству и в области рабочего вопроса. Путем широкого изучения дела определяется возможность установить мероприятия, которые перевели бы рабочий вопрос с линии экономической борьбы на линию экономического соглашения. Это нелегкая задача, но она осуществима, если и в трудные минуты правительство сохраняет спокойную благожелательность».
Посещением Министерства торговли и промышленности закончились объезды председателем Совета министров высших правительственных учреждений, остались лишенными его посещения министерства Императорского двора, военное, морское и иностранных дел, что легко объясняется особым положением этих ведомств в нашем министерском устройстве, при котором они подчиняются главным образом Верховной власти непосредственно и лишь отчасти Совету министров, но не посещено было кроме того и Министерство народного просвещения, а это обстоятельство приходится уже истолковывать немым неодобрением политики министра народного просвещения графа П.Н. Игнатьева. «Русское знамя» поспешило отметить этот факт:
«Земной поклон Б.В. Штюрмеру за то, что он не посетил Министерства народного просвещения, ибо там царскому верному слуге делать было нечего. Где идет антигосударственная работа, там быть главе царского правительства не надлежит».
Надо признать, что при всей туманности выраженных председателем Совета министров в его речах воззрений на будущие задачи ведомств, все же он выступил с какой-то программой, но об этой программе в Совете министров никаких разговоров предварительно не происходило. Таким образом, и в деятельности И.Л. Горемыкина в последние месяцы пребывания его в должности и в деятельности Б. В. Штюрмера видно то же стремление отделить свою политику от Совета министров, умаляя его значение, что так ярко сказалось в эпизоде с пятью миллионами, хотя наши Основные Законы ставят председателя Совета министров лишь в положение председателя коллегии, как это усматривается из статьи 120:
«Направление и объединение действий министров и главноуправляющих отдельными частями по предметам как законодательным, так и высшего государственного управления возлагается на Совет министров, на основаниях, в законе определенных».
4 февраля сделался известным блестящий подвиг Кавказской армии – взятие ею крепости Эрзерума, закончившее собой наступательное движение армии, начавшееся в конце декабря. Приближение к Эрзеруму нашим войскам пришлось выполнить при чрезвычайно трудных условиях, карабкаясь по обледенелым горам, на морозе в 25 градусов и при сильной вьюге. Доблесть войск тем более высока, что некоторые форты, весьма сильно вооруженные артиллерией, пришлось брать почти без артиллерийской подготовки, так как на кручи можно было втащить только горные орудия.
Об этой исключительной и по ее значению и по выказанному Кавказской армией искусству и доблести победе великий князь донес в Ставку телеграммой:
«Господь Бог оказал сверхдоблестным войскам Кавказской армии столь великую помощь, что Эрзерум после пятидневного беспримерного штурма взят. Неизреченно счастлив донести о сей победе Вашему Императорскому Величеству».
Ответом на эту телеграмму была следующая:
«Поздравляю Ваше Императорское Высочество и Кавказскую армию со взятием Эрзерума. Прошу передать высоко доблестным войскам Мою горячую благодарность за их геройский подвиг и за радость, доставленную России удачным штурмом турецкой твердыни».
Этот подвиг Кавказской армии ярко выделился на бесцветном фоне наших военных операций на западе и потому согрел и поднял общественное настроение, а равно и направил вновь общественную мысль к выражению симпатий удаленному -136- на Кавказ великому князю Николаю Николаевичу. Газеты наполнились оповещениями о приветствиях, посланных ему учреждениями, городами и отдельными лицами, а в Тифлисе восторженные овации продолжались несколько дней. Руководивший операцией по взятию Эрзерума командующий Кавказской армией генерал от инфантерии Юденич награжден орденом св. Георгия 2 степени.
В главном командовании Северного фронта произошла перемена: исполнявший временно обязанности главнокомандующего, после увольнения от этой должности 6 декабря генерал-адъютанта Рузского, командующий 5 армией генерал от кавалерии Плеве, давно уже ослабевший здоровьем, назначен членом Государственного совета и 6 февраля главнокомандующим назначен командир гренадерского корпуса генерал-адъютант Куропаткин. Появление его во главе группы армий, долженствовавших прикрывать направления на Петроград, вызвало тревожные вопросы – справится ли он с поставленной ему задачей в случае перехода немцев в наступление. Общественное мнение ставило его высоко как сотрудника отмеченного исключительными военными дарованиями Скобелева и как храброго и заботливого начальника малого отряда, но относилось с опасением к результатам «переэкзаменовки» его в деле боевого управления несколькими армиями против немцев после того, как «экзамен» его в таком управлении против японцев был неудачен. Для успокоения смущенных петроградцев приходилось отвечать, что Северный фронт прикрыт такой преградой, как р. Западная Двина, имея на флангах укрепленные Ригу и Двинск, и что генерал-адъютант Куропаткин при его опытности сумеет эту преграду еще более усилить, а равно и создать новые оборонительные линии на путях от Двины к Петрограду.
6 февраля председателем Совета министров была принята депутация от различ­ных торгово-промышленных организаций. В состав этой депутации входили лица, посещавшие заседания Особого совещания по обороне, а потому от них я узнал некоторые подробности этого приема. Бывший министр торговли В. И. Тимирязев обратил внимание Б. В. Штюрмера на те огромные задачи, которые предстоят правительству в области разрешения экономических проблем, вызванных войной, на предстоящие по этим проблемам международные экономические совещания и на те подготовительные в этой области работы, которые начаты уже у нас представи­телями законодательных палат в их частных совещаниях. Задачи эти, по заявлению В. И. Тимирязева, могут быть разрешены правильно лишь при дружном единении правительства с законодательными учреждениями и общественными организациями. Н.Ф. фон Дитмар, В. В. Жуковский и П.Н. Крупенский говорили о необходимости реформ во внутренней экономической политике, осуществленных в духе широкой общественной самодеятельности и свободы; для подготовки же всех предстоящих больших работ необходимо, по их мнению, создание особого высшего экономического совещания с широкими правами и полномочиями.
Председатель Совета министров ответил, что именно этим последним вопросом он занят в настоящее время и немедленно вслед за открытием сессии Гос. думы соберет особое совещание из министров для выработки программы и положения об Особом экономическом совещании под председательством лица, назначаемого из лиц вневедомственных; в состав этого совещания будут приглашены члены Гос. думы, Гос. совета, представители торговых и промышленных организаций, сельского хозяйства и люди науки.
Приближение срока открытия законодательных учреждений наполнило газеты сообщениями о заседаниях отдельных групп Гос. совета и фракций Гос. думы, а также бюро Прогрессивного блока с целью определить характер выступлений своих представителей после декларации правительства. Высказывались предположения о содержании этой декларации, с которой выступит председатель Совета министров, но которая пока еще для «членов кабинета» составляет секрет. Сообщалось, что в первом заседании после Штюрмера выступлю я, затем министры морской и иностранных дел, а потом начнутся ответные речи, причем в Гос. думе первую ответную речь произнесет председатель Прогрессивного блока С. И. Шидловский, который огласит декларацию от имени шести думских фракций, составляющих большинство: прогрессивных националистов, группы центра, земцев-октябристов, левых октябристов; прогрессистов и партии,народной свободы. В этой декларации будет изложена точка зрения Прогрессивного блока на все события последнего времени и вновь указаны те задачи, какие стоят ныне перед Россией и которые нашли свою формулировку в августовской декларации блока.
-137-
Более же всего в этой области предположений и слухов привлекали к себе гадания, слагавшиеся около двух важных вопросов: как встретится Гос. дума с новым главой правительства, совершенно до сей поры чуждым психологии нижней палаты, и как отнесется правительство в его лице к программе Прогрессивного блока.
Что же происходило накануне возобновления занятий законодательных учреждений в среде правительства? Еще в конце января, вскоре после издания указов о возобновлении этих занятий, в одном из заседаний Совета министров Штюрмер как-то вскользь заговорил об установившемся обычае выступления некоторых министров с речами в день открытия Гос. думы, на что я тотчас же заявил, что считаю себя обязанным ознакомить законодательные учреждения с военными мероприятиями за время, протекшее с конца лета, и что об этом я уже доложил Государю. Упоминаемый доклад я сделал 26 января, будучи в этот день в Царском Селе, и, указывая тогда, кстати, на необходимость дать в моей речи такую оценку стратегического положения нашей армии, которая не расходилась бы со взглядом на нее верховного командования, просил распоряжения о сообщении мне таких данных из Ставки. Вслед за моим заявлением Совету министров о намерении 9 февраля выступить с речью в Гос. думе и в Гос. совете такое же заявление сделал и министр иностранных дел С.Д. .Сазонов, но Б. В. Штюрмер, приняв наши заявления к сведению, о своем личном выступлении отозвался уклончиво.
В заседании Совета министров 5 февраля, после того как в печать уже проникли сведения о предстоящем выступлении председателя Совета министров с декларацией, к нему обратились с просьбой ознакомить с ней Совет, но ответ был опять уклончивый: «Декларация еще не готова, а по окончательном установлении ее редакции она будет предъявлена».
8 февраля утром Б. В. Штюрмер вызвал меня к телефону и передал, что декларация готова, находится у него в кабинете и что гг. министров, желающих с ней познакомиться, он приглашает приехать к нему на квартиру и там ее прочитать. При такой постановке вопроса, где общее обсуждение правительственной программы признавалось, видимо, излишним, поездка на Конюшенную, д. № 1, имела бы целью лишь удовлетворение любопытства, а потому я предпочел отложить ознакомление с этим трудом до следующего дня, когда должен буду услышать его дважды – днемв Таврическом, а вечером в Мариинском дворце.
8 февраля Государь прибыл в Царское Село, сделав по пути, как это вошло теперь в обычай, смотр некоторым частям армий Западного фронта, заключающийся в объезде войск, построенных на выбранном для парада месте, и затем в прохождении их церемониальным маршем{1*}.
Понедельник 8 февраля был для меня исключительно трудным днем, ибо надо было успеть докончить приготовление к речи для выступления с нею на другой день в Гос. думе и в Гос. совете, приготовить матерьял для полагающегося по вторникам, когда Государь в Царском, личного ему доклада, а бумаги, телеграммы и неизбежные приемы шли своим чередом.
Во вторник 9 февраля утром, когда я собирался уже ехать в Царское Село, меня вызвал к телефону председатель Совета министров и сообщил, что в 2 часа, к молебну, назначенному в Гос. думе перед началом ее заседаний, прибудет туда Государь. На мое удивление по поводу этого совершенно неожиданного известия Б. В. Штюрмер ответил, что оно явилось полной неожиданностью и для него.
На личном моем докладе в этот день более важными предметами были:
1) Представленный мною проект рескрипта исполнявшему обязанности главнокомандующего ген. Плеве, получивший одобрение и затем подписанный:
«Павел Адамович. С началом военных действий вы были призваны Мною на должность командующего 5 армией. Ваша свыше сорокалетняя служба в офицерских чинах на ответственных и разнообразных должностях дала вам возможность с отличным успехом выполнять выпадавшие на вверенную вам армию тяжелые задачи. В запечатленных неизменною до­блестью наших войск исторических боях 1914 и 1915 годов – под Холмом, Ярославом, Варшавою, Лодзью, в Риго-Шавельском районе и под Двинском, вы явили все необходимые качества решительного, настойчивого и мужественного военачальника.
Искусное и энергичное руководительство ваше боевыми действиями вверенной вам армии уже было оценено по достоинству награждением вас, в числе других высоких боевых наград, орденом св. Великомученика и победоносца Георгия 4-й степени. Ваши качества выдающегося боевого начальника дали мне основание два месяца тому назад возложить на вас командование армиями всего Северного фронта, и эта задача была выполнена вами с тем же блестящим успехом, который сопровождал всю вашу деятельность в настоящую великую войну. -138-
Однако напряженные труды в течение истекших 19 месяцев войны отозвались на состоянии здоровья вашего, и Я, к искреннему сожалению, вынужден уступить желанию вашему и освободить вас от руководства боевыми действиями наших доблестных армий. Признавая необходимым и впредь пользоваться вашим ценным боевым и административным опытом, счел Я за благо назначить вас членом Государственного совета. Пребываю к вам неизменно благосклонный и благодарный Николай».
Надо сказать, что в этом рескрипте все изложение его отвечало действительности, и только в начале его, где говорится, что свыше сорокалетняя служба дала возможность выполнять на, войне с успехом тяжелые задачи при командовании армией, не проявлена мысль, что такой успех достигался не только вследствие продолжительности службы в офицерских чинах, а главное – вследствие постоянной и упорной работы по расширению военных знаний, которой П.А. Плеве занимался, требуя такой же работы и от подчиненных и получив репутацию сухого человека и педанта. Такая создавшаяся около него в мирное время репутация не помешала уже после первых больших боевых столкновений с неприятелем распространению широкой молвы в армии: «Кто хорошо разбирается в обстановке - это Плеве, но служить с ним тяжело».
В декабре 1914 г., беседуя с главнокомандующим Северо-Западным фронтом генерал-адъютантом Рузским, я услышал от него печальное повествование о стратегическом маневре под Лодзью, который он предпринял с тремя армиями для нанесения удара германцам, сделавшим неосторожное продвижение к Варшаве, и который не только не удался – по причине неумелого руководительства войсками командующих двумя армиями, но едва не навлек опасность на наше собственное положение, и только способность командовавшего одной из этих трех армий П. А. Плеве «разбираться в обстановке и принимать быстрые и целесообразные решения» дала возможность выйти благополучно из всей этой операции, обещавшей полный успех.
2) Мною были доложены соображения о необходимости теперь же предусмотреть те экономические мероприятия в казачьих областях, кои могли бы способствовать поднятию благосостояния казаков, расшатанного понесенными ими для войны жертвами, и такие мероприятия начать проводить не ожидая окончания войны. План этой работы я полагал наметить в совещании под моим председательством при участии министра земледелия и представителей казачьих войск, а мероприятия, относящиеся до каждой из казачьих областей в отдельности, разработать затем в совещаниях при участии представителей с мест и от разных ведомств под председательством члена Военного совета ген. Щербова-Нефедовича, который, ис­полняя в течение 10 лет должность начальника Главного управления казачьих войск, ознакомился с их нуждами. Все эти соображения были одобрены.
3) Не обошлось без упоминаний о деле Братолюбова: Я доложил, что появился техник Карл Эйзентраут, который представил доказательства, что братолюбовскую горящую жидкость изобрел он, Эйзентраут, а Братолюбов, пообещав ему выхлопотать на нее заказ, присвоил себе затем и секрет жидкости и заказ на нее. Во время моего об этом рассказа была из письменного стола вынута бумага, оказавшаяся запиской от походного атамана великого князя Бориса Владимировича, где говорилось, что происходящее в изготовлении жидкости Братолюбова замедление грозит оставить к весне партизанские отряды без этого способа борьбы с немцами. По поводу этого заявления я должен был пояснить, что, не испытав способности жидкости переносить тряску при перевозке ее без воспламенения и не выработав для нее состава и устройства сосудов, трудно решиться на снабжение ею казаков, и на это получил ответ: «Разумеется!»
Доклад мой был весьма непродолжителен, ибо при самом начале его мне был поставлен вопрос: «Вы торопитесь?», а это, как показывали бывшие примеры, обозначало в переводе, что докладчик должен сократить свой доклад до минимума, хотя бы ему и не было причины торопиться.
Когда, по установленному порядку, стоя перед дверями кабинета, я ожидал тех нескольких слов, которые обыкновенно предшествуют прощальному поданию руки, этими словами совершенно неожиданно оказались следующие: «В четверг я назначил в Ставке военный совет со всеми главнокомандующими. Вы всегда стояли за такие советы, приезжайте». По возвращении из Царского Села, едва успев сделать распоряжения о подготовке разных сведений, необходимых для того, чтобы взять их с собой при отъезде на следующий день в Ставку, я поспешил отправиться в Гос. -139- думу и прибыл туда в начале третьего часа, когда молебствие в Екатерининском зале в присутствии Государя только что началось.
Вблизи Государя стояли великий князь Михаил Александрович, председатель Гос. думы М. В. Родзянко с обоими товарищами С. Т. Варун-Секретом и А. Д. Протопоповым, председатели Гос. совета А.Н. Куломзин и Совета министров Б. В. Штюрмер, министры, послы союзных государств, дворцовый комендант ген. Воейков и дежурный флигель-адъютант Свечин. Зала была наполнена членами Гос. думы и Гос. Совета, а хоры – многочисленной публикой; молебствие служило духовенство Таврического дворца{2*}.
По окончании молебствия Государь выразил председателю Гос. думы свое удовольствие по поводу благолепия службы и прекрасного пения хора и после беседы с представителями союзных держав обратился к членам Думы со следующими словами:
«Мне отрадно было вместе с вами вознести Господу Богу благодарственные молитвы за дарованную Им нашей дорогой России и нашей доблестной армии на Кавказе славную победу. Счастлив также .находиться посреди вас и посреди верного Моего народа, представителями которого вы здесь являетесь. Призывая благословение Божье на предстоящие вам труды, в особенности в такую тяжкую годину, твердо верую, что все вы и каждый из вас внесете в основу ответственной перед родиною и Мною вашей работы весь свой опыт, все свое знание местных условий и всю свою горячую любовь к Нашему отечеству, руководствуясь ис­ключительно ею в трудах своих. Любовь эта всегда будет помогать вам и служить путеводною звездою в исполнении вами долга перед родиною и Мною. От всей души желаю Государственной думе плодотворных трудов и всякого успеха».
Слова эти были покрыты кликами «ура» и пением народного гимна, после чего раздался голос М. В. Родзянко:
«Ваше Императорское Величество! Глубоко и радостно взволнованные, мы все, вернопод­данные Ваши, члены Государственной думы, внимали знаменательным словам своего Государя. Какая радость нам, какое счастье: наш Русский Царь здесь среди нас! Великий Государь, в тяжелую годину еще сильнее закрепили Вы сегодня то единение Ваше с верным своим народом, которое нас выведет на верную стезю победы. Да благословит Вас Господь Бог Всевышний. Да здравствует Великий Государь всея Руси!»
Новые клики «ура» и пение народного гимна.
Из Екатерининского зала Государь проследовал в зал общего собрания, где председатель Гос. думы давал ему объяснения, и затем, провожаемый членами Думы до подъезда, отбыл из Таврического дворца.
Заседание Гос. думы открылось в 3½ часа. После умело произнесенной богатырским голосом, сопровождаемой бурными рукоплесканиями и одобрительными возгласами речи М. В. Родзянко, содержавшей в себе привет армии и флоту, привет нашим союзникам и изнемогшей под ударами врага доблестной Сербии, надежду, что «наступит конец таким взаимоотношениям правительственной власти и общественных слоев, которые мертвят победный дух народа и ослабляют его мощные творческие силы», что «правительство без колебания и с полною искренностью осуществит тесное и близкое общение с народным представительством и с ним в единомыслии, твердою рукою поведет народ к решительной победе над врагом», что «этот путь указан ныне самим Государем, который своим посещением Гос. думы явил воочию народу русскому свое с ним единение», – на трибуну вышел Б.В. Штюрмер и стал тихо и монотонно читать по листкам свою декларацию. Во время этого чтения в зале появились депутаты из фракций трудовиков и социал-демократов до тех пор отсутствовавшие. Декларация не содержала в себе ничего резкого, противообщественного, но в ней не было и никакого отклика на желания, объединявшие собой думское большинство, туманное же в общем изложение мысли и некоторые отдельные выражения показывали, что эта так называемая «правительственная декларация» является изделием того же «пера», которое начертало для Б.В. Штюрмера и его речи для произнесения их в министерствах. Слабые рукоплескания раздались только справа, когда он дошел до конца своего чтения, но были заглушены шиканьем слева.
Затем председатель произнес: «Г. военный министр желает сделать разъяснение», и мое появление на трибуне было встречено таким громом продолжительных рукоплесканий, который долго не позволял мне начать говорить. Моя речь заключала в себе обзор за время с конца лета 1915г. военных событий и состояния армии на фронтах нашем и наших союзников, характеристику боевых средств врага и призыв к дальнейшему дружному объединенному труду всей страны, который и дал уже свои результаты:
-140
«Количество русских военно-промышленных предприятий, изготовляющих средства для обороны, увеличилось ныне в три с половиною раза по сравнению с тем их числом, которое было занято этим делом перед началом войны, и это не считая многочисленных предприятий, работающих по заказам всероссийских земского и городского союзов; про­изводство же в России главнейших, необходимейших средств обороны возросло от двух до пяти с половиною раз».
Оставляя по окончании речи трибуну при бурных рукоплесканиях всего зала и направляясь к своему креслу, я услышал от Б. В. Штюрмера обращенные им ко мне слова: «Как хорошо вы это сказали, что началась мобилизация всей необъятной России». Невольно вспомнилось при этом, как я был доволен, получив на этом же самом месте после моего первого выступления в Гос. думе (в 1908 г., по поводу постройки Амурской железной дороги) одобрение от такого великолепного оратора, каким был покойный П. А. Столыпин.
После меня выступали встреченные и провожаемые продолжительными рукоплесканиями министры морской И. К. Григорович и иностранных дел С. Д. Сазонов{3*}, а затем слов было предоставлено председателю бюро Прогрессивного блока С.И. Шидловскому, произнесшему, при бурных одобрениях, декларацию от имени шести фракций Гос. думы, содержавшую в себе поддержку заявленных уже в августе пожеланий думского большинства. Заседание Гос. думы окончилось в шестом часу, а в восемь надлежало уже быть в Мариинском, дворце, где к молебствию перед началом вечернего заседания ожидалось прибытие Государя.
К 8 часам в залах Мариинского дворца собрались члены Гос. совета во главе с А. Н. Куломзиным, министры, послы союзных держав, председатель и некоторые члены Гос. думы; в 8½ час, прибыл туда Государь в сопровождении великого князя Михаила Александровича{4*}, министра двора графа Фредерикса, дворцового коменданта ген. Воейкова и дежурного флигель-адъютанта Свечина. По окончании молебствия Государь посетил зал общего собрания Гос. совета, зал Совета министров, где вспомнил о своем здесь участии на заседаниях Комитета министров под председательством Н.X. Бунге и о своем председательствовании здесь же в Комитете Сибирской железной дороги, а затем обратился к членам Гос. совета со следующими словами:
«Господа члены Государственного совета. Я счастлив был посетить Государственный совет в день открытия его заседаний. Уже давно не был Я в вашем здании, с тех пор как праздновался столетний юбилей Государственного совета, а раньше у Меня связаны с Советом многие воспоминания Моего пятилетнего пребывания членом Государственного совета при покойном Моем Батюшке. С тех пор Государственный совет вступил уже во второе столетие своего существования и своей службы Царям и Родине. Состав его обновился и значительно пополнился. Выражаю Государственному совету в вашем лице Мою сердечную благодарность за службу вашу и ваших предшественников. Прошу в будущем иметь перед глазами только образ нашей великой и горячо любимой Родины, памятуя, что все разумение и все силы ваши должны быть отданы беззаветно на служение ей, с полным напряжением и по чистой совести. От души желаю вам дальнейшей плодотворной работы на пользу нашей дорогой Родины и на радость Мне».
На эти слова последовали клики «ура» и пение гимна, но лучше если бы последнего не было: очень уж нескладно пели. Затем председатель Гос. совета произнес речь в «дореформенном» стиле:
«Ваше Императорское Величество, безмерное счастие выпало на долю Государственного совета лицезреть в своей среде Своего горячо Любимого Повелителя, услышать из уст Вашего Императорского Величества ободряющий Высокомилостивый привет. Событие это глубоко трогает, сердца Ваших верноподданных, оно окрыляет наши силы на единодушную работу. Мы глубоко преданы Монархической власти и лично Вашему Императорскому Величеству, мы крепко верим, что победа недалека, победа полная над врагом, и мы проникнуты сознанием, что единственным помыслом нашим должно быть: «Все для Царя, все для России».
Перед отбытием из Мариинского дворца Государь сказал окружавшим его членам Гос. совета, что он прибыл из Ставки на один лишь день, чтобы посетить законодательные учреждения перед возобновлением их занятий, и что завтра же он отбывает обратно; отметив необыкновенную бодрость духа наших войск, Государь прибавил, что в этой бодрости он почерпает новые силы, столь необходимые в настоящее тяжелое время.
Заседание Гос. совета началось в 9½ час. вечера. После вступительной речи председателя, А.Н. Куломзина, председатель Совета министров, я, министры морской и иностранных дел повторили свои речи, произнесенные днем в Гос. думе. Затем говорили лидеры групп: центра – барон Меллер-Закомельский, академической – Д.Д. Гримм, польской – И. А. Шебеко, правого центра – А.Б. Нейдгарт, правой -141- – граф А. А. Бобрйнский и от беспартийной – граф В. Н. Коковцов. Первые две речи поддерживали стремления Прогрессивного блока{5*}. В речи И. А. Шебеко был упрек правительству, что оно до сей поры не дало польскому народу доказате­льства бесповоротной готовности порвать со своей прошлой по отношению к нему политикой, речи А. Б. Нейдгарта и гр. А.А. Бобринского состояли из «славосло­вий», а гр. В. Н. Коковцов приглашал «вместе с Гос. думой направить свои силы на спешное разрешение всех вопросов, непосредственно связанных с организацией и снабжением наших вооруженных сил, и в единении с правительством и между собою выделить и направить из общей совокупности бесчисленных запросов нашей внутренней жизни такие запросы, которые необходимы для ее упорядочения и для придания ей устойчивости и того спокойного развития, без котррых немыслимо сосредоточение необходимой мощи и на фронте».
Заседание окончилось в 11¾ час. вечера.
Общее впечатление дня по отношению ко внутренней политике было таково: программа Прогрессивного блока сохранила свою устойчивость, но правительство этой программы более чем когда-нибудь замечать не желает.
Этого именно, основного впечатления большинство петроградских газет не уловило, сосредоточив свое внимание на небывалом еще и столь неожиданном посещении Государем нашей нижней палаты. «Новое время» говорило, что «это посещение сразу вносит свет и ясность в наши внутренние дела и совершенно останавливает самые отравленные течения нашей политики, осушает поистине «гнилые болота» Руси», и «мы хотим верить также, что Гос. дума в этот грозный час найдет в себе достаточно политической мудрости, чтобы изыскать пути к устранению былых разногласий».
«Биржевые ведомости» тоже полагали, что «день 9 февраля должен положить предел пагубному походу против Гос. думы и русской общественности», а «Земщина» оценила этот день по-своему:
«Не взирая на всю грубость и дерзновенность выступлений в Думе и особенно в печати врагов нашей государственности, Великий Царь снизошел к ним и, конечно, во многих пробудил русскую совесть, заставляющую вспомнить о долге перед родиной».
Под влиянием каких, однако, побуждений могло состояться прибытие Государя в Таврический дворец, который, по Царскосельскому миросозерцанию, представляется центром сопротивления исконным началам российской власти, доныне признаваемым всей Россией, за исключением столиц?! Посещение это, по словам Штюрмера, было неожиданно и для него, а председатель Гос. думы узнал о нем лишь за два-три часа и потому лишен был возможности предупредить депутатов об ожидаемом событии. Мысль о том, что инициатива посещения могла исходить от самого Николая
II, конечно, не может иметь места, но кто же и ради какой цели ее внушил?
М.В. Родзянко упорно утверждал, что здесь видную роль сыграло письмо какого-то старика-обывателя{6}, письма которого вообще принимаются во внимание и который недавно писал в Ставку 6 необходимости установить согласие с Гос. думой. Но мне представляется более вероятным другой вариант объяснения того же факта, переданный мне позднее великим князем Николаем Михайловичем: увольнением Горемыкина хотели построить мост для возобновления связи с Гос. думой и с интеллигенцией, а избранием в его заместители «осторожного» Штюрмера – показать, что создание правительства есть дело, принадлежащее исключительно верховной власти, и страна обязана признавать «заслуживающим доверия» то правительство, которому оказывает доверие верховная власть. Личным же посещением Гос. думы и Гос. совета, осуществленным по указанию Александры Феодоровны, в тот день, когда Штюрмер должен был появиться в них впервые и прочитать декларацию, предполагалось подчеркнуть доверие свыше, оказываемое Штюрмеру, а попутно и благорасположение к законодательным учреждениям, в результате же — облегчить Штюрмеру достижение такой совместной с Гос. думой работы, при которой Гос. дума явилась бы в роли послушной сотрудницы правительства.
Косвенной поддержкой этого же варианта служит и поездка 11 января в Ставку митрополита Питирима, после которой он появился у председателя Гос. думы с вестью о предстоящем увольнении Горемыкина и о замене его Штюрмером и со своим советом повлиять на Думу в смысле установления согласия в совместной работе ее с правительством.
Понятно после этого и то недовольство поведением Гос. думы в заседании ее
-142- 9 февраля, которое, как мне передавали, выражали в Царском Селе: «Штюрмеру прием был оказан холодный, Поливанову делали овации{7*}, а Шидловский не дал себе даже труда после посещения Государя переделать свою речь».
День в среду 10 февраля выдался, так же кик и день накануне, исключительно хлопотливым. Полученная от ген. Алексеева телеграмма приглашала выехать, для участия в назначенном на четверг военном совете, на экстренном поезде, который должен был отойти из Петрограда около 4 часов; обычного по средам заседания Особого совещания по обороне на сей раз назначено не было ввиду того, что входящим в его состав членам Гос. думы надо было присутствовать в Думе при продолжающихся 10, 11 и 12 февраля обсуждениях выступления там правительства и по той же причине и мне необходимо было хотя и на короткое время, но все же съездить в Таврический дворец. Кроме того, имея в виду, возможность переговорить с ген. Алексеевым, с которым я не виделся почти четыре месяца, надо было успеть приготовить матерьялы, возможно более полно обрисовывающие работу тыла по изготовлению снабжения для армии, дабы начальник штаба Верховного главнокомандующего мог в своих предположениях о предстоящих военных действиях объем этой работы принять во внимание.
В тот же день меня посетил великий князь Георгий Михаилович, возвратившийся 6 февраля из своей поездки в Японию. От него я узнал, что на его обращение к японскому военному министерству с целью поддержать выполнение того перечня заказов, который был передан мною японскому послу, он получил подтверждение готовности нам помочь, но на просьбу уступить нам из своих запасов еще винтовок получил отказ, обоснованный теми же соображениями, которые я слышал уже от барона Мотоно, а именно невозможностью расстроить окончательно запасы винтовок на случай мобилизации японской армии. По поводу всех данных Японии заказов все более и более прихожу к затруднению решить вопрос, как мы ей внесем наши за них платежи при том ограничении в отпуске валюты, которое наложено на нас соглашением с Англией. А кроме того озабочивает и перегруженность Сибирской магистрали продовольственными запасами, являющимися препятствием в своевременной доставке всех накопившихся уже во Владивостоке военных грузов, помимо которых порт завален еще и грузами, хотя и не имеющими прямого боевого значения, но имеющими, однако, важное значение для сельского хозяйства и промышленности.
На экстренном поезде в этот день уехать не удалось, так как вследствие крушения на пути пассажирского поезда движение на Могилев было приостанов­лено до вечера, и пришлось отбыть на вечернем скором поезде, ушедшем уже после отхода Царского поезда, и, следовательно, можно было опасаться ко времени, назначенному в Ставке для начала заседания военного совета, опоздать.
Спокойная с утра следующего дня работа над кипами бумаг в купе вагона{8*}, прерванная лишь выходом в Витебске для разговора с прибывшим на станцию главным начальником округа ген. Зуевым, казалась отдыхом по сравнению с суетливой деятельностью во вторник 9 и в среду 10 февраля.
В Могилев поезд пришел с опозданием,. около 5 часов пополудни, и после переезда на присланном за мною автомобиле от станции до помещения штаба я вошел в комнату, где было назначено заседание, в ту минуту, когда Государь подходил уже ко столу, чтобы занять за ним свое место.
За длинным столом, стоявшим посреди комнаты, разместились; с одной стороны Государь, имея вправо от себя главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Куропаткина, только что сдавшего командование этим фронтом ген. Плеве и начальника штаба фронта ген. Бонч-Бруевича, и влево – главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерал-адъютанта Иванова и начальника штаба фронта ген. Клембовского. С другой стороны стола напротив Государя сел ген. Алексеев, имея вправо от себя главнокомандующего Западным фронтом генерал-адъютанта Эверта и начальника штаба фронта ген. Квецинского и влево – меня, вице-адмирала Русина и генерал-квартирмейстера ген. Пустовойтенко.
Заседание началось с доклада ген. Алексеева, в котором он изложил, что в настоящую пору, после пополнения армий, мы оказываемся сильнее находящегося против нас неприятеля, а потому является возможным предпринять частичное наступление с целью отодвинуть германцев от занимаемых ими позиций. Направлением для этого наступления избирается направление на Вилькомир; силы для наступления – около четырех корпусов, причем надо достигнуть того, чтобы эти
-143- четыре корпуса действовали как объединенная по идее кулака могучая ударная группа, обильно снабженная артиллерийскими средствами и имеющая свой заблаговременно устроенный тыл. Время для начала операции – конец февраля, то есть до начала весеннего таяния снега. Роль Северного фронта при этом остается прежняя – преграждение путей к наиболее чувствительному пункту – столице.
После этого доклада естественно было ожидать какого-нибудь обращения или призыва к предстоящему несомненно важному действию, со стороны главного на совете полководца, но Верховный главнокомандующий, слушавший изложение своего начальника штаба, поглядывая на всех и следя карандашом по разложенной перед ним карте, только приподнял голову и, молча, с полуулыбкой, обвел всех глазами, как бы приглашая высказаться. Настала, по-видимому, очередь услышать прежде всего какие-нибудь соображения по существу дела от тех присутствовавших на совете полководцев, которые уже 1½ года стоят во главе армий, но таковых принципиальных взглядов высказано не было: Куропаткин сидел, не проронив ни слова, и, думалось мне, довольный тем, что ему роли активной в намечаемом предприятии не предстоит; Плеве молчал, сознавая, очевидно, что он приглашен на совет только в качестве временного пособия для заместившего его Куропаткина, а Иванов и Эверт перевели весь разговор на то, кто Из них какое количество корпусов может выделить в состав ударной группы. После того как остановились, наконец, на решении вопросы о порядке сосредоточения группы передать для согласования их начальникам штабов фронтов, Верховный главнокомандующий прекратил заседание, назначив возобновление его после обеда.
К обеду все собрались сначала в зале соседнего дома, занимаемого Государем, а по выходе его из кабинета перешли за ним в столовую. Мне место было указано за столом между ген. Плеве и великим князем Сергием Михаиловичем. Плеве я мог сообщить доставившее ему удовольствие известие, что приехавший со мной фельдъегерский офицер вручит ему пакет с благодарственным рескриптом, а от великого князя я пробовал узнать, как могло состояться отсутствие на военном совете, призванном обсуждать операцию, в которой артиллерии должно будет принадлежать преобладающее значение, лица, принявшего на себя при Верховном главнокомандующем «наблюдение за правильным использованием в бою артил­лерии в техническом отношении»{9*}. Определенного ответа я, однако, не получил и потому остался при убеждении, что у самого этого лица желания выступить открыто в роли ответственной не было.
После обеда, когда перешли из столовой в залу, там состоялся обычный
cercle, во время которого Государь говорил преимущественно с представителями союзных армий, а затем подошел ко мне. Я сказал несколько слов о прекрасном впечатлении, произведенном неожиданным посещением 9 февраля Гос. думы, но мои слова так сказать «повисли в воздухе», не послужив к развитию разговора в этом направле­нии, и мне пришлось перейти к более обыденному, а именно, заявить, что у меня имеются предметы для личного доклада, на что последовало указание: «Завтра, после завтрака».
В десятом часу вечера участники военного совета вновь собрались для продолжения прерванного заседания. На сей раз рассуждения коснулись главным образом разрозненных частных вопросов из области снабжения: на-Западном фронте недостаточно тяжелой артиллерии и снарядов к ней, а также недостает около 40 млн винтовочных патронов, которые, конечно, можно будет вскоре же доставить; недостающие на Северном фронте 39 тыс. японских винтовок и 16 млн патронов к ним уже направлены туда с Юго-Западного фронта; солдаты, имеющие на себе ручные гранаты, должны иметь и винтовки; к половине марта в рабочих командах и в санитарных учреждениях служительский состав более младших возрастов надо постепенно заменить призывом 37- и 38-летних запасных, и т. п.
Заседание при обсуждении таких сравнительно второстепенных вопросов не затянулось бы до первого часа ночи, если бы главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал-адъютант Иванов – по поводу заявленных соображений о необходимости для него поделиться продовольственными запасами с другими, более скудно ими снабженными фронтами – не принялся упорно и многократно заявлять, что нам грозит опасность со стороны Румынии, которая только и ждет ослабления Юго-Западного фронта, чтобы на него наброситься, что никаким уверениям румын верить нельзя и – в качестве главного для сего аргумента – что в коварстве румын
-144- он убедился лично еще в 1877 г., когда руководил батареей на берегу Дуная, у местечка Парапан.
Тема эта, видимо, его разволновала, и по окончании заседания, когда все главнокомандующие и я возвратились в свои вагоны, стоявшие на запасных путях станции Могилев, он вскоре пришел ко мне и до двух часов ночи жаловался сначала на склонность подчиненных ему командующих армиями, в особенности же ген. Щербачева, к «авантюрам», как он выражался, то есть к ненужным, по его мнению, наступлениям, не дававшим никаких существенных результатов, а причинявшим лишь потери. Потом жаловался он и на намерение произвести то частичное наступление, о котором говорилось сегодня и которое он тоже считал «авантюрой». Эверта за согласие с этим предприятием он обвинял в самоуверенности – «молод он еще»{10*}, досталось и Куропаткину за то, что не возражал – «такой осторожный, не понимаю, что с ним сделалось».
Подобного же рода жалобы мне довелось слышать от Н.И. Иванова и при посещении его мною в Холме еще в мае 1915 г., когда он сетовал на Ставку, заставившую его предпринять наступление, окончившееся, как известно, полным очищением нами Галиции. В обоих случаях потребность у него высказаться была так велика, что он никаких реплик собеседника не слушал, неумолчно продолжая свой рассказ, с видимой скорбью в душе. На сей раз, однако, он ввел в свой разговор и ноту протеста, а именно, сказал мне, что уже просил не раз уволить его от должности главнокомандующего, будет просить Государя о том же еще раз и желает, чтобы эту его просьбу поддержал и я.
Почему же, думалось мне, будучи уже 1½ года облечен такой высокой должностью, как должность главнокомандующего фронтом, имея на плечах такой знак личного доверия, как генерал-адъютантские вензеля, а на шее такое исключительно почетное отличие, как орден Св. Георгия 2 степени, он не высказался на военном совете против целесообразности задуманного частичного наступления принципиально? Почему, при своей опытности в наблюдении за «авантюрами», он не подсказал тех мер, какие следует принять для того, чтобы и это предприятие не обратилось в безрезультатную и вредную «авантюру»? Почему, наконец, он предпочел сказать свои жалобы с глазу на глаз сегодня мне, а завтра повторит их в той или иной форме Государю, прося об освобождении его от должности главнокомандующего, вместо того чтобы открыто высказать на военном совете свое мнение в присутствии своего бывшего начальника штаба, а ныне фактического верховного главнокомандующего, то есть ген. Алексеева, в присутствии сочувствующего, по его мнению, новой «авантюре» генерал-адъютанта Эверта и заподозренного им в потере осторожности генерал-адъютанта Куропаткина?
На следующий день, 12 февраля, я отправился во «дворец» несколько ранее обычного времени, назначенного для сбора к завтраку, узнав, что главнокомандующие из своих вагонов уже отбыли в город, и там увидел их и начальников их штабов расхаживающими вблизи подъезда того дома, где помещается ген. Алексеев. Оказалось, что перед завтраком предполагается сделать фотографическое изображение всех участников вчерашнего военного совета. Вскоре вышел Государь с ген. Алексеевым, и два фотографа-профессионала и несколько любителей сделали снимки; после этого состоялся завтрак, а потом обычный
cercle, по окончании которого Государь пригласил меня в кабинет для доклада.
Привожу ниже перечень тех записок и ведомостей, которые послужили мне основанием сначала для краткого доклада Государю о состоянии снабжения нашей армии к весеннему периоду, когда ожидается вообще возобновление активных военных действий, а затем для более подробного в тот же день изложения дела ген. Алексееву:
1) записка о величине всех контингентов военнообязанных, уже взятых от населения для армии с начала войны, и о посланных к 1 февраля укомплектованиях, 2) сведения об изменениях в офицерском составе с момента мобилизации и о пополнении армии офицерами к 1 февраля, 3) записка об инженерных и технических войсках и командах с ведомостью военно-технического имущества; 4) записка об авиационных и воздухоплавательных частях; 5) записки об артиллерийских орудиях и снарядах к ним, о винтовках и патронах к ним, о ручных гранатах, о бомбометах и минометах; 6) сведения о подвозе военных грузов из Архангельска и из Колы; 7) записка о наличии продуктов продовольствия; 8) записка о развитии нашей
-145- промышленности для военных целей (с 7 таблицами, 9 диаграммами и 2 картами) и о количестве рабочих, занятых в предприятиях, работающих на оборону; 9) распределение данных нашей промышленности заказов по предметам снабжения (с диаграммой) и по городам и губерниям.
Ознакомившись из этого матерьяла с цифрами, указывающими на громадное военно-промышленное значение Петрограда, Государь указал сообщить их главнокомандующему армиями Северного фронта генерал-адъютанту Куропаткину для полноты оценки им военного значения столицы. Мне были переданы затем для соображений письменные доклады великого князя Александра Михайловича: 1) о выделении авиационно-воздухоплавательного дела в армии в особое управление и 2) о службе офицеров в авиационных частях. Оба эти доклада содержали в себе порядок дальнейшего закрепления в руках великого князя этой технической в армии специальности, без переезда, однако, нового управления в Ставку.
В заключение моего доклада я коснулся разговора, имевшего место вчера после военного совета между генерал-адъютантом Ивановым и мною, и высказал мнение, что если главнокомандующий Юго-Западным фронтом чувствует себя слишком усталым для продолжения руководства армиями, то, ввиду несомненного перехода с весны к активным военным действиям, его и не следовало бы долее удерживать на занимаемом им месте. На это я получил в ответ: «Да, он просил меня уволить его, вероятно придется это сделать»{11*}.
Затем я отправился к ген. Алексееву, имел с ним продолжительный разговор по снабжению армии к весне, побывал для ориентировки в разных второстепенных вопросах у дежурного генерала Кондзеровского, у главного начальника военных сообщений ген. Ронжина и у главного полевого интенданта ген. Шуваева, а в шестом часу пополудни со скорым поездом отбыл в Петроград.
И в этот мой приезд в Ставку, как и в приезды в сентябре и в октябре, я заметил в отношениях ко мне со стороны чинов придворных отсутствие тех особых оттенков, которыми обозначается обращение с лицами, находящимися в данную минуту «в милости». Эти оттенки мне были хорошо известны и по разным моментам времен­ного исполнения мною обязанностей министра в 1907-1912 гг. и по недавнему еще отношению ко мне в июле-августе 1915 года.
По мере приближения к Петрограду, куда я прибыл 13 февраля около полудня, можно было получать газеты, дававшие отчет о происходившем в Гос. думе в течение 10, 11 и 12 февраля, когда там продолжалось обсуждение заявлений правительства, сделанных 9 февраля. 10 февраля произнесли речи:
1) от правых С. В. Левашев, предложивший свою политическую программу, состоящую главным образом из мер против немецкого засилья, и обещавший бороться с блоком всеми" доступными средствами;
2) от социал-демократов – Н. С. Чхеидзе{12*}, который закончил речь словами: «Настал час, когда жребий должен быть брошен: с народом против правительства или с правительством против народа. Страна в разрухе. Или под дружным натиском всех общественных сил власть из рук поработителей перейдет в руки народа, или нашей стране предстоит пойти по пути разложения и экономического вырождения. Спасти страну может лишь сам народ, взявший судьбу его в собственные руки»;
3) от русских националистов Л. В. Половцов
I, говоря о безнаказанности у нас главных виновников разрухи, между прочим сказал, обращаясь к правительству:
«А тот злодей, который обманул всех лживыми уверениями о кажущейся готовности нашей к страшной борьбе, который тем сорвал с чела армии ее лавровые венки и растоптал их в грязи лихоимства и предательства, который грудью стал между карающим мечом закона и изменником Мясоедовым? Куда же вы бросаете свою мертвую петлю? Туда – вниз? Подымите выше, выше, до уровня себе равных. Ведь тот министр головой своей ручался за Мясоедова, Мясоедов казнен, где же голова его поручителя? На плечах, украшенных вензелями»{13*}.
4) от прогрессивных националистов В. В. Шульгин, развивая вполне справедливую мысль, что
«главная ошибка И. Л. Горемыкина заключалась в том, что в его представлении война как бы ведется армией и ее военачальниками, роль же правительства в войне весьма ограниченна, и вся ответственность за то, что сопряжено с войной в тылу армии, должна возлагаться на военного министра», тогда как на самом деле в решении вопросов, касающихся войны, должны участвовать все члены правительства и даже заранее, как это и было в Германии, «должен быть создан общий план обороны государства всеми силами его и на очень большой период времени»;
5) от партии народной свободы П. Н. Милюков выступил с подробным анализом -146- внутреннего положения страны, касаясь программы блока, и, заявив свои недоумения по поводу недоговоренности правительственной декларации, закончил свою речь следующими словами:
«Накануне событий, быть может, решающих я проникнут большей тревогой, чем когда-либо прежде, и схожу с этой кафедры без ответа и без надежды получить его от теперешнего правительства»;
6) от партии прогрессистов И.Н. Ефремов, остановившись на конструкции и деятельности у нас правительственной власти вообще, и в частности на постепенном расстройстве у нас с начала войны железнодорожного хозяйства, выразился между прочим так:
«Сменен, правда, министр путей сообщения, но новый руководитель ведомства, не сведущий в этой отрасли государственного хозяйства, не в состоянии внести в нее никакого улучшения, и железнодорожное хозяйство продолжает безудержно катиться под гору».
Он высказался вполне определенно за необходимость ответственного министерства и в качестве одного из аргументов привел оценку деятельности Сухомлинова.
11 февраля центром заседания явилась блестящая речь В.А. Маклакова; М.А. Караулов говорил о препятствиях, чинимых правительством по отношению к общественным организациям, и в этом числе{14*}
«об упорном сопротивлении правительства в удовлетворении ходатайства военно-промышленного комитета о включении его представителей в Лондонский комитет по закупке металлов, несмотря на настойчивое желание этого со стороны представителей русского же представительства{15} в Лондоне».
Н. Е. Марков 2-й, возбуждая смех, полемизировал с выступавшими ранее, нападал на общественные организации и уверял, «что первое слово о необходимости суда над Сухомлиновым было произнесено с этой кафедры не вами, а нами – правыми».
В заседании 12 февраля особое внимание привлекла к себе речь В.М. Пуришкевича, который далеко разошелся с правами в оценке деятельности правительства, говоря:
«То, что теперь перед нашими глазами во внутренней жизни России, наводит часто на грустные и печальные размышления, а подчас и на смешные. Разве Кивач красноречия, который бросал председатель Совета министров, посещая министерства, уместен в настоящее время? Это напоминает мне героев тех скверных романистов, которые описывают характер своего героя, чтобы дать о нем представление читателю, а из хода действия, благодаря бездарности писателя, явствует, что герой совершенно не отвечает своему характеру. Помните, также у Гоголя: приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам... Разве это случалось когда-нибудь в истории церкви, чтобы митрополит был окружен влиянием Рубинштейнов, Манусов, Мануйловых, Снарских и всякого рода Отрепьевых и отрепья. Разве при таких условиях вы, А.Н. Волжин, можете быть уверены, что кормило власти в ваших руках и не сегодня завтра вы, облеченный властью с высоты трона, можете побороть эти тёмные силы, а не сами падете под этими ударами? Разве нормальна происходящая теперь благодаря целому ряду посторонних влияний министерская чехарда, свидетелями которой мы являемся? Причина этого грозного и печального явления заключается в том, что у нас есть сейчас министры, но у нас нет кабинета, объединенного единою волею и единым духом. Разве вы, многоуважаемый друг и сотоварищ по фракции А.Н. Хвостов, можете быть уверены в том, что в тот момент, когда вы предпримете самые энергичные меры, чтобы парализовать влияния при ликвидации немецкого землевладения, вас не съедят подпольные силы под тем или другим благовидным предлогом?»
Сам председатель Гос. думы М.В. Родзянко как член Особого совещания по обороне, как объехавший лично наши армии в Галиции, выступил с речью в защиту деятельности военно-промышленных комитетов и земских и городских союзов, которую порицал Н.Е. Марков 2-й, приписывавший этим организациям неразумную и бесполезную трату казенных денег. С такой же защитой земского и городского союзов выступил Н.В. Некрасов, а военно-промышленных комитетов – А.И. Коновалов.
И в заседании 12 февраля некоторые ораторы обращались с порицанием к деятельности Сухомлинова, что дало повод известному журналисту М. Меньшикову сделать в «Новом времени» близорукий вывод, что едва ли не главным требованием Гос. думы, обращенным к правительству, является требование о предании бывшего военного министра суду.
В заключение этого заседания был оглашен следующий запрос военному министру:
«Военною цензурою целиком не допущена к напечатайте в газетах речь, произнесенная членом Гос. думы Чхеидзе в заседании 10 февраля, и заявление трудовой группы, оглашенное членом Гос. думы Дзюбинским в заседании 11 февраля. Находя, что присвоенное себе военною
-147- цензурою право воспрещать напечатание произнесенных с трибуны Рос. думы членами ее, во исполнение обязанностей их звания, речей является явным нарушением п. 6 ст. 4 Временного положения о военной цензуре, тем более тяжким, что воспрещение напечатания вышеуказан­ной речи и заявления, несомненно, не оправдывается ст. 1 Временного положения о военной цензуре, согласно коей военная цензура имеет назначением не допускать лишь оглашения сведений, могущих послужить во вред военным интересам государства, – нижеподписавшиеся предлагают Гос. думе предъявить в порядке ст. 33 Учреждения Гос. думы военному министру следующий запрос: 1) известны ли военному министру вышеуказанные действия подведомственных ему чинов военной цензуры и 2) какие меры он намерен принять к привлечению виновных к суду и к устранению подобных незакономерных действий в будущем. Настоящий запрос просим признать спешным».
Запрос этот был принят{16*}.
По возвращении в Петроград я узнал, что 10 февраля под председательством Б. В. Штюрмера открылись занятия Совещания министров по финансово-экономическим вопросам. В Совещании призваны участвовать министры иностранных дел, финансов, торговли и промышленности, земледелия и государственный контролер, первое заседание имело характер организационный, и на нем обсуждалась программа предстоящих работ. Об учреждении такого Совещания поднял речь еще И.Л. Горемыкин, и в январе состоялось постановление о том Совета министров, причем имелось в виду, что это Совещание будет лишь предварительным, имеющим целью подвергнуть обсуждению вопрос об образовании иного, большого совещания для обсуждения и направления финансово-экономической политики государства.
Среди нахлынувших на меня по возвращении в Петроград известий одно привлекало большое к себе внимание в качестве крупного факта в нашей своеобразной внутренней политике, отмечая неожиданное и стремительное выступление министра внутренних дел, «загадочного» А. Н. Хвостова, на борьбу с «темными силами».
13 февраля, не иначе как после личного доклада А.Н. Хвостова Государю, подписан указ о назначении товарища министра внутренних дел сенатора тайного советника Белецкого иркутским генерал-губернатором и другой – о назначении на его место директора Департамента общих дел действительного статского советника Шадурского, причем испрошение такой ссылки «угодному в «сферах» С.П. Белецкому явилось финалом сложной комбинации, опутавшей целую группу имен, а в этой комбинации обрисовывались как два противника Алексей Хвостов и Григорий Распутин.
По рассказам самого А. Н. Хвостова, произошло нижеследующее. В бытность его губернатором в Нижнем Новгороде он по просьбе своих хороших знакомых пристроил к редакции «Нижегородской торгово-промышленной газеты» некоего Бориса Ржевского, который; пробыв там очень недолго, перекочевал в столицы, сделался бойким журналистом и, сблизившись в свое время с известным иеромонахом Илиодором, помещал в печати свои беседы с ним, найдя способы проникать к нему даже в то монастырское заключение, где он одно время находился. Этим же Ржевским была, оказывается, составлена по данным, продиктованным ему Сухомлиновым в присутствии Мясоедова, и знаменитая, наделавшая столько шуму статья «Россия хочет мира, но готова к войне», помещенная в «Биржевых ведомостях» от 27 февраля 1914 года. После начала войны Ржевский отправился на фронт в качестве одного из служащих при учреждениях Красного Креста, а вскоре по назначении А.Н. Хвостова министром явился к нему и предложил свои услуги убедить находящегося ныне в Норвегии Илиодора отказаться от выпуска написанной им книги, где изложены компрометирующие царскую семью сведения об отношениях к ней Распутина. Предложение это А.Н. Хвостов признал приемлемым, тем более что, как ему было известно, немцы ожидали появления этой книги, чтобы извлечения из нее поместить в прокламациях, которые предполагали разбрасывать затем с аэропланов в наши окопы. Необходимые на поездку в Норвегию деньги были даны Ржевскому не через Департамент полиции, а – для большего соблюдения тайны – через письменное обращение к министру финансов, но по пути за границу Ржевский имел столкновение с жандармом, и в составленном по этому случаю протоколе назвался чиновником, имеющим секретное поручение от министра внутренних дел, а этот протокол Департаменту полиции сделался известным.
По возвращении своем из Норвегии Ржевский сообщил министру условия, соблюдения коих Илиодор требует за ненапечатание своей книги, а вслед за тем, узнав, что против него предъявляется обвинение в разных преступлениях и что
-148- у него будет обыск, написал письмо Распутину, сообщая в нем, что министр внутренних дел Хвостов через посредство Илиодора подготовляет покушение на его жизнь. А.Н. Хвостов и ранее, не скрывая, говорил, что «Гришка» принадлежит, по его мнению, к международной организации шпионажа и что его необходимо выслать отсюда до весны, когда может наступить оживление военных действий.
Во всей этой совершенно исключительной по своему значению истории товарищ министра Белецкий пошел, по-видимому, против своего министра, был по этому случаю перемещен на другую должность, министр победил, но... можно быть уверенным, что не надолго и что, как про него выразился на днях В.М. Пуришкевич в Гос. думе, «его под тем или иным благовидным предлогом съедят подпольные силы».
15 февраля в заседании Гос. думы одним из членов ее (Антонов, октябрист) было сделано заявление, что уже три раза, а именно в 1908, в 1909 и в 1912 гг., при обсуждении законопроектов о контингенте новобранцев было высказано пожелание о привлечении к воинской повинности и населения тех местностей, на кои закон об этой повинности еще не распространяется, и что во время настоящей тяжелой войны пора вспомнить о тяготах коренного населения России и облегчить ему отбывание воинской повинности привлечением к ней и этих местностей. По этому поводу мною было уже предпринято все от меня зависящее: еще 17 октября 1915 г., будучи в Ставке, я доложил и Верховному главнокомандующему и его начальнику штаба те особые основания, на которых признается целесообразным привлечь к отбыванию воинской повинности местности, доныне от нее освобожденные, и получил указание разработать по этим данным законопроект и в скорейший срок представить его в установленном порядке.
В конце ноября или в декабре законопроект этот, обещавший дать контингент около 30 тыс. новобранцев, был внесен мною в Совет министров и там неожиданно для меня встретил решительное возражение со стороны товарища министра внутренних дел Белецкого, заменявшего в этом заседании А.Н. Хвостова. Белецкий полагал, что неосторожным прикосновением к укоренившимся привычкам разных народностей мы можем возбудить среди них волнение, во время войны нежелательное, а потому, невзирая на то, что вся эта работа велась при участии Министерства внутренних дел, необходимо еще раз этому министерству, посредством новых сношений с местным начальством, удостовериться в своевременности проектируемой меры; по настоянию Горемыкина Совет с этим предложением тогда согласился, и дело вновь завязло в поднявшейся переписке.
В том же заседании Гос. думы 15 февраля были рассмотрены изменения некоторых статей закона 1912 г. о призрении воинских чинов и приступлено к постатейному чтению внесенного Военным министерством законопроекта о военной цензуре, общие прения по которому были закончены еще до роспуска Думы в сентябре 1915 года. Это последнее дало повод к выступлениям ораторов с сообщениями о разных секретных циркулярах, получаемых цензурой от Министерства внутренних дел, причем общим смехом было сопровождаемо прочтение А. И. Савенко циркуляра, вменяющего в обязанность военным цензорам не допускать к оглашению в печати «о возможном перемещении в составе Совета министров с суждениями о вероятных кандидатах на освобождающиеся министерские посты».
16 февраля в Гос. думе началось обсуждение бюджета и по принятому обычаю весь состав министров присутствовал при речи докладчика, при следующей за ней речи министра финансов и при возникших затем общих по бюджету прениях.
Говоря о расходах на войну, П. Л. Барк сказал, что с начала военных действий и до 1 января 1916 г. израсходовано на военные нужны приблизительно десять с половиною миллиардов рублей, причем расходы эти проявляют признаки заметного возрастания: составляя в начале войны 8 миллионов рублей в день, они дошли в конце 1915 г. до 31 миллиона в день; те же расходы во Франции достигли в последнее время 27 миллионов рублей в день, в Англии – 47, а в Германии, по исчислениям, относившимся к августу, – 31 млн руб. в день.
После П. Л. Барка выступил А. И. Шингарев и в длинной, продолжавшейся около трех часов речи делал анализ нашего бюджета, поставляя его в связь со всей нашей государственной системой.
Во время перерыва заседания, когда из министерской ложи перешли в полуциркульный -149- зал, ко мне подошел А. Н. Хвостов, и между нами произошел такой разговор:
А.Н. Обращают внимание в публике и негодуют, что всякий раз, когда Распутин выходит откуда-нибудь пьяным, сейчас же подлетает военный автомобиль, с военными людьми, и его увозит, а теперь он как раз шибко пьет.
Я. Военные автомобили в Петрограде не все находятся в ведении Военного министерства, а большая часть их в ведении военного начальства армии, нельзя ли узнать номер автомобиля?
А.Н. Я вам номер сообщу по телефону.
В тот же день вечером, когда я работал у себя в кабинете, раздался звонок телефонного аппарата, который принадлежит к так называемому «дворцовому проводу», не входящему в общую телефонную сеть и соединяющему дворцовые управления, министров и начальство города, и я услышал от А. Н. Хвостова номер того автомобиля, о котором у нас был разговор. Поручив моему помощнику ген. Беляеву, которому в качестве лица, исполняющего и обязанности начальника Генерального штаба, были подчинены автомобильные части Военного министерства, попытаться узнать, кому принадлежит военный автомобиль указанного номера, я получил от него очень скоро ответ, что этот номер носит на себе один из автомобилей, откомандированных в распоряжение канцелярии Совета министров.
Чуть ли не на другой день, встретившись в Мариинском дворце с управляющим делами Совета министров И.Н. Лодыженским, я сообщил ему об изложенном выше факте и прибавил, что военные автомобили даны канцелярии для ее служебных надобностей, а не для того, чтобы возить Распутина; выслушав мое заявление с неподдельным изумлением, И. Н. обещал этот факт расследовать.
18 февраля надо было быть в Гос. думе на продолжении прений по бюджету и в Гос. совете – по законопроекту о подоходном налоге.
В Гос. думе заседание в этот день началось с предъявления запросов министру земледелия по поводу принятия им мер против сокращения посевов и по вопросу об обеспечении населения продуктами питания, и А. Н. Наумов, не ожидая истечения месячного срока для ответа, тотчас же взошел на трибуну и в обстоятельной речи, по изложению своему весьма откровенной, призывавшей Думу и общественные организации к совместной с министерством работе, дал необходимые разъяснения, которые сопровождались бурными рукоплесканиями и справа, и в центре, и слева. По всем этим приметам можно сделать заключение, что он в должности останется недолго. В своей речи он привел между прочим данные и о совместной с Военным министерством деятельности по обеспечению в текущем году сельскохозяйственных работ рабочею силою. По бюджету вторично выступал П. Л. Барк, отвечавший А. И. Шингареву, и большие речи произнесли А.С. Посников и И.В. Годнев.
В Гос. совете в этот день продолжалось обсуждение законопроекта о подоходном налоге, против которого правые, возглавляемые И. Г. Щегловитовым, вели решительную кампанию; ожидалось окончание общих прений и голосование по вопросу – перейти ли к постатейному обсуждению законопроекта или же, как настаивали правые, передать его в комиссию для нового рассмотрения. В Совете министров было решено, что министры из членов Гос. совета должны принять участие в этом голосовании, подав свой голос против передачи в комиссию, дабы не затягивать на долгое время дальнейшего прохождения этого законопроекта, внесенного правительством в Гос. думу уже давно, еще в ту пору, когда И.Г. Щегловитов был министром юстиции и против подоходного налога не возражал.
После блестящей в Гос. совете защиты законопроекта бывшими министрами гр. В. Н. Коковцовым и С. И. Тимашевым, а также А.Ф. Кони, после выступления всей прогрессивной печати, усмотревшей в поднятой правыми кампании нежелание богатых уделить в военное время часть своего достатка государству, можно было,. при наличности в голосовании девяти министров, сомневаться в успехе предложения о передаче законопроекта в комиссию без определения срока, к которому она должна была бы окончить свою работу, а потому правые, отстаивая свою позицию, пошли на компромисс и предложили передачу в комиссию с указанием для нее 30-дневного срока работы. Н. С. Таганцев предложил применить голосование по­именное, его предложение было принято, и в результате за передачу в комиссию высказалось 53 голоса и против передачи – 90 голосов.
Председатель Совета министров по поводу внесенного на суждение членов Гос. совета пожелания об образовании Особого совещания по вопросам финансовым
-150- и экономическим вышел на трибуну и прочитал записку о предстоящем образовании такого совещания, в программу которого должно войти выяснение желательного направления предстоящей нам внешней и внутренней торговой политики, в частности же природы будущих торговых договоров и плана развития производительных сил страны, а также соображение практических мероприятий по насаждению и укреплению нашей торговли на внешних рынках.
Во время перерыва заседаний Гос. совета Б.В. Штюрмер обратился ко мне, и я от него услышал следующие слова, произнесенные вполголоса: «Лодыженский мне говорил; тут вышло недоразумение, чиновник при министре внутренних дел Манасевич-Мануйлов потребовал автомобиль моим именем, но этого больше не повторится». Вечером я передал это объяснение по телефону А.Н. Хвостову, который мне ответил: «Во-первых, Манасевич-Мануйлов состоит не при мне, а при нем, а повторится ли это или нет – увидим».
19 февраля в Гос. думе после продолжительных речей по бюджету А.И. Коновалова, Н.Е. Маркова 2-го, А.А. Бубликова, М. И. Скобелева и др. была предложена Прогрессивным блоком и единогласно принята нижеследующая формула перехода к постатейному рассмотрению государственной росписи:
«Имея в виду, что политическое, финансовое и экономическое положение внутренней жизни Империи имеет громадное значение для успешной борьбы с внешним врагом, которая требует напряжения всех сил населения; что продолжение этой борьбы до конечного поражения врага вызывает настоятельную необходимость планомерного, бережного и предусмотрительного устройства тыла; что громадные естественные богатства страны, обилие запасов основных продуктов продовольствия, самоотверженность и стойкость народа дают полную уверенность в том, что при наличии власти, опирающейся на общественное доверие, победа потребует наименьших жертв; что для этого необходимо коренное изменение существующих приемов управления не только на словах, но и в действительности и должна быть прекращена политика произвола, безответственности, бесхозяйственности, непредусмотрительности и разобщенности с населением; что вместе с политикой, основанной на организации всех сил страны и общественном доверии, вместе с проведением назревших законодательных реформ, указанных в заявлении большинства Гос. думы, необходима выработка общими усилиями широкого финансово-экономического плана для подъема всех производительных сил страны путем прогрессивного законодательства; что только таким путем возможно разрешение стоящих перед страной громаднейших задач как во время войны, так и непосредственно после нее; что бывшее до сих пор противодействие власти основным желаниям страны и большинства народных представителей налагает тягчайшую ответственность на власть и опасно для государства, – Гос. дума переходит к постатейному рассмотрению государственной росписи»,
Воздержались от голосования за эту формулу только трудовики и социал-демократы, объяснив свое воздержание тем, что по их мнению
«время уже показало, что правительство не способно правильно оградить армию от бесплодных жертв, предотвратить хозяйственную разруху страны, привлечь к ответственной государственной работе живые силы народа, призвать всю демократию, сосредоточить все усилия для создания новой исполнительной власти, ответственной перед народным представительством, и так как роспись не является полной сметой, и миллиарды народных средств расходуются без всякого контроля Гос. думы».
Произведет ли этот вотум какое-нибудь впечатление в стране?
В Царском Селе на него не обратят внимания, упоенные мыслью, что все это лишь болтовня кучки оторвавшихся от народа интеллигентов, а «вся святая Русь с нами, а не с ними». Большинство правительства, то есть Совета министров, после произведенных в его составе перемен думает об угождении Царскому Селу, а не России; большинство бюрократии склонно замечать и обсуждать слова отдельных думских ораторов, но не может поставить их в связь с настроением страны, ибо от познания современной идеологии населения бюрократия наша давно уже отошла, ограничиваясь случайными мнениями соседних со своими поместьями крестьян. Прогрессивная печать сделает оценку, близкую и истине, но такой печати немного; и тем не менее на интеллигенцию, на молодежь страны, сознательно переживавшую события 1905-1906 гг., осуждение внутренней политики правительства, конечно, произведет большое впечатление.
Армия и флот в лице большинства своего командного состава высших, средних и младших степеней совершенно не отдадут себе отчета в значении рассматриваемого факта, не уясняя себе не только таких подробностей, как «формула перехода к постатейному обсуждению», «Прогрессивный блок», но даже и сущности наших Основных Законов 1906 года. Но армия и флот в лице проникших в них во время войны многих сотен тысяч из гражданского элемента, интеллигентов и полуинтеллигентов, конечно, этот вотум примут к сведению и, сочувствуя ему, будут ожидать последствий.
-151
Высказывая здесь эту мысль, я почти повторяю то мое мнение, которое я заявил в Совете министров в заседании 30 августа 1915 г., когда Горемыкин поставил на обсуждение вопрос о роспуске Гос. думы.
Вечером 19 февраля на моем письменном столе раздался звонок «дворцового» телефона, и глухой голос А.Н. Хвостова, с его манерой произносить слова медленно и отчетливо, произнес: «Тот же самый автомобиль сегодня опять возил ту же мертвецки пьяную особу». Предвкушая удовольствие обличить Штюрмера в присутствии министра внутренних дел, а может быть и при всем Совете министров, во лжи, я поручил моему помощнику ген. Беляеву представить мне письменный доклад об этом эпизоде с автомобилем, дабы я мог выступить с документом в руках. Привожу содержание этого доклада.
«Бывшему председателю Совета министров д. т.е. Горемыкину по .его просьбе было предоставлено в распоряжение канцелярии Совета министров четыре легковых автомобиля. В настоящее время, при вступлении в должность председателя Совета министров т.е. Штюрмера, вновь была подтверждена выдача названных четырех легковых автомобилей по просьбе настоящего председателя Совета министров.
Однако к этому времени из четырех автомобилей оказались действующими только три, четвертый же находился в ремонте. Ввиду этого канцелярия Совета министров потребовала у начальника военной автомобильной школы выдать ей взамен ремонтирующегося четвертый легковой автомобиль. Таковой временно был предоставлен из гаража военной автомобильной школы; но когда указанная канцелярия стала настаивать на замене его военного номера, коим оказался № 50-64, городским, начальник автомобильной школы воспротивился этому, основываясь на том, что автомобиль этот представляется в распоряжение канцелярии только временно, до исправления ремонтирующегося автомобиля.
По объяснению чиновника особых поручений при председателе Совета министров д. ст. сов. Мануйлова, выделенные в распоряжение канцелярии автомобили распределяются следующим образом: 1 – в непосредственное распоряжение председателя Совета министров, 2 – в распоряжение чинов канцелярии и 1 – в распоряжение секретариата той же канцелярии. Подполковник Офросимов{17*} подтвердил правильность подобного распределения. В частности, находящийся в ремонте автомобиль был выделен в распоряжение секретарской части.
В известное Вашему Высокопревосходительству время по личному требованию чиновника особых поручений при председателе Совета министров д. ст. сов. Мануйлова из автомобильной школы был выслан автомобиль за № 50-64, причем никаких сведений о том, кому и для какой надобности он будет предназначен, гаражу школы не сообщалось».
Но использование этого в столь осторожных словах составленного документа мне пришлось отложить, ибо появились новые обстоятельства, связанные с тою же «темною фигурою», которую возил автомобиль № 50-64, и требовавшие времени для их выяснения.
Мой помощник ген. М. А. Беляев, оставшись как-то еще до отъезда моего 10 февраля в Ставку со мной наедине, с видимым смущением высказал мне, что он глубоко скорбит при мысли, что меня могут потревожить нелепыми слухами, будто он под меня подкапывается. На выраженное мною искреннее удивление по поводу такого с его стороны предположения{18*} он вставил, что теперь так много слухов в городе, и про него, например, говорят, что он видится с митрополитом Питиримом. Я не обратил тогда внимания на эту вставку, желая вообще скорее прекратить этот разговор, и только уже гораздо позднее узнал, что в газете «Речь» было известие о целом ряде ответных визитов, сделанных 6 февраля митрополитом Питиримом, в числе коих был поименован и ответный визит ген. Беляеву.
Но затем, уже в конце периода наших разговоров по поводу автомобиля № 50-64, М.А. Беляев, оставшись со мною опять наедине, поведал мне нечто еще более меня удивившее, предпослав своему докладу фразу, что он замечает как бы некоторое с моей стороны к нему охлаждение, а потому считает долгом поспешить довести до моего сведения... Далее следовал рассказ, который я потом записал, стараясь сохранить отдельные его выражения.
В телефон из Царского к нему позвонила «Анна Александровна Вырубова, мы немного знакомы, встречались как-то», и назначила ему время, когда он должен явиться в ее помещение в Царском, предупредив, что «его там желают видеть». Прибыв в назначенный час, он услышал от фрейлины Вырубовой, что Императрица Александра Феодоровна желает поручить его заботам охрану Распутина во время его поездок в ближайшее время, пока не улягутся слухи о каких-то покушениях на него со стороны Хвостова.
В этом месте поразившего меня рассказа я, зная, что в распоряжении начальника Генерального штаба, кроме известного генерала Секретева{19*} для службы автомобилей, имеются жандармский офицер и секретная агентура для -152- контрразведки, а следовательно при желании и возможность принять на себя такое поручение, быстро прервал его вопросом: «И что вы ответили?»
На этот мой вопрос М.А. Беляев ответил мне, что он указал фрейлине Вырубовой на полную невозможность для него взять на себя указанное поручение, после чего [она] вышла из комнаты, а через несколько времени в комнату вошла Императрица. «Ваше Высокопревосходительство, какой у нее царственный вид! Она спросила: «Говорила с вами Анна Александровна?» Я ответил: «Так точно, В.И.В.» А затем, после нескольких милостивых слов, она удалилась».
18 февраля Государь прибыл в Царское Село. Перед его отъездом из Ставки там произошло торжественное поднесение ему жезла фельдмаршала английской армии командированными королем Георгом
V генералом Артуром Пэджетом и капитаном лордом Пемброком. 20 февраля утром ген. Пэджет со своим спутником посетил меня и поднес мне от имени короля цепь и ленту с крестом ордена Св. Михаила и Георгия. На другой же день я отдал ему визит в его помещении в Европейской гостинице и во время этих двух встреч познакомил его с тем, что сделано уже и делается Военным министерством для надобностей войны.
20 же февраля – это была суббота сырной недели – я ездил в Царское с личным докладом. Главными предметами доклада были: 1) вновь возникшие среди хивинских туркмен волнения под руководством Жюнейта{20} и необходимость в совещании при Министерстве иностранных дел обсудить современное политическое положение Бухары и Хивы, 2) о пересмотре отклоненных в 1912 г. давнишних притязаний Оренбургского казачьего войска на отошедшую от него земельную собственность с рудными залежами, 3) сведения о различных предметах снабжения, отправленных в армию в период 12-19 февраля. Последний отдел доклада мог бы в связи с производящейся уже разработкой решения, принятого 11 февраля, о близкой наступательной операции вызвать со стороны верховного главнокомандующего какие-нибудь особые указания или пожелания, но таковых не последовало. И доклад мой о поднесении мне сегодня от имени английского короля высокого отличия также развития разговора не вызвал.
22 февраля в Гос. думе закончилось, наконец, второе обсуждение законопроекта о военной цензуре, причем опять оживление и смех возбуждало сообщение депутатами разных секретных циркуляров, ограничительных по отношению к печати. М.С. Аджемов огласил изданный 20 февраля главным начальником Петроградского военного округа циркуляр, воспрещающий газетам выделять особым шрифтом отдельные слова и места в печатаемых речах членов Гос. думы и Гос. совета.
А.А. Бубликов прочитал другой циркуляр, изданный 20 февраля, которым предписывается представлять в военную цензуру все отчеты о заседаниях второго всероссийского съезда военно-промышленных комитетов, разрешенного главным начальником округа в Петрограде на 26 февраля. Член Думы Суханов рассказал историю о наложении штрафа в три тыс. рублей на газету «Утро России» за напечатание статьи «Прыжок влюбленной пантеры», касавшейся бывшего министра внутренних дел Н.А. Маклакова, и сообщил, что в Тобольске запрещено печатать что-либо об епископе Варнаве, в результате чего в местных газетах появляются заметки, написанные таким языком: «Одна персона, поехавшая из Тобольска в Петроград, повезла, как слышно, много подарков одному .старцу, проживающему в столице».
В заключение заседания был принят запрос:
«Редакциями провинциальных газет Киева, Самары, Уфы и других городов получены распоряжения военных цензоров, согласно которым оглашение в печати речей, произнесенных в заседании Гос. думы, допускается лишь в изложении телеграмм Петроградского телеграфного агентства. Указанное распоряжение нарушает ст. 45 Учр. Гос. думы, гарантирующую свободу непосредственного оглашения в печати отчетов о заседаниях Гос. думы, противоречит даже 1) ст. 1 Временного положения о военной цензуре, согласно которой последняя имеет назначением не допускать оглашения лишь сведений, могущих повредить военным интересам государства, и 2) пункту 6 ст. 4 того же Положения, по которому военной цензуре не подлежат речи, произносимые во исполнение обязанностей и звания. Ввиду этого предлагается Гос. думе предъявить в порядке ст. 33 Учр. Гос. думы военному министру следующий запрос: 1) известны ли ему вышеуказанные действия подведомственных ему чинов военной цензуры и 2) что он намерен предпринять к привлечению виновных к суду и к устранению подобных незакономер­ных действий в будущем?»
Это был уже второй запрос, предъявляемый мне по поводу действий военной цензуры/Первый, принятый Гос. думой в заседании ее 12 февраля, касался действий
-153- военной цензуры в Петрограде, где она находилась во власти военного начальства армии, но Самара и Уфа на театре военных действий не находились, и потому мне предстояло ранее ответа на этот последний запрос иметь объяснения с Министерством внутренних дел по поводу вторжения его в область действий подведомственных мне органов.- Но какие в эту пору могли быть прочные расчеты на объяснения Министерства внутренних дел, когда положение самого министра, вступившего в борьбу с «темными силами», сделалось непрочно и когда состоявшийся приезд Государя в Царское Село мог не сегодня завтра повлечь за собой увольнение «первого министра из Гос. думы».
О своем вступлении в такую борьбу А.Н. Хвостов поведал, как мне передавали, посетившим его редакторам газет М.А. Суворину («Новое время») и И. В. Гессену («Речь»), подтвердив им ходившие по городу слухи о том, что он решительно требует удаления Распутина, что личное положение как министра по этой причине весьма непрочно и что, хотя Распутин и повторяет, где может «Хвостов – убивец, а вот Степа это верный слуга», но вероятно, что министром внутренних дел будет не С. П. Белецкий, а Б.В. Штюрмер, который очень этого хочет.
Первая неделя поста – это, по давнему обычаю, неделя говенья Царской семьи и посещения ею богослужений, а потому и для моего личного доклада во вторник 23 февраля я должен был выехать в Царское на поезде не в 10, как обыкновенно, а в 9 час. утра, рассчитывая при этом и на короткое время для доклада.
Случилось так, что у меня к этому дню и не оказалось в запасе никаких вопросов по важным делам, и потому кроме небольшого числа докладов о назначениях на второстепенные должности{21*} я имел в своей папке следующие: 1) о предоставлении командированному во французскую армию ген. Жилинскому{22*} права награждать русскими орденами (младших степеней) русских и польских волонтеров, сражающихся в рядах французских войск, 2) об оставлении английского броневого отряда, броневые автомобили для которого, как оказалось, из Англии не прибудут, в Архангельске до открытия навигации и 3) возражения верховного начальника санитарной части принца А. П. Ольденбургского против допущения в Россию германских и австро-венгерских сестер милосердия для осмотра ими лагерей военнопленных, так как эти посещения будто бы благоприятствуют целям шпионажа.
По окончании этого краткого доклада, когда по обычаю медленно перешли от стола на середину комнаты, произошел следующий разговор.
Я. В эту субботу В. И. В. приобщаетесь, и потому доклада не будет.
Государь. Да. Когда же следующий раз?... Во вторник. Я останусь здесь на этот раз дольше обыкновенного.
Я. В Ставке теперь, вероятно, весна, и вы там, среди военных дел, больше имеете отдыха, чем здесь, и где всякие иные дела.
Государь. Да, всякие...
Это были последние слова, которые я слышал от Николая
II.
Должен сказать, что он имел вид не то усталый, не то недовольный, одним словом, такой же, какой у него был при прощании со мной на этом же самом месте 23 августа 1915 г. перед отъездом, после прочтения известного письма министров, к армии, когда он так же произносил слова нехотя и отводил глаза в сторону.
При тех наслоениях удивительных слухов, которые скоплялись около имен двух «противников», А.Н. Хвостова и Распутина, исключительный интерес могли представить ближайшие заседания Гос. думы, на которых при рассмотрении поставленных на очередь смет на 1916 год Св. Синода и Министерства внутренних дел можно было ожидать новых разоблачений.
Заседание по смете Св. Синода было назначено на 23 февраля, но в этот день председателю Гос. думы был назначен прием в Царском Селе и потому оно было перенесено на 25 февраля. О приеме же М.В. Родзянко официально сообщалось: «Аудиенция председателя Гос. думы носила высокомилостивый характер и продолжалась 1 ч. 30 м. Председатель Гос. думы представил доклад о текущих делах, о предстоящих занятиях и о программе работ Гос. думы».
Все это время М. В. Родзянко, занятый в Гос. думе, в заседаниях Особого совещания по обороне не бывал, а потому я узнал от него лишь впоследствии, что на этом приеме он очень подробно останавливался на внутреннем положении страны и на необходимости для правительства идти навстречу Гос. думе и был выслушан со вниманием.
Прения по смете Св. Синода заняли заседания 25 и 26 февраля, в них касались
-154- и общего неустройства у нас в церкви, касались и деятельности епископа Варнавы и Распутина, но в общем они не носили того острого характера, который ожидался.
Столбцы газет пестрели заметками «по делу Ржевского», с известиями об отношениях к нему министра внутренних дел. Сам А. Н. Хвостов усиливал различные о нем слухи помещением от себя в газетах писем, из коих в одном, от 25 февраля, он отрицал свое участие в походе, предпринимаемом правыми кругами против Гос. думы, а в другом, от 26 февраля, опровергал слух о том, будто он слагает с себя звание члена Гос. думы и получает назначение в Гос. совет. В последних заседаниях Совета министров он не показывался, заменяя себя своим товарищем Шадурским, и никто из министров – из тех, с кем я был в более близких отношениях, с достоверностью не знал, какие происходят в эти дни переговоры между Царским Селом и министром внутренних дел{23*}. Тем с большим интересом ожидалось начало прений в Гос. думе по внутренней политике, которое должно быть было приурочено к рассмотрению сметы Министерства внутренних дел с 29 февраля.
Обращаясь к деятельности Совета министров в течение февраля, я не могу привести каких-либо особо крупных рассмотренных в его заседаниях мероприятий, и эти заседания под влиянием личности председателя получили еще более, чем при Горемыкине, бесцветный характер. Отмечу из рассмотренного более важное.
1) Во вторник 2 февраля: а) изъявлено принципиальное согласие на принятие приглашения французского правительства, участвовать в конференции представителей союзных стран для обсуждения имеющих отношение к войне экономических вопросов, причем избраны представителями России на этой конференции государственный контролер Н.Н. Покровский и товарищ министра торговли и промышленности В. В. Прилежаев; б) одобрен представленный мною законопроект о расширении прав председателя Особого совещания по обороне, касающихся отчуждений недвижимых имуществ; в) одобрено предположение о постройке ветки Торнео – Хапаранда, соединяющей шведские и финляндские железные дороги.
2) В пятницу 5 февраля: а) одобрены меры по заготовке дровяного топлива в казенных лесных дачах для снабжения обеих столиц, где недостаток топлива все более и более грозит заводам, работающим на оборону; б) даны гарантии в обеспечении казенными заказами Императорскому фарфоровому и стеклянному заводу в целях приступа его, на основании состоявшегося соглашения между мною и управ­ляющим Кабинетом ген. Е. Н. Волковым, к изготовлению в широких размерах оптического стекла.
3) Во вторник 23 февраля одобрены: а) представление министра торговли и промышленности об учреждении при министерстве комитетов по разным отраслям промышленности, которые должны устанавливать предельные цены на товары, размеры производства для государственных нужд, распределение заказов и сырья и т. п.; б) законопроект министра финансов об учреждении и порядке действий главного и местных комитетов по определению убытков, причиненных войной, в) представление министра путей сообщения о сооружении железнодорожной линии Петроград – Рыбинск.
4) В пятницу 26 февраля одобрены представления министра внутренних дел: а) о реформе городового положения 1892 г. в соответствии с законодательными предположениями Гос. думы 1913 года, б) об оставлении по 4 сентября 1916 г. в положении чрезвычайной охраны всех местностей Империи, кои не состоят на военном или осадном положении.
К одному из заседаний Совета министров А.Ф. Треневым была представлена записка с изложением «фактических данных о положении наших железных дорог и о тех условиях, при коих им приходится выполнять свое назначение». Записка эта, составленная людьми, знающими дело, давала верную характеристику создавшегося на нашей сети положения. Наша железнодорожная сеть, так поражавшая в последние годы всех увеличением своей доходности, постепенно еще в мирное время отставала от действительной ее потребности и в перевозочных средствах, и в развитии своей пропускной способности; можно сказать, что ее доходность создавалась за счет ее ослабления. В первые месяцы войны благодаря почти полному прекращению товарного движения и значительному сокращению пассажирского, не только вполне успешно были совершены все перевозки по мобилизации и сосредоточению армий, но они были произведены даже в более краткий срок, чем предполагалось по мобилизационным планам. Обстоятельство это дало тогда повод к славословиям по адресу министерств
-155- военного – за мобилизацию и путей сообщения – за выполнение планов перевозки.
Но затем потребовалось выполнить отставшие за период мобилизации перевозки грузов, потребовалось организовать железнодорожное движение в Галиции, устроить новые выгрузные пункты, усилить вывозную способность единственных свободных внешних портов Архангельска и Владивостока, заменить морские сообщения по Балтийскому и Черному морям железнодорожными, организовать снабжение донецким углем северных районов Европейской России, взамен углей английского и домбровского, приспособить несколько сот санитарных поездов и т. п.
И со всеми этими задачами железные дороги еще справлялись до середины 1915 года, но со времени отступления наших армий, сокращения сети дорог примерно на шесть тысяч верст и обращения целого ряда тыловых дорог в дороги исключительно боевого значения, положение железных дорог резко изменилось к худшему, особенно в первые месяцы отступления, когда эвакуация из западного района громадного количества грузов и беженцев совершенно спутала работу дорог и в течение двух-трех месяцев не давала возможности восстановить правильный грузооборот.
К тому же из-за потери мастерских в эвакуированных местностях ремонтные средства сети были значительно ослаблены, причем на ходе работ по ремонту подвижного состава отозвалось и отсутствие должного количества запасных частей, которых в мирное время ради ложной экономии заказывали мало.
В конце концов министр путей сообщения, указывая, что основной причиной наших современных железнодорожных неустройств является «создавшаяся еще в мирное время расходимость силы нашей железнодорожной сети с размером предъявляемых к ней запросов», надеется, что с получением заказанных за границей в значительном количестве товарных вагонов и паровозов уже с марта месяца можно будет рассчитывать на некоторое улучшение создавшегося положения.
Удастся ли это А. Ф. Трепову осуществить – покажет будущее, но пока этой своей запиской он дал весьма нелестную оценку деятельности своего предшественника С. В. Рухлова.
Речи, произнесенные в Гос. думе, принятые уже ею формулы перехода к очередным делам с видимо установившимся влиянием в этих формулах большинства Думы, объединившегося в Прогрессивном блоке, – все это не привлекало к себе никакого внимания со стороны председателя Совета министров, а следовательно и не являлось поводом к суждениям в заседаниях Совета. Отсутствие в этих заседаниях министра внутренних дел не вызывало в Совете никакого обращения к тем слухам, которые носились по городу и появлялись в печати, связывая имена Хвостова, Ржевского и Распутина. Имея же у себя на виду эпизод с автомобилем № 50-64, я мог предположить, что Штюрмер ведет свою тайную линию против Хвостова и желает заменить его кем-либо из правой группы Гос. совета, тем более что и в печати и в «кулуарах» Гос. думы уже назывались имена кн. Ширинского-Шихматова, Муратова, а лидер этой группы, граф А.А. Бобринский, уже получил назначение в Министерстве внутренних.дел в качестве председателя Особого совещания по укреплению трезвости.
Не взирая на возобновление с 9 февраля деятельности законодательных учреждений, заседания Особого совещания по обороне назначались по-прежнему еженедельно по средам и субботам, хотя и посещались при этом не полным числом членов от Гос. совета и Гос. думы.
В значительной мере приходилось останавливаться на вопросах, имевших уже свою историю в Особом совещании: 1) затруднения в подвозе топлива к петроградским заводам, работающим на оборону, и результаты предпринятого, для устранения сего, вторичного перерыва в движении всех сквозных пассажирских поездов Николаевской дороги в течение недели с 10 по 17 февраля; 2) затруднения в освобождении порта в Архангельске от заваливающих его военных грузов и принятие решения командировать туда для обследования особую комиссию, в состав которой вошли члены Гос. совета М. А. Стахович и С. Ф. Ольденбург и члены Гос. думы А.И. Шингарев, А.А. Добровольский и П.Н. Крупенский; 3) затруднения общественных организаций, то есть Земского и Городского союзов и военно-промышленных комитетов, происходящие от лишения их Советом министров права производить заграничные заказы непосредственно, с обязательством передавать эти заказы в ведение правительственных ведомств, а равно настоятельная необходимость -156- для тех же организаций иметь своих представителей в нашем Лондонском комитете. В результате суждений об обстоятельствах этого дела, происходивших в заседаниях 13 и 24 февраля, было постановлено вновь обратиться в Совет министров с заявлением об устранении этих затруднений, подкрепив это обращение ссылкой на заключение миссии вице-адмирала Русина, подтвердившее правильность домогательств общественных организаций; 4) из новых предложений рассмотрены и отклонены предложения: инженера Балинского о постановке им в России произво­дства артиллерийских орудий и М. И. Терещенко – об устройстве им завода для изготовления пулеметов; 5) наконец, на последнем в феврале заседании, а именно 27 февраля, после бурных прений, в которых принимали участие и члены Гос. совета и Гос. думы, и представители военно-промышленного комитета, и администрация Путиловского завода, – ввиду неуспешности работ на этом важнейшем для успеха обороны заводе, сопровождающихся забастовками и закрытием его с 23 февраля, – огромным большинством голосов было принято решение секвестровать завод, и я это решение утвердил, сделав распоряжение об устранении членов правления акционерного общества и об образовании нового правления в составе правительственных директоров. Вместе с тем было приказано приступить к пересмотру расценки рабочей платы в смысле ее повышения и принять меры к возобновлению работ на заводе, директором которого был назначен опытный техник-артиллерист ген. Дроздов.
Очерк особенно напряженной деятельности по управлению Военным министерством, сложившейся в феврале, будет неполон, если не коснуться еще некоторых фактов иного порядка.
6 февраля я принимал у себя германскую сестру милосердия графиню Икскуль фон Гилленбандт в сопровождении представителя датского Красного Креста, который прочитал мне распоряжение германского военного министерства, направленное к облегчению положения наших военнопленных, на что я мог ответить перечнем того, что за последнее время в пользу военнопленных предпринято у нас. Оба они возвратились после объезда лагерей, где содержатся у нас германские военнопленные, и никаких жалоб мне на содержание их не заявили.
В последнее время между мною и министрами земледелия и внутренних дел состоялось соглашение, направленное к применению труда военнопленных к сельскохозяйственным работам. Грозный признак недостатка рабочих рук для обработки полей и происходящее отсюда сокращение посевной площади привели в общем к необходимости остановиться на следующих мерах, способных хотя бы несколько умалить этот недостаток: 1) передвинуть из-за Урала в Европейскую Россию около 120 тыс. военнопленных немцев и мадьяр в добавок к тем 260 тыс. военнопленных, которые были здесь ранее заняты на сельскохозяйственных работах, 2) допустить на сельскохозяйственные работы в периоды их наибольшего напряжения свободных от службы воинских чинов из состава дружин ополчения, запасных батальонов и команд выздоравливающих что могло дать около 200-250 тыс. человек, и 3) привлечь к сельскохозяйственному труду беженцев, которых в Европейской России насчитывается свыше трех миллионов.
13 февраля я подписал приказ по военному-ведомству, при котором было объявлено переработанное Положение о школах подготовки прапорщиков пехоты. Первоначальное Положение, изданное в начале войны, не обдуманное в мирное время, носило на себе характер спешности, и поправку в это важное дело, касавшееся сущности главнейшего источника пополнения офицерского состава в военное время, удалось внести, опираясь на изучение недостатков в его постановке.
24 февраля я имел интересную беседу с возвратившимися после поездки во французскую армию полковником лейб-гвардии стрелкового артиллерийского дивизиона Баклундом и капитаном лейб-гвардии Преображенского полка Веденяпиным по поводу их впечатлений, вынесенных из посещения этой армии. Подводя итоги этим впечатлениям, они признают, что Франция, решившись довести борьбу с неприятелем до конца, ведет дело чрезвычайно умело, и это выражается:
1) в разумном привлечении для сего правительством всех сил и средств страны;
2) в искусной работе управления Верховного главнокомандующего, сделавшей уже для противника невозможным какой-либо успех на французском фронте;
3) в бережливом расходовании средств для войны, в расчете на ее продолжительность, в особенности в бережливом распоряжении в бою жизнью подчиненных;
-157
4) в тщательном подборе командного состава, при котором единственным критерием в оценке деятельности являются личные военные качества в настоящую войну;
5) в поддержании порядка и дисциплины: а) деятельность каждого лица или учреждения строго определена и разграничена, б) установлена строгая ответственность каждого лица в своих действиях перед военными властями и законами, в) военно-полевой суд, быстрый и беспощадный,, не считаясь с чином и званием;
6) в постоянной связи начальников с войсками: начальник обязан видеть свои войска, а потому и войска видят своих начальников на отдыхе, в походе, в бою; в результате осведомленность и знание командным составом обстановки – поразительны;
7) в широком применении технических средств, артиллерийских, инженерных, воздушных, и умелом их использовании.
При дружной, высокопродуктивной работе всей страны французские солдаты, не очень выносливые и довольно избалованные жизнью, но исполненные сознания своего долга перед родиною, честно и умно руководимые, хорошо снабженные и обставленные всем, что современная техника может дать для облегчения их тяжелого подвига, спокойно и уверенно совершают свое великое дело.
Слушая рассказы моих собеседников и читая потом их записки, я чувствовал, как много размышляли и работали руководители французской армии еще в мирное время, и возвращался к мысли о том, как мало разумной военной работы было на наших военных верхах. Нет у меня и уверенности, что напечатанные для распростра­нения среди командного состава нашей армии записки Баклунда и Веденяпина вызовут подражание французам.
В длинной телеграмме из Лондона описывается посещение группой наших журналистов английского флота. Главнокомандующий флотом адмирал Джеллико произнес речь, вспомнив взятие Эрзерума и дав лестную оценку действиям нашего флота в Балтийском море; ему отвечал, из журналистов, уволенный мною для поездки в Англию офицер Главного штаба В. Д. Набоков, бывший член I Государ­ственной думы.
 

(Окончание следует)

 

Примечания
 

{1*} По телеграмме из Тифлиса, великий князь Николай Николаевич прибыл в Эрзерум. Среди взятых там трофеев имеется пять знамен и более 300 орудий; число пленных исчисляется десятками тысяч.
{2*} Говорили, что заявлял о своем желании служить молебен митрополит Питирим, но президиум Гос. думы нашел предлог отклонить это заявление.
{3*} Через несколько дней председатель сербского Совета министров и министр иностранных дел Пашич прислал С. Д. Сазонову телеграмму: «От моего имени, а также от имени моих коллег по кабинету выражаю Вашему Высокопревосходительству глубочайшую благодарность за теплые, братские слова, которые Вы произнесли в Гос. думе. Ваша речь, а также речи председателя Гос. думы и министра военного смягчают страдания и боли о нашем отечестве и вселяют надежды на общую победу над врагами и мщение предателю славянства... Завоевание крепости Эрзерума преисполнило наши сердца радостью и верою, что храбрые русские войска с помощию Божиею сокрушат врага в Азии и в скором времени пойдут на Цареград и Балканы для того, чтобы наказать союзницу вековых врагов славянства и православия».
{4*} Великий князь Михаил Александрович вместе с великим князем Николаем Михаиловичем оставался в Гос. думе во все время ее заседания, находясь в великокняжеской ложе, и потому мог успеть передать свои впечатления о холодном приеме Штюрмеру, об овациях Поливанову и о «дерзкой» речи Шидловского, заслужившей бурные рукоплескания.
{5*} Особенно ярко это было выражено в речи Д.Д. Гримма. Из полученных им по поводу его речи телеграмм следующая была от отсутствовавшего из Петрограда А. И. Гучкова: «Всей душою приветствую Вашу речь, которая найдет отклик в стране и не произведет ровно никакого впечатления на власть. Все же сделали хорошее дело».
{6} Очевидно, имеется в виду А.А. Клопов. См. о нем публикацию: «Письма чиновника А. А. Клопова царской семье» (Вопросы истории, 1991, № 2-3). -158
{7*} Бурными рукоплесканиями были встречены и провожаемы в Гос. думе не только я, но и министры морской и иностранных дел, но по отношению ко мне горячий прием был более заметен, ибо следовал за холодным по отношению к Штюрмеру, хотя передававший мне свои впечатления итальянский посол маркиз Карлотти и утверждал, что мне именно делали овацию.
 {8*} Меня в поездке сопровождали: секретарь М. В. Шильдер, адъютант штаб-ротмистр Дембовецкий и офицер фельдъегерского корпуса подпоручик Ионин. Кроме того мною были приглашены сделать путь в моем вагоне начальник Морского генерального штаба вице-адмирал А. И. Русин, который получил назначение находиться в Ставке постоянно в качестве представителя флота, и состоящий в моем распоряжении капитан Зверев, откомандированный мною временно к главному полевому интенданту ген. Шуваеву для сопровождения его при поездках на фронт.
{9*} П. 2 Временного положения о полевом генерал-инспекторе артиллерии; см. гл. 9.
{10*} Н.И. Иванову – 65 лет, а А. Е. Эверту – 59.
{11*} Увольнение генерал-адъютанта Иванова от должности главнокомандующего состоялось 17 марта. В благодарственном рескрипте вместе с назначением его членом Гос. совета было сказано: «Но желая в лице вашем сохранить при Себе умудренного опытом и знаниями сотрудника в ведении великой войны, Я назначаю вас состоять при Особе Моей в убеждении, что с присущею вам преданностью Мне и России вы и впредь посильно приложите ваш труд для достижения великой цели – победы». После этого генерал-адъютант Иванов переехал в Ставку, а главнокомандующим вместо него был назначен 17 же марта командующий 8 армией генерал-адъютант Брусилов.
{12*} Речь Чхеидзе в газетах от И февраля пропущена не была вовсе и появилась позднее, со значительными сокращениями.
{13*} В газетах пропущено не было.
{14*} Приводимые ниже слова М.А. Караулова относятся к обнаружившемуся уже разномыслию по этому поводу между мною как председателем Особого совещания по обороне и Советом министров, имевшему дальнейшие последствия.
{15} Настаивая на включении «представителей промышленности» в состав Русского правительственного комитета в Лондоне, Поливанов ссылался на мнение Гермониуса, Русина и Саткевича (РГВИА, ф. 369 оп. 1, д. 39, л. 113 об.).
{16*} Мне приходилось уже неоднократно упоминать, что военная цензура в Петрограде, как находящемся в районе военных действий, была подчинена не военному министру, а главному начальнику военного округа, подчиненному в свою очередь командующему армией и кроме того получала указания через начальника военного округа от МВД.
{17*} Жандармский офицер, состоявший при председателе Совета министров.
{18*} М.А. Беляев, еще будучи в Академий, на практических там занятиях находился под моим руководством, а впоследствии, отличаясь трудоспособностью и особой добросовестностью в работе, видел от меня признание его достойных качеств и готовность их поощрять. По должности помощника он обнаруживал иногда педантизм, замедлявший течение работы, и на это я должен был обращать его внимание все чаще и чаще.
{19*} См. главу 6.
{20}Жюнейт – Мухаммед-Курбан-Сердар-Джунаид-хан, предводитель одного из родовых объединений хивинских туркмен – начал войну против Хивинского хана и 11 февраля захватил столицу, блокировав гарнизон царских войск. Вскоре к Хиве подошел отряд под командованием губернатора Сырдарьинской области генерал-лейтенанта Галкина, восстановивший власть хивинского хана. Как доносил 29 апреля Галкин командующему Туркестанским округом, «не имеется никаких оснований предполагать, чтобы туркмены нарушили порядок управления в течение ближайших лет... Карательную экспедицию можно считать почти законченной» (История народов Узбекистана. Т.2. Ташкент. 1947, с. 451).
{21*} В том числе о назначении на должность адъютанта при мне корнета Киевского гусарского полка графа Капниста, уже состоявшего при мне несколько месяцев по прибытии с фронта, который он оставил по слабости здоровья.
{22*} В начале войны и до поражения в Восточной Пруссии командовал Северо-Западным фронтом.
{23*} 25 февраля у А. Н. Хвостова состоялось совещание всех товарищей министра: князя Волконского, Л. Б. Шадурского, заменившего собой С. П. Белецкого, А. И. Пильца, заменившего собой Н. В. Плеве, и вновь назначенного директора Департамента полиции ген. Климовича, для нового распределения между ними обязанностей, причем высшее руководство Департаментом полиции А. Н. Хвостов принял на себя. -159

 

далее



return_links();?>
 

2004-2022 ©РегиментЪ.RU