Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

Глава восьмая
Апрель 1915 года. — Седьмая поездка Государя на фронт. — Вызов меня с Брянского завода в Ставку. — Поездка Государя в Галицию. — Мой предварительный выезд туда. — Галиция. — Настроения. — Во Львове. — Генерал-губернатор гр. Бобринский. — Затруднения в охране. — Риск. — Генерал Веселаго. — Государь на ст. Броды. — Проезд 9 апреля на автомобилях во Львов. — Речь архиепископа Евлогия. — Во дворце. — Речь Государя. — 10 апреля в Самборе у генерала Брусилова. — Железные стрелки. — Пожалование Брусилову звания генерал-адъютанта. — Брусилов целует руку Государю. — Смотр 3-го Кавказского корпуса в Хырове. — Восторг солдат. — В Перемышле. — Осмотр позиций 11 апреля. — На командующем над всей местностью холме. — Восторг от побед нашей армии. — Возвращение во Львов. — Отъезд в Броды. — Расставание с В. Кн. Николаем Николаевичем 12 апреля. — Пожалование В. Князю сабли «За присоединение Червонной Руси». — Отъезд на Юг.

Только что успел я перезнакомиться с администрацией завода, как получил телеграмму от Дворцового коменданта возвращаться немедленно в Ставку, где находился Государь, делавший свою седьмую поездку по фронту. Вернувшись в Барановичи, я получил приказание выехать немедленно со своим отрядом в Галицию, во Львов, явиться генерал-губернатору Бобринскому и принять все нужные меры охраны ввиду приезда в Галицию Его Величества. Я был поражен.
Как, Государь поедет во Львов? В город, только что занятый у неприятеля, где мы ничего не знаем. Как же можно так рисковать? Да еще во время войны. Ведь это безумие. Генерал Воейков был вполне согласен со мной, что поездка эта весьма рискованна, что меры приходится принимать наспех, но что такова воля Государя. Поездка придумана Ставкой. Предложена Государю Великим Князем. Ставка брала на себя всю организацию поездки и настолько, что из царского гаража брали только один автомобиль лично для Государя. Великий Князь, Янушкевич и князь Орлов придумали и провели эту поездку. Когда Великий Князь получил согласие Государя на эту поездку, он, выйдя из вагона Его Величества, с торжествующим видом объявил генералу Воейкову, что Государь изволил согласиться на поездку, но чтобы Дворцовый комендант не беспокоился, так как Штаб уже все предвидел и все подготовил для поездки.
Несколько минут спустя, Государь передал Воейкову о своем согласии поехать в Галицию, сказав, что Великий Князь очень настаивал на безотлагательной поездке. Когда ген. Воейков пошел разговаривать с Янушкевичем о том, что сделано Штабом по поводу поездки, то, по красочному выражению генерала, «он увидел только палец Янушкевича, показывающий на плане Галиции маршрут следования Государя и на этом вся подготовка Штабом поездки оказалась оконченной».
Поговорив еще с генералом и доложив, что, по моему мнению, можно будет сделать там, в завоеванной стране, я, скрепя сердце, пошел делать нужные распоряжения. Повидав затем еще кое-кого из чинов Штаба и осветив себе еще более настоящий момент, я ночью уже выехал со своим отрядом в Галицию в специальном, данном Ставкою, поезде.
В сущности говоря, поездка Государя вызывалась следующими соображениями, о чем тогда, конечно, держалось в строгом секрете. По плану главнокомандующего Юго-Западным фронтом, Иванова, вернее, по плану его Начальника штаба Алексеева, победоносное занятие нашими войсками Галиции должно было закончиться перевалом через Карпаты и занятием Венгрии. К началу апреля 3-я армия генерала Ратко-Дмитриева овладела главным Бескидским хребтом, а корпуса 8-ой армии Брусилова стали спускаться с главного хребта. Ставка, относившаяся сначала к проектам Иванова и Алексеева осторожно, стала наконец на ту точку зрения, что отныне главный центр действий надо перенести на Юго-Западный фронт, что надо идти на Венгрию.
Предполагалось энергичное наступление по всему тому фронту.
6-го апреля были отданы соответствующие указания и было решено, что перед наступлением Государь посетит Галицию, куда и выедет 8-го числа. Под большим секретом передавали, что генерал Данилов не разделяет этого плана, но что Янушкевич и Великий Князь стоят за него. Истинным же автором плана вторжения в Венгрию считали секретного и безответственного советника генерала Алексеева, его друга, генерала Борисова. Но оба они уже были переведены на Северо-Западный фронт и задуманное и начатое ими пред приятие пришлось осуществлять уже другим лицам.
Занятие нашими войсками Галиции и разгром австрийских армий очень всколыхнул наше национальное чувство напомнил нам о нашей родной колыбели всего славянства Карпатах, напомнил о Червонной Руси, о наших братьях по вере и крови, томившихся под австрийским игом. Туда полетели более экспансивные националисты, члены Государственной Думы. Туда обратил взоры Святейший Синод.
Все только и говорили о возвращении России древних родных областей с русским населением, которое старались ополячить, но которое, как думали, остается в душе русским.
Двести лет тому назад католические ксендзы с продажными элементами из местного дворянства выдумали униатское вероисповедание, а в последние десятилетия продажные профессора из малороссов, по указке австрийского генерального штаба стали выдумывать новые названия для населяющего Галицию русского простого народа. Всякие Грушевские и иные выходцы из Киевского университета разрабатывали, по австрийской указке, теорию украинской самостийности, выдумывали разные «мовы», а забитый простой русский галичанин продолжал хранить в сердце мысль о национальном освобождении, что связывалось с мыслью о Белом Царе.
И когда русские войска победоносно продвигались по Галиции, бежал поляк, уходил немец, но простой народ встречал русского солдата как своего родного, как освободителя. А соседние с Почаевской Лаврой приходы толпами приходили к настоятелю монастыря, прося присоединить их снова к родной православной церкви. Начался массовый переход простолюдинов униатов в православие и к весне 1915 года перешло до ста приходов и, лишь недавно, с месяц назад, в старом русском Львове, переделанном в Лемберг, в устроенной из манежа церкви, архиепископ Евлогий, назначенный в Галицию, впервые после двухсот лет, служил перед десятитысячной толпой народа Христову заутреню. Для львовских галичан то было воистину Христово Воскресение.
Все это знал я. Все эти мысли навязчиво забивали меня, пока поезд нес меня к этим старым русским землям. Но вот и они, политые русской кровью, места. Скверные галицийские вагоны. Отвратительный железнодорожный путь. Поезд подозрительно пошатывается. Едем по Галиции.
Прибыв во Львов, я представился генерал-губернатору генералу графу Бобринскому. Граф приветливо встретил и просил меня делать что надо, сказав откровенно, что в мерах охраны он не компетентен. Он был поражен предстоявшим приездом Государя. Еще лишь на днях, в Ставке, Государь сказал ему, что в этом году он не приедет во Львов и, уверенный в этом граф, даже не привез с собою парадной формы и вот, вдруг... Кто все это надумал?
Военным губернатором был, назначенный из Киева полковник Шереметьев, обещавший любезно всяческое содействие. Полицмейстером оказался старый знакомый по Киеву, полковник Скалон, находившийся в полном нервном расстройстве. Он откровенно заявлял, что ничего не знает, что в городе делается, и со слезами просил спасти положение и выручить его. Пришлось, прежде всего, успокоить его, убедить начать работать, сделать все возможное, а там, что Бог даст.
Взвесив всю, весьма неблагоприятную местную обстановку, приняв во внимание, что на пути Государева проезда по городу хотя и будут выставлены все наличные в городе войска, но будет допущено и все население, которого никто не знает, я увидел, что мой небольшой отряд охраны, взятый из Ставки потеряется, как песчинка в этих десятках тысяч населения. О серьезности охраны нашими силами, при такой обстановке, нечего было и думать. И невольно мысль обращалась к тем, кто толкнул Государя на эту поездку, толкнул на риск очутиться среди моря неизвестного люда, среди войны, когда рядом с самыми преданными Царю славянами окажутся и сознательные немцы-патриоты.
Все может быть, все может статься. Я знал, что все эти шпалеры войск по пути проезда лишь красивая декорация, так как, увидев Царя, солдаты будут в таком восторженном экстазе, будут настолько поглощены созерцанием Царя, что, при не широких улицах, при недостатке полиции и охраны позади войск, в толпе, энергичный преступник всегда сумеет броситься через строй по направлению царского экипажа. А нашей силы так мало. Приходилось импровизировать.
Я поехал к начальнику гарнизона, генералу Веселаго. С симпатичнейшим веселым генералом, любителем балета, я познакомился еще во время Романовских торжеств в Ярославле. Он рассказывал мне тогда, как хороший генерал должен уметь играть даже на барабане. Я выяснил генералу трудность моего положения, как ответственного за охрану Государя и просил помочь мне. Я просил его дать мне, в полное распоряжение пятьсот унтер-офицеров без винтовок, разъяснив ему, что они будут распределены по пути царского проезда вместе с моими чинами охраны в форме и, действуя под руководством моих чинов, должны будут нести охрану.
Генерал с радостью схватился за мою мысль и выразил полную готовность помочь мне. В тот же день, в десять часов вечера, на одном большом дворе казарм, были собраны пятьсот унтер-офицеров. Генерал сам объяснил им, что и как предстоит им делать и заявил им, что они переходят в мое, для охраны, распоряжение, что отныне я их начальник и что они должны точно исполнять все, что будет им приказано. Поздоровавшись с людьми, я несколько часов работал затем с молодцами унтер-офицерами, разбив их по моим офицерам и по моим чинам охраны. Каждому охраннику было придано несколько унтер-офицеров. А так как мои были в форме и у каждого грудь была украшена несколькими медалями, то общий язык был найден сразу и работа закипела дружно. Началось обучение, инструктирование импровизированного наряда охраны. Выход из положения был найден. И теперь, много лет спустя, я с большим удовольствием вспоминаю про этих молодцов унтер-офицеров, с благодарностью вспоминаю генерала Веселаго с его лихими не по летам, черными, как крыло ворона, усами.
Выехав из Ставки 8-го апреля, Государь утром 9-го прибыл на станцию Броды. Там уже стоял поезд В. Кн. Николая Николаевича. Приняв доклад о положении дел на фронте и позавтракав, Государь выехал на автомобиле во Львов. Государь ехал с Великим Князем и Янушкевичем. За ним следовали автомобили, где находились Вел. Князья Петр Николаевич, Александр Михайлович, Принц А.П. Ольденбургский и свита. День был жаркий, и вереница автомобилей катила, окутываемая клубами пыли. По пути два раза останавливались на местах сражений. Государь выслушивал доклады. Несколько раз он подходил к белым могильным крестам, которыми был усеян, столь победоносно пройденный русской армией, путь. Около пяти часов подъехали ко Львову. На границе города, на холме ожидал с рапортом генерал-губернатор Бобринский. Сойдя с автомобиля, Государь принял рапорт. Великий Князь, как колоссальнейшая статуя, стоял, вытянувшись, на автомобиле, отдавая честь. Около него застыл Янушкевич. Затем приехавшие стряхнули пыль и кортеж тронулся дальше. Войска, стоявшие шпалерами и масса народа встречали Государя восторженно. Встреча со стороны населения была настолько горяча, а население было не русское, что как-то невольно пропал всякий страх за возможность какого либо эксцесса с этой стороны. Казалось, что при таком восторге, при виде Белого Царя, со стороны галицийского населения, какое либо выступление против Государя невозможно психологически. Убранство улиц флагами и гирляндами дополняло праздничное настроение толпы. Подъехали к громадному манежу, где была устроена гарнизонная церковь. Около нее выстроен почетный караул. Там же встречают Вел, Княгини Ксения и Ольга Александровны. Первая в скромном темном костюме, в шляпе, вторая в костюме сестры милосердия, с белым платком на голове.
В церкви Государя встретил и приветствовал архиепископ Евлогий. Стойкий борец за русское православное дело в Холмщине. За несколько дней архиепископа предупредили от имени Великого Князя, дабы, в его приветственном слове Государю, не было политики. Но не такой был теперь момент, чтобы можно было сдержать национальный порыв. Царь вступил на отнятую у австрийцев древнерусскую православную землю. На ту землю, по которой лавиной прокатилась русская армия, грозящая ныне обрушиться на Венгрию.
И горячее, проникнутое верою в Русского, в Россию и Белого Царя, пламенное слово архиепископа четко звучало навстречу Царю. Как избавителя ждал галицийский народ русского Царя. Об этой радости, об этом счастьи говорил владыка и закончил свое слово упоминанием о русских орлах, парящих над Карпатами. Слово владыки хватает за сердце. Кое-кому из скептиков оно не нравится, но Государь горячо благодарит владыку. Служат молебен. Он кажется особенно осмысленным. После молебна Государь пропустил церемониальным маршем почетный караул. На правом фланге шагал В. К. Николай Николаевич. Осмотрев затем госпиталь В. Кн. Ольги Александровны и наградив многих раненых георгиевскими крестами и медалями, Государь проехал во дворец. Перед дворцом картинно выстроился почетный конвой от Лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка. Кругом масса народа. Гремит ура. Во дворце приготовлены покои для Его Величества. Угрюмые, неуютные комнаты. В спальне кровать, на которой не раз отдыхал Император Франц Иосиф, один из главных виновников (по старости) настоящей войны.
Вечером, пока во дворце происходил обед, на который были приглашены местные власти, галичане устроили патриотическую манифестацию перед дворцом. Государь вышел на балкон, сказал небольшую, но горячую, проникнутую верою в правое дело, речь. Народ ревел от восторга. Крестились и плакали. Государь был очень растроган оказанным ему галичанами приемом. После обеда он высказал это нескольким из начальствующих лиц. Высказал и архиепископу Евлогию, которого еще раз поблагодарил за приветствие в церкви. Графа Бобринского Государь поздравил своим генерал — адъютантом.
На другой день, 10-го числа, утром, Государь выехал поездом в Самбор, где находился штаб 3-ей армии, которой командовал генерал Брусилов — герой Галиции, самый популярный в то время в России генерал. На станции Комарно встретили поезд с ранеными в Карпатах. Государь вошел в поезд и обошел всех раненых, награждая георгиевскими медалями. В это время сравнительно легко раненые выстраивались на платформе. Надо было видеть их восторг, их счастье, когда они увидели, вышедшего из поезда, Государя.
Государь поздоровался, обошел шеренгу, некоторых расспрашивал.
Около полудня приехали в Самбор. На станции встретил с рапортом генерал Брусилов. Государь трижды поцеловал его. Растроганный Брусилов поцеловал у Государя руку. На платформе встречал почетный караул роты Его Величества 16-го Стрелкового полка со знаменем и музыкой. Брусилов доложил, что рота, которой за убылью всех офицеров командовал подпрапорщик Шульгин, прибыла прямо с бою. Рота выдержала атаку шести австрийских рот, отбивалась огнем, ручными гранатами, штыками и прикладами и положила около себя более шестисот трупов.
Выслушав внимательно доклад, Государь подошел к роте и поздоровался: «Здорово мои железные стрелки!» Поблагодарив стрелков после ответа за «славную боевую службу», Государь прибавил:
«За славные последние бои, о которых мне только что доложил командующий армией, жалую всем чинам роты георгиевские кресты».
В подпрапорщике Шульгине Государь узнал знакомого ему по Ливадии «своего приятеля, фельдфебеля». Ему Государь пожаловал георгиевские кресты первой, второй и третьей степени и орден Св. Анны 4-ой степени « За храбрость».
Когда же стрелки пошли церемониальным маршем и музыка заиграла тот самый марш, под который войска маршировали перед Государем всегда в столь любимой Ливадии, Государь, по его собственным словам, «не мог удержаться от слез».
Государь завтракал в помещении штаба с начальствующими лицами и офицерами штаба и после завтрака поздравил Брусилова своим генерал-адъютантом и вручил ему погоны с вензелями и аксельбанты. Брусилов, со слезами на глазах, вновь поцеловал руку Государя и попросил разрешения переодеться в соседней комнате. Через минуту он вышел оттуда уже по форме генерал-адъютантом. Посыпались поздравления.
В 3 часа Государь отбыл из Самбора, и вскоре поезд остановился у станции Хыров, откуда в автомобилях поехали к выстроенному по берегу вблизь Днестра, 3-му Кавказскому корпусу. Им командовал генерал Ирман, переделанный, солдатами в Ирманова. Маленького роста, коренастый, с седой бородой и в огромной папахе, с Георгием на шее и на груди, он производил впечатление лихого старого вояки. Таких солдаты любят.
Государь обошел все части корпуса. Нельзя было не восхищаться великолепным видом войск корпуса. Это было общее мнение всех приехавших из Ставки и свиты. После обхода, Государь объехал все части корпуса в автомобиле. В одном месте тяжелый царский автомобиль зарылся в песок, завяз. Великий Князь дал знак рукой и в один миг солдаты, как пчелы, осыпали автомобиль и понесли его как перышко. Люди облепили кругом, теснились ближе и ближе, глядели с восторгом на Государя. Государь встал в автомобиле и смеясь говорил солдатам: «Тише, тише, ребята, осторожней, не попади под колеса».
«Ничего, Ваше Величество, Бог даст не зашибет,» — неслось с улыбками в ответ, и кто не мог дотянуться до автомобиля, тот просто тянулся руками к Государю, ловили руку Государя, целовали ее, дотрагивались до пальто, гладили его.
«Родимый, родненький, кормилец наш, Царь-батюшка», слышалось со всех сторон, а издали неслось могучее у-рр-аа, ревел весь корпус. Картина незабываемая.
Уже вечерело, когда Государь решил, наконец, оставить корпус. Стоя, держась левою рукою за поручень, Государь правою благословлял кавказцев в последний раз и поехали к поезду.
Вечером приехали в Перемышль. Город был пуст. Кроме военных, никого. Много оренбургских казаков. Посетив церковь, Государь проехал в дом, где жил комендант крепости Кусманек. Там были приготовлены комнаты для Его Величества. Отдохнув немного и переодевшись, Государь обедал с начальствующими лицами в бывшем гарнизонном австрийском офицерском собрании, а в 10 часов уже был дома.
Для нас, охраны, день кончился. Я вышел с ген. Дубенским и А. В. Сусловым пройтись по городу. Все спало. Изредка мы встречали патрули. Прошли на мост через Сан, тот Сан, с которым за ту войну так много связано воспоминаний у русской армии. По берегам копошились саперы, видимо что-то работали, даже ночью.
Дубенский, успевший уже понасобрать сведений от штабных, стал говорить, что некоторые из сведущих людей смотрят на ближайшее будущее очень скептически. «Вот, например, черный Данилов говорит», начал было Дубенский со скептической улыбкой. Но мы с Сусловым просто набросились на него и с жаром, каждый по своему, стали доказывать ему, что если в Ставке (а Черный Данилов это мозг Ставки) считают, что наше положение в Галиции недостаточно прочно, тогда не надо было уговаривать Государя ехать в Галицию. Это Ставка надумала эту поездку. Ставка все и организовала. Близкие люди говорили Государю, что поездка сейчас несвоевременна, что лучше подождать до конца войны. Для чего же Ставка все это сделала? Посмотрите, сколько народа понабрали в поездку, даже священника Шавельского, и того прихватили. Эх, да что говорить! И мы зашагали по домам.
Утром, 11-го числа, Государь выехал на автомобиле осматривать разбитые форты Перемышля. Целая вереница автомобилей тянулась вслед. Картина грандиозных полуразрушенных фортов, глыбы вывороченного камня и железобетона, сотни громадных крепостных австрийских орудий, снятых с мест и уложенных, как покойники, рядами на земле, — все это производило огромное впечатление. Неужели все эти, казалось бы неодолимые препятствия, где природа и человек по дали друг другу руку, чтобы соорудить нечто неприступное, — неужели они были сокрушены и взяты нашими войсками? Да, можно сказать с гордостью, были взяты. Факт на лицо. Некоторые форты были взяты штурмом. Имя доблестного генерала Селиванова, командовавшего войсками взявшими Перемышль, было у всех на устах. Государь внимательно слушал доклады начальствующих лиц, вставляя свои замечания, которые ясно показывали, что он знает подробно все действия доблестных войск до отдельных частей и их начальников включительно. Это видимо не нравилось некоторым из высших чинов штаба.
Штабы вообще не любят делить славы с непосредственными участниками боев. Ну вот, если неудача, то, конечно, в том виноваты войска и их начальники. Ну, а если победа, успех — это, прежде всего заслуга мыслителей и изобретателей стратегических и тактических планов и предположений. Так всегда было, есть и будет. Такова жизнь. И наша Ставка вообще не любила этих непосредственных собеседований Государя с войсками и их непосредственными начальниками. Мало ли, какой правды не выскажет офицер Государю на его прямой вопрос, глядя в его лучистые глаза. Язык не поворачивался сказать неправду.
А правда не всегда нравилась Ставке. Там Государю часто говорили, принимая во внимание, прежде всего, различные политические соображения. Когда приехали на главный центральный холм, все невольно залюбовались дивной картиной, расстилавшейся кругом этого, командовавшего над всею местностью, холма. Все теснились к Государю, стараясь поймать каждое его слово. Толпа, окружавшая Государя, состояла более чем из ста человек. Один из чинов свиты Его Величества подошел ко мне и не без иронии заметил:
«Вы видите, — это называется организация поездки Его Величества, выполняемая генералом Янушкевичем. Вам это нравится?» — спросил он насмешливо и отошел.
Там, на холме, Государь снялся отдельно с Великим Князем, а затем и со всеми окружавшими его лицами.
Странное чувство охватило тогда большинство из бывших там лиц. Каждый как бы хотел отметить, что и он был на этом славном, отмеченном русскою победою, месте. Был под Перемышлем, видел одно из полей сражений великой галицийской битвы. И многие брали на память с холма камни, рвали траву и цветы. Командир Конвоя, Граббе, собрал целый букетик и вечером просил Государя переслать цветы Императрице.
Таково чарующее, притягивающее свойство «славы» и «подвига». А они неразрывно слились с нашей армией на полях и горах Галиции.
Подобное же чувство я переживал, находясь около Государя на турецкой границе, в Меджингерте и в отбитых гвардией окопах под Ивангородом. Это удивительное чувство можно определить только словами Карамзина: чувство «народной гордости». Гордости, которой невольно проникаешься, когда окинешь умственным взором, где и кого бил победоносно русский солдат.
Вернувшись с осмотра фортов, Государь позавтракал и на автомобиле же поехал во Львов. По пути, в деревнях, знали о проезде Государя и толпы народа выходили на дорогу и приветливо кланялись. По виду, это были русские люди. В 5 часов вернулись во Львов.
Перед обедом во дворец приехали Вел. Кн. Ксения и Ольга Александровны. После обеда выехали на вокзал. Казалось, весь Львов высыпал на улицу. Все население, по-видимому, радушно, тепло провожало Государя. Энтузиазм, стоявших шпалерами войск, не поддается описанию.
В 9 с половиной часов Государь покинул Львов и через три часа были уже в Бродах, где Государь перешел в свой поезд. Мы, слава Богу, у себя дома. Не прошло и полчаса, как оба императорских поезда погрузились в глубокий сон.
12-го числа было воскресенье. Поезда еще стояли в Бродах. Утро было хорошее. Издали доносился благовест деревенской церкви. Кое-кто пошел помолиться и посмотреть, как идет служба у униатов. Около 2-х часов, приняв от Великого Князя последний доклад, Государь распрощался с Главнокомандующим, горячо поблагодарив его за Галицию. Великому Князю была пожалована сабля, осыпанная бриллиантами с надписью: «За присоединение Червонной Руси».
Императорский поезд направился на Юг.
 

Глава девятая
Апрель 1915 года. — На пути от Брод до Проскурова. — На ст. Здолбуново. — Разговоры в вагоне о Галиции и Распутине. — В Проскурове. — Из Проскурова в Каменец Подольск на автомобиле. — Восторг крестьян. — Завтрак на поляне. — В Каменец-Подольске. — Возвращение. Посещение Одессы. — Дивная картина. — Исторический крест. — Смотр войскам. — Мечты о Константинополе. — Гвардейский экипаж. — Речь Государя. — Посещения в городе и отъезд. — В Николаеве. — На судостроительном заводе. — Речь рабочего социал-демократа. Высочайший ему подарок. — Осмотр других заводов. — Отъезд в Севастополь. — Смотр флота. — Смотр Пластунского батальона. — Выход флота в море. — Посещение собора и смотр войскам. — Назначение Наследника шефом 3-го Пластунского батальона. — Разговор Государя с офицерами. — Прогулка к Байдарским воротам. — Отъезд на Север. — Остановка на ст. Борки. — Крушение царского поезда 17 октября 1888 года. — Прибытие на станцию Болва Орловской губернии. — Посещение Брянского завода. — Посещение рабочего поселка. — Беседа с рабочими. — Отъезд. — Десять минут в Москве. — Встреча с В. Кн. Елизаветой Федоровной. — Посещение Твери. — Чай у дворян. — Речь предводителя дворянства Менделеева. — Подарки. — Речь Государя. — Простота Государя и радушие приема. — Государь у раненых. — Обед в поезде. — Отъезд. — Воспоминания.

12 апреля провели в пути. Императорский поезд останавливался на ст. Здолбуново, где стоял один из санитарных поездов, а на платформе были выстроены учащиеся с оркестром музыки и было много публики. Последнее было новшество, введенное, кажется, по инициативе ген. Джунковского. Публику стали допускать под ответственностью железнодорожной жандармской полиции. Государь обошел учащихся и затем много говорил с ранеными. К вечеру императорский поезд дошел до ст. Красикова и там заночевали, не доходя 40 верст до Проскурова.
Поздно вечером мы, несколько обычных спутников свитского поезда литера Б, собрались в нашей комфортабельно уютной гостиной, перешедшей в этот поезд из старого императорского — литера А.
В Бродах мы получили почту из Петрограда. Было много новостей. Устроились по удобным креслам. Дубенский, засунув руки за пояс блузы, ходил вразвалку по середине салона.
«Ну, вот вы, господа», начал он, глядя на нас с Сусловым, «набросились на меня там, в Перемышле, вечером на мосту, когда я вам стал говорить, что в Галицию не надо было ехать, а выходит-то по моему». И генерал стал рассказывать, что в Ставке получены кое-какие тревожные сведения. На галицийском фронте, против армии Радко-Дмитриева стали заметно группироваться немецкие части. Видимо, что-то там подготовляется нехорошее. Черный Данилов уже ходит, как туча, а Янушкевич нервничает.
«Ведь эта..., — генерал непочтительно выругался, «только и умеет, что нервничать. Не было бы худа». И генерал, видимо, со слов Брусилова и его окружения, стал рассказывать, что Иванов — человек узкий, нерешительный, бестолковый и очень самолюбивый, не понимает создающейся на фронте обстановки. Не понимает, что против 3-ей армии генерала Радко-Дмитриева идет накопление больших неприятельских сил и не усиливает Радко-Дмитриева, несмотря на все его просьбы.
Стали говорить о галицийском населении. Все сходились на том, что, если простой народ и напоминает малороссов, то города производят впечатление вполне ополяченных.
Все имели одну и ту же информацию, что во главе враждебной России агитации и пропаганды стояло католическое духовенство во главе с униатским митрополитом графом Шептицким. Последнего военным властям пришлось отправить в Киев.
Перешли на Петроградские новости. «Ну, Глинка, теперь Вы нам сообщите, что у Вас, там, в Петербурге, Григорий Богомерзкий делает», обратился, по обыкновению, ко мне Дубенский, именуя так Распутина. Все расхохотались. Я рассказал, что Распутин стал очень пить, чего до войны за ним не замечалось. Во-вторых, у одного знакомого, он очень сердился, что Государя уговорили ехать в Галицию, так как он считал, что эта поездка «безвременна», но что он молится и потому сойдет в поездке благополучно. Мой корреспондент подшучивал, конечно, насчет молитв старца, но относительно несвоевременности поездки писал серьёзно и прибавлял, что некоторые очень неодобрительно отзываются за это о Ставке.
Дар ясновидения у Распутина был большой, и то, что он накаркал в столице, как будто стало оправдываться относительно Галиции. Дубенский был смущен, а мы стали смеяться, что он работает заодно, со Старцем. Поговорив еще немного, мы пошли по купэ и Дубенский долго еще ворчал и возился по соседству со мной, что всегда случалось, когда он был в дурном расположении духа.
Утром 13-го императорский поезд продвинулся к Проскурову. Все местечко высыпало к дороге, по которой, Государь должен был ехать на автомобиле в Каменец-Подольск. Старые евреи в лапсердаках, с пейсами, были очень живописны. Детвора жалась около матерей. В 10 часов царский автомобиль тронулся под крики толпы и визг детей. При проезде через деревни автомобиль замедлял ход. Толпы народа стояли по пути, кланялись; перед многими домами, у дороги, стояли столы, накрытые белыми скатертями с хлебом и солью. При въездах и выездах были устроены арки из зелени и полотенец. Было наивно хорошо и мило.
Не доезжая верст двадцати пяти до города, в придорожном лесу, на уютной поляне, был сервирован гофмаршальской частью завтрак для Государя со свитою. Остановка нескольких автомобилей привлекла, конечно, внимание крестьян, работавших поблизости. Стали сходиться. Мы, охрана, подпустили их насколько можно было близко, установили в порядке и, после завтрака, Государь подошел к крестьянам. Поздоровавшись, Государь стал расспрашивать, откуда они и долго разговаривал с ними. Крестьяне удивительно просто и толково отвечали Государю. Государь пожаловал каждому серебряные часы с цепочкою. Крестьяне повалились в ноги. Стали целовать одежду и руки Государя. Сконфуженный, Государь поднял одного старика под руку. Сцена была замечательная. И этой встречей, и завтраком, и отдыхом в лесу Государь остался очень доволен и, так как инициатива этого принадлежала Воейкову, то, конечно, он был в восторге.
При въезде в город встретили губернатор и депутации. Депутации были и около собора. Все подносили деньги на нужды войны. Всего поднесли до 53 тысяч. Крестьяне подносили только хлеб-соль. У собора же были и военные власти. После молебна Государь произвел смотр войскам, среди которых был и Крымский конный Ее Величества полк, столь хорошо знакомый по Крыму. Посетив затем раненых в двух госпиталях, Государь вернулся в Проскуров и императорский поезд отбыл в Одессу.
В 9 часов утра 14-го апреля императорский поезд плавно подошел к дебаркадеру станции Одесса. Государь вышел в форме Гвардейского экипажа и принял рапорты, а также военных и гражданских чинов и депутации, которые поднесли в общем 256.500 рублей на раненых. Государь горячо поблагодарил городского голову Пеликана за щедрую отзывчивость, городское самоуправление и жителей на пользу раненых. С вокзала отправились в собор. Широкий путь был украшен флагами, зеленью, но наибольший наряд придавали улицам бесконечные цепи учащихся с цветами и флагами и многочисленная нарядная толпа. Все балконы, все окна были усеяны публикой. На деревьях сидели мальчуганы. Все учащиеся, корпорации были уставлены по одну сторону улицы, войска — по другую. Царский кортеж двигался тихо, тихо и ему навстречу летел целый дождь цветов. Гремела музыка, неслось оглушительное ура и звон колоколов, напоминавший Москву.
При южном радостном солнце, при дивной погоде, эти проезды Государя нигде и никогда не бывали так красивы и нарядны как в Одессе. Это была как бы привилегия нашей прелестной, широко раскинувшейся черноморской красавицы. Правда и природа, да и заботы столь любившего монарха городского головы, Пеликана, да и удивительно славного градоначальника, Сосновского, много способствовали этому успеху — первенству Одессы. Чувствовалось какое-то странное отсутствие официальности, которая, по существу, была в наличности, как и везде.
У входа в собор Государь был встречен архиепископом Назарием с крестом и святой водой. Сказав краткое слово, владыка поднес Государю икону Божией Матери и большой медный крест. Крест тот был отлит из тех медных денег, что жертвовались в 1854 году солдатами, шедшими на защиту Севастополя, когда их благословлял в поход тогдашний Одесский архиепископ Иннокентий. Ныне, поднося тот крест Государю, владыка пожелал, чтобы он был водружен в Царьграде, на Святой Софии. Не ожидавший такого приветствия, Государь был видимо растроган. После молебна Его Величество особенно милостиво благодарил владыку и затем отправился на Куликово поле смотреть войска.
То, о чем у нас, на Севере лишь шептались, и то некоторые, здесь, в Одессе говорили громко и открыто, — это о десанте и походе на Царьград. Здесь все были уверены, что прибывающие войска предназначаются для этого десанта. Владыка, своим открытым приветствием, как бы подтвердил это Государю. Одной из главных частей проектируемого десанта был Гвардейский экипаж. Им командовал В. Кн. Кирилл Владимирович. Экипаж имел уже боевое прошлое и за эту войну. Насчитывал и убитых и раненых. Обойдя все войска, Государь вызвал вперед тех моряков экипажа, которые были представлены к Георгиевским крестам. Государь расспрашивал каждого о деле, в котором тот участвовал и лично навешивал каждому на грудь крест храбрых. Окончив раздачу наград, Государь обратился к морякам со следующей речью:
«Я счастлив, что могу напутствовать Гвардейский экипаж перед выступлением во второй для него поход. Когда я уезжал из Петрограда, Августейший шеф ваш просил меня передать свое благословение и привет родному Гвардейскому экипажу.
«Во время последней турецкой войны Гвардейский экипаж занимал Константинополь, уверен, что Господь Бог приведет вам и ныне вступить в Царьград во главе наших победоносных войск. Дай Бог вам дальнейших успехов и окончательной и славной победы над упорным врагом. Господа офицеры, благодарю вас сердечно за первую часть совершенного вами похода, за неутомимую, ревностную, честную службу. Вам, молодцы, за совершенный уже поход, за славную боевую службу сердечное спасибо!»
Отойдя от фронта, Государь, как бы не желая расставаться с этой любимой частью, еще раз сказал: «Прощайте, молодцы».
Исторический, поднесенный архиепископом, крест Государь повелел передать Гвардейскому экипажу, где он затем и хранился, как драгоценная святыня. Обойдя затем два Донских казачьих полка (54 и 55) и, только что прибывший Кавказский стрелковый полк, Государь сказал командиру бригады: «Я был рад повидать хотя бы и. часть молодецкой стрелковой бригады накануне выступления в поход. Передайте офицерам сожаление, что я не всех мог повидать».
Подойдя затем к выстроенным на поле раненым офицерам, Государь долго беседовал с ними, расспрашивая подробно о делах, в которых они участвовали и о их здоровье. Прапорщика 57-го Модлинского пехотного полка, имевшего четыре солдатских Георгия и дошедшего из солдат крестьян до офицерского чина, Государь особенно долго и внимательно расспрашивал о его здоровье. Тот был уже вторично ранен и собирался вновь ехать в полк. Государь сказал ему:
«Желаю вам полного успеха и счастливой дороги. Дай Бог вам всего, всего лучшего». Государь подал прапорщику руку и как то особенно сердечно попрощался с ним. Государь особенно любил и понимал простых людей.
После смотра Государь посетил два больших госпиталя с ранеными. В одном из них лежала женщина-доброволец. Государь пожаловал ей георгиевскую медаль. Посетив затем колоссальную мастерскую белья для раненых, Государь вернулся в поезд и, после завтрака, к которому были приглашены местные власти, отбыл в Николаев.
Проводив Государя, я, на автомобиле, помчался в Николаев в то время, как мой отряд охраны ехал туда на пароходе. Этим мы выгадывали время и я имел в своем распоряжении целый сегодняшний вечер.
Николаев — важный портовый город, имел несколько судостроительных заводов. Работало до 20.000 рабочих. Строились дредноуты. Государь должен был посетить их. Население носило особый характер провинциально-военно-портового. Градоначальник был моряк. Полиции до смешного мало. Но мой отряд был в форме, да и, условия войны, благодаря всеобщему патриотическому подъему, создавали особую благоприятную для охраны обстановку. Мы быстро ориентировались, столковались с начальством и спокойно ожидали следующего дня.
15-го утром прибыл Государь. Погода была холодная, неприветливая. Дул сильный ветер. Море было серое, угрюмое.
Встреченный на вокзале властями, Государь проехал в собор. Население встречало Государя попросту, по провинциальному. Ему не только кричали ура и махали платками и шапками, но за ним и бежали. Казалось, двигалась вместе вся улица. Попросту. Бежали и мои охранники. Народ стоял на заборах, на крышах низких домов, сидели на деревьях и размахивали оттуда шапками.
Из собора Государь поехал на Николаевский завод. Сойдя с автомобиля, Государь шел между двумя стенами рабочих. Рабочий Белый, социал-демократ, приветствовал Государя, поднеся хлеб-соль, складной речью. «Мы верим, — сказал он, — что наши труды не пропадут даром и Россия узрит на Святой Софии, в Константинополе, православный крест вместо мусульманского полумесяца».
Государь поблагодарил и вручил Белому серебряные часы с государственным гербом и цепочкой. Этот подарок тут сразу сделанный, произвел большое впечатление на рабочих. Как только Государь пошел дальше, Белого стали поздравлять и сотни рук потянулись трогать царский подарок.
Государь пробыл на заводе три часа. Он обходил мастерскую за мастерской и интересовался буквально всем, расспрашивая не только инженеров, но самих рабочих. Много докладывал директор завода Дмитриев, вставлял часто свое увесистое слово морской министр Григорович, умный, дельный, но и ловкий человек. В тени держался шикарный англичанин, деловой человек, Крукстон. На этом заводе строился дредноут «Императрица Мария». Окончив осмотр завода, Государь посетил лазарет и морской госпиталь.
После завтрака Государь посетил завод «Общества Николаевских заводов и верфей», где смотрел строившиеся военные суда, посетил все мастерские, о всем расспрашивал, во все входил, во все вникал также, как и утром. И здесь Государь пробыл более трех часов и, покидая завод, очень благодарил неоднократно рабочих, администрацию и начальство. Все взаимно были довольны, а Государь позже, в вагоне, не мог достаточно нахвалиться на удивительную продуктивность, во время войны, Николаевских заводов.
В 6 часов Государь уехал из Николаева в «милый», как он выражался среди близких, Севастополь.
Уже стало смеркаться, когда 16 апреля императорский .поезд прибыл в Севастополь и остановился, как всегда, у Царской пристани. На рейде отдыхал весь черноморский флот, вернувшийся лишь накануне с похода. На рассвете, 12-го апреля англо-французские войска производили десант на Галлиполийский полуостров и, в то же утро, наша эскадра, согласно уговору, бомбардировала укрепления Босфора. Наши разрушили одну из береговых батарей, потопили миноносец и заставили весь турецкий флот укрыться на внутреннем рейде. Так тогда говорили. Весь Севастополь был полон рассказами про этот набег нашей эскадры.
17-го, утром Государь, с министром Григоровичем и флаг капитаном Ниловым, отбыл на катере на флагманский корабль «Георгий Победоносец», где командующий флотам, адмирал Эбергард сделал подробный доклад о действиях флота. Государь посетил несколько кораблей и госпитальное судно и был в отличном настроении от всего виденного. В 4 часа на пристани был произведен смотр одному из пластунских батальонов.
18-го, в шестом часу утра, наш флот стал выходить в море. Утро было тихое, море спокойное. Мы, несколько человек нашего поезда, поспешили на приморский бульвар. Там уже стоял В. Кн. Кирилл Владимирович. Один за другим, вытягивались корабли из бухты, оставляя за собой клубы дыма. Но, вот весь флот ушел и как-то пусто и скучно стало на рейде. Отлетела душа. Зато на берегу кипела жизнь. За городом, на огромном Куликовом поле выстраивались одиннадцать пластунских батальонов, саперные и воздухоплавательные части. Все они, как говорили, предназначались для десанта, все горели желанием идти на басурмана.
В 10 часов Государь посетил адмиралтейский собор и затем прибыл к войскам. Его Величество был в форме Кубанского казачьего войска и в серой папахе. Государь медленно обходил часть за частью и благодарил за боевую службу. Все те пластунские батальоны уже покрыли себя славою в боях с войсками Энвер-Бея. Они принимали участие в разгроме его армии. В знак особой милости к пластунам, Государь объявил 3-му батальону, что назначает Наследника шефом того батальона. Как бы остолбенев от неожиданности, батальон как бы замер на несколько секунд и затем разразился неистовым ура. Это был какой-то рев радости. Каждой части Государь желал: «Дай вам Бог дальнейшего успеха и окончательной победы».
Пропустив войска церемониальным маршем и поблагодарив еще раз каждую часть, Государь вызвал к себе офицеров. Тесным кольцом окружили кавказцы Государя и начался тот [137] простой, задушевный, откровенный разговор, на который умел вызывать каждого Государь Николай Александрович. Офицеры были в восторге. Говорили и про только что содеянные боевые подвиги и про дела домашние, семейные, про старое, славное прошлое своих частей. Государь, знавший военную историю не хуже любого профессора, напомнил, что 2-ой и 8-ой пластунские батальоны покрыли себя славою еще при обороне Севастополя. На загорелых лицах улыбки расплывались во весь рот. Снявшись с офицерами и по частям и в общей группе, Государь отбыл, при криках ура, в Севастополь, а батальоны, с музыкой и песнями, пошли по казармам.
И неслась лихая казачья песня через Черное море к родным кавказским берегам и замирала вдали.
После завтрака Государь пожелал взглянуть на столь любимый им южный берег Крыма и совершил прогулку на автомобиле за Байдарские ворота, до ближайших деревень, где произошли оползни. Пострадали даже сакли. Осмотрели места катастрофы.
В 11 часов ночи Государь отбыл на Север. Его провожала тихая, звездная, южная ночь.
19-го апреля императорский поезд остановился близь станции Борки, у платформы Храма Христа Спасителя, на 49-ой версте от Харькова, где 17-го октября 1888 года царский поезд, следовавший из Севастополя в Гатчину и в котором находился Александр III со всей семьей (супруга, три сына и две дочери), потерпел страшное крушение.
В 12 ч. 14 м. дня, в то время, когда царская семья завтракала со свитой в вагоне-столовой, поезд, шедший со скоростью 64 версты в час по насыпи, вышиною в 6 сажен и шириною в 4 с половиною сажени, с крутыми откосами, сошел с рельс. Несколько вагонов были разбиты вдребезги, несколько скатилось с насыпи. Убитых оказалось 23, раненых — 41, из которых 6 умерло.
Вагон-столовая тоже скатился с насыпи, но царская семья, слава Богу, не пострадала. По рассказу одной из Великих Княгинь, сидевшие почувствовали страшное сотрясение, страшный треск и первый толчок, от которого все были сброшены со своих мест. Вагон летел вниз и получился второй толчок и столовую как бы повернуло слева направо. Затем — третий толчок, вагон развалился, крыша упала и как бы накрыла всех. Маленькие же Михаил Александрович и Ольга Александровна были выброшены на насыпь, но невредимы. Государь и дочери получили легкие ушибы.
После первого потрясения, высвободившись из-под обломков и, увидав, что все живы, Их Величества, со старшими детьми тотчас же стали подавать помощь раненым. Отовсюду неслись стоны. Государь отдавал все распоряжения. Увидав обломок гнилой шпалы, Государь передал его жандарму. На вопросы о здоровье, Государь отвечал: «Ничего, я только ушиб немного правую ногу. Причины крушения, как оказалось после соответствующей экспертизы, были чисто технические. Поезд шел с несоответствующей его составу большой скоростью, с двумя товарными паровозами и с не вполне исправным вагоном министра путей сообщения во главе. (Летом того же года, после проезда императорского поезда по Юго-Западным жел. дорогам, начальник дороги Витте, сопровождавший поезд, подал министру путей сообщения, Поссьету рапорт, в котором предостерегал, что непомерно быстрое движение с двумя товарными паровозами, с таким тяжелым поездом, как императорский, так расшатывает путь, что поезд может вышибить рельсы, вследствие чего может потерпеть крушение Витте требовал изменения расписания для его дорог, заявляя что, в противном случае, он отказывается вести поезд. На рапорт не было обращено соответствующего внимания, хотя скорость для дорог Витте и была уменьшена согласно его требованию.).
Никакого злоумышления революционного характера не было, но в публике пошел слух, что крушение явилось результатом взрыва бомбы, которая-де была подложена в форму, в которой приготовлялось мороженое. На месте крушения была воздвигнута красивая часовня и при проезде Государя там всегда служили молебен. Отслужили молебен и теперь.
20-го апреля Государь прибыл на станцию Болва, Брянского уезда Орловской губернии. Около станции находился большой завод Брянского акционерного общества. Один завод общества Его Величество уже видел в январе, в Екатеринославе. На обоих заводах работало до 35.000 рабочих, которым выплачивалось до тридцати миллионов рублей в год. [139] Расход заводов на церкви, школы, библиотеки и больницы достигал свыше 300.000 рублей. Завод работал ныне на войну: снаряды, вагоны, паровозы, продолжая выработку и сельскохозяйственных машин.
Встреченный на станции губернскими и уездными властями, заводской администрацией и депутациями от населения, Государь принял хлеб-соль и пожертвование на раненых. Население заводского поселка, учащиеся и нарядная пожарная команда с оркестром музыки стояли по обе стороны дороги к церкви. После молебна, при входе на заводскую территорию, у красивой триумфальной арки, депутация от рабочих поднесла хлеб-соль.
Один из рабочих произнес речь: «Великий Государь, рабочие Брянского завода счастливы тем, что Ты, державный хозяин земли русской не забываешь нас и пришел посмотреть на наш труд. В эту годину наши дети и братья грудью стоят за Тебя и родину дорогую, а мы, здесь, не покладая рук своих, с радостью отдаем свой труд и свое достояние на славу Тебе и счастье России. Милостиво прими, Державный Государь, нашу хлеб-соль».
Поблагодарив депутацию и подарив говорившему речь часы, Государь вступил на территорию завода. Сплошными стенами стояли тысячи рабочих и горячо встречали Государя. Спокойно и внимательно осматривал Государь отдел за отделом, слушая объяснения администрации и рабочих. Время от времени благодарил то одну, то другую группу, а иногда и отдельных рабочих у станков.
«Я очень рад быть у вас на заводе. Великое вам спасибо за ваш труд», — говорил не раз Государь рабочим.
Непосредственная близость Государя, его простое обращение, простые, но показывающие знание дела и условий труда, вопросы, производили очень большое впечатление на рабочих. А кругом все шумело, визжало, скрипело — завод работал полным ходом. Прервав осмотр для завтрака, Государь поехал в поезд и по дороге остановился и посетил несколько домиков семейных рабочих. Семьи были дома, а мужья на заводе. Удивлению женщин и детей не было предела. Сперва как бы остолбенение, но ласковые, простые, сердечные вопросы Государя подбодряли женщин, и те скоро оправлялись и уже радостно, но толково отвечали Государю на его расспросы и даже угощали, чем могли. Когда же Государь передавал женщинам подарки на память о своем посещении, вновь наступала растерянность, и затем они хватали руки Государя и покрывали их поцелуями.
К высочайшему завтраку в числе приглашенных были: Председатель правления Кошкаров, директор завода Буховцев. После завтрака осмотр продолжался еще несколько часов. В музее Государю поднесли модель бронированной крепостной башни, модели двух плугов и бороны с просьбой, передать их Наследнику. Поднесли и альбомы завода. Рас писавшись в золотой книге завода, Государь беседовал с группой наиболее старых рабочих и подарил им часы. Были осмотрены больница, хлебопекарня, госпиталь. Стало уже смеркаться, когда Государь окончил свое посещение и перед отъездом подошла еще одна депутация от рабочих, прослуживших на заводе не менее сорока лет каждый. Они поднесли Государю, от имени 15-ти тысяч рабочих згвода, икону Божией Матери в ризе, шитой жемчугом и просили принять ее на память о посещении завода. Государь был растроган.
В 6 ч. 20 м. Государь отбыл со станции Болва. Весь заводской поселок и тысячи рабочих провожали уходивший поезд долго несмолкавшим ура, оркестры играли «Боже Царя храни».
21-го апреля, утром, императорский поезд имел десятиминутную остановку в Москве, когда в поезд приезжала В. Кн. Елизавета Федоровна.
В два часа прибыли в Тверь. Тверские земство и дворянство считались, как известно, громко либеральными. Весьма понятно, что посещение Твери интриговало оба поезда. У меня заранее был послан туда блестящий офицер, подполковник Управин, окончивший Тверское кавалерийское училище. Приняв на станции начальство и депутации от всех сословий и пожертвование 6.000 рублей на раненых, Государь проехал в собор. На этот раз в автомобиле Его Величества сидел только министр двора. Архиепископ Серафим (Чичагов), из военных, приветствовал Государя и благословил иконою св. Михаила Черниговского. Игуменья женского монастыря поднесла иконы для Царицы и Наследника. Духовенство поднесло 60.000 руб. на раненых, а депутация от церковно-приходских школ — 35.000 руб. на ту же надобность, но в распоряжение Наследника.
Приложившись к мощам св. Михаила, Государь отбыл из собора, принял почетный караул Тверского кавалерийского училища и проехал во дворец. Там представлялись все военные и гражданские власти и был осмотрен склад и мастерские белья для раненых. Супруга губернатора Бюнтинга представила всех дам, работавших в складе. Посетив затем музей тверского края, Государь прибыл в дворянский дом.
Уже за два дня до того генерал Джунковский передал генералу Воейкову просьбу дворянства посетить, прежде всего, их дом, что сразу не понравилось. Государь не любил, когда ему указывали, что и когда он должен делать. Было дано знать, что Государь примет от дворянства чай, порядок же всей программы был оставлен по принятому порядку. Все съехавшиеся из губернии, нарочно приехавшие из Петрограда и Москвы, с женами, ждали в зале собрания. Государь был встречен речью губернского предводителя Павла Павловича Менделеева.
«Светлым праздником искони была для всех городов и всей державы Ваше царское посещение», — так начал звучным голосом Менделеев и потом, после короткой паузы, с чисто ораторской дикцией, продолжал:
«Но, в грозный час народных бедствий общение с Царем не только великая радость, но и насущная потребность. Предстать в такой день пред Ваши, Государь, очи, значит приобщиться ко всей неодолимой мощи Государства Российского». Красиво, проникновенно звучала речь. Она хватала за сердце, сжимала горло. Говорилось о серьёзном, упорном враге, об усилиях России сломить его, о вере в будущую победу и закончилась дивными словами: «Непобедима мощь России, духовно слившейся с Царем».
Восторженное ура естественно вырвалось у всех. Растроганный Государь, крепко жал руку Менделееву. С адресом поднесли 10.000 руб. на раненых и ларец с пряниками для Наследника. Государь обошел дворян, отдельно дам, которые поднесли складень, посетил лазарет, где Комитет губернского земства поднес хлеб-соль. Когда проходили в зал, дамы поднесли целый склад белья, прося передать Ее Величеству. Желая знать, не имеет ли подарок какого-либо специального назначения, Государь спросил:
«А Ее Величество может сделать с ним все, что хочет?» На что, конечно, последовал утвердительный ответ.
Зал, куда вошел Государь, был так красиво убран и декорирован зеленью, что у Государя невольно вырвалось: «Боже, какая красота». А навстречу неслось сперва ура, а затем «Боже Царя храни». Кругом царило восторженное, но в то же время какое-то особенно задушевное настроение. Государь сразу стал разговаривать настолько просто и симпатично, что это как бы передалось и захватило всех. Подали шампанское. Менделеев поднял тост за Государя. Опять ура и опять «Боже Царя храни». Государь сказал в ответ: «Я сердечно тронут вашим радушным приемом и приношу вам, господа дворяне, вашим супругам и родственникам за теплые и сердечные заботы о раненых и больных наших воинах, которых я посетил и посещу еще сегодня, и за те жертвы, которые вы принесли на пользу родины, свою благодарность. За ваше здоровье, за процветание Тверского дворянства». В ответ опять пение «Боже Царя храни».
Когда Государь сел, завязался простой разговор. Менделеев извинился, что ввиду такого особого события, дворяне позволили себе подать шампанское несмотря на запрет продажи крепких напитков. Государь ответил смеясь, что в день взятия Перемышля он токже справил с Великим Князем то событие шампанским. Дворяне наперерыв угощали Державного Хозяина. Государь ел и хвалил пасху, говоря, что он очень любит ее. Штюрмер предлагал ту самую наливку, которую Государь пробовал в Ярославле в 1913 году. Государь рассказывал про свое путешествие. Восхищался, насколько все население России проникнуто удивительным патриотическим подъемом. Восхищался, что народ слился с ним, Царем, в мыслях о войне. А время шло, и министр двора напомнил, что уже время для дальнейших посещений. Государь, улыбаясь ответил: «Мне здесь так хорошо», и продолжал разговаривать.
На слова Менделеева, что владыка огорчен, что Государь не посетил его госпиталя. Государь сказал: «Если бы я поехал туда, я бы не был у вас».
Когда Государь стал прощаться, а Менделеев начал благодарить за оказанную дворянам честь, Государ сказал: «Я вас благодарю, вы меня завалили подарками». Кто-то разбил стакан. Послышалось со всех сторон: «К счастью, к счастью.» Государь, смеясь сказал: «Ну, да, к счастью.» Обступив тесным кольцом, провожали дворяне Государя до экипажа. И вновь неслось восторженное ура, «Боже Царя храни», высоко поднимались украшенные плюмажами шляпы.
«Господи, как хорошо, и это у самого беспокойного, опозиционного дворянства. Ну, разве это не чудо? Вот, что делает война», так говорил мне растроганный один из спутников по поезду, влезая в мой автомобиль.
Осмотрев лазарет Общины Красного Креста, Государь обошел собранных туда из всех лазаретов легко раненых офицеров и долго беседовал с ними. Там же Его Величеству был представлен владелец крупной мануфактуры, Морозов, пожертвовавший в память посещения Государя сто тысяч рублей на раненых. Государь горячо благодарил Морозова.
Посетив затем лазарет уездного земства, Государь принял альбом с видами лазарета. В семь с половиной часов в поезде состоялся обед с приглашенными. Государь несколько раз обращался к Менделееву. Услыхав, что тот говорит что-то с министром двора о немецких пленных, Государь спросил, в чем дело. Менделеев рассказал, что на днях он встретился на бульваре с группой немецких пленных офицеров и что почти каждый старался толкнуть Менделеева. Государь возмутился и, обратившись к губернатору, сказал, чтобы пленным офицерам не разрешалось впредь гулять по бульвару. «Пусть гуляют по огородам.»
Уже было поздно, когда императорский поезд покинул Тверь. Государь был в восторге от приема. Вернувшись в Царское, он, в один из первых же дней, высказал свое удовольствие по поводу Твери князю М. С. Путятину, тверскому дворянину.  «И откуда вы выискали такого Демосфена?» смеялся Государь, рассказав про блестящую речь Менделеева.
«Ваше Императорское Величество сами изволили принимать участие в его избрании». «Как так?» спросил удивленный Государь и ловкий, умный князь Путятин напомнил, что дворянство выбирает всегда двух кандидатов в предводители дворянства и утверждение кого-либо из них принадлежит Его Величеству. Государь рассмеялся.
Двенадцать лет спустя, разговаривая о том приеме с Менделеевым и его супругой, я видел, с каким восторгом они вспоминали ту, последнюю встречу с Государем.
«Государь говорил так умно, так содержательно», передавал Менделеев, «Он так верно выражал нам все то, что чувствовали и переживали мы, что в нем тогда как бы соединились, как бы воплотились все мысли, все чаяния русского человека. Между всеми нами и Государем тогда как бы установилась какая-то флюидная, что ли, особая близкая связь, которая, казалось, соединяла всех нас. Я, например, несколько недель ходил положительно именинником».
Почтенная же супруга, Иродиада Ивановна выразилась так: «Мы чувствовали тогда, как будто к нам приехал дорогой друг».

Глава десятая
С конца апреля до июля 1915 года. — Впечатления по возвращении в Царское Село. — Императрица. — Слухи о неудачах в Галиции. — Удар немцев. — Начало отступления в Галиции. — Выезд Государя, 4 мая, в Ставку. (Восьмая поездка Государя на фронт). — Тревога в Ставке. — Как объясняли тогда причины отступления. — День 6-го мая. — Награды. — Назначение В. К. Андрея Владимировича. — Производство меня в генералы и представление Его Величеству. — Прорыв на Сане. — Настроение против наших дипломатов. — Возвращение 13 мая в Царское Село. — Настроение в Петрограде. — Немецкий погром в Москве. — Смерть В. К. Константина Константиновича. — Беседа с генералом Сухомлиновым. — Уход министра Маклакова. — Спуск дредноута «Измаил». — Весть об оставлении Львова. — Отъезд Государя 10 июня в Ставку. — (Девятая поездка Государя на фронт). — Ставка ищет опоры у общественности. — Увольнение министра Сухомлинова. — Генерал Поливанов. — Съезд министров в Ставке. — Экстренное совещание под председательством Государя. — Новый курс. — Рескрипт. — Оживление. — Министр Кривошеин и его игра. — Нажим слева. — Отъезд Распутина в Сибирь. — Первые слухи о заговоре. — Проекты государственного переворота. — Князь Вл. Ник. Орлов. — Поездка Государя в Беловеж. — Положение на фронте. — Возвращение Государя 28 июня в Царское Село.

Странное, нехорошее настроение царило и в Царском Селе, и в Петрогрде, когда мы вернулись из последней столь богатой бодрящими впечатлениями поездки. Царица была почти больна до половины апреля: сердце, нервы. Вышла лишь 15 апреля и сразу же посетила больную подругу А. А. Вырубову, куда приезжал на полчаса и «Старец». Затем стали снова говорить, что Царице не здоровится. Она уже около месяца не была в состоянии работать.
Петроград же был полон сплетен и, казалось, меньше всего думал о здоровой работе для фронта. Говорили о скандале Распутина в Москве, о котором мы в путешествии почти забыли, о случившемся с неделю назад большом взрыве на Охтенских пороховых заводах, что приписывали немецким шпионам, а затем уже стали буквально кричать, с каким-то удивительным злорадством, о начавшихся наших неудачах в Галиции.
Там было неблагополучно. В то время, как наши армии готовились начать наступление и вторгнуться в Венгрию, немцы начали наступление по направлению от Кракова. 18 апреля они начали ужасную по силе огня бомбардировку между Тарновым и Горлице по нашей 3-ей армии генерала Ратко-Дмитриева, а 19-го прорвали фронт. Третья армия стала отступать, что влекло за собой отход и восьмой армии. Все покатилось к Сану и Днестру. Походило на катастрофу.
4-го мая, в десять часов вечера, Государь экстренно выехал в Ставку, куда прибыли на другой день в шесть часов вечера. Стояла теплая весенняя погода. Пахло лесом. Все уже зеленело. Дивная весенняя природа не соответствовала настроению Ставки. Приехав, отправились в церковь, ко всенощной. Кроме Государя и В. К. Николая Николаевича были: В. К. Петр Николаевич, Кирилл Владимирович, Димитрий Павлович и принц. П. А. Ольденбургский. Тревога и сосредоточенность видны у всех на лицах. Не мог скрыть это и сам Николай Николаевич. После обеда он делал продолжительный доклад Государю, причем был крайне нервно настроен. Он даже спросил Государя, не думает ли Его Величество необходимым заменить его более способным человеком...
После обеда мы в нашем поезде имели уже полную информацию а том, что делается в Галиции и что думает Ставка.
Несмотря на геройское поведение наших войск, удар со стороны немцев был столь силен, что наши продолжают отступать. На нас обрушилось много немецких корпусов. Ставка винила генерала Ратко-Дмитриева в недостаточной осведомленности и в том, что он, несмотря на отданные своевременно приказания, не озаботился укреплением в тылу позиций, что влечет продолжение отступления. Громко обвиняли начальника штаба фронта Драгомиpова, поведение и распоряжения которого были столь непонятны, что его признали как бы нервно больным и сменили. Генерал же Иванов отчислил от должности Ратко-Дмитриева. Про самого, же Иванова говорили, что он растерялся, выпустил командование из рук. Бранили Иванова за его план похода через Карпаты в Венгрию. Теперь, когда начались неудачи, этот план уже не приписывали его авторам генерального штаба генералам Алексееву и Борисову, а относили всецело к Иванову, не генерального штаба генералу.
Выходило так, что Ставка (Данилов, Янушкевич и Великий Князь) все знала, все предвидела и в том, что произошло, виновны все, только не Ставка. Этому не многие верили. Все отлично, знали деспотизм Ставки, знали и ее растерянность в трудные минуты, и ее нервозность, доходившую до болезненности.
Было уже за полночь, когда в вагон-салоне, где мы беседовали, появился нарочный с письмом от генерала Джунковского на мое имя. Так как наступило уже шестое число, день рождения Его Величества, день наград и милостей, то генерал Джунковский получивший праздничный приказ, поздравлял меня с производством в генералы. В очень милой, любезной форме, генерал выражал сожаление, что ему не удавалось сделать для меня то, что сделал генерал Воейков.
Тут было много правды, но много и лицемерия. Я прочитал письмо вслух, меня стали поздравлять, принесли и генеральские погоны. С производством в генералы я уходил из Корпуса жандармов, зачислялся по армейской пехоте и оставался при занимаемой мною должности, по-прежнему в распоряжении Дворцового Коменданта. Мне было сорок два года, а службы в офицерских чинах я имел двадцать два года. Дубенский прозвал меня: генерал-поручик.
Шестое мая, день рождения Государя, прошел тревожно и не походил на праздник, хотя многие и получили чины и ордена. В тот день наш 1-й Железнодорожный полк был переименован в Собственный Его Величества 1-й Железнодорожный полк и получил вензеля Государя на погоны. Это была большая милость. В этой награде видели, конечно, и расположение Его Величества к генералу Воейкову. Но все эти личные радости тускнели из-за тревоги о том, что делается там, в далекой Галиции, где еще так недавно раздавалась веселая победная песня наших солдат, где только что Государь смотрел дивные войска. От туда сообщали, что сегодня немцы бомбардировали Перемышль. Тревожные были сведения и в следующие дни. Даже Троицын день, когда и церковь, и поезда, и все штабные домики и бараки украсились молодыми березками, даже и этот день не казался радостным, как обычно, у нас на Руси.
В эти дни узнали, что В. К. Андрей Владимирович назначен командующим Л. Гв. Конной артиллерией. Серьезный человек, он состоял в распоряжении Начальника Штаба Северо-Западного фронта и службою его начальство было очень довольно. Ему давались важные поручения. В свое время ему было поручено производство дознания о катастрофе в Августовских лесах Самсоновского корпуса. Дознание было произведено образцово, что и понятно, так как Великий Князь окончил Военно-Юридическую Академию.
В один из этих дней я имел счастье представляться Государю Императору по случаю производства в генералы. Государь был обворожителен и бесконечно милостив.
11 мая немцы атаковали участок реки Сана между Ярославом и Перемышлем и утвердились на правом берегу Сана. Наша новая линия была прорвана. Новый тяжелый удар. Но известие, что Италия встала на сторону союзников и объявила воину Австрии — принесло некоторую радость. Но говорили, что и это очень запоздало. Если бы это было раньше. Никто вовремя не помогает России и только все требуют жертв от нее — это красной нитью проходило во всех разговорах о наших союзниках. И много нехороших слов раздавалось тогда против наших дипломатов, которые, танцуя перед иностранцами, забывают интересы России. Все говорят об общих интересах, а на деле выходит иначе. Интересы России далеко не кажутся союзникам общими. Не добрыми словами вспоминали тогда и Сазонова и особенно Извольского. Припоминали слова Столыпина при назначении Сазонова: «Я за него буду думать, а он будет исполнять»... Может быть это и не было сказано, но теперь это говорилось.
13 мая Государь покинул Ставку и на другой день вернулся в Царское Село.
Петербург кипел. Непрекращающееся отступление в Галиции и слухи о больших потерях подняли целое море ругани и сплетен. Говорили что на фронте не хватает ружей и снарядов, за что бранили Сухомлинова и Главное Артиллерийское Управление с В. Кн. Сергием Михайловичем. Бранили генералов вообще, бранили Ставку, а в ней больше всего Янушкевича. Бранили бюрократию и особенно министров Маклакова и Щегловитова, которых уже никак нельзя было прицепить к неудачам в Галиции.
С бюрократии переходили на немцев, на повсеместный (будто бы) шпионаж, а затем все вместе валили на Распутина, а через него уже обвиняли во всем Императрицу... Она, бедная, являлась козлом отпущения за все, за все. В высших кругах кто то пустил сплетню о сепаратном мире. Кто хочет, где хотят — не говорилось, но намеками указывалось на Царское Село, на двор. А там никому и в голову не приходило о таком мире. Там витала лишь одна мысль, биться, биться и биться до полной победы.
Но сплетни шли, все щеголяли ими. В Москве недовольство низов прорвалось в форме немецкого погрома. Было ли то проявление ненависти к немцам, или протест против действия местных властей, которые, якобы, мирволили немцам в Москве — трудно сказать. Но только 27 числа простой народ начал громить немецкие магазины. Полное бездействие, растерянность, а попросту говоря, полное несоответствие высшей московской администрации своим должностям было причиной тому, что погром продолжался три дня, причем Петербургская центральная власть не получила официально из Москвы о том уведомления,
В Петербург долетели слухи о том, что при погроме чернь бранила членов императорского дома.
Бранили проезжавшую в карете В. Кн. Елизавету Федоровну. Кричали, что у нее в обители скрывается ее брат Великий герцог Гессенский. Хотели громить ее обитель. Помощника градоначальника торговки схватили на базаре, помяли, хотели убить и ему пришлось показать им нательный крест, дабы убедить, что он не немец, и уже после этого его спасли друзья в одной из соседних гостиниц. Охранное отделение видело в происходившем подпольную работу немецких агентов и наших пораженцев.
Государь был осведомлен обо всем в полной мере, а 30-го числа председатель Государственной Думы — Родзянко счел нужным доложить о происшедшем Его Величеству, хотя это вообще не входило в круг его обязанностей, а вне времени сессии — и тем более. Но Родзянко в то время как бы считал себя каким то сверх-инспектором всего происходящего в России по всем частям, и разъезжая по России, бранил всё и вся, кричал на всех и вся, обвиняя и всё и вся, всем докладывал. Эта его болтовня привела к тому, что на него перестали смотреть серьезно и когда позже он действительно говорил дельные вещи (при начале революции) ему вообще уже не верили как болтуну.
В этой поднявшейся сумятице сравнительно незаметно прошла и смерть Вел. Кн. Константина Константиновича, Президента Академии Наук, Главного начальника военно-учебных заведений, человека замечательного во многих отношениях. Я уже много говорил о нем в предыдущем томе.
Великий Князь скончался в Павловске 4-го июня и был похоронен со всей полагающейся ему помпой в соборе св. Петра и Павла, в Крепости 8 числа. Царица Александра Федоровна, по нездоровью, не могла быть на похоронах. Покойный оставил Академии Наук все свои рукописи, среди которых были и его дневники, которые он завещал опубликовать лишь через 99 лет. Академии же завещал Великий Князь и кольцо А.С. Пушкина.
В лице Великого Князя ушел из жизни человек большого ума, редкого политического таланта, хорошей души, доброго сердца. Ушел человек, принесший родине много пользы и особенно в области педагогической, по воспитанию нашей военной молодежи — будущих офицеров Русской Императорской армии. Такой молодежи, какую выпускали наши кадетские корпуса, не получала ни одна из европейских армий. Может быть с ней могла соперничать только германская, но у нашей было больше заложено добра и сердца.
В тот же день, 8 числа, я был вызван к военному министру генералу Сухомлинову переговорить о том, как оформить мое положение после производства в генералы и ухода из Корпуса жандармов. Генерал Сухомлинов знал меня уже давно, еще с моей службы в одно время с ним в Киеве при Драгомирове. Он не раз откровенно говорил со мной по некоторым злободневным вопросам. И на этот раз, окончив с моим личным делом, генерал перешел на злобу дня.
Его вновь начали травить, взваливая на него всю вину за недостаток артиллерийских снарядов. Генерал с документами в руках пояснял, насколько Вел. Кн. Сергий Михайлович ревниво оберегал свою область, поскольку он не подпускал никого к ней. Все это, конечно, отлично знают и он — Сухомлинов, конечно, не может о том кричать, взваливая вину на Великого Князя и т. д.
Министр надеялся, что теперь, с образованием Особого Совещания по артиллерийскому снабжению, дело двинется вперед, тем более, что Вел. Кн. Сергий Михайлович отстранен от Совещания, а его правая рука — генерал Кузьмин-Караваев, уволен от должности.
Перейдя к событиям в Галиции, генерал уже не в первый раз пояснял мне ошибочность Ставки идти на Венгрию, за что теперь и расплачиваются. И чувствуя вину, ищут виновных, ищут козла отпущения. Генерал очень волновался, но повторял, что Государь знает и понимает все. Государь знает, за что его не любит и преследует Вел. Кн. Николай Николаевич. Государь знает все и он справедлив. На эту справедливость только и надеялся генерал. Он был очень откровенен и надеялся, что я передам весь разговор Дворцовому Коменданту и он дойдет до Его Величества.
Задержавшись в Петербурге я побывал в Охранном Отделении. Там беспокойно смотрели на поднимающийся поход против правительства и радовались слухам об уходе Министра Внутренних Дел Маклакова. Несерьезный, даже легкомысленный министр, он носился с проектом упразднения Государственной Думы, не имея для проведения подобной реформы ни достаточного государственного ума, опыта, ни характера, ни людей, которые бы поняли его и пошли за ним по этому скользкому пути. Слухи же о проекте просочились в политические круги, в общество. Они возбуждали тревогу. За проектом видели реакционность Государя и Царицы. А между тем в тылу, которым должен был интересоваться Маклаков — был хаос. Во все вмешивались военные, Ставка.
Конечно было трудно, но он то — министр и не занимался этим насущным делом, а витал в высшей политике. Но до смерти князя Мещерского, имея в лице его идеологического руководителя, руководителя умудренного житейским опытом, Маклаков, в глазах некоторых еще казался как бы политической величиной, но после смерти князя на него перестали совершенно смотреть серьезно. И сам он чувствуя свою малопригодность и неспособность, уже просил раз Государя об уходе, но его удержали. С Московским погромом Маклаков был окончательно скомпрометирован. Хотя Московского Градоначальника и уволили, но все как бы ждали, а что же постигнет самого министра и его помощника генерала Джунковского. И уходу Маклакова радовались. Хотели серьезного настоящего министра внутренних дел, а не только занятного рассказчика.
9 июня состоялся спуск дредноута «Измаил». Церемония прошла блестяще, в присутствии Государя. Нельзя было не восхищаться деятельностью Григоровича. Только что на Юге, в Николаеве, Государь любовался работами на Черноморских верфях, теперь видел работу на Балтийских. Григорович был много счастливее своего сухопутного коллеги Сухомлинова. Он умел ладить с Государственной Думой, при том же самом Государе. Он был единственный и полный хозяин у себя в министерстве.
После краха Японской войны, никто из Великих князей уже не вмешивался в дела флота. Не то было у министра военного, на суше. Там чуть не каждый пожилой Великий князь в генеральских чинах считал себя знатоком и авторитетом. И интриг, и интриг в их окружении было — хоть отбавляй, что и показала война.
В этот же день узнали об оставлении нашими войсками Львова. Теперь уже никто не сомневался в очищении Галиции и то, что произошло там, называли катастрофой. Чувствовалось, а многими и высказывалось, что, Ставка не может справляться со своим делом.
И черного Данилова, и Янушкевича бранили очень. При таком настроении в Петербурге Государь выехал 10 июня в Ставку.
Настроение в Ставке было очень нервное. Сознавая непоправимость положения в Галиции, высшие представители Ставки решили искать опоры в «общественности». Уже вечером 11, в день приезда Государя стало известно, что, уступая просьбам Николая Николаевича, Государь решил заменить Сухомлинова генералом Поливановым, которого Государь не любил и которому он даже не доверял в полной мере, зная и про его интриги против Сухомлинова, и про его заигрывание с Думскими кругами, и про его дружбу с Гучковым.
Сухомлинову Государь послал следующее письмо:
Ставка, 11 июня 1915 года.
«Владимир Александрович,
После долгого раздумывания, я пришел к заключению, что интересы России и армии требуют вашего ухода в настоящее время. Имев сейчас разговор с Вел. Кн. Николаем Николаевичем я окончательно убедился в этом. Пишу сам, чтобы вы от меня первого узнали. Тяжело мне высказать это решение, когда еще вчера видел вас. Сколько лет проработали вместе и никогда недоразумений у нас не было.
Благодарю вас сердечно за вашу работу и за те силы, которые вы положили на пользу и устройство родной армии. Беспристрастная история вынесет свой приговор более снисходительный, нежели осуждение современников. Сдайте пока вашу должность Вернандеру. Господь с вами.
Уважающий вас Николай».
Стало известно и то, что по совету Великого Князя вместо Маклакова Министром Внутренних Дел назначается Н. Б. Щербатов. Его любил Великий Князь. А брат его состоял при Великом Князе.
Щербатов был крупный полтавский землевладелец и губернский предводитель дворянства. Князь был настоящий широкий, культурный русский барин, обладавший здравым умом, энергией и деловитостью. По коннозаводству он сделал многое и умел доставать у Государственной Думы нужные кредиты. Во время же войны князь был назначен инспектором всего конского состава армии с чрезвычайными полномочиями и принес делу много пользы. На новый пост его продвигал Вел. Кн. Николай Николаевич и Совет министров, смотревший на него, как на хорошую связь с общественностью.
За вечерним чаем в нашем вагон-столовой уже положительно говорили о новом курсе «на общественность», который принимается по настоянию Великого Князя, а посредником примирения правительства с общественностью является вызванный в Ставку умный и хитрый Кривошеин. Наш поездный Нестор-летописец, генерал Дубенский, побывав у Федорова и у Нилова, потолкавшись и в Ставке, уже совершенно переменил фронт. Он вдруг стал таким либералом и прогрессистом, что хоть куда. Щербатова он, оказывается, давно знает по лошадям, и расхваливал его во всю. С Поливановым, которого он всегда награждал нелестными эпитетами, он, оказывается, когда-то служил и отношения у них были самые лучшие. Его наш Дмитрий Николаевич восхвалял теперь весьма, а бедного Сухомлинова совсем разжаловал в разряд легкомысленных.
Разошлись мы поздно и старик долго затем гулял по коридору нашего вагона, шлепая туфлями.
12, с утра все были встревожены и в ожидании, как и что оформится. От генерала Сухомлинова была получена Государем телеграмма о сдаче им должности Вернандеру. Сейчас же после завтрака приехал Поливанов и прямо с вокзала проехал к Великому Князю. Оттуда он был вызван через дежурного флигель-адъютанта к Его Величеству.
Немного спустя Поливанов вышел и стало известно уже от него об его назначении. Старшие поздравляли. Наш Димитрий Николаевич озабоченно и горячо доказывал, что лучшего выбора нельзя было и сделать, что он всегда говорил и т. д.
Генерал Поливанов и Кривошеий были приглашены к Высочайшему обеду. Вечером уже передавалось, что Государь в самых милостивых словах объявил Поливанову об его назначении, расспрашивая его про сына и расставаясь поцеловал его, желая успеха.
13 июня в 10 утра, Государь, как обычно, прошел в домик генерал-квартирмейстера на доклад. У крыльца дежурный офицер рапортовал Его Величеству. На крыльце без фуражки генерал Данилов. Доклад делался от Верховного Главнокомандующего. Его читал генерал Янушкевич перед большой картой, присутствовал и генерал Данилов
На этот раз на доклад был приглашен и генерал Поливанов, что было сразу же замечено и учтено, как особо хорошее отношение к генералу со стороны Великого Князя, который не допускал на доклады генерала Сухомлинова. После доклада Государь ходил несколько минут по аллее с генералом Поливановым, выслушивая какой то доклад. Фонды генерала еще более поднялись
Дубенский горячо упрашивал барона Штакельберга приказать фотографу Гану (Ягельскому) немедленно же снять Поливанова. Фельдъегерские офицеры, получив новое начальство, бегали особенно деловито. Даже появился их начальник — полковник Носов, нарядный и лихой. В Аракчеевском кадетском корпусе он отличался широкой и высокой грудью и был особенно молодцеватым. Маленькие кадеты старались подражать ему.
После завтрака пришел поезд со всеми министрами, во главе с престарелым Горемыкиным. Приехали: П. Л. Барк, С. Д. Сазонов, С. В. Рухлов, П. А. Харитонов, Кн. Шаховской и Кн. Щербатов. Все были в белоснежных кителях при орденах и звездах и только Кн. Щербатов, моложавый и веселый, был в защитной форме и высоких сапогах и выглядел совсем по военному. Горемыкин заехал к Великому Кн., после чего Великий Князь вышел к министрам, поджидавших премьера на скамейках около поезда. После ухода Вел. Кн. состоялось совещание министров у Горемыкина. Горемыкин объявил о новом курсе. Этот новый курс — «на общественность» не вязался с присутствием в Совете почтенного Щегловитова и маститого Саблера. Решено было просить Государя, для примирения с общественностью, заменить Щегловитова Александром Хвостовым, Саблера — Самариным.
После совещания Горемыкин имел доклад у Государя и вернувшись сообщил, что Его Величество соизволил на (назначение Самарина и Хвостова и что на завтра, в два часа, назначается заседание Совета министров под председательством Его Величества. Согласился Государь и на подписание декрета о новом курсе на имя Горемыкина.
Это была инициатива все того же Кривошеина, который составил и проект, и показывал его Вел. Князю.
Из лиц свиты заметно волновался всем происходящим князь Орлов. Его тучную, изнывающую от жары фигуру, можно было неоднократно видеть с портфелем в руках шествующим к поезду Великого Князя и обратно. Над этими деловитыми визитами не раз подтрунивал за чаем Государь.
Особенно торжественно, но спешно деловито, проходил то туда, то сюда Янушкевич. Погода была дивная, жаркая. В огороженном Барановичоком пространстве, где уютно в лесу расположились все поезда — было все на виду. Новости передавались из уст в уста. Министры были в ажитации. Ставка и того больше. Политический момент был очень важный. Получив приказание от Штакельберга, Ган бегал с аппаратом и даже с помощниками снимал и министров, и генералов, в одиночку, по два, группами. Вообще все указывало на важность переживаемого момента.
Нилов ругался и пил от жары сода-виски, Федоров радовался повороту на общественность, Воейков красный от жары, попыхивал сигарой и глубокомысленно ронял иногда: — политика нас не касается... Он не терпел Поливанова, с которым у него были какие то столкновения, но теперь тактично не говорил ничего против него и даже помог ему получить Высочайшее разрешение на временное проживание в лицейском флигеле в Царском Селе. Государь повелел предоставить и стол от Двора.
Вечером были у всенощной. После все министры обедали у Его Величества. Позже князь Орлов беседовал с Поливановым, после чего тот имел совещание с Янушкевичем и Даниловым о взаимной работе. Устанавливалась столь необходимая дружная работа Ставки с Военным министром, чего не было при Сухомлинове, которого Великий Князь не терпел.
14, воскресенье, все с утра в каком то приподнятом, праздничном настроении. С 10 утра Государь слушал доклад, на котором опять присутствовал Поливанов. Затем все отправились к обедне. Были и министры. Служили особенно торжественно. Пели отлично. Молебен был с коленопреклонением. На Высочайшем завтраке были Великие Князья и все министры. Завтракали в роще, под большим навесом. После завтрака под тем же навесом состоялось заседание совета министров под председательством Государя. Навес издали был окружен охраной, которой распоряжался сам Воейков. Заседание продолжалось от двух до пяти часов.
Кроме министров присутствовали Великий Князь, Янушкевич и московский генерал-губернатор князь Юсупов. Юсупову Государь предложил доложить о происшедшем в Москве погроме немцев. Волнуясь и жестикулируя, Юсупов приписал всю вину за погром министерству Внутренних дел и в частности генералу Джунковскому, которые де, покровительствуя постоянно немцам, возвращали из ссылки удаленных из Москвы немецких подданных и это возмутило, наконец, простой народ и он устроил погром. Московская же полиция не сумела ни предупредить его, ни прекратить.
Доклад продолжался более часу и произвел странное, неясное впечатление. Выходило так, что он сам натравливал население на немцев. После ухода Юсупова перешли к текущим вопросам по комплектованию армии, после чего Государь удалился.
Обсудили проект Высочайшего рескрипта Горемыкину о решимости вести борьбу «до полного торжества русского оружия», о том, что Государь ожидает «от всех правительственных и общественных учреждений, от русской промышленности и от всех верных сынов родины, без различия взглядов и положений, сплоченной дружной работы для нужд доблестной армии».
Объявлялось о созыве законодательных палат в августе месяце. Хитрый Кривошеий развил перед Великим Князем мысль о необходимости и желательности и впредь подобных высоких совместных совещаний представителей правительства и Ставки. Ловко и умно продвигали все выше и выше Великого Князя. У Янушкевича и так променявшего всякую стратегию и тактику на внутреннюю политику совершенно, видимо, кружилась голова.
Все расходились из палатки в счастливо-приподнятом настроении. Фотографы вновь ловили моменты. Вышедший из вагона Государь снялся в общей группе с участниками совещания.
Вскоре Государь вышел на прогулку и обронил шедшему с ним Дрентельну, что он так и знал, что в немецком погроме виноват Джунковский, что и заявил князь Юсупов. После прогулки Дрентельн передал слова Государя Джунковскому, вагон которого тоже стоял в роще. Джунковский с большим возмущением передал мне в тот же вечер и сказал, что он уже затребовал по телеграфу выслать ему немедленно из Петербурга все данные по затронутому вопросу.
Пикантно было то, что Юсупов и Джунковский были в очень хороших отношениях и потому обвинения Юсуповым казались очень странными. Весь вечер доклад о виновности Джунковского был злободневной темой в обоих императорских поездах и все симпатии были на стороне Джунковского. По инициативе Великого Князя с Юсупова сняли командование войсками Московского округа. Он остался только Главноначальствующим. Все министры еще раз были приглашены к Высочайшему столу и уже поздно вечером их поезд отбыл в Петербург.
Оставшиеся обсуждали происшедшее. Некоторые генералы Ставки казались какими-то именинниками. Было даже комично. Роль Кривошеина понимали, как желание заменить собою Горемыкина. Но Государь верил Горемыкину. Он был стар, но был честен, понимал нашу общественность и превыше всего ставил волю Монарха. Это, конечно, многим не нравилось.
Начавшийся сдвиг политики правительства в сторону общественности совпал со странными, нехорошими, доходившими до нас слухами. Из Москвы были получены письма, в которых говорилось про состоявшееся в Москве совещание представителей Земств и Городов, которое вынесло постановление добиваться устранения Государя от вмешательства в дела войны, и даже верховного управления, об учреждении диктатуры или регенства в лице Вел. Кн. Николая Николаевича. Заговорили о заключении Императрицы Александры Федоровны в монастырь и это связывалось со Ставкой и с нашим князем Орловым.
Эта сплетня о плане заточения Императрицы распространялась среди обслуживавших Государя лиц еще в прошлый майский приезд в Ставку и шла из купе князя Орлова. В ту поездку князь Орлов позволил себе как-то особенно резко бранить Государыню, не стесняясь тем, что в соседних вагонах находился сам Государь, а нехорошие эпитеты князя слышали не только собеседники князя, но и прислуга и фельдъегерские офицеры, вертевшиеся тут же в его купе-канцелярии.
Это вызывало тогда большие разговоры. При дряхлости министра двора, никто не мог воздействовать на князя.
В один из вечеров того пребывания в Барановичах, генерал Дубенский, большой патриот и не менее большой болтун, предложил мне настойчиво прокатиться на автомобиле, так как ему, кстати, надо и кое-что мне сказать. Когда мы отъехали довольно далеко, генерал исподволь, осторожно стал рассказывать мне, что существует план заточения Императрицы в монастырь. Что замысел этот идет из ставки и что к нему причастен князь Орлов, что особенно и озабочивает его, Дубенского. А князь даже рассказывал это, по секрету, конечно, лейб-хирургу Федорову. От Федорова это услышал Дубенский и вот он считает, что это надо бы доложить Дворцовому коменданту. Я слушал молча, обдумывая как выйти перед Дубенским из щекотливого положения, создаваемого рассказом, в котором была доля правды, о которой уже знал Воейков.
«Что за вздор, Димитрий Николаевич, — сказал я наконец. Заточить Царицу в монастырь при живом то Государе. Да разве это возможно. А как же с Государем то будет. Ведь это же заговор, революция...»
Дубенский молчал. Видимо он не ожидал, что я буду реагировать именно таким образом. Мы перевели разговор на другое, порешив, что все это сплетни, и так вернулись к нашему поезду.
Но я был встревожен. Выступать перед Дворцовым комендантом с официальным докладом по поводу только что слышанного, это значило обвинять близкое Государю лицо по свите в государственной измене. Для этого надо было иметь более веские данные, чем рассказ Дубенского, к словам которого мы привыкли уже относиться с большой осторожностью Мы прежде всего помнили, что это писатель-журналист. Воейков же просто его не переваривал, а он боялся Дворкома, как огня. К тому же я знал что Дворком (Воейков) уже осведомлен об этих слухах.
Слух об заточении сделался достоянием всей свиты. Знала о нем и прислуга. Дошло и до Их Величеств. Знали дети. Лейб-хирург Федоров лично рассказывал мне (и другим) что придя однажды во дворец к больному наследнику он увидел плачущую Вел. Кн. Марию Николаевну. На его вопрос что случилось, Великая Княжна сказала, «что дядя Николаша хочет запереть «мама» в монастырь». Сергею Петровичу пришлось утешать девочку, что все это, конечно, неправда.
В тот же прошлый приезд в Барановичи уже было обращено внимание на странную дружбу, возникшую у князя Орлова с Вел. Кн. Николаем Николаевичем. Будучи в Барановичах князь Орлов каждый день ходил к Великому Кн., часто с портфелем и иногда они ездили вместе кататься на автомобиле. Все это знал и видел из окон своего вагона Государь. Он не скрывал иногда тонкой иронии, указывая лицам свиты за пятичасовым чаем на уезжающих друзей.
Знавшим характер Государя было ясно, что эта новая дружба не очень нравится Государю.
Слухи о какой-то интриге, которую как бы боялись называть своим настоящим юридическим термином, т. е., заговором, были столь настойчивы, что даже такой осторожный и тонкий человек, как Мосолов, и тот имел беседу с графом Фредериксом Последний не хотел верить в серьезность слухов, называл их сплетнями и тогда так и решили во дворце, что это великосветская сплетня, пущенная князем Орловым. Ему приписывали много удачных острот и словечек
Но вот теперь, в настоящую поездку, в настоящий момент, в связи с пришедшими из Москвы сведениями об устранении Государя, слух о заточении Императрицы приобретал большой смысл и получал серьезный характер.
Тогда же я получил письмо доклад из Петербурга, где мне достоверно сообщали, что в кружке А. А. Вырубовой уже имеются сведения о заговоре, о том, что хотят использовать Вел. Кн. Николая Николаевича, что Государыня хорошо осведомлена об интригах и что уехавший 15 числа на родину Распутин, советовал остерегаться заговора и «Миколу с Черногорками». Из Царского мне писали, что настроение Императрицы болезненное, пасмурное, нервное. Что Царица недовольна всем, что произошло в Ставке, что она рвет и мечет на Орлова, Дрентельна, Джунковского.
Тогда мы, люди стоявшие близко к делу, особенно сильно жалели, что на посту министра двора был уже не работоспособный, дряхлый, угасавший с каждым днем, граф Фредерикс. Ему было более 77 лет. В течение дня он мог работать в полном уме только каких-нибудь два часа и то в определенное время. И его рвали в это время на части для подписи нужных распоряжений. Его функции по частям исполняли разные лица свиты, но они не имели права делового доклада по ним Государю и их частные доклады походили скорее на интриги. В свите был развал. За князем Орловым тянулся полковник Дрентельн. Получалось дикое ненормальное положение: самая ближайшая Царю его часть — Военно-Походная Канцелярия, была в оппозиции к Государю и его семье, а ее главный начальник — Главнокомандующий Императорской Главной Квартирой, Фредерикс, который по должности министра двора должен бы и объединять и руководить всей свитой — был развалина.
Наш дворцовый комендант Воейков отлично понимал и всю ненормальность, и вою серьезность тогдашнего положения, и он горой встал за Государя и Царицу, хотя и понимал отлично их ошибки, особенно в отношении Распутина.
Воейков был настороже и это дало мне право записать тогда в мой дневник и сообщить в письме в Москву следующее:
"Мы знаем все, что надумали в Москве на съезде и если правительство, вернее Его Величество, идет навстречу общественным кругам, то очень ошибаются демагоги вроде Гучкова, думая, что им удастся государственный переворот. Это учитывается и кому надо — тот начеку".
В те дни погода стояла теплая, даже знойная. Лето было в расцвете. Дивно хорошо. Почти каждый день Государь перед чаем выезжал прокатиться в автомобиле или гулял пешком. Его сопровождали обычно: Воейков, Саблин, Дрентельн, Граббе, Федоров.
На 22 было предположено проехать в Беловеж. Государь был там последний раз в 1912 году, о чем рассказано у меня за тот год. Теперь там был новый заведующий — г. Львов, женатый на сестре Штюрмера. Старый управляющий Голенко, получивший повышение в Москву, оставил по себе память устройством после 1912 г. отличного музея.
В 1913 году в Беловеже охотился, как гость Его Величества, князь Монакский — Альберт. Он остался в восторге от пущи и ее охоты, убил несколько зубров, скелеты которых подарил французской и английской академиям. После него охотился Вел. Кн. Николай Николаевич, а на 1914 год Государь предполагал пригласить на охоту Императора Вильгельма. И вот война...
Как все это меняется, так припоминал я, едучи 22 рано утром в Беловеж вместе на автомобиле гофмаршальской части, который вез заготовленный завтрак.
Быстро летели наши автомобили. Нам предстояло сделать около 200 верст, но головной шофер ошибся и мы накрутили до 300. Последние верст двадцать путь шел по самой пуще. Красота. Лес вековой. Тишина. Прохлада. Солнышко с трудом пробивается сквозь чащу. Нет, нет да и ударит в лицо, а затем опять тень.
Наконец доехали. Поднялась суета. Государь приехал только в три часа. С фронта были получены сведения от Алексеева о немецком прорыве. Государь отменил было поездку, но, получив дополнительные сведения об успешной ликвидации прорыва, выехал. Позавтракав, осмотрели музей, много гуляли и к обеду вернулись в Барановичи. Государь был очень доволен прогулкой и на другой день генерал Воейков передал мне лестный отзыв Его Величества о службе моего отряда.
Между тем войска Юго-3ападного фронта упорно отбиваясь, продолжали отступать. Отступление стало захватывать и фронт генерала Алексеева. Положение делалось все тревожней и тревожней. 27-го Государь выехал из Ставки и 28-го вернулся в Царское Село. 
 

Глава одиннадцатая
Июль и август 1915 г. — Настроение Императрицы Александры Феодоровны. — Твердость Государя в перемене курса. — Отношение общества к новым министрам. — Молебны 8 июля. — Годовщина войны, приказ Государя. — Открытие Государственной Думы. — Назначение комиссии для расследования непорядков по снабжению армии — День 30-го июля, производство гардемарин. — Назначение Наследника шефом Новочеркасского казачьего военного училища — Государственная Дума в начале августа. — Доклад генерала Джунковского о Распутине и его последствия. — Неблагополучие на фронте и мнение о нем Поливанова. — Паническое настроение генерала Алексеева. — Отступление. — Хаос в тылу. — Нарекания на Янушкевича и Николая Николаевича — Настроение в Государственной Думе — Слухи о регентах. — Интриги против Их Величеств. — Женская вражда. — Царица борется за мужа и за Наследника. — Отношение к интригам Государя. — Решение Государя заменить собою Вел. Кн. Николая Николаевича. — Отправка Поливанова с письмом к Великому Кн. — Отправка графа Шереметева с письмом к Воронцову-Дашкову. — Отношение Думы, правительства и общества к намерению Государя. — Ходатайство о непринятии командования. — Твердость Государя. — Увольнение Джунковского от должностей. — Пресса и Распутин. — Ответ графа Воронцова-Дашкова — Перемены в Ставке. — Заседание Совета Министров в Высочайшем присутствии 20-го августа. — В Охранном Отделении. — У информатора — Государь у Императрицы-Матери — Несогласия в Совете министров. — Коллективное письмо восьми министров к Государю — Открытие Государем Особых Совещаний 22-го августа. — Отъезд Государя в Ставку. — Опала князя Орлова. — В поезде.

Императрице Александре Федоровне нездоровилось. Она очень нервничала. Она была против только что совершившейся поездки Государя в Ставку, против всего того, что сделал там Государь, против нового политического курса, против новых министров. Назначение Самарина и Щербатова доводило Царицу до слез. Верившая в Распутина, как в Бога, Царица считала с его слов, что все, что было сделано в Ставке — все от дьявола. Весь новый курс и новые назначения придуманы, чтобы повредить «старцу» и прока из них не будет.
Хорошо только то, что делается с его совета, с его благословения, чему он «прозорливец помогает», своими молитвами. Все что идет вразрез с его советами, а тем более направлено против него — обречено на неудачу.
И больная Государыня страдала, болела душою, старалась направить своего Августейшего супруга на правильный по ее мнению путь, с которого его сбили враги «друга», враги «Божьего человека», а следовательно и враги Государя и России, люди, идущие против самого Бога.
Из далекой Сибири приходили не всегда ясные телеграммы, которые были понятны только его духовным ученицам, кто верил в него, как в прозорливца. Распутин поехал в Сибирь со своим другом Варнавой, архиепископом Тобольским. Варнава прислал 20-го числа Царице такую телеграмму:
«Родная Государыня, 1-го числа в день святителя Тихона чудотворца, во время обхода кругом церкви в селе Каробийском, вдруг на небе появился крест. Был виден всем минут 15 и так, как святая церковь поет — «Крест царей, держава верных утверждение», — то и радую вас сим видением. Верую, что Господь послал это видение-знамение, дабы видимо утвердить верных своею любовью. Молюсь за всех вас».
Около больной Царицы все пожелания и предсказания старца истолковывались зоркой охранительницей его интересов А. А. Вырубовой. Она в постоянных с ним сношениях. Их интересы общие. Накануне его отъезда она впервые после своей болезни выехала из дому. Теперь все более и более оправлялась она с увеличивающей энергией начинает работать на Старца. Ей помогают и фанатичные поклонницы Старца, и те спекулянты военного времени, которые коммерчески стараются использовать его.
Но Государь был тверд в проведении нового курса, который он считал полезным для дела войны. Вслед за назначением Поливанова и Щербатова он заменил Щегловитова Александром Хвостовым, а обер-прокурора Саблера — Самариным. Все эти новые назначения были приняты обществом с радостью.
Генерал Поливанов давно считался сторонником и любимцем Государственной Думы. Даже враги отдавали справедливость его уму, знаниям и работоспособности, хотя и считали его большим интриганом.
Князь Щербатов пользовался большим уважением в общественных кругах, слыл за хорошего человека. В члены Государственного Совета он был избран от Земства. О том, подходит ли он к должности министра внутренних дел, общество, конечно, не думало. Но, надо отдать ему справедливость, что он сразу же понял, что генерал Джунковский совершенно не соответствовал посту товарища министра, заведывающего полицией и сразу же стал думать, как бы ему найти почетный уход.
Александру Хвостову, который был членом Государственного Совета и сенатором, радовались, прежде всего, потому, что он заменил Щегловитова, которого недолюбливала либеральная общественность и ненавидели все евреи. Явные и тайные революционеры понимали, что Щегловитов, умный и железной воли человек, мог бы в нужный момент задушить какую угодно революцию, лишь бы ему дали во время соответствующую власть и права. Поэтому его уходу и радовались, радовались и потому, что его считали сторонником Распутина. Последнее было совершенно неверно.
Щегловитов совершенно игнорировал Старца, никаких его просьб не исполнял и тем навлек на себя даже нерасположение Царицы, как человек черствый и жестокий. Но кто-то пустил сплетню, что он распутинец и этому верили.
Но в хороших общественных кругах больше всего радовались назначению Обер-Прокурором Святейшего Синода Самарина. Александр Димитриевич Самарин, член Государственного Совета, Московский предводитель дворянства, сын известного славянофила, был образованный, дивной души, независимого образа мыслей, чисто русско-православный человек. Самарин пользовался большим уважением в Москве и уважением дворянства всей России. Считали, что он внесет новую, светлую струю в управление Церковью и сумеет парализовать попытки влияния на ее дела со стороны приверженцев Распутина. Сразу же пошли легенды, что он принял пост под условием, чтобы Распутин навсегда покинул Петербург и т. д. Никаких таких условий он не ставил, но они так отвечали желаниям общества, что легенде верили и ей безмерно радовались.
При таком хорошем общественном настроении 8 июля по всей России были отслужены торжественные молебны с крестными ходами о даровании победы, а 19 июля состоялось открытие сессии Государственной Думы. Оно явилось триумфом генерала Поливанова, выступление которого имело большой успех. В тот же день был опубликован Высочайший приказ по армии и флоту, подбодрявший войска на новые испытания, жертвы и подвиги.
27 июля были сделаны новые шаги навстречу общественности. Товарищем министра Внутренних Дел был назначен товарищ Председателя Государственной Думы князь Волконский.
Это назначение, конечно, было не деловое, а только политическое (домашнее) и удивило многих не в пользу князя Щербатова. В тот же день Поливанов заявил, в закрытом заседании Государственной Думы, о назначении по Высочайшему повелению Верховной комиссии с участием представителей от законодательных учреждений для расследования непорядков по снабжению армии. Заявление было встречено восторженно. Поливанову устроили настоящую овацию. Это был, конечно, прежде всего, удар по Сухомлинову.
Вражда к нему со стороны Ставки, со стороны политических врагов, как Гучков и другие, была настолько велика, что не обращали внимания даже на то, что подобный шаг прежде всего наносил удар нашему престижу в глазах союзников. Что всякое преследование теперь, во время войны преждевременно и неуместно. Умные интриганы делом Мясоедова валяли Сухомлинова, а через голову последнего заносили удар по трону. Но Николай Николаевич и Поливанов были очень мстительны, а Государь не отдавал, видимо, отчета себе, как может развернуться это дело. Некоторые правые вспоминали как сдал Он, Государь, в свое время П. Н. Дурново, Владимира Трепова, Курлова. Теперь сдает Сухомлинова...
30 июля, в день рождения Наследника, Государь оказал новую милость казачеству. Наследник был назначен шефом Новочеркасского Казачьего Военного Училища. Оказано было внимание и столь любимым морякам. В этот день, утром, перед царкосельским большим дворцом Государь произвел гардемарин в офицеры. Государь обошел фронт с Наследником и сказал молодежи небольшую, но весьма прочувственную, простую задушевную речь. — «Верьте, сказал он, между прочим, как бы не были тяжелы времена, которые переживает наша родина, она все же останется могучей, нераздельной и великой, какой мы привыкли ее видеть с детства».
Затем Государь поздравил гардемарин офицерами.
Август месяц начался нехорошо. 1 числа в Государственной Думе к. д. Аджемов, соц.-демократ Чхенкели и соц.-революционер Керенский произнесли резкие против правительства речи, а председатель правых, бывший Нижегородский губернатор Алексей Хвостов, говоря о немецком засилье смешал с грязью Министерство Внутренних Дел, и высмеял непригодность ушедшего Маклакова и оставшегося Джунковского. Речь этого правого депутата, как он сам говорил про себя — «человека без задерживающих центров», по резкости и по нападкам на власть была гораздо хуже речей «левых» и потому произвела на всех особенно сильное впечатление. Было в ней что-то не только демагогическое, но даже страшное для власти.
4-го числа произошло событие, коснувшееся Распутина, а потому всполошившее и его сторонников и противников.
Одним из ярких анти-распутинцев считался генерал Джунковский, про которого даже говорили, что он как-то побил Распутина, что, конечно, являлось полнейшим вздором, но когда об этом спрашивали генерала, то он в ответ только загадочно улыбался — понимай как хочешь.
Оба они, министр и его помощник, после знаменитого скандала «у Яра», в общем ничего неприятного Старцу не сделали. И вот теперь, четыре месяца спустя, 4 августа, Джунковский, воспользовавшись правом Всеподданнейшего доклада по делам полиции, сделал Государю в Царском Селе доклад о Старце, взяв за основу скандал «у Яра».
Джунковский, состоя в правительстве и в свите Государя, по существу оставался москвичом, принадлежавшим кружку Вел. Кн. Елизаветы Федоровны. Там были все его воспоминания по приятной, службе при Вел. Кн. Сергее Александровиче, по губернаторству, по его личным, общественным и сердечным симпатиям. Оставшаяся при Елизавете Федоровне его сестра Евдокия Федоровна, являлась его живою, физическою связью с Москвой.
И вот, теперь, действуя в полном идейном согласии с главными Московскими антираспутинскими кружками с одной стороны, с другой же стороны, не будучи связан с Maклаковым, который ушел, и поддавшись вновь (как в 1905 году) поднимающейся волне общественного движения, главный исток которой опять таки Москва, Джунковский решил выступить против Распутина. При Маклакове он получил право доклада Государю по делам охраны Его Величества, т. к. жандармерия (а он Командир Корпуса жандармов) охраняет Государя при Его следованиях по железным дорогам. Будучи принят 4 августа, он и сделал доклад, но только не по охране, а про Распутина.
Изложив биографию и характеристику Распутина со всеми его дамскими похождениями до скандала «У Яра» включительно, что было изложено особенно подробно, генерал выяснил, насколько Распутин вредит престижу власти, Церкви, Государю и Его семье. Все враги монархии, режима стараются использовать имя Старца в борьбе с правительством, и поведение Распутина дает им отличное и полезное оружие. Доклад продолжался долго. Окончив его генерал оставил Государю письменный доклад.
Вышедши с доклада Джунковский был очень взволнован.
Сев в автомобиль, где его ждал секретарь Л. А. Сенько-Поповский, составлявший письменный доклад, приказал ехать в Петербург. Взволнованный генерал передал, что Государь выслушал доклад очень внимательно. Он предлагал вопросы и после окончания доклада очень милостиво поблагодарил генерала, сказав, что он впервые слышит всю эту правду, что он очень рад узнать правду и просил генерала и впредь докладывать ему все про Распутина, но только, чтобы он держал это в полном секрете.
Рассказывая про доклад, Джунковский был счастлив, что ему удалось так успешно выполнить долг не только перед Их Величествами, но и перед родиной. Генерал был в таком приподнятом восторженном патриотическом настроении, что оно передавалось и захватило и Сенько-Поповского, тем более, что он много работал по составлению доклада.
В тот же день они оба выехали в Москву, где должны были быть на освящении чьей то церкви.
Устный доклад Джунковского действительно произвел на Государя большое впечатление. Государь очень рассердился и приказал дабы Распутин немедленно выехал на родину. Это повеление было передано через Вырубову. Никогда, по словам Распутина, Государь не сердился на него так сильно и долго, как сердился после того доклада Джунковского. И 5 августа Распутин выехал в Покровское.
А.А. Вырубова с сестрой привезла его на вокзал в автомобиле. Группа поклонниц проводила его. Несколько филеров Охранного Отделения, которые наблюдали за ним, выехали вместе с ним.
Некоторые думали, что на этот раз Распутину пришел конец, но напрасно. Друзья Старца дружно поднялись на его защиту. В Москву для проверки сообщенных Джунковским сведений о скандале «У Яра» был послан, неофициально, любимец царской семьи, флигель-адъютант Саблин. Туда же выехал с той же целью и пробиравшийся в доверие к Анне Александровне, Белецкий. Стали собирать справки. Уволенный Московский градоначальник Андрианов сообщил оправдывающие Старца сведения. Он переменил фронт. Все делалось тихо и секретно, по семейному.
На фронте было неблагополучно. Отступление наших войск продолжалось. Отступательное настроение Юго-Западного фронта передалось и Северо-Западному. Главнокомандующий последнего генерал Алексеев, главным советником которого являлся состоявший при нем генерал Борисов (личность довольно загадочная и неясная) все больше и больше проникался идеей отступления и в первой половине июля это его настроение настолько не соответствовало настроению подчиненных ему высших начальников, что из нескольких военных центров в Ставку были посланы полные информации о неправильности действий генерала Алексеева и о непригодности его к его роли. Великие князья Кирилл Владимирович и Андрей Владимирович, по просьбе фронтовых начальников, докладывали о том, какое паническое впечатление производят распоряжения и действия генерала Алексеева.
В Ставке царила растерянность. Николай Николаевич был величина декоративная, а не деловая. Уже в половине июля генерал Поливанов, выдвинутый на его пост Ставкой, сделал в Совете Министров доклад о той растерянности и охарактеризовал деятельность Ставки очень резко и нелестно. — «Назад, назад и назад — только и слышно оттуда», — говорил Поливанов. — «Над всем и всеми царит генерал Янушкевич...
Никакой почин не допускается... Молчать и не рассуждать — вот любимый окрик из Ставки... Печальнее всего, что правда не доходит до Его Величества... Повторяю господа: отечество в опасности», — закончил свой потрясающий доклад Поливанов.
В половине июля немцы перешли Вислу. 22 мы оставили Варшаву, а 23 Ивангород. Начались атаки Осовца. Генерал Алексеев окончательно растерялся. Его паническое настроение настолько развращающе действовало на окружающих, что у штабных офицеров возникла мысль убить генерала Алексеева ради спасения фронта. Великому Князю Андрею Владимировичу пришлось долго убеждать офицеров не делать этого, дабы не вносить еще больше беспорядка.
4 августа пала крепость Ковно. Комендант бежал. Сдача Ковно подняла слухи об измене. Ставка так сама приучила к тому, что всякую ее неудачу объясняли какой-нибудь изменой, чего на самом деле не было, что и теперь этой новой сплетне верили.
6 августа сдался Новогеоргиевск. В этот день Поливанов заявил в Совете министров: — «Военные условия ухудшились и усложнились. В слагающейся обстановке на фронте и в армейских тылах можно каждую минуту ждать непоправимой катастрофы. Армия уже не отступает, а попросту бежит. Ставка окончательно потеряла голову...»
10 августа пал Осовец. Эвакуируют Брест-Литовск. Ставка Верховного Главнокомандующего перешла из Барановичей в Могилев. При отступлении срывается с мест мирное население и гонится внутрь страны.
Отовсюду, с Запада на Восток, идет насильственная эвакуация еврейского населения, которое заподозрено в массовом шпионаже на немцев. Все эти русские и еврейские беженцы, как саранча двигаются на восток, неся с собою панику, горе, нищету и болезни. Благодаря отступлению театр военных действий, как таковой, увеличивается и автоматически переходит под власть военных. Новая власть не успевает организоваться, всюду беспорядок, хаос. Имя генерала Янушкевича на устах у всех, его ругают все — и статские, и военные, а еврейское население его просто проклинает. Популярность Вел. Кн. Николая Николаевича падала с каждым днем. В Петербурге и в правительственных кругах винили во всем Янушкевича, которого больше всех валил теперь своими потрясающими докладами генерал Поливанов, которому верила вся общественность. Его называли даже, как желательного премьера на место Горемыкина.
Тяжелое положение усугублялось поведением Государственной Думы, которая вместо того, чтобы помогать правительству, играла в оппозицию и сеяла смуту, стремясь к расширению своих прав. Дума хотела добиться ответственного министерства, что прикрывалось пока фразами о правительстве «пользующемся доверием страны». Из Думы муссировались слухи, что Царица хочет сепаратного мира. Говорили о желательности регенства Вел. Кн. Михаила Александровича.
Слухами этими очень растравляли и без того подозрительную и мало кому доверявшую Царицу. Царице передавали, что главная интрига против Их Величеств ведется в Киеве, где над ней работают Великие Княгини сестры — черногорки. Они мечтают видеть на престоле Вел. Кн. Николая Николаевича. Одна из весьма пожилых почтенных , придворных дам, игравшая когда-то роль при дворе, была принята Вел. Кн. Милицей Николаевной. Последняя так резко выражалась о Царице, что почтенная дама заметила, что она не может продолжать разговора если Великая Княгиня не прекратит своих резкостей. Конечно, все это женскими путями доходило до Царицы.
Великие Княгини сестры-черногорки, когда то подруги Царицы и поклонницы Распутина, теперь ненавидели Царицу и она отвечала им тем же. Сестры добивались возвышения Николая Николаевича. Царица со всем жаром любви к мужу и сыну защищала их и их права. И она толкала Государя на защиту их. Она раскрывала интриги и настаивала на принятии против них мер.
Нервно больная, религиозная до болезненности, она в этой борьбе видела борьбу добра со злом и в этой борьбе она опиралась на Бога, на молитву, на того, в чьи молитвы она верила — на Старца.
Старец же, которому Вел. Кн. Анастасия и Милица Николаевны когда то кланялись до земли и целовали руку, которого они когда-то рекламировали, а еще не так давно защищали от полиции — мстил им. Мстил им с той же горячностью, с какой они теперь вредили ему за то, что он не оправдал их надежд и променял их на Вырубову, которую они же познакомили с ним. Да и его то, Старца никто иной, как они, продвинули к Их Величествам.
Государь знал обо всех этих замыслах, но, видимо, не верил им. Безусловно, не верил он в то, что Николай Николаевич принимает в этом личное участие, хотя Маклаков, будучи министром, докладывал ему о секретных сношениях Великого Князя с Гучковым; перед самым своим уходом доложил о перехваченном письме Гучкова к Великому Князю, письме, которое очень компрометировало их обоих и о котором в то время много говорилось в свите.
Знал Государь и обо всех забеганиях в Ставку некоторых министров, о вмешательстве Ставки в дела внутреннего правления, знал как все больше и больше зазнавался в сношениях с министрами Янушкевич и понимал, что все это не могло делаться без ведома Великого Князя.
Выше уже говорилось, как относился Государь к странной дружбе Великого Князя и князя Орлова. В результате доверие Государя к Великому Князю пошатнулось. К Орлову оно совсем пропало. Был заподозрен полковник Дрентельн (когда-то очень друживший с А. А. Вырубовой). С ними связывали Джунковского.
Но, пока дело касалось лично Государя, как монарха, пока дело шло о личных против Него интригах, Государь большой фаталист и человек искренно веривший в верность Армии и ее начальников, не выражал намерения принимать какие либо предупредительные меры. Но, когда разраставшаяся катастрофа на фронте стала угрожать чести и целости России, Государь вышел из своей казавшейся пассивности.
Отлично осведомленный обо всем, что делалось в Ставке, в армиях, в тылу, хотя правду часто старались скрыть от него, болея, как никто за неудачи последних месяцев, Государь после падения Ковно решил сменить Верховного Главнокомандующего и стать во главе Армии.
Оставлять Великого Князя с его помощниками на их постах было невозможно. Заменить его каким либо, хотя бы и самым способным генералом нельзя было без ущерба его достоинству члена Императорского Дома. Выход был один — Верховное Главнокомандование должен был принять на себя сам Государь. И в сознании всей великой ответственности предпринимаемого шага, в сознании лежащего на нем долга перед Родиной, ради спасения чести России, ради спасения ее — самой, Государь решился на этот шаг в критическую минуту войны.
Решение было задумано, зрело продумано и принято Государем по собственному побуждению. Принимая его Государь исходил из религиозного сознания долга перед Родиной, долга монарха — ее первого слуги и защитника.
В своем решении Государь находил опору в Царице Александре Федоровне. И если Государь смотрел на предстоящий шаг с точки зрения интересов России и войны, то Государыня видела в нем также и предупреждение государственного переворота, задуманного против Ее Августейшего супруга, против ее любимого сына.
8 августа Военный министр Поливанов выехал по повелению Государя в Могилев, куда была переведена Ставка Верховного Главнокомандующего с письмом от Его Величества к Великому Князю.
В своем письме, с которым Государь ознакомил Поливанова, Его Величество сообщал, что переживаемый на фронте момент настолько тревожен, положение настолько плохо, что Государь считает своим долгом стать во главе армии. Что он берет себе начальником генерала Алексеева. Великому Князю предлагалось быть Наместником Кавказа, вместо увольняемого по болезни графа Воронцова-Дашкова, причем в качестве помощника по военной части, ему предлагается генерал Янушкевич. Предлагается взять на Кавказ и князя Орлова.
9 августа вечером Поливанов вручил письмо Великому Князю, которому доложил предварительно о принятом Государем решении. Великий Князь перекрестился широким крестом и старался казаться спокойным и довольным. 10-го Поливанов передал генералу Алексееву, в Волочиске, повеление Его Величества и днем 11 вернулся в Царское Село.
В тот же день Государь принял генерала и выслушав доклад о поездке, горячо благодарил его и трижды поцеловал.
В тот же день Государь отправил письма о своем решении Наместнику Кавказа больному графу Воронцову-Дашкову, поручив отвезти его на Кавказ флигель-адъютанту графу Димитрию Шереметеву, женатому на дочери графа, Ирине Илларионовне. На вопрос графа, должен ли он доложить об этой командировке Начальнику Военно-Походной канцелярии князю Орлову, Государь ответил: нет.
После возвращения генерала Поливанова слух о намерении Государя принять верховное главнокомандование распространился по Петербургу.
Благородный порыв Государя не был поддержан ни Советом министров, ни обществом, ни Государственной Думой. Все сходились во мнении, что и Великого Князя и Янушкевича с Даниловым, конечно, надо сменить, но все были против того, чтобы Государь брал на себя Верховное Главнокомандование. Серьезные люди находили это опасным, как отвлечение Государя от дела управления государством, как удаление его от Петербурга, все же вообще боялись влияния на ход войны со стороны Царицы и стоявшего за ее спиной Распутина, в которых совершенно неправильно, совершенно неосновательно видели как бы немецких сторонников.
Второе соображение играло главную роль, и оно то и подняло тогда весь шум против решения Государя.
Совет министров, поставленный в известность о решении Государя Поливановым, поручил князю Щербатову переговорить с Дворцовым комендантом Воейковым, доказать ему всю пагубность предполагаемого шага и просить его помочь отговорить Его Величество от его решения. Щербатов виделся с моим начальником, говорил с ним и как один из доводов в пользу непринятия командования выставил тот, что Государя в новой его роли будет трудно, даже невозможно, охранять. Последний довод был, конечно, несерьезен. Воейков не был согласен с точкой зрения министров и высказывал твердое убеждение, что принятие Государем командования спасет положение и будет принято в Армии с восторгом.
Попытки отговорить Государя, сделанные министрами Сазоновым, Щербатовым и председателем Государственной Думы Родзянко оказались неудачными. Но довод Родзянко, что при неудаче, Государь подвергнет риску свой трон, Государь ответил: — «Я знаю, пусть я погибну, но спасу Россию». Слова пророческие.
Министр двора Фредерикс тоже выступил было с переубеждением. Он начал сразу заступаться за Великого Князя перед Государем, но Государь, хлопая рукой по папке, сказал: «Здесь накопилось достаточно документов против В. К. Николая Николаевича. Пора покончить с этим вопросом».
После этого разговора граф, руководимый генералом Мосоловым, высказывался за то, что Государю было необходимо принять командование, дабы спасти положение, но что позже можно передать командование в руки какого либо генерала.
15-га августа, вернувшийся из Могилева генерал Джунковский был приглашен экстренно к министру Внутренних дел князю Щербатову.
Князь объявил генералу, что он только что получил записку от Государя Императора: — «Уволить немедленно генерала Джунковского от занимаемых им должностей с оставлением в свите». Удар был и неожиданный и сильный. Только десять дней тому назад, после доклада о Распутине, Государь был очень милостив. Пораженный случившимся, генерал 16 отправил Государю письмо, прося как милости отчислить его из свиты и уволить в отставку, с тем что, подлечившись он будет просить о поступлении в действующую армию. Ответа на это письмо не последовало, оно было сочтено за демонстрацию.
Увольнение Джунковского подняло большой шум и это было сразу же приписано немилости Императрицы и проискам Распутина. Дело в том, что о докладе генерала узнали многие. Теперь говорили, что ездившие в Москву Н. П. Саблин и Белецкий привезли неблагоприятные для Джунковского сведения, сообщенные, будто бы, Юсуповым и уволенным градоначальником Адриановым. Последний искал теперь поддержки у А. А. Вырубовой и заявлял, что в знаменитом апрельском скандале «у Яра» Распутин ничего особенно скверного не делал и был оклеветан.
Эти слухи подогрели общие симпатии к уволенному Джунковскому. Он был завален письмами и телеграммами с выражением сочувствия. Принц Ольденбургский предлагал ему место при себе. Эти выражения симпатии были приняты в Царском Селе как демонстрация против Государыни. Это как бы окончательно уронило Джунковского в глазах Их Величеств, особенно, когда до них дошли слухи, что приехавший в Москву Джунковский, был принят почетно в московское дворянство, удостоился чествования дворянами и тогда, не стесняясь, рассказывал о своей борьбе с Распутиным и о его зловредной роли.
От Гучкова генерал получил тогда письмо, в котором тот, выражая свои сочувствия, прозрачно, указал что, когда придет момент, то новая Россия не забудет заслуг генерала и т. д. Поблагодарив автора за внимание, генерал ответил ему, что изменником своему Государю он никогда не был и не будет.
Стараясь позже полнее осветить истинную причину увольнения Джунковского и постигшей его немилости Государя, я узнал следующее.
Его начальник, князь Щербатов считал, что его уволили за то, что в появившейся в прессе статье о Распутине, Государь нашел некоторые фразы, тождественные с фразами доклада Джунковского. Дворцовому коменданту, Воейкову Государь сказал в те дни по поводу доклада Джунковского так:
«Джунковский меня очень удивил, поднимая вопрос, уже поконченный на докладе Маклакова два месяца тому назад».
Н. П. Саблин передавал мне, со слов Государя следующее. Сделав Государю доклад и уходя, Джунковский оставил Его Величеству письменный доклад о Распутине. В нем Государь нашел сведения, которых генерал не доложил Государю. Государь рассердился, назвал такой поступок не достойным и трусостью.
Мне же лично кажется, что истинная причина увольнения генерала кроется еще и в следующем. От генерала Джунковского Государь никогда не слышал доклада, предостережения о том, что подготовлялось в смысле «заговора». Не считал ли Государь (а Царица наверно считала) это молчание странным, если не подозрительным со стороны того, кто по должности должен был бы первым знать о том и доложить Его Величеству.
Не докладывалось ничего на эту тему Государю и со стороны князя Щербатова. Позже князь писал мне:
«Относительно вашего второго вопроса, могу вас заверить, что ни от кого из моих коллег по Совету Министров, ни от Маклакова (с которым я был еще по Полтаве в личных хороших семейных отношениях), ни от кого либо из подчиненных или многочисленных знакомых из самых разнообразных слоев общества, я никогда не слышал о замышлявшемся, будто бы, государственном перевороте в пользу В. Кн. Николая Николаевича, тем более не имел я основания говорить на эту тему с Государем.»
В следующие дни все разговоры вертелись около Распутина, тем более, что в «Биржевых Ведомостях» и в «Вечернем Времени» появились статьи о Старце. И если в первой, еврейской по издателю, газете там была вполне приличная биография, то во второй, считавшейся по имени Суворина, правой и националистической, была сплошная клевета и клевета гнусная на него.
Этому не удивлялись, потому что всегда под хмельными парами, Борис Суворин дружил с Гучковым. На Распутина клеветали, что Старец агитирует за сепаратный мир, что он пользуется покровительством немецкой партии, что за ним числится несколько судебных дел, прекращенных Щегловитовым. Все это была сплошная неправда, но публика всему этому верила, понимая между строк, что за всем этим стоит Императрица. Считавшийся патриотом, Борис Суворин вел тогда самую преступную антипатриотическую журнальную работу. Все это печаталось при наличности военной цензуры. Возмущенный Государь вызвал в один из тех дней Начальника Округа генерала Фролова и сделал ему строгое внушение. Генерал пригласил соредактора «Биржевых Ведомостей» Гаккебуша-Горелова и уже разругал его по военному, грозя и ссылкой, и Сибирью. Горелов ссылался на разрешение военной цензуры и был прав.
За него перед Фроловым и заступился заведовавший военной цензурой генерал Струков, добряк — старик, уж никак к роли цензора, да еще во время войны неподходящий, и дело заглохло.
Но в Царском Селе считали, что все, что касается печати, зависит от министра Внутренних дел, теперь от Щербатова, а потому и винили Щербатова в излишней мягкости, если не в попустительстве. Его считали ставленником и сторонником В. Кн. Николая Николаевича. Дни его были сочтены.
18-го августа вернулся с Кавказа с письмом от графа Воронцова флигель-адъютант граф Шереметев.
Мудрый старец, знавший Государя еще ребенком, склонялся перед волей Монарха стать во главе армии и считал необходимым, чтобы армия, под начальством Его Величества, была бы победоносной. Назначение же В. Кн. Николая Николаевича наместником Кавказа считал весьма желательным.
«Великому Князю — писал граф — легче управлять Кавказом, чем простому смертному, такова уже свойство Востока.»
В тот же день были подписаны указы: о назначении Янушкевича помощником Наместника Кавказа по военной части, Алексеева — Начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, Рузского — Главнокомандующим Северного фронта, а Эверта — Главнокомандующим Северо-Западного фронта.
О назначениях Поливанов протелеграфировал в Ставку и осведомил Совет министров. Все министры были довольны происшедшими переменами, но на следующий день, по решению большинства, упросили Горемыкина, дабы Государь принял Совет, с целью просить его не принимать командования. Инициатива принадлежала Кривошеину, которому все  хотелось спасти положение В. К. Николая Николаевича и наладить общую работу с общественностью. Он все еще думал, что заменит Горемыкина на посту премьера.
20-го, после обеда, в Царском Селе состоялось экстренное заседание Совета министров под председательством Государя. Все министры, за исключением Горемыкина и умного, положительного, хладнокровного министра юстиции, Александра Хвостова, убеждали Государя не принимать верховного командования. Косвенно Государя поддерживал Горемыкин. Государь, волновавшийся еще за обедом перед заседанием, был совершенно спокоен и, выслушав все доводы, твердо заявил, что его воля непреклонна и что через два дня он выезжает в Ставку.
В одной из модных пьес, шедших в Петербурге во время первой революции, один из героев говорит другому: «Жандарм — это человек, занимающийся государственными делами по ночам». Эта остроумная фраза всегда вспоминалась мне, когда я подъезжал к Охранному отделению.
Там, действительно, самая горячая, ценная работа происходила с вечера и часов до двух, трех, а то и позже, ночи. Время, когда туда стекались со всех концов столицы самые секретные сведения, полученные из разных кругов, групп, организаций, партий. Там они поступали в распоряжение самого начальника, расшифровывались, обрабатывались в течение ночи, продумывались и, уже утром поступали в виде гладких докладов Градоначальнику, Директору Департамента полиции, а иногда Министру.
В изложении первому и последнему сведенья обезличивались, теряли свою непосредственную остроту и ценность. Я говорю, конечно, про самые секретные, политические, так называемые «агентурные» сведения. Тут, в Охранном Отделении эти «агентурные сведения» были — слова живых людей, работающих в той или иной революционной организации, слова непосредственные, часто горячие, понятные начальнику политического розыска, заставляющие реагировать, принимать то или другое решение. Это была борьба. Для высшего же начальства это была лишь литература, иногда подкрашенная, формальная.
Тут, этими сведениями горел ответственный и за всю борьбу и за информацию о ней человек — Начальник Охранного Отделения, там их воспринимал и понимал уже по своему высокий начальник, который знал лишь, что эти сведения получаются каким-то секретным путем от каких-то секретных сотрудников. Тут — это нужные, необходимые, желанные люди, которых нужно беречь и оберегать, там — это дрянь продажная, которых можно и проваливать, как это сделал легкомысленно Джунковский с Малиновским. Надо быть такими министрами, как Плеве, Дурново, Столыпин, чтобы правильно понимать и начальника розыска и агентурные сведения. Понимать политический розыск и по данным его решать, что и как делать.
Столыпин был последним. После него приходили люди, думали, что они понимают происходящие события, делают полезное для родины дело и проходили бесславно, а иногда со вредом для родины. Так промелькнули Макаров, Маклаков, Алексей Хвостов и Протопопов.
В последнее время Охранное Отделение помещалось в особняке, принадлежавшем принцу Ольденбургскому, на Мыткинской набережной. Громадные комнаты, много их, лепные потолки, зеркала, люстры. В огромном дубовом кабинете я беседовал с генералом Глобачевым. Не глупый, работящий, исполнительный и глубоко порядочный человек, Глобачев был типичный хороший жандармский офицер, проникнутый чувством долга и любви к Царю и Родине. Но он был мягок и не мог по характеру наседать на начальство. Для мирного времени он был хорош, для надвигающейся смуты — мягок. У него не было ничего от Герасимова, который когда-то с Дурново и со Столыпиным скрутили первую революцию.
Удобно в чудных кожаных креслах. Обычный стакан чаю с лимоном перед каждым из нас. Со стен смотрят портреты Высочайших особ. Глобачев находил политический момент очень серьёзным. Катастрофа на фронте и в тылу почти полная. Вся левая общественность решила использовать момент и старается вырвать у Государя «ответственное министерство». А куда это приведет, Бог ведает. Некоторые депутаты договариваются в своих мечтаниях до Учредительного собрания. По инициативе Милюкова, из членов Думы и Государственного Совета организуется сплоченное большинство или Прогрессивный Блок. Он выставляет либеральную программу с требованием, в первую очередь, «правительства, пользующегося доверием страны». Первый шаг к ответственному министерству. Все министры склоняются на сторону Прогрессивного Блока. Против — Горемыкин. Он не сможет спеться с Блоком. Неизбежно столкновение.
Из Москвы только что телефонировали, что на закончившемся так называемом Коноваловском съезде представители «кадет» и «прогрессистов» постановили добиваться правительства, «облеченного доверием страны». Московская Дума сделала подобное же постановление и даже выбрала депутатов, чтобы просить о том Государя. Очевидно, что это решение облетит всю Россию и такие же просьбы и ходатайства потекут со всех сторон. Новый министр Внутренних дел, князь Щербатов, все это знает и понимает, но он совершенно не тот человек, который нужен сейчас. Это и не Витте и не Столыпин.
Было уже поздно, когда мы расстались, а мне надо было еще повидаться с одним старым приятелем, журналистом, связанным с министерством Внутренних дел.
Гостиная красного дерева. Музейные вещи. На стенах целая коллекция чудного Поповского фарфора. Камин, бронза. В соседней комнате стучит машинка. Подали чай. Тут целый ворох сведений про министров, но в них надо осторожно разбираться. Военный министр Поливанов, как всегда, интригует и бранит во всю Ставку с Янушкевичем. После первых дней его назначения, Ставка перестала осведомлять его о действиях на фронте и о своих планах. А он наивно думал, что он будет все знать. Ну и ругается и критикует все.
Сазонов нервничает и дошел до истерики, до настоящей истерики. Самарин — барин из Москвы, настраиваемый Москвою, будирует против Царского Села и буквально революционизирует Совет министров. Несмелые к нему прислушиваются, идут за ним. Ведь это же — «общественность». XX — влюблен, висит на телефоне и все время переговаривается со своей симпатией. Все бранят Горемыкина и подсовывают прессе кандидатуры: то Поливанова, то Кривошеина, как будущих премьеров. Кривошеий кадит Поливанову, а сам думает, как бы того обойти и придти на финиш первым. Но сам проводит взгляд необходимости совместной работы с общественностью, с Государственной Думой; или нужна диктатура, а диктатора не найдешь, или надо ладить — вот его формула. Это, конечно, самый умный, гибкий и тонкий из всех министров, но уже очень исполитиковался и как бы не провалился.
А Горемыкин, гордый царским доверием, не хочет знать никаких полевении, говорит, что всякие общественности — все это ерунда. Что, вот, примет Царь главнокомандование и все придет в порядок. Ни на какие уступки теперь идти не надо. Не время. Все это будет хорошо после войны. Вот, как думает старик.
Сказать вам про Распутина. Про него говорят. Говорят много. Но ведь вы сами знаете, что его нет в Петербурге. Он в Покровском. Он целое лето там. Он приезжал на несколько дней, и вы знаете, что его Царь прогнал. Все это знают и в Думе, и все-таки его именем агитируют. Агитируют против Царского Села, Против Государя. Поднимается волна. Помните, Александр Иванович, как мы переживали с вами девятьсот пятый и шестой годы?..»
Так говорил мой собеседник. Он много знал и понимал обстановку хорошо. Не раз вспоминали мы, как говорил когда-то знаменитый Зубатов, что революцию у нас сделают не революционеры, а «общественность».
Но, зачем же ваша газета, сказал я, наконец, пишет ложь и инсинуации с намеками на Царское Село? Ведь это же мерзость, гадость. Ведь это же преступление, писать подобные вещи во время войны, ведь это значит играть на руку немцам и только. И это ваша газета, правая газета, претендующая на патриотизм, национализм.
Мой собеседник рассмеялся, поправляя свой шикарный лондонский галстук. Иных он не носил. Он стал оправдываться, что все газеты подчинены военной цензуре, значит, если она пропускает — значит, это можно и, может быть, желательно. Все идет от Ставки, а затем от генерала Звонникова. Если что проскальзывает — это уж их вина. Наше дело репортерское, нам тоже есть хочется. Да потом, скрывать не стану, нашу газету поддерживает Ставка. Хозяину нечего бояться. Высокие религиозно-нравственные побуждения, которыми руководился Государь Император Николай II, принимая на себя Верховное Командование в тот критический момент, когда растерялись до истерики и некоторые главнокомандующие и министры, понимали тогда лишь его семья да немногие из окружавших Государя лиц.
21-го августа Государь приобщался Св. Тайн в Феодоровском соборе. После же завтрака Их Величества поехали в Петербург, молились у гробницы Царя Миротворца, у образа Спаса Нерукотворенного, в Домике Петра Великого и в Казанском соборе.
Они были на Елагином острове у Императрицы Марии Феодоровны. Атмосфера Елагинского дворца не была благоприятна для Царицы Александры Федоровны. Там считали, что Царица имеет нехорошее влияние на своего супруга в смысле государственном. Там не разделяли ее религиозного увлечения «отцом Григорием» и считали его нехорошим человеком.
Вдовствующей Императрице уже несколько лет, как были открыты глаза на «Старца» и на то, насколько хорошо лицемерит тот, изображая из себя человека святой жизни. Слышала Императрица даже и личный рассказ о похождениях «Старца» при поездке в 1909 году в Покровское от самой госпожи С., участницы той поездки, так горько разочаровавшейся в «Старце».
Их Величества пробыли в Елагинском дворце более двух часов. Императрица очень уговаривала сына не принимать Верховного Командования или, по крайней мере, советовала оставить В. Кн. Николая Николаевича при Ставке, но безуспешно. Во время разговора Государя с матушкой, Царица Александра Федоровна беседовала в другой комнате с В. К. Ксенией Александровной и высказала большое неудовольствие на В. Кн. Николая Николаевича.
Проводив Их Величеств в Царское Село, я вернулся в Петербург, где мне надо было собрать сведения о том скандале, который произошел в Совете министров в связи с проектом Государя Императора. Произошло же следующее. Все министры, за исключением Хвостова и больного Рухлова, недовольные на председателя Горемыкина, не поддержавшего их на совещании с Государем, составили открытую Горемыкину оппозицию. 21-го, на дневном заседании Совета министров, начав обсуждать проект ответной от Государя телеграммы Московскому городскому голове, Морской министр Григорович предложил сделать еще попытку отговорить Государя не принимать командования и не сменять Великого Князя, но только уже в письменной форме. Мысль, видимо, понравилась. Но Горемыкин протестовал и доказывал необходимость подчиниться категорически выраженной воле Монарха. Начался спор, принявший страстный характер. Все, кроме Хвостова, поддерживали предложение Григоровича и высказывались за отставку при несогласии Государя. Особенно горячились Сазонов, Самарин и Щербатов. Сазонов и Харитонов даже позволили себе весьма рискованные выражения. Начались нападки на Горемыкина, который несколько раз просил министров умолить Государя Императора освободить его от должности.
«Та агитация, — говорил он, — которая идет вокруг этого вопроса и связывается с требованием министерства общественного доверия, является стремлением левых кругов использовать имя Великого Князя для дискредитирования Государя Императора. Весь шум вокруг его имени есть ничто иное, как политический выпад против Государя.. От своего понимания долга служения своему Царю-Помазаннику Божию, я отступать не могу. Поздно мне, на пороге могилы, менять свои убеждения. Убедите Государя меня убрать. Когда Его Императорское Величество в опасности, откуда бы она не шла, я не считаю себя нравственно в праве заявлять Ему, что я не могу больше служить Государю».
Наконец выступил, серьёзно и спокойно слушавший споры, министр Юстиции Хвостов.
«Я все время, — начал он, — воздерживался от участия в споре о существе и объеме власти Монарха. Для меня этот вопрос разрешен с момента присяги. Предъявление Царю требования об отставке я считаю для себя абсолютно недопустимым. Поэтому ни журнала, ни доклада, ни иной декларации я не подпишу. Призывы, исходящие от Гучкова, левых партий Государственной Думы, от Коноваловского съезда и от руководимых этим съездом общественных организаций, явно рассчитаны на государственный переворот. В условиях войны такой переворот неизбежно повлечет за собою полное расстройство государственного управления и гибель отечества. Поэтому я буду бороться против них до полного издыхания. Пусть меня судит Царь, моя совесть говорит мне так. Что вы не давайте, господа Чхеидзе и Керенские будут недовольны и не перестанут возбуждать общественное раздражение разными посулами».
Министр Юстиции говорил спокойно и на реплики отвечал документальными данными. Его выступление охладило пыл зарвавшихся министров. Споры прекратились. Стали вырабатывать проект телеграммы для Москвы и, утвердив его, разошлись.
Но, сговорившись затем в течение дня, министры оппозиционеры собрались вечером на секретное совещание в квартире Министра Иностранных дел Сазонова. Там они составили безупречное по корректности и деликатности письмо Государю Императору, в котором, во первых, высказывали свое мнение, что принятое Государем решение относительно Верховного Командования «грозит, по их крайнему разумению, России, Государю и Династии тяжелыми последствиями.» И во вторых, что, заметив коренное расхождение между председателем Совета Министров и ими, они "теряют веру в возможность с сознанием пользы служить Государю и Родине".
Письмо подписали «верноподданные»: Харитонов, Кривошеин, Сазонов, Барк, Щербатов, Самарин, Игнатьев и Шаховской.
Военный и Морской министры не подписали письма, но обещали доложить Его Величеству о их солидарности с подписавшими. Поливанов взялся доставить письмо через фельд-егеря по назначению, но завтра.
Стали разъезжаться. У подъезда щеголеватый пристав, полковник Келлерман отдает честь. «Почему вы здесь?» — спрашивает Поливанов, «В наряде по случаю совещания Совета Министров, Ваше высокопревосходительство», — отвечал полковник. Кто-то рассмеялся. Секретное совещание!
22-го августа в нескольких утренних газетах были заметки об уходе Горемыкина. Кандидатами называли Поливанова, Кривошеина и Сазонова.
Утром Государь приехал с семьей в Петербург. Дежурным флигель-адъютантом был Саблин. В 11 часов, в Белом зале Зимнего дворца открылось заседание Особых Совещаний для объединения мероприятий по снабжению армии и по обороне государства. Присутствовали все министры и члены Совещаний от Государственного Совета и Государств. Думы. Было торжественно. Государь и все военные — в парадной форме. Государь произнес отличную речь, призывая всех к дружной работе. Ему отвечали Поливанов и Председатели Гос. Совета и Гос. Думы. Перейдя затем в гостиную, Государь знакомился отдельно с членами Совещаний. В это время Шингарев вручил Его Величеству записку членов Военно-морской комиссии Гос. Думы о недочетах в военном деле, за подписью восьми членов и, в том числе, архи-правого, Маркова 2-го.
Вскоре в гостиную вошла Императрица с Наследником. Царице были представлены члены Совещаний. Затем Куломзин провозгласил ура за Их Величества, и торжества кончилось. Их Величества вернулись в Царское Село. В поезде Саблин, как дежурный флигель-адъютант, вручил Государю принятый от фельд-егеря, пакет с письмом министров-оппозиционеров.
Государь прочел его и был, как говорил Саблин, взволнован. Вечером, в 6 часов, был очередной доклад Поливанова. Уходя, Поливанов столкнулся с дежурным Саблиным и спросил, был ли передан пакет. Саблин пояснил, что да и немедленно. Поливанов, предполагая, очевидно, что тот в курсе события, заметил: «с таким Председателем мы можем дойти и до революции». Государю это стало известно.
В 10 часов вечера Государь выехал в Могилев, в Ставку. Наш поезд литера «В» вышел на час раньше. Мы засиделись в столовой после вечернего чая. Злободневной темой была опала князя Орлова.
Еще накануне Государь вычеркнул князя из числа едущих с ним. Его заменил Дрентельн. На днях должно было состояться официальное назначение Орлова Помощником Наместника Кавказа по гражданской части. Положение исключительной важности, но для князя то была опала. Так странно кончалась служба князя при особе Государя.
Не отличаясь особым умом, он продержался около Государя пятнадцать лет. Был одно время очень близок к Государю и в трудное время 1905 и 1906 годов играл как бы политическую роль. Так говорили. Затем, понемногу, тускнел и, наконец, попал в опалу. Как и многим лицам ближайшей свиты и ему, князю Орлову, не хватало политического образования, и потому уход его особого ущерба не принес, но Военно-походная Канцелярия Его Величества, с уходом князя теряла много. По Канцелярии князь был очень хорош. Он много правды доложил, за свое время, Государю и много сделал добра. Подчиненные очень любили князя, как доброго и хорошего человека. Придворная прислуга в следующие дни устроила целый пелеринаж, приходя прощаться к князю в «полуциркуль», где он жил. Молва придала даже тогда этому прощанию как бы демонстративный характер, чего на самом деле не было. Прислуга просто любила князя. Эта публика при дворе отлично разбиралась в людях и умела, по-своему, ценить хороших людей. В князе же Орлове она видела еще и ,,вельможу» на старый манер, что уже было в наше время редкостью.
Лично я терял с уходом князя расположенного ко мне человека, который симпатизировал нашей службе и ценил ее. Терял человека, который, после убийства Столыпина, имел мужество заступиться за меня перед Его Величеством, не говоря мне о том. Я видел от князя только одно хорошее и потому жалел его, хотя мой непосредственный начальник и был с князем, в последнее время, в довольно холодных отношениях.

Глава двенадцатая
- Август и сентябрь 1915-го года. — Г. Могилев на Днепре и его власти. — Приезд Государя 23-го августа. Приказ о вступлении в командование. — Сплетни. — Первый день. — Отъезд В. Кн. Николая Николаевича. — После отъезда. — Письмо Государя. — Расквартирование в губернаторском доме. — Порядок жизни. — Начальник Штаба генерал Алексеев. — Генерал-квартирмейстер Пустовойтенко. — Генерал Борисов. — Приезд В. Кн. Бориса Владимировича. — Визит Царицы Александры Федоровны В. Кн. Марии Павловне. — Приезд других Великих Князей. — Брат Государя. — Дикая дивизия и ее подвиги. — Приезд В. Кн. Кирилла Владимировича, Георгия Михайловича и Димитрия Павловича. — Министерский кризис. — Прогрессивный Блок и роспуск Гос. Думы. Царица и премьер Горемыкин. — Приезд Горемыкина в Могилев. — Роспуск Госуд. Думы. — Несогласия среди министров. Заседание Совета министров в Царской Ставке 16-го сентября. — Впечатление в Армии от перемены главного командования. — Перемена положения на фронте. Вильно-Молодеченская операция. — Возвращение Государя 23-го сентября в Царское Село. — Предсказание Распутина.

Могилев губернский (47.591 жителей по переписи 1897 г.) раскинулся на высоком берегу Днепра в 734 верстах от Петербурга и в 563 от Москвы. На самом возвышенном его пункте, над рекой, белеет губернаторский дом и здания присутственных мест. Около дома сад. А невдалеке, над самым откосом городской общественный садик, из которого открывается прелестный вид на реку и Заднепровье.
Петр Великий, воюя с Карлом XII-ым, жил в Могилеве в 1704 году. Екатерина Великая там принимала Франца Иосифа II-го. Тогда Императрица заложила в городе собор Св. Иоасафа. В нем хорошо сохранились несколько икон кисти Боровиковского, писанные на медных досках. Хранится в церкви и евангелие, вышиною в один аршин и шириною в 11 вершков, заделанное в серебряный оклад, весом один пуд двадцать пять с половиной фунтов, подарок Императрицы Елизаветы Петровны.
Армия Наполеона проходила, частично, через Могилев и маршал Даву, которого Толстой назвал французским Аракчеевым, жил в губернаторском доме.
В городе почти нет интеллигенции; вид толпы довольно серый; много евреев. Магазины неважные, театр без труппы и два плохих кинематографа. Губернатором был Александр Иванович Пильц, правовед, образованный и хороший человек. Про городского голову говорили, что его предок при Петре Великом занимал то же место. Начальником губернского жандармского управления туда назначили полковника Еленского, проходившего службу в Петербургском охранном отделении, а для заведования регистрацией населения и для проверки приезжающих туда лиц прислали опытного жандармского подполковника Дукельского, которого я знал давно. С этими лицами мне предстояло встречаться по моей работе.
23-го августа, в полдень, Государь приехал в Могилев, который делался теперь Царской Ставкой. На дебаркадере встречали: Великий Князь Николай Николаевич и начальствующие лица. Царские поезда были отведены на отдельную ветку, проведенную в рощицу, принадлежавшую одному частному лицу. Кругом охрана Железнодорожного полка. Далее мои посты. Государь остался пока жить в поезде. От поезда до губернаторского дома, где жил Великий Князь, казалось версты две хорошего шоссе.
К высочайшему завтраку были приглашены: Великий Князь, Янушкевич и Данилов. Настроение было тяжелое. Кроме Государя и Великого Князя никто почти не разговаривал. Уже было известно перед завтраком, что передача власти совершилась, что Государь переговорил с Великим Князем. Великий Князь предполагал уехать в деревню 25-го числа. Днем Государь принял доклад от нового Начальника Штаба, генерала Алексеева, но в присутствии Великого Князя.
Был отдан следующий приказ:
ПРИКАЗ
Армии и Флоту
23-го августа 1915 года
Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.
С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты родины до конца и не посрамим земли Русской.
НИКОЛАЙ.
Вторая половина приказа была написана Государем на подлиннике собственноручно. В тот же день был подписан рескрипт на имя Великого Князя, а он отдал свой прощальный приказ по армии.
Перед обедом Государь телеграфировал Царице: "Благодарю за вести. Свидание сошло удивительно хорошо и просто. Он уезжает послезавтра, но смена состоялась уже сегодня. Теперь все сделано. Нежно целую тебя и детей. Николай". Высочайший обед, к которому был приглашен Великий Князь и некоторые генералы Ставки, прошел оживленно. Государь и Великий Князь шутили и смеялись. После обеда я имел несколько интересных свиданий. Оказалось, что под наружным спокойствием в настроениях скрывалось и другое. Государь очень волновался, подписывая приказ. Великий Князь до последней минуты надеялся, что Государь удержит его при себе в Ставке. Окружавшие Великого Князя лица очень муссировали этот слух, хотя о неудачной попытке экспансивного Вел. Кн. Димитрия Павловича уже знали.
Теперь, когда передача власти сделалась совершившимся событием, у некоторых из окружавших Великого Князя лиц прорвалось озлобление по поводу случившегося. Пошел слух, что Великого Князя свалила «немецкая партия», что теперь скоро заключат сепаратный мир с немцами.
Слыша эти клеветнические тогда сплетни, там, на месте, я лишний раз сказал себе — значит, доходившие до нас сведения об интригах, что плелись около Великого Князя, были правильны. Теперь это прорывалось то у одного, то у другого, без меры усердного поклонника Великого Князя.
Перед сном я сделал, в тот же день, следующую запись в дневник:
«Конечно, старое командование уезжает совершенно сконфуженным. И если ничего не говорят в массе про самого Николая Николаевича, который отлично понимает, что он первый год войны проиграл, то все рады и довольны полной смене штабных руководителей».
«День был нервный. Все встревожены. Толкаются как мухи, стукаются лбами, спрашивают друг друга: ну, что, как? Кто что и знает, не говорит. Странная обстановка!»
24-го, в 10 ч. утра, Государь проехал в собор, где был отслужен молебен, после которого Его Величество проследовал в Штаб. Совершался как бы формальный прием новой должности.
25-го, в 2 ч. дня, В. Кн. Николай Николаевич прощался со Штабом. К шести часам на вокзал собрались высшие чины Штаба, т. к. назначался отъезд Великого Князя. Приехал Государь со свитой и вошел в вагон Великого Князя. Выйдя оттуда, Государь попрощался с отъезжавшими с Великим Князем лицами. Уезжал и генерал Янушкевич. Данилов, за несколько часов перед тем, покинул Могилев.
Великий Князь попрощался с Министром Двора и со свитой и в шесть часов поезд тронулся. Великий Князь, вытянувшись в струнку, у окна вагона, отдавал Государю честь. Государь, слегка улыбаясь, отвечал по-военному.
После отъезда Великого Князя стало как-то легче. Как будто разрядилась гроза. Кто знал истинный смысл совершившегося, крестились. Был предупрежден государственный переворот, предотвращена государственная катастрофа.
Впервые к высочайшему обеду были приглашены губернатор и предводитель дворянства, военные представители Англии и Франции. Гофмаршальская часть устанавливала свой порядок.
Поздно вечером, после обычного чая в кругу ближайшей свиты и партии домино с Ниловым, Граббе и Саблиным, Государь получил, присланную от генерала Иванова, телеграмму, что наша 11-ая армия, генерала Щербачева, атаковала в Галиции две немецкие дивизии, из коих одна гвардейская, и взяла в плен 150 офицеров, 7.000 солдат, 30 орудий и много пулеметов. Это случилось тотчас же, как войскам стало известно о принятии Государем на себя командования.
Государь был обрадован, поделился новостью со свитой и написал письмо Царице. «Это, поистине, Божья милость, и какая скорая,» — говорил он.
27-го августа (9 сентября н. ст.) Государь переехал жить в губернаторский дом, переехала и свита, перебрались и мы, жившие в поезде литера «В». Губернаторский дом был двухэтажный или по-французски состоял из рэ-де-шоссе и одного этажа. Один длинный фасад его выходил на площадь, вокруг которой расположены правительственные учреждения, другой в сторону Днепра, в сад, примыкавший к дому справа. Постройка старая, комнаты средней величины, скромно обставленные.
Государь поместился в верхнем этаже. Там, первым от передней, шел довольно большой белый зал, окнами на площадь. Белые стулья с ярко — желтой штофной обивкой. Ярко желтые портьеры, рояль и царские портреты.
Из зала одна дверь вела в столовую, другая же в комнату, ставшую рабочим кабинетом Государя.
Там стоял большой дубовый, на тумбах, с ящиками, резной письменный стол, обтянутый обычным сукном цвета бордо. Старинные диван и кресла красного дерева. Люстра модерн со стекляшками, спускалась с потолка, а скромная электрическая лампа с зеленым абажуром, стояла на письменным столе.
Из кабинета вела дверь в комнату, где устроили спальню для Государя. Она выходила окнами в сад и на Днепр. Там стояла складная железная, так называемая из стволов, кровать и немного мебели красного дерева. Высокая кафельная, с лепными украшениями печка в углу. Люстра — под ампир. Из спальни была дверь и в столовую.
В одном этаже с Государем поместился граф Фредерикс и генерал Воейков, а также камердинер Государя. В нижнем этаже расположились: гофмаршал Долгоруков (интимно Валя), генерал-адъютант Нилов, лейб-хирург Федоров и флигель-адъютант Дрентельн, принявший должность от ушедшего Орлова, начальника Военно-походной канцелярии.
Прочие лица, сопровождавшие Государя, жили или в одном из правительственных зданий на площади или в гостиницах.
Установившийся порядок дня Государя был таков. Вставал Государь в 7 часов и пил чай у себя в комнатах. В 9 часов, в фуражке и защитной рубашке с кожаным поясом в высоких сапогах, Государь выходил из дома и, поздоровавшись со стоявшими у подъезда часовыми, направлялся в Штаб, до которого было не более ста шагов. Его сопровождали: Дворцовый Комендант, дежурный флигель-адъютант и дежурный урядник-конвоец.
У наружного подъезда штаба Государя встречал с рапортом дежурный по штабу офицер. Государь подавал ему руку и уже только в сопровождении дежурного входил в здание Штаба. На верхней площадке Государя встречали начальник штаба Алексеев и генерал-квартирмейстер Пустовойтенко. Входили в зал. И на столах и на стенах карты. Алексеев начинал доклад.
После доклада Государь возвращался домой, встреченный Дворцовым Комендантом и дежурным флигель-адъютантом, и проходил в свои комнаты. В час Государь выходил в зал, где уже были в сборе все приглашенные к завтраку и свита. Государь здоровался и проходил в столовую. После завтрака Государь беседовал с кем либо из приглашенных, что обычно весьма учитывалось, и затем, поклонившись всем, уходил в свои комнаты. В это время Государь говорил Дворцовому Коменданту о предстоящей прогулке; тот предупреждал меня и делались соответствующие мероприятия.
Около двух с половиной часов подавались автомобили, и Государь ехал, в сопровождении нескольких лиц свиты, на прогулку за город. Отъехав большое расстояние, Государь делал, обычно, большую хорошую прогулку пешком и возвращался домой лишь к чаю.
С момента выезда Государя из дворца, охрана Его Величества лежала на моем отряде. Но при проезде Государя по городу все виды полиции были конечно начеку, делая каждая свое дело. Особенно внимательно выполняли все свое дело, ожидая возвращения Государя, когда публика толпилась, желая видеть Его Величество. Восторженное ура и махание платками встречали и провожали автомобили. Ласково улыбаясь, Государь прикладывал руку к козырьку.
В 5 часов в столовой подавали чай, на котором, кроме Государя, была только свита. После чая Государь занимался у себя в кабинете.
В 7 с половиной часов — обед с приглашенными, список которых составлялся гофмаршалом заблаговременно и утверждался Государем. После обеда Государь разговаривал с лицами, ему по моменту интересными и удалялся в свои комнаты, откуда выходил к вечернему чаю в 10ч., со свитой. После чая, поиграв иногда в домино со своими всегдашними партнерами, Государь, попрощавшись со свитой, уходил в свой кабинет, где занимался за полночь.
С первых же дней вступления Государя в командование, самым близким для него лицом по ведению войны, сделался  Начальник Штаба генерал Михаил Васильевич Алексеев, которого Государь знал давно и к которому питал большую симпатию, называя его иногда «мой косой друг».
Генералу Алексееву шел пятьдесят восьмой год. Сын небогатых родителей, он окончил Тверскую гимназию и Московское юнкерское училище (которые в то время много отличались от Военных училищ), откуда в 1876 году поступил прапорщиком в 64 пехотный Казанский полк.
С полком он участвовал в Турецкой войне и, прослужив в нем девять лет, поступил в Академию Генерального Штаба. По окончании в 1890 году Академии, Алексеев служил в Главном Штабе и в течение шести лет состоял профессором Академии.
В Японскую войну был генерал-квартирмейстером третьей армии и заслужил Георгиевское оружие. После войны вновь служил в Главн. Штабе, затем был Начальником Штаба Киевского военного округа (когда очень понравился Государю на маневрах в 1911 г., о чем говорилось в предыдущем томе), затем он был командиром 13-го корпуса, а настоящую войну, сперва был начальником штаба Юго-Западного фронта (у Иванова), а затем главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта.
В последней должности он подвергся, как уже говорилось, большим нареканиям и критике со стороны подчиненных ему генералов. Критиковала его и старая Ставка, и когда состоялось его последнее назначение, злые языки, не без иронии, говорили, что вот, мол, поздавал все крепости немцам и получил повышение.
Среднего роста, худощавый, с бритым, солдатским лицом, седыми жесткими усами, в очках, слегка косой, Алексеев производил впечатление не светского, ученого, статского военного. Генерал в резиновых калошах. Говорили, что он хороший и порядочный человек. Он имел жену, которая, по слухам, была «левая», сына, служившего в Л.-гв. Уланском Его Величества полку.
Назначение Алексеева на его высокий пост подняло большие разговоры среди генералов. Некоторые его приветствовали, а некоторые, из них же первый генерал Рузский, считали его несоответствующим новой должности. Рузский особенно сильно критиковал Алексеева за его работу по войне. Единственно на чем все сходились это на том, что Алексеев человек работящий и необыкновенной трудоспособности. Выбор его объясняли личной симпатией Государя Императора.
В качестве генерал-квартирмейстера Алексеев привез с собою генерала Пустовойтенко. Это был средний, ничем не проявивший, до сих пор, себя, генерал Генерального штаба, назначению которого удивлялись, разводя руками и поднимая плечи. По виду это был щеголеватый, среднего роста генерал, дополнявший своею франтоватою наружностью то, чего не хватало его начальнику.
Пополнять недостававшие генерал-квартирмейстеру стратегические качества должен был, привезенный Алексеевым, взятый из отставки, некий генерал Борисов, однополчанин Алексеева, его друг, советник и вдохновитель. Алексеев держал его на каких-то неофициальных должностях, что навлекало на него большие нарекания по двум прежним должностям.
Борисов имел какую-то историю в прошлом, был уволен в отставку и это прервало его карьеру. Маленького роста, кругленький, умышленно неопрятно одетый, державшийся всегда в стороне, он заинтриговал сразу многих, а с прежних мест службы Борисова стали приходить целые легенды о его закулисном влиянии.
Позже мне пришлось слышать от одного, весьма авторитетного лица, что генерал Поливанов считал Борисова на границе гениальности с умопомешательством. Прочие лица Ставки оставались на местах. 3-го сентября с фронта, из Вильны, приехал с особым поручением Вел. Кн. Борис Владимирович, командовавший Л.-гв. Атаманским казачьим полком. За блестящее дело полка при Лежно (25 октября 1914 г.) Великий Князь получил Св. Георгия четвертой степени, а 23 ноября был произведен в генерал-майоры и пожалован в Свиту Его Величества. Его любили в полку, он был популярен и это доходило до Государя. Генерал Олохов прислал его доложить в Ставке о положении в гвардейских частях, которые дрались в те дни в районе Вильно. Старая Ставка не жалела гвардию. Жаловались, что гвардию подводили. Обвиняли Генеральный Штаб вообще, обвиняли некоторых генералов Ставки персонально. Вел. Князь Борис Владимирович был уполномочен доложить Государю, что в настоящее время, в двух гвардейских корпусах насчитывалось лишь одиннадцать тысяч человек. Великий Князь был в восторге, что Государь принял командование. Он знал все недочеты старой Ставки. Ему пришлось раз в Царском Селе лично слышать от Государя, что Ставка скрывает от него правду, что Государь не знает, что делается в армии. Великий Князь не мог не выразить своего удивления и посоветовал Государю поставить прямой провод Ставка — Дворец и требовать ежедневных докладов. Отсутствие такого провода казалось тем более странным, что кабинет Вел. Кн. Николая Николаевича был соединен прямым проводом с киевской квартирой его супруги.
По словам В. Кн. Бориса Владимировича известие о принятии Государем командования было встречено в гвардии с большой радостью. "Старик" — говорили солдаты про Николая Николаевича, — «боится, а Государь с нами.» Офицеры же гвардии знали хорошо реальную ценность ушедшего Главнокомандующего.
В это свидание со своим двоюродным братом у Государя возникла мысль сделать его походным атаманом всех казаков и удержать его при Ставке, что бы связало ближе казачество с Государем во время войны. Это и было осуществлено немного позже, а пока же Великий Князь вернулся в полк.
По странному совпадению, в тот самый день, когда Государь беседовал в Могилеве с В. Кн. Борисом Владимировичем, Царица Александра Федоровна, в Царском Селе, приехала к чаю к его матушке Вел. Кн. Марии Павловне.
За двадцать последних лет это был первый случай, что Царица приехала без мужа. Между двумя, немецкими по рождению, принцессами чувствовался всегда холодок. Когда юная принцесса Алиса приехала впервые в Россию погостить к своей сестре, В. Кн. Мария Павловна отнеслась тогда очень любезно и даже покровительственно. Когда же принцесса Алиса сделалась Императрицей, Великая Княгиня Мария Павловна, будучи старше ее по годам и опытнее в жизни, будучи женой дяди Государя, думала, что она, зная хорошо Россию и столичное общество, сможет быть как бы руководительницей молодой Царицы в ее первых шагах. Этого не случилось. Скрытная, замкнутая для всех, кроме мужа, молодая Императрица оставалась недоступной и для ее влияния. Этим породила известный холодок. Затем вопрос о престолонаследии, о чем говорилось выше, дал еще больший осадок. И вдруг Царица приехала по собственной инициативе и подарила Великую Княгиню (тетку) долгим и откровенным, шедшим как от сердца, разговором.
Царица жаловалась, что ее не понимают и, потому все, что она делает, истолковывается против нее. Она жаловалась на Вел. Кн. Николая Николаевича и приводила доказательства, как он оттеснял Государя от армии, как скрывал от Государя правду. Говорила об интригах сестер-черногорок, направленных в ущерб Государю и Наследнику. Давала понять, что ей известно из их действий то, что грозило не только ей, но и Государю. Все, что говорила Царица, дышало искренностью и произвело большое впечатление на Великую Княгиню. Много лет спустя, говоря со мной о той беседе, В. Кн. Андрей Владимирович повторял не раз: «Государыня рассуждала тогда логично и правильно».
10-го сентября в Ставку приехал брат Государя Вел. Кн. Михаил Александрович, блестяще командовавший на войне Кавказской туземной конной дивизией, которую называли «дикой».
Объявление войны застало Великого Князя в Лондоне, где он жил со своей морганатической супругой Наталией Сергеевной Брасовой.
Остававшиеся в России друзья Великого Князя, сейчас же после объявления войны, послали ему телеграмму, что они ждут его возвращения в Россию. Побывав у Короля и, узнав от него, что Англия скоро присоединится к России, Великий Князь телеграммой просил у Государя разрешения вернуться в Россию, дабы стать в ряды войск. Наталия Сергеевна была против этого и уговаривала мужа поступить в английскую армию. Государь телеграммой разрешил возвращение и просил заехать в Данию за Императрицей Марией Феодоровной. На это Великий Князь телеграфировал, что он предполагает выехать с семьей, что исключает возможность заезда за Императрицей и просил разрешения въезда в Россию и его жене. Разуверенный одним из бывших адъютантов Великого Князя, что тот не любит своей жены, Государь колебался. Однако, некоторые Великие Князья доказали Государю, что сведения экс-адъютанта неверны и Государь дал разрешение на въезд и Наталии Сергеевне.
Приехав, Великий Князь поселился с женой в Европейской гостинице, в Петербурге. Это произвело целую сенсацию, пошли всякие толки и Великий Князь, купив небольшой дом с садом в Гатчине, перевез туда семью. Великий Князь был произведен в генерал-майоры и зачислен в Свиту Его Величества. 30-го августа, в день Св. Александра Невского, Великий Князь впервые надел генеральскую форму и отправился в Петропавловскую крепость на панихиду по державному отцу и деду.
Вскоре состоялось и назначение Вел. Князя Начальником «Дикой» дивизии. Кавказская туземная конная дивизия была составлена из кавказских горцев, сведенных в шесть полков по национальностям: Кабардинский, Дагестанский, Чеченский, Татарский, Черкесский и Ингушский. Многие всадники даже не говорили по-русски. Офицеры были кадровые, многие из гвардии, многие знатных кавказских фамилий. Начальником дивизии был назначен сначала князь Орбельяни, но, как только стало известно о возвращении В. Кн. Михаила Александровича, то Наместник, граф Воронцов-Дашков, просил Государя, в знак внимания и милости к народам Кавказа, назначить Начальником дивизии своего Августейшего Брата.
Так состоялось назначение Великого Князя Начальником той дивизии, покрывшей себя неувядаемой славой в Великую войну, как и большинство частей Русской Императорской армии.
Командиром первого полка дивизии — Кабардинского, состоял сын Наместника, полковник граф Илларион Воронцов-Дашков, единственный адъютант Великого Князя, ставшийся при нем в период немилости. И теперь, командуя полком, граф продолжал носить те простые адъютантские аксельбанты.
В декабре 1914 года Дикая дивизия находилась уже на Карпатах в составе армии генерала Щербачева. В ночь на 17 декабря состоялось ее боевое крещение. Полки Кабардинский и Дагестанский, в лешем строю, взяли штурмом, по глубокому снегу, деревню Береги-Горны, опрокинув Альпийских австрийских стрелков. Гарцы заняли перевал Оссады и деревню Вишлины и заночевали в следующей деревне, в узком ущелье.
18-го днем, к зарвавшимся вперед сотням приехал В. Кн. Михаил Александрович. В курной избе, прокопченой дымом, где помещались командир первой бригады князь Багратион и командир Кабардинского полка граф Воронцов-Дашков, устроился и Великий Князь со своим Начальником Штаба генералом Юзефовичем. Там провел Вел. Князь ночь на 19-ое декабря.
«Было страшно, — рассказывал мне после один из ночевавших с Вел. Князем начальников. «Мы уже зарвались вперед. Мы уже спускались с перевала. Наши главные силы далеко позади. Против нас, привыкшие к своим местам, Альпийские стрелки. Что там делается у них, не знаем, а ведь с нами брат Государя. Жутко было!»
Дивизию оттянули назад, а, через несколько дней, приказали вновь идти вперед и снова взять перевал Оссады.
И снова взяли горцы с бою знакомую уже деревню Береги-Горны, а 26-го бросились на штурм перевала Оссады, но взять его уже не удалось. Противник успел сильно занять и укрепить его. Пулеметы косили атакующих.
Там, на Карпатах, в глубоком снегу и встретил Великий Князь со своей дивизией Рождество Христово. Туда, к самому Новому году была доставлена одним из чинов моей охраны, нарочито для того посланным, посылка из Петербурга графу Воронцову-Дашкову от его невесты с елкой и рождественскими подарками. Был там подарок и для Великого Князя и, зная это, мой охранник блестяще выполнил поручение, а разыскать адресатов было нелегко. 29-го мая 1915 года дивизия имела блестящее дело на Днестре, при Звеничи и Залещики. Великий Князь находился со штабом около железнодорожной станции Звеничи. Спокойно смотрел Великий Князь на разрывавшиеся кругом снаряды. Он, как всегда, был весел и все рвался туда, где была опасность. Дивизия очень полюбила его. Офицеры любили его за дивные душевные качества. Дикие горцы-всадники — за его храбрость и еще больше за то, что «Наш Михаил — Брат Государя.» Тут любовь переходила в обожание. Горцы его боготворили.
«Через глаза нашего Михаила сам Бог смотрит», сказал один умиравший в госпитале горец, когда Великий Князь, навестив его, отошел от его кровати.
Великий Князь всегда хотел быть впереди. Его начальник штаба, Юзефович, не останавливал его, за что офицеры даже нарекали на него. «Нельзя так, это же Брат Государя.» Однажды, ехавши с Юзефовичем на автомобиле и с доктором Катоном, Великий Князь, правивший машиной, попал в район расположения неприятеля. Только чисто спортивная ловкость и смелость Великого Князя выручила их тогда и они не попали в руки противника.
Приехав теперь в Ставку после беспрерывной годовой боевой службы, Великий Князь имел за боевые отличия Георгиевское оружие и Георгия 4-ой степени. Его приезд совпал с блестящим делом его дивизии по взятию позиции с высотой Баба № 292. По получении телеграммы, Государь вызвал для доклада графа Воронцова. Граф получил за то дело Георгиевское оружие. Командир Кабардинского полка, Князь Амилахвари и Дагестанского полка, Князь Бекович-Черкасский, начальники пехотных частей и артиллерии и многие солдаты и всадники получили Георгиевские кресты.
Пробыв в Ставке несколько дней, Великий Князь вернулся на фронт.
Были в Ставке по несколько дней и Великие Князья Кирилл Владимирович, Командир Гвардейского Экипажа, Георгий Михайлович, которого Государь посылал с особыми почетными по армии, поручениями, и Димитрий Павлович. Его вмешательство в дело смены В. Кн. Николая Николаевича, видимо, не изменило хорошего к нему отношения Государя.
Вообще, при Государе в новой роли, Ставка связалась ближе с находившимися на фронте Великими Князьями, нежели то было раньше. Николай Николаевич не жаловал своих родичей и относился к ним высокомерно, а иногда и резко. Подобное отношение не оправдывалось поведением, более младших по чинам и летам, членов Династии, которые все, без исключения, вели себя на фронте безупречно и служили, действительно, примером для солдат и офицеров.
Хотя удар Государя по Ставке обезглавил политическую интригу того времени, политический кризис еще не был разрешен.
28-го августа оформилось объединение фракций и групп Гос. Совета, Гос. Думы в так называемый Прогрессивный Блок. Блок считал, что победа над немцами возможна только при существовании сильной, твердой и деятельной власти, а такою властью может быть только власть, опирающаяся на народное доверие. Это возможно только при создании правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения, в ближайший срок, определенной программы и при изменении приемов управления. Блок наметил ряд мер. Иными словами, пользуясь критическим положением страны, либералы решились попытаться ограничить власть монарха. Был сделан нажим на министров.
Почти все они стояли на том, что Гос. Думу надо распустить, заменить Горемыкина новым, приемлемым для общественности человеком, подобрать министров, которые бы работали в согласии с законодательными учреждениями. Все это должен был сделать Государь.
Горемыкин был решительно против такого плана. Его поддерживала Царица, видевшая в плане покушение на ограничение Монарха.
Горемыкин же прибег к новой тактике. Воспользовавшись отъездом Государя, он стал ездить в Царское Село с докладами по государственным делам к Царице. Царица была привлечена к обсуждению этих дел. Она стала высказывать свои заключения по ним Государю. Она письмами стала убеждать Государя принять то или другое решение. Иногда в своем мнении она подкреплялась мнением Распутина. О поездках премьера в Царское Село появлялись заметки в газетах. Пошли новые толки и пересуды о вмешательстве Царицы в дела управления.
30-го августа Горемыкин приехал в Могилев с докладом к Его Величеству. Государь решил продолжать прежний курс политики. Он подписал указ о роспуске Гос. Думы с 3-го сентября, для урегулирования же вопроса о взаимоотношениях премьера с министрами обещал пригласить Совет Министров в Могилев.
Этот Совет Министров и состоялся в Могилеве 16-го сентября. Открыв заседание, Государь выразил неудовольствие по поводу коллективного письма министров, причем даже спросил их:
«Что это, забастовка против меня?»
После Государя говорил Горемыкин о возникших между ним и министрами несогласиях и закончил свою речь словами:
«Пусть, например, Министр Внутренних Дел скажет, отчего он не может со мной служить».
На это последовал краткий и сдержанный ответ князя Щербатова о принципиальном различии их взглядов на вопросы текущего момента. Затем против Горемыкина говорил Кривошеин, произнесший взволнованно довольно резкую речь. И, уже в совершенно истерических тонах говорил против Горемыкина Сазонов. Самарин говорил резко, но спокойно. «Ваше Величество, — говорил он, — укоряете нас, что мы не хотим Вам служить. Нет, мы, по заветам наших предков, служим не за страх, а за совесть. А что против нашей совести, то мы делать не будем».
Видимо удивленный страстностью и прямотой речей, Государь сидел красный и взволнованный и, когда наступило молчание, как бы не знал, что делать. Из неловкого молчания вывел князь Щербатов. Попросив слова, он, в спокойном тоне высказал причины разномыслия большинства министров с премьером следующими словами: «Причин, вызывающих разномыслие бывает много. Военный и статский, юрист и администратор, земец и бюрократ часто мыслят различно. Но есть другие причины разномыслия, более естественные и трудно устранимые. Это разница в людях двух поколений. Я люблю моего отца, я очень почтительный сын, но хозяйничать с ним в одном имении я не могу. А мой отец год в год ровесник уважаемому Председателю Совета Министров.»
Спокойная речь Щербатова как бы разрядила атмосферу.
«Да, я скорее столковался бы с отцом, чем с сыном», оказал, улыбаясь Горемыкин.
Совещание кончилось без видимого результата. Государь объявил заседание оконченным, встал, пожал сухо руки присутствовавшим и удалился. Поезд унес министров в Петербург.
На другой день Государь писал Царице: «Вчерашнее заседание ясно показало мне, что некоторые из министров не желают работать со старым Горемыкиным. Поэтому, по моем возвращении должны произойти перемены.»
Горемыкин рассказывал в Петербурге, что Государь дал министрам «нахлобучку». В свите говорили, что Государь показал твердость и властность. Министр же юстиции, Александр Хвостов находил поведение некоторых своих коллег на том заседании недопустимым, выражал на то крайнее негодование и высказал даже это самому Государю.
Политический кризис затянулся.
Принятие Государем на себя верховного командования было принято на фронте хорошо. Большинство высших начальников и все Великие Князья (не считая Петра Николаевича, брата ушедшего) были рады происшедшей перемене. Исторические предсказания изнервничавшихся министров о катастрофах не оправдались. Вот живая картинка того времени.
"Мы стояли и разговаривали втроем, когда принесли телеграмму о принятии Государем командования, генерал Крымов, командир местного пехотного полка и я", — так рассказывал мне бывший комендант г. Львова, граф Адлерберг, — «я выразил большую радость. Слава Богу, сказал генерал Крымов. Пехотный же командир полка перекрестился. Я спросил его, почему он крестится. Разве так было плохо раньше? И командир начал рассказывать, как много несправедливостей делала старая Ставка. Теперь все переменится, говорил командир. Будет правда Царская».
И, действительно, из новой, Царской Ставки повеяло спокойствием, правдой и справедливостью.
Переломом к лучшему на фронте явилась так называемая Вильно-Молодечненская операция.
Вот в чем заключалась она. К концу августа, продолжая нажимать по всему фронту, немцы перешли за линию Вилькомир-Гродно-Пружаны-Кобрин. Наш Северо-Западный фронт, которым теперь командовал генерал Эверт, тянулся от озер, что севернее Свенцян на Троки-Ораны-Мосты-Зельва-Ружаны и озеро Черное у истоков Ясельды. Левый фланг этого фронта упирался в болотистое Полесье, которое отделяло этот фронт от Юго-Западного.
Севернее фронта генерала Эверта тянулся Северный фронт, подчиненный генералу Рузскому. Стык между Севериным и Северо-Западным фронтами был занят нашими слабыми по численному составу кавалерийскими частями. На это-то слабое наше место, и обрушились немцы в начале сентября. Собрав сильную ударную массу войск в районе Вилькомира, немцы обрушились на участок между Двинском и Вильной и прорвали его.
Левый фланг нашего Северного фронта отступил, загнувшись к Северо-Востоку, а правый фланг Северо-Западного отступил, загнувшись к Юго-Западу. В образовавшийся проход устремилась масса германской кавалерии. 1-го сентября немцы заняли Свенцяны. Их кавалерия с конной артиллерией продвинулась вглубь до района железной дороги Молодечно-Полоцк.
К 4-му сентября их конные части проникли, еще глубже в тыл по направлению к Минску. Положение нашего Северо-Западного фронта стало критическим. Его правый фланг был обойден. Противник зашел в тыл.
Новое командование (Государь и Алексеев) с честью вышло из того критического положения. Согласно распоряжению Царской Ставки было выполнено следующее. Северо-Западный фронт Эверта, упорно сражаясь, медленно отходил пока не достиг линии Сморгонь-Вишнев-Любча-Ляховичи.
В это же время на правом фланге загнутого С. Западного фронта была сформирована из, взятых с фронта, корпусов новая армия. Эта-то новая, созданная среди непрерывных боев, армия и начала наступление по зарвавшемуся противнику. Армия Рузского помогала своим наступлением. Наша конница действовала в тылу зарвавшейся кавалерии противника. Мало помалу, совокупными геройскими действиями всех этих войск, был достигнут блестящий успех. Уже к 10-му числу положение в районе прорыва значительно улучшилось. 15-го критическое положение миновало. К 17-му сентября загнутый было фланг был выправлен окончательно.
Смелый маневр германцев был побит искуссным контрманевром русского главного командования и доблестью русских войск и их начальников. Эти бои вошли в военную историю под именем Вильно-Молодечненской операции.
В официальном сообщении Царской Ставки о той операции, от 19-го сентября, были следующие строки:
«Удар германцев в направлении Вилейки был решительно отбит и план их расстроен. В многодневных тяжелых боях, о напряжении которых свидетельствуют предшествовавшие сообщения, противник был последовательно остановлен, поколеблен и, наконец, отброшен.
Глубокий клин германцев, примерно по фронту Солы-Молодечно-Глубокое-Видзы был последовательно уничтожен, причем зарвавшемуся врагу нанесен огромный удар.
Планомерный переход наших войск от отступления к наступлению был совершен с уменьем и настойчивостью, доступными лишь высоко доблестным войскам».
Военный, историк расскажет когда-нибудь беспристрастно, как часто многое в той операции, казавшееся почти, невозможным, выполнялось блестяще только благодаря магическим словам: «По повелению Государя Императора», «Государь Император указал», «Государь Император приказал», что то и дело значилось и повторялось тогда в телеграммах генерала Алексеева разным начальникам. Беспристрастный военный историк должен будет указать на то, сколь большую роль играл в успехе той операции лично Государь Император, помогая генералу Алексееву своим спокойствием, а когда нужно было, твердым и властным словом. Еще столь недавно растерянный (в роли Главнокомандующего С.-Западным фронтом), генерал Алексеев, как бы переродился, нашел себя, овладел своим умом и талантом. Таково было влияние на него спокойного и вдумчивого Государя. Это счастливое сочетание столь разных по характеру людей, как Государь и Алексеев, спасло в те дни русскую армию от катастрофы, а Родину от позора и, гибели.
Генерал Алексеев, знавший, какую роль сыграл в те дни Император Николай, II-ой, просил Его Величество возложить на себя за Вильно-Молодечненскую операцию орден Св. Георгия 4-ой степени. Государь горячо поблагодарил Алексеева, но отказал ему в его просьбе. Это мало кто знает, но это исторический факт. Генерального Штаба полковник Носков, заведовавший в то время в Ставке отделом прессы сообщает о том в своей брошюре: «Nicolas II inconue». Носков, с которым я не раз беседовал, лично знал о том от генерала Алексеева.
22-го сентября в 4 часа дня Государь отбыл из Ставки в Царское Село, куда и прибыл 23-го утром.
Сбылось предсказание Распутина, сделанное месяц тому назад о том, что Государь пробудет в Ставке не десять дней, а месяц. Об этом много говорили тогда во дворце. Кто верил в необыкновенные качества Старца, имели тому новое доказательство.
 

Глава тринадцатая
Сентябрь 1915 года. — Петербургский князь Андроников. — Алексей Хвостов и проведение его в министры Внутренних Дел. — Андроников, Хвостов и Белецкий. — Влияние на А. А. Вырубову. — Влияние на Царицу. — Эксплуатация Распутиным. — Прием Царицей Хвостова. — Белецкий у Вырубовой. — Возвращение Государя в Царское Село. — Прием Хвостова. — Я на обеде у Андроникова. — Планы Андроникова. — Увольнение князя Щербатова. — Назначение Хвостова министром Внутренних Дел. — Мой визит к Хвостову. — Увольнение Обер-Прокурора Синода Самарина. — Дело Еп. Варнавы и прославление мощей Иоанна Максимовича. — Недовольство в обществе по поводу увольнения Самарина и Щербатова. — Доклад Воейкову. — Царица и Воейков. — Возвращение Распутина. — Слухи о реакции и о Регенте. — Из неизданного дневника министра Палеолога о Вел. Кн. Николае Михайловиче. — Отъезд Государя 1 октября на фронт.

Маленький, полненький, чистенький, с круглым розовым лицом и острыми всегда смеющимися глазками, с тоненьким голоском, всегда с портфелем и всегда против кого-либо интригующий, князь Андроников умел проникать, если не в гостиную, то в приемную каждого министра.
Князь обладал средствами, нигде не служил, на уже несколько лет числился чиновником для поручений при Министерстве Внутренних Дел только для того, чтобы иметь возможность, когда надо, одеть форменный вицмундир. При Маклакове его отчислили от Министерства и он устроился причисленным к Святейшему Синоду. Маклакову он, конечно, жестоко мстил потом. Князь состоял в нескольких коммерческих предприятиях и занимался делами, существо которых для всех оставалось тайной. Себя он называл «адъютантом Господа Бога», «человеком в полном смысле», «гражданином, желающим как можно больше принести пользы своему отечеству».
Княжеский титул, неимоверный апломб, беглый французский язык, красивая остроумная речь, то пересыпанная едкой бранью, то умелой лестью и комплиментами, а также бесконечно великий запас сведений о том, что было и чего не было — все это делало князя весьма интересным и для многих нужным человеком. И его принимали, хотя за глаза и ругали, ибо все отлично знали, что нет той гадости, мерзости, сплетни и клеветы, которыми бы он не стал засыпать человека, пошедшего на него войной.
Последней его жертвой был генерал Сухомлинов, который выгнал князя из своего дома за то, что тот стал сплетничать ему про его жену. Князь сделался его смертельным врагом и принес генералу не меньше зла, чем А. И. Гучков. И князь не скрывал своих гадостей, бравировал ими, как бы говоря всем — вот я каков, для меня нет ничего святого.
Министр князь Щербатов не принял Андроникова и, тот стал кричать всюду: он спустил меня с лестницы, а я спущу его с министерства. И стал высмеивать, ругать и сплетничать на Щербатова.
С князем дружил сам Председатель Горемыкин. Добившись представления министру Двора, о чем рассказано в предыдущем томе, князь стал являться в приемные дни к графине Фредерикс с громадными, коробками конфект. И его принимали, он был такой милый, занимательный, забавный. Когда генерал Воейков был назначен дворцовым комендантом, князь просил принять его.
Тот по военному приказал ответить, что ему нет времени. Князь по светски пожаловался графу Фредериксу, и Воейкову пришлось объяснить случившееся недоразумением и князь стал бывать у моего начальника и засыпать его сведениями а том, что делается в Петербурге, его общественных политических и финансовых кругах. Он знал все, кроме революционного подполя. То была не его сфера и он сознавался, что в этой области он уступает Ванечке Манасевичу-Мануйлову. Они презирали друг друга, тонко поругивали друг друга, но при встречах дружески пожимали друг другу руку, французили и осыпали друг друга комплиментами.
Летом 1914 года Андроников познакомился с Распутиным, причем инициатива знакомства принадлежала Старцу. Они стали бывать друг у друга. Когда Распутина ранила Гусева, Андроников выразил ему телеграммой сочувствие и не раз писал ему в Сибирь письма, что Старцу очень нравилось. Когда Распутин вернулся, Андроников сошелся с ним поближе. Он сумел понравиться Старцу. Тот стал приезжать к князю «есть уху». Большая фотография Старца появилась в кабинете князя. Старец очень ценил ту массу сведений, которыми его засыпал Андроников. У Распутина князь познакомился с А. А. Вырубовой и сумел обворожить ее, расхваливая политическую мудрость Старца, его прозорливость и бескорыстную преданность Их Величествам. Этим знакомством был сделан большой шаг по направлению дворца и через Вырубову князь даже послал однажды письмо Царице с двумя иконами. Дружба князя с Распутиным и Вырубовой упрочивалась. И когда Императрица пожелала, дабы Распутин познакомился с премьером Горемыкиным, в этом принял участие Андроников.
Андроников привез Распутина к Горемыкину. Попросили в кабинет. Горемыкин поздоровался и пригласил обоих сесть.
— Ну, что скажете, Григорий Ефимович, — обратился премьер. Распутин молчал и лишь внимательно смотрел на премьера. Горемыкин улыбнулся и говорит:
— Я вашего взгляда не боюсь. Говорите в чем дело.
Распутин хлопнул премьера по колену и спросил:
— Старче Божий, скажи мне, говоришь ли ты всю правду Царю?
Премьер опешил от неожиданности и снисходительно, по стариковски улыбнувшись сказал:
— Да, обо всем, о чем меня спрашивают, я говорю.
Разговор завязался. Распутин говорил о недостатке продовольствия. Еще о чем-то. Горемыкин подавал реплики и иногда с удивлением посматривал на Андроникова. Наконец Распутин сказал:
Ну, старче Божий, на сегодня довольно, — встал и стал прощаться. Горемыкин произвел на Распутина хорошее впечатление. Он прозвал его «мудрым». Это его мнение о премьере стало известно, конечно, во дворце. Андроников расхвалил беседу Вырубовой. Та рассказала о всем Царице. Положение Андроникова в глазах Распутина от этой беседы еще больше упрочилось и, когда осенью 1915 года Распутин уехал на родину, князь изредка писал ему. Это льстило Старцу.
Речь о немецком засилье, произнесенная в Государственной Думе депутатом Алексеем Хвостовым, обратила на него внимание во дворце, о ней много говорили во всех кругах, она встревожила князя Андроникова, т. к. угрожала репрессией против большого коммерческого предприятия, в котором князь был весьма заинтересован. Это заставило князя познакомиться с Хвостовым.
Бывший Нижегородский губернатор, выдвигавшийся уже на министерский пост после смерти Столыпина, щеголявший своей правизной и своим патриотизмом, честолюбивый и не стеснявшийся говорить, что он человек «без задерживающих центров», — Хвостов понравился Андроникову. Они поняли друг друга. Они быстро столковались и решили, что Андроников пользуясь всеми своими связями и знакомствами, до Вырубовой и Распутина включительно, начнет пропагандировать и проводить Хвостова в министры Внутренних Дел, на место князя Щербатова, Несоответствие последнего его должности сознавалось многими, говорил об этом и Горемыкин Андроникову, от Вырубовой же Андроников слышал что Щербатовым, якобы, недовольны во дворце. Все это подбодряло Андроникова, желание же отомстить Щербатову, не скрывавшему своего презрения к Андроникову, воодушевляло последнего на новую интригу.
Но Хвостов был невежда и в политике, и в полиции. Надо было заполнить это пустое у него, но важное место своим удобным человеком. И Андроников решил придать Хвостову в качестве товарища министра по заведованию полицией бывшего Директора Департамента полиции сенатора Белецкого, о. котором много говорилось в моем втором томе. С ним Андроников был давно в хороших отношениях, ценя его трудоспособность, ловкость и его полицейские знания. Белецкий же благоговел перед княжеским титулом Андроникова, его светкостью, связями, знакомствами. Он отлично понял всю заманчивость предложения и пошел на все условия. Главное было то, что он должен был работать рука об руку с Андрониковым.
Андроников свел Хвостова с Белецким и три новых друга вполне договорившись, смело пустились в большую политическую интригу, действуя по плану Андроникова. Белецкий ежедневно видаясь с Хвостовым, как бы натаскивал его на роль министра Внутренних Дел, технику которого он так хорошо знал. Андроников ловко подготовил почву у Вырубовой, выставляя Хвостова умнейшим и энергичнейшим правым человеком, который де имеет большой вес в Г. Думе и к тому же беспредельно любит Их Величества.
Он в курсе всех интриг против них. Он сумеет ловко все парализовать. Он сумеет овладеть и Г. Думой. Хвостов и Белецкий ловко охранят друга царской семьи Распутина от всяких на него нападений. И от нападений в прессе, и от нападений в Г. Думе, и от террористов. Они оба понимают и ценят Григория Ефимовича. За последнее ручается сам князь Андроников, любовь которого к Старцу хорошо известна Анне Александровне. И Анне Александровне казалось, что лучшей комбинации и желать нечего. Сам Хвостов очаровал Вырубову. Она в восторге повторяла затем: «он такой умный, энергичный, он так любит Их Величества. Он так любит Григория Ефимовича.
Он не как все. Он так хорошо все знает, как и что надо делать, чтобы все были довольны. Он уже однажды предупредил в Г. Думе запрос о Григории Ефимовиче. Он даст себя разрезать на куски из любви к Их Величествам. И зачарованная подкупающей искренностью и кажущеюся простотою Хвостова, «его наивными, такими хорошими и светлыми глазами», всей, его внешностью такого «хорошего и доброго толстяка», Анна Александровна, захлебываясь расхваливала его ежедневно Императрице. Андроников же умно и, ловко подталкивал ее.
Появились на сцену и деяния Хвостова, как человека глубоко религиозного и верующего.
Он сделал что-то очень хорошее по отношению св. Павла Обнорского.
И Государыня Александра Федоровна, несмотря на мудрое противодействие Горемыкина, считавшего Хвостова непригодным к должности министра внутренних дел, не видя никогда Хвостова и зная о нем только по истерическим расхваливаниям Вырубовой, стала письмами в Ставку систематически советовать Государю взять на место князя Щербатова именно Хвостова. И делала она это настойчиво всю первую половину сентября, браня попутно Щербатова и доказывая его непригодность к занимаемой должности.
Но вместе с Хвостовым Андроников продвигал и Белецкого. Белецкий, считавшийся вообще противником Распутина, вдруг сделался его поклонником и, введенный в дом Вырубовой, совершенно обошел и покорил наивную в политике Анну Александровну. Он покорил ее всезнанием революционного подполья, всезнанием всех, кто интриговал когда либо против Их Величеств, против нее самой, против Распутина. На сцену появились перлюстрированные письма, сплетни о том, как перехватывали письма Императрицы, как будто бы интриговали князь Орлов, Джунковский, как будто бы интригуют Самарин и Щербатов.
От всего этого (так доказывал он) надо умело и умно охранить Государя с семьей, и ее, и Распутина. Ведь когда он — Белецкий, был у власти, никто не смел трогать Распутина. А после него, при Джунковском, Гусева чуть-чуть не убила. Чудом спасся. И Анна Александровна уверовала в Белецкого безгранично. Они с Хвостовым все устроят, как надо. И в далекую Сибирь Распутину пишутся письма и телеграммы о том, каких полезных для него людей предполагается призвать к власти. Пишет и А. А. Вырубова, и Андроников. И Распутин как бы одобряет хорошее начинание. А относительно его, Старца, у новых друзей уже готов целый план. Его будут охранять, опекать, оплачивать, его просьбы будут исполнять, его будут поддерживать перед Их Величествами. Таким образом, они обойдут Старца, заберут в руки и будут действовать им согласно своим планам и желаниям. Он ведь все-таки мужик и им ли не справиться с ним : — действуя умно...
Анна Александровна расхваливает Хвостова и Белецкого перед Царицей. 17 сентября Царица Александра Федоровна приняла Алексея Хвостова. В течение часа Хвостов красноречиво докладывал Государыне, что и как должно, делать правительство. Он умно критиковал работу Самарина, Поливанова, Щербатова и Гучкова. Ловко провалил выдвигаемую Горемыкиным кандидатуру Нейгардта. Обрисовал себя сторонником Распутина — которого надо понимать. Указал на недопустимость того, чтобы министр показывал кому либо телеграммы, которыми обменивается Распутин, что делает, якобы, Щербатов. Не выставляя, конечно, своей кандидатуры, а говоря только как член Государственной Думы, он ловко льстил Государыне говоря что все полезное может быть проведено при ее поддержке.
Все это Хвостов, сильно волнуясь, рассказывал затем Андроникову, приехав к нему после аудиенции. Там же был и Белецкий. Положение казалось выигранным. С общего согласия Андроников протелефонировал Вырубовой, что Хвостов бесконечно счастлив приемом у Ее Величества, что он очарован государственным умом Ее и правильным и широким взглядом на происходящие события. Тонкая лесть, конечно, сейчас же была передана Царице, чего только и добивались друзья. Все это произвело должный эффект. Государыня была очарована Хвостовым. Он казался ей умным, энергичным талантливым, а, главное, искренним и преданным безгранично Их Величествам, думающим только об интересах родины. Наконец то нашелся действительно подходящий человек, который так нужен Государю и России... И с этого Дня Государыня настойчиво советует супругу сделать Хвостова министром Внутренних Дел.
Друзья же продолжали расчищать почву. Андроников осторожно старался убедить Горемыкина, что Хвостов будет полезен и для него. Он писал письма министру Двора и Дворцовому Коменданту, ловко восхваляя нового кандидата. Он свозил и представил Хвостова к состоявшему при Императрице Марии Федоровне князю Шервашидзе, стараясь заручиться симпатией последнего. Делалось все возможное, чтобы создать благоприятную для Хвостова атмосферу.
19 числа друзья узнали от А. А. Вырубовой, что по полученной Государыней от Государя телеграмме, Его Величество примет Хвостова в день возвращения из Ставки. Ликование было полное. С общего решения упросили Вырубову принять Белецкого. 20 он был у нее. Белецкий развил подробно, ту же программу, что и Хвостов. Он вывернул перед Анной Александровной целый короб старых сплетен про Орлова, Джунковского, Самарина, Щербатова. На сцену появились добытые из Департамента полиции перлюстрационные письма. Было пущено в ход все, чтобы доказать, как он много всего и про все знает, как они с Хвостовым сумеют парализовать все интриги и против Их Величеств, против Вырубовой и Распутина. Был составлен целый конспект данных для передачи Царице.
И дамам казалось, что именно Белецкий и нужен Хвостову для заведования всем делом полиции. При нем нечего будет бояться и за жизнь Распутина. Он и Хвостов так любят бедного Григория Ефимовича и. уж, конечно, защитят и уберегут его. А бедного Григория Ефимовича надо защитить. Только что приходившая к Анне Александровне жена Распутина очень жаловалась на то, что все нападают на ее мужа, клевещут и все за то, что он так любит Их Beличеств и так много всем помогает.
Вернувшись из Ставки утром 23 сентября, Государь в шесть часов вечера принял Алексея Хвостова. Аудиенция была продолжительная и милостивая. После приема Хвостов и Белецкий были у генерала Воейкова, ко мне же приехал Андроников и просил к нему обедать. С моим начальником мы решили, что я должен принять приглашение и он уехал затем в деревню.
Моя квартира в Петербурге была в одном доме с квартирой Андроникова — № 54 по Фонтанке, знаменитый дом графини Толстой.
При встрече мы с князем раскланивались, затем во время войны он нанес мне визит, а затем в Ставке я получал от него несколько раз его журнал для передачи генералу Воейкову. А однажды получил икону с просьбой вручить ее срочно генерал-адъютанту Иванову. Так завязались отношения.
В назначенное время я был у князя. Гостеприимный хозяин выбежал встретить меня в прихожую со словами: «здравствуйте, дорогой, генерал, наконец то вы пожаловали ко мне», и подхватив меня под руку, ввел в свой кабинет. Комфортабельный кабинет. Удобная кожаная мебель. Большой письменный стол весь заложен аккуратно сложенными папками с бумагами. Много книг. Свод Законов в прелестных переплетах. Стены сплошь завешены фотографиями разного размера иерархов, Церкви, бывших министров, дам. Громадный портрет Распутина рядом с большими фотографиями генерала Сухомлинова и его красавицы жены.
Любезный хозяин кружился по комнате стараясь усадить меня поудобнее и уловив мой взгляд на портрете Сухомлинова с каким то сладострастием стал быстро сыпать: «да и мы были дружны когда-то. И дорого обошлось генералу то, что он отказал мне от дому. Очень и очень дорого. Когда его уволили от должности, — как то особенно смаковал князь, — я, конечно, протелефонировал прелестной его супруге Екатерине Викторовне и принес ей мои горячие поздравления... И я прибавил, что жду с нетерпением того дня, когда смогу поздравить ее и с арестом ее супруга»... И князь рассыпался скверным ядовитым смехом и, чмокнув языком, стал разъяснять благочестивым тоном свою дружбу со смотревшим из рамы почтенным иерархом.
«А вот и Григорий Ефимович, — продолжал также благочестива князь. — Умный мужик, о-о-очень умный... И хитрый. Ах, какой хитрый. Но дела с ним можно делать. И его можно забрать в руки и мы, мы это пробуем».
Степенный лакей доложил, что обед подан и мы прошли в столовую. Первое, что бросилось мне в глаза, это большой серебряный самовар, стоящий на столике в простенке между окнами. Крышка самовара и верхушка крана были украшены большими императорскими коронами. Весь самовар с подносом, полоскательной чашкой и водруженной на него трубой был очень красив и эффектен.
«Хорош, не правда ли», — с гордостью проговорил князь, делая широкий плавный жест в сторону самовара и больше ни звука... Понимай, как знаешь. Хочешь принимай за высочайший подарок. Были и такие наивные, которые верили в это.
За обедом (который был на редкость хорош), князь подробно рассказывал о готовящихся переменах, интересовался моим взглядом на Белецкого, которого иначе как Степаном не называл, говорил об его знании полицейского дела, его деловитости и трудоспособности. С особой серьезностью говорил о генерале Воейкове и иронически подсмеивался над А. А. Вырубовой. «Что вы хотите — ДАMA».
Видимо было, что хозяин меня изучает. Приходилось быть на чеку.
«Нет, представьте, дорогой генерал, будущий-то министр Хвостов говорит как то мне: — «МЫ посмотрим».
«Как МЫ посмотрим — кричу я ему, как МЫ посмотрим? ВЫ министр, вы должны работать, а не смотреть. Это мы, обыватели, мы можем смотреть на вас. Вот я князь Андроников, обыватель, я могу смотреть. Я как зритель в театре, сижу в первом ряду кресел и смотрю на сцену. А вы, министры, вы актеры. Вы играете и если играете хорошо, я вам аплодирую, а если плохо — я вам свищу. Свищу и буду свистеть, если вы будете плохим министром». И князь дребезжал мелким смехом, нехорошим смехом и в маленьких глазах его бегали недобрые огоньки...
После кофе князь похвастался мне своей спальней-молельной. Громадная широкая кровать и целый угол икон. Как в доброе старое время у глубоко религиозного человека.
«Вот это больше всего понравилось Григорию Ефимовичу», пояснил князь и продолжал: — «я люблю здесь уединяться, сосредоточиться, ведь я очень религиозный человек, верующий, набожный», — и князь истово перекрестился... А петербургская молва говорила нечто иное про эту спальную. Князь не любил женщин. Здесь, говорят, он принимал своих молодых друзей... А лики икон смотрели строго на нас, и свет лампады трепетал на них... Мне стало как-то неловко. Ведь не мог же он думать, что мне неизвестно то, что известно всему Петербургу...
При расставании князь сказал мне, что, как только состоится назначение Хвостова, он сейчас же пригласит меня, так как хочет со мною познакомиться. Через несколько минут мой Делонэ-Бельвиль плавно нес меня в Царское Село. Вот странный человек, думалось мне про князя. Ведь никакого места ему не надо. Никаких денег он своими интригами не заработает и все-таки он крутится, вертится, интригует, подличает, как сподличал с Сухомлиновым. Вот и теперь, проводит в министры Хвостова, выдвигает снова Белецкого. Для чего? Неужели только для того, чтобы играть в большую политику... Мысль перенеслась на Анну Александровну Вырубову, на Императрицу. Впервые за мою службу три ловких политических интригана подошли к Царице Александре Федоровне не как к Императрице, а как к простой честолюбивой женщине, падкой на лесть и не чуждой послушать сплетни. Подошли, смело, отбросив всякие придворные этикеты и ловко обошли ее, использовав в полной мере ее скромную по уму, но очень ревнивую к своему положению подругу А. А. Вырубову.
То, что нам, служившим около Их Величеств, по своей смелости и цинизму не могло прийти и в голову, то было проделано артистически тремя друзьями: Хвостовым, Белецким и Андрониковым, использовавшими ловко отсутствие Государя, все внимание которого, все помыслы были заняты войной.
26 сентября министр Внутренних Дел князь Щербатов был уволен официально от должности. За два дня перед тем он был с докладом у Государя. Государь, как всегда, милостиво и внимательно выслушал доклад и, согласился на назначение одного рекомендованного министром губернатора. По окончании доклада, встав, Государь, как бы конфузясь, объявил министру об его увольнении. — «Я почувствовал, писал мне позже князь, что у меня гора с плеч сваливается, и я искренне сказал: покорнейше благодарю Ваше Величество». Государь обнял князя, выразил сожаление и объявил о назначении его членом Государственного Совета. Князь поблагодарил и просил не делать этого назначения, мотивируя отказ необходимостью вернуться в именье. Как бы удивленный Государь ничего не сказал и молча пожал князю руку.
На другой день Щербатов получил фотографию Государя в раме и с подписью. Министр был уволен без пенсии.
В тот же день 29 сентября появился указ о назначении Алексея Хвостова управляющим Министерством Внутренних Дел. Друзья торжествовали. Андроников летал по городу и, где можно было, хвастался, торжествующим тоном: — «князь Щербатов велел спустить меня с лестницы, а я спустил его с министерства». Белецкий буквально не отходил от Хвостова и, когда тот делал визиты, сопровождал его в автомобиле и терпеливо дожидался в нем его возвращения. После представления Государю по случаю назначения Белецкий привез Хвостова к Андроникову и там в спальне-молельной был отслужен благодарственный молебен. Служил приехавший из Москвы архимандрит Августин, друг Распутина
Я получил приглашение от Хвостова побывать у него 29 сентября. Утром я приехал к министру, который еще был у себя на квартире. В гостиной ожидало несколько журналистов. Меня встретил захлебывавшийся от счастья Белецкий. Он расцеловал меня и повел к новому министру. В кабинете мне навстречу поднялся среднего роста толстяк, с симпатичным румяным, с черной бородкой лицом, с задорными смеющимися глазами. Прическа ежиком, военные манеры. Он принял меня самым любезным образом. Говорил много и весело про предстоящую ему работу, о том, как надо забрать в руки Государственную Думу и прессу, что, конечно, он и сделает. Скользнул по охране, сказал несколько комплиментов, как она поставлена у нас в Царском Селе и мило просил жить в дружбе. Мы дружески распрощались.
В зале я вновь попал в объятия «Степана». — «Ну что, как, понравился?» Я, конечно, отвечал комплиментами и мы расстались. Новый министр произвел на меня более чем странное впечатление. Такого министра, да еще Внутренних Дел, не приходилось видеть. Какой-то политический авантюрист. Но в те дни Государь в разговоре с генералом Воейковым выразился так: — «мне Хвостова рекомендовал, еще покойный Столыпин, когда тот был Нижегородским губернатором, когда Столыпин хотел уйти из министров и остаться только премьером».
Одновременно с князем Щербатовым был уволен Обер-Прокурор Святейшего Синода Самарин, получивший предварительное краткое письмо о том от Государя. Царица Александра Федоровна за последние годы не взлюбила Самарина за принадлежность к тому кружку высшего московского общества, который вел энергичную агитацию против Распутина. В свое время Она было против его назначения Обер-Прокурором, доказывая Государю, что он не внесет успокоения в духовные сферы и события как бы оправдали ее мнение.
При Самарине развернулось дело епископа Варнавы о прославлении мощей святителя Иоанна Тобольского. Уже более года тому назад Синод постановил канонизировать Св. Иоанна, но дело почему то затянулось. Кафедру же в Тобольске занимал епископ Варнава. Он происходил из крестьян, был огородником, пошел в монахи, дослужился до игумена и слыл за очень хорошего, деятельного и умного человека. Религиозный Петербург знал его. Он был вхож к Вел. Кн. Константину Константиновичу, был даже представлен Их Величествам, но на его беду уже давно, еще по Сибири был знаком и дружил с Распутиным.
В 1912 г. при поддержке Саблера (Обер-Прокурора Синода) Варнава был возведен Синодом в сан епископа и так как за него хлопотал Распутин, то в известных кругах его стали бранить за его необразованность, за то, что он из мужиков, был простым огородником, а стал епископом и т. д. Все хорошее прошлое Варнавы было забыто. На нем срывали всю ненависть к Распутину.
Не получая никаких указаний из Синода о прославлении Св. Иоанна, епиокоп Варнава, летом 1915 года, обратился непосредственно к Государю Императору и получил разрешение Его Величества. В июне епископ Варнава прославил Святителя, а публика приняла это за канонизацию. Дело дошло до Синода и, когда Обер-Прокурором был назначен Самарин, епископа Варнаву привлекли к ответу за неправильные действия. Обе стороны проявили большую страстность. Обер-Прокурор настаивал на том, что епископ не имел права действовать без ведома Синода, епископ же ссылался на Высочайшее разрешение.
Самарин осложнил дело, придав ему значение распутинского влияния на Церковь. Вызвав епископа Варнаву в Петербург, Самарин не ограничился делом прославления, а начал выговаривать епископу за его дружбу со старцем, упрекать его за поддержку Распутина и доказывать необходимость того, дабы епископ Варнава доложил Его Величеству о непотребной жизни Распутина.
Варнава, оставшийся и под епископским одеянием все тем же мужичком «себе на уме», покорно выслушивал Обер-Прокурора, но уйдя из Синода рассказал своим друзьям все, чему учил его Самарин. Рассказал и А.А. Вырубовой, рассказал и Андроникову. Передал Варнава и то, как непочтительно отзывался о Государыне и Самарин, и Тобольский Губернатор. Рассказывал, что Губернатор называл Царицу «сумасшедшей», а Вырубову так ругал, что и передать нельзя. О том же, что говорили и Самарин, и Тобольский Губернатор про Распутина и говорить не приходится. Все эта дословно передал епископ Варнава и все эти сведения были переданы во дворец.
Друзья вступились за Варнаву. Андроников взял его жить к себе на квартиру и сделался как бы его юридическим советчиком. Делу был придан серьезный характер. Государыня взглянула на дело так, что тут затрагиваются верховные права Монарха, затрагивается имя Императрицы, хотят умалить значение власти Монарха, идет продолжение прежней высокой интриги. Хвостов и Белецкий в разговорах с Вырубовой развивали именно эту точку зрения, а Хвостов даже ловко доложил ее и Императрице.
Андроников, как нельзя лучше руководил действиями епископа Варнавы. Самарин уволен, а Святейший Синод командировал в Тобольск архиепископа Тихона (будущего Всероссийского Патриарха), который обследовал мощи Святителя и канонизация Св. Иоанна была совершена по всем правилам Церкви и без ущерба для престижа Верховной власти. Такое разрешение этого церковного дела, уже после увольнения Самарина, ясно показало, насколько был неправ Самарин, придав этому религиозному делу политический сплетнический характер момента.
Увольнение одним указом Щербатова и Самарина произвело большое впечатление в общественных и политических кругах. Поднялась волна недовольства и против Царицы, и против Государя. Недовольство было проявлено явно демонстративным образом. Относительно Щербатова всколыхнулись Харьковские и Полтавские дворянские и земские круги. По поводу же увольнения Самарина на Верховную власть ополчилась вся дворянская Москва.
В Петербурге, после опубликования указа, передние квартир уволенных министров были переполнены посетителями, оставлявшими карточки или расписывавшимися. Они получали много сочувственных телеграмм и писем. Газеты разных направлений выражали сожаление об их уходе.
Полтавское Губернское земство вторично, единогласно выбрало князя Щербатова членом Государственного Совета и князь, отказавшийся принять это назначение от Государя, принял от земства. В то же время князя выбрали Харьковским Губернским предводителем дворянства, что, однако не было утверждено чисто по формальным причинам. В обоих случаях при выборах по адресу Верховной власти были высказаны резкие суждения.
На такое демонстративное проявление порицания по адресу Верховной власти тогда не было обращено должного внимания ни во дворце, ни со стороны окружавших Государя лиц.
Мой начальник видимо не учитывал всего того, что происходило кругом или поддался бахвальству нового министра Хвостова, что тот все скрутит. 29 сентября Воейков вернулся из имения. Его, конечно, стали рвать во все стороны. Я пришел с докладом и постарался представить ему ясно все, что творится около Императрицы. Я говорил многое, хотя мне было известно, что Андроников уже успел информировать генерала обо всем по-своему. Генерал был озабочен, красен, пыхтел, попыхивал сигарой и всем своим существом и краткими репликами давал понять, что все это нас не касается. На все воля Их Величеств. Мы расстались. Мне было грустно и тяжело.
В Петербурге считали, что генерал Воейков имел большое влияние на Государя. Это была большая ошибка. Генерал не имел никакого политического влияния. Государь смотрел на него, как на преданного военного человека и только. В последние же месяцы генерал был в большой немилости у Царицы Александры Федоровны. В августе генерал наговорил много неприятностей А.А. Вырубовой относительно Распутина, что и было передано Императрице. Он занимал неясную позицию в вопросе смены Вел. Князя Николая Николаевича как Верховного Главнокомандующего. При конфликте Горемыкина с министрами генерал высказал Императрице, что Горемыкин не улавливает духа времени. Он поддерживал князя Щербатова. Все это очень не нравилось Государыне, и она не стеснялась выражать по адресу генерала в своем кругу резкое порицание. Генерала предупреждали об этом. Предупреждал о том генерала и я, но генерал не верил. Самодовольный и самоуверенный он ответил мне: «вы ошибаетесь. Я только что видел Государыню Императрицу и Ее Величество была со мной очень милостива».
Конечно, генерал имел отличную информацию от друга его семьи А. А. Вырубовой. Но всегда ли Анна Александровна была с ним искренна и откровенна. Уверен, что не всегда. Для нее главный закон была Императрица и Распутин. Последний не любил Воейкова.
Шум и сплетни в Петербурге увеличились с возвращением 28 сентября из Сибири Распутина. В политических кругах стали говорить об усилении реакции, об увеличившемся влиянии «старца». Стали открыто говорить о необходимости государственного переворота. Говорили, что так дальше продолжаться не может. Необходимо назначение регента. Последним называли Вел. Кн. Николая Николаевича. Походило на то, что сторонники Великого Князя, потеряв надежду на замышлявшийся переворот, теперь задним числом разбалтывали прежние секреты. Слухи дошли до дворца. В именье Першино, где Великий Князь задержался дольше, чем ему было разрешено, было дано знать что пора уезжать на Кавказ и Великий Князь выехал в Тифлис.
Самые резкие суждения можно было слышать тогда и от некоторых из Великих Князей. Так Вел. Кн. Николай Михайлович, бывая в Английском клубе, открыто критиковал действия правительства и его внутреннюю политику. Будучи же приглашен в те дни на завтрак к французскому послу Морису Палеологу, Великий Князь, в присутствии английского посла Бьюкенена и одного приехавшего из Парижа генерала, стал резко критиковать происходящее в Петербурге. Видя, что дипломаты его не поддерживают Великий Князь стал горячиться, стал еще более резок и наконец заявил: «господа послы, настоящий спектакль, на котором вы присутствуете в течение нескольких месяцев, разве он не напоминает вам мартовскую драму 1801 года — смерть ПАВЛА 1-го?» Удивленные дипломаты старались сгладить, замять неловкость. Великий Кн. окончательно рассердился и, прокричав, что он, по-видимому, «сделал гаф», вскочил, бросился к выходу и уехал.
Этот случай Морис Палеолог, с которым я сблизился после революции живя в Париже, подробно и не раз рассказывал мне и даже подарил мне несколько страниц манускрипта своих воспоминаний, с описанием этого случая, предоставив мне право опубликовать его, когда я найду нужным. Я дал здесь лишь краткое его изображение.
При таком настроении политических кругов Государь выехал 1 октября на фронт, взяв впервые с собой Наследника Цесаревича.

2004-2025 ©РегиментЪ.RU