Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

Глава четырнадцатая
Октябрь и ноябрь 1915 г. — Выезд Государя с Наследником в Ставку. — Во Пскове. — Смотр в Режице. — Прибытие в Ставку. — Праздник Конвоя Его Величества. — День Ангела Наследника Цесаревича. — Пожалование медали Вел. Кн. Ольге Александровне. — Манифест о войне с Болгарией. — Выезд Государя на Юг 11 октября. — В Бердичеве. — В Ровно. — Смотр войскам армии ген. Брусилова. — На перевязочном пункте. — Смотр войскам армии ген. Щербачева и пожалование ему ордена Св. Георгия. — Посещение Печерского пехотного полка. — В армии ген. Лечицкого. — Помилование разжалованного полковника. — Возвращение к поезду. — Сбились с дороги. — На питательном пункте княгини Волконской. — Возвращение в Могилев. — Приезд Царицы с Дочерьми. — Пожалование Наследнику Георгиевской медали. — Возвращение в Царское Село. — Оппозиционное настроение в Москве. — Настроение в Петрограде. — Присуждение Государю Георгиевской Думой Ордена Св. Георгия. — Поднесение Ордена. — Увольнение министра Кривошеина. — Письмо Кривошеина Государю. — Выезд Государя с Наследником на фронт 27 октября. — В Ревеле. — Под Ригой. — В Виннице. — Болезнь Наследника. — День рождения Вел. Кн. Ольги Николаевны. — Наследник в кинематографе. — Прием Государем министра Хвостова. — Выезд Государя с Наследником на Юг. — В Одессе. — В Тирасполе. — В Рени у Веселкина. — В Балте. — В Херсоне. — В Николаеве. — Возвращение в Могилев. — Возвращение в Царское Село.

1 октября Государь выехал в Ставку, в Могилев. Кроме обычной свиты с Государем выехали Наследник Цесаревич и Великие Князья Павел Александрович и Димитрий Павлович. С Наследником ехали гувернер Жильяр и дядька матрос Деревенько. Проводить на Павильон приехали Государыня со всеми Дочерьми. Алексей Николаевич, стройный, красивый, в шинели солдатского образца, в защитной фуражке, перетянутый кожаным поясом держался с сестрами важно. Иногда посматривал на свои высокие сапоги. Видимо выезд в Ставку очень льстил Его самолюбию. Ведь Он почти такой же большой, как и Димитрий Павлович. И одеты одинаково, только у того шашка... да шпоры...
Отбыв в два часа дня, в семь были во Пскове. На станции Государь принял доклад Командующего фронтом генерала Рузского. Приехали из города Вел. Кн. Мария Павловна (младшая) дочь Вел. Кн. Павла Александровича. Она состояла старшей сестрой милосердия госпиталя Евгениевской Общины Красного Креста. Работала она мастерски и приобрела большую популярность и у солдат, и у офицеров. Обед с молодежью прошел особенно приятно и оживленно.
После обеда Государь произвел на платформе смотр Псковскому Кадетскому Корпусу. Пропустив церемониальным маршем, Государь похвалил кадет за их молодцеватый вид, за блестящий смотр и повелел освободить на несколько дней кадет от занятий. Наследник, стоя рядом с Государем, с любопытством глядел на кадет, особенно на тех, которые были с ружьями. После смотра императорский поезд тронулся в путь под оглушительный крик опьяневших от счастья кадет и звуки «Боже Царя храни». Не думалось тогда никому о том, что произошло на этой самой станции полтора года спустя с участием того же самого генерала Рузского, о той трагедии отречения. Как все казалось тогда крепким и могучим, как все дышало молодым задором, весельем и счастьем.
На другой день Государь остановился в Режице и на обширном поле произвел смотр 21-му армейскому корпусу. Еще лишь не так давно корпус блестяще дрался на полях Галиции. Некоторые его полки успели переменить за время войны свой личный состав по-три и даже по-четыре раза. Артиллерийские орудия «сгорели». На севере корпус вновь пополнялся. Государь с Наследником тихо объезжал часть за частью. Утро было ясное, солнечное. Настроение войск радостное. Вид корпуса деловито блестящ. Пропустив войска мимо себя, с распущенными знаменами и, поблагодарив их за истинно прекрасный боевой вид, Государь еще раз объехал войска, обходил части, разговаривал с солдатами и офицерами, расспрашивая про «дела», благодарил поотдельно за доблестную геройскую службу. После Государь не раз называл тот корпус «чудным».
Наследник жадно всматривался в солдат, ловил каждое слово. Все, что Он видел и слышал, произвела на него большое впечатление. Такова была Его первая встреча с боевыми частями.
3-го октября утром приехали в Могилев. 4-го был праздник Конвоя Его Величества. 5-го праздновали день Ангела Наследника. Была отслужена обедня в присутствии Государя и именинника. К царскому завтраку было приглашено до 50 человек. После завтрака Государь с Наследником и свитой катался на лодке по Днепру. День был чудный. Настроение Наследника было самое именинное. Еще вчера он получил все предназначавшиеся ему от семьи подарки. Больше всего был рад перочинному ножу. Он даже спрятал его на ночь под подушку.
Наследник помещался в спальне с Государем. Ему поставили складную металлическую кровать рядом с государевой. Небольшой столик разделял их. На столике и над ним — образки. Появилась в спальне и балалайка Наследника, в футляре. На небольшом шкафике, что у стены, прибавилось фотографий. В большой комнате стало уютнее, теплее.
Наследник просыпался между 7 и 8 часами и начинал разговаривать с не проснувшимся еще Государем. Видя, что отец хочет еще спать, Наследник умолкал и терпеливо дожидался, пока ровно в 8 часов не входил камердинер будить Его Величество. После утреннего чая Наследник шел в сад, где Его встречал дядька Деревенько. Начиналась маршировка с палкой вместо ружья, причем пелись военные песни. После чал совой прогулки начинался урок с Жильяром. Методичный, серьезный, доброй души, Жильяр относился к своей задаче на редкость сознательно и серьезно, что было не легко при всех трудностях, которые его окружали.
Завтракал Наследник за общим столом, сидя слева от Государя.
Он особенно любил, когда соседом был В. Кн. Георгий Михайлович. Он шалил с ним и Государю приходилось иногда останавливать сына. После завтрака получасовой перерыв и затем прогулка в автомобиле с Государем. Уезжали за город и, выбрав хорошее место, гуляли, играли. У берега реки разводили костер, строили печку, жарили картошку.
После прогулки подавался дома чай, а потом Наследник, расположившись за своим столиком в кабинете Государя, готовил уроки к следующему дню, поглядывая иногда на занимавшегося за своим столом Государя.
Обедал Наследник в 7 часов, отдельно, с Жильяром. В разговоре как бы подводился итог минувшего дня.
Перед тем, как ложиться спать, Алексей Николаевич молился, громко читая все молитвы. Государь иногда поправлял Его, когда Он слишком быстро произносил молитву. Попрощавшись с сыном, Государь уходил вновь работать в кабинет, тушился в спальне свет, оставалось лишь мерцание лампадки перед образом.
В тот же день было опубликовано о пожаловании В. Кн. Ольге Александровне Георгиевской медали «За храбрость». Великая Княгиня много работала, не только руководя своим госпиталем, но и как рядовая сестра милосердия. Ее очень любили и солдаты, и офицеры. 21 и 22 мая Великая Княгиня, состоявшая шефом 12-го гусарского Ахтырского полка, провела на позиции полка в сфере действительного артиллерийского огня противника. Она лично руководила перевязкою раненых гусар и артиллеристов и там же, командующий 2-м кавалерийским корпусом, поднес Ей Георгиевскую медаль 4-ой степени № 326476. В сентябре Государь утвердил это награждение.
Тогда же, 5-го октября, Государь подписал манифест об объявлении войны Болгарии. Он был опубликован 7-го числа. В сущности, говоря, он не удивил никого. О том, что Царь Болгарский, Фердинанд Кобургский, враг Славянства, знали давно. Что он совершенно и давно находился под влиянием Императора Вильгельма, тоже знали давно. От него ждать исторической благодарности России за то, что она когда-то сделала для Болгарии — не приходилось.
11-го октября, в полдень, Государь с Наследником и свитой выехал из Могилева для осмотра некоторых войск Юго-Западного фронта генерал-адъютанта Иванова. В 9 ч. утра прибыли в Бердичев, где Государь принял доклад Иванова и затем, с Наследником, обошел на станции чинов штаба Южного фронта. В 11 ч. отбыли в Ровно — место штаба генерала Брусилова. Там, после доклада генерала, сели в автомобили и отправились к войскам, которые были построены на обширном поле верстах в двадцати от станции. Погода была пасмурная, неприятная. Над полем реяли аэропланы, — сторожа, как бы немцы не сделали налета. На днях лишь цеппелин сбросил в Ровно несколько снарядов. Рассказывали, что впечатление было отвратительное, особенно, когда он реял над городом.
Государь с Наследником обошел войска, беседовал с офицерами и солдатами, роздал некоторым награды, пропустил войска мимо себя и горячо их благодарил. Уже стемнело, когда Государь распрощался с войсками. Автомобили зажгли фонари. Кругом был какой-то, хватавший за сердце, хаос. Гремело оглушительное ура, играла музыка, пели «Боже Царя храни», все толпились к автомобилям. Откуда-то появилась группа сестер милосердия. Они бросились к Наследнику, со слезами благодарили Государя, что привез Наследника. «Спасибо, Ваше Величество, спасибо», — кричали они. Государь остановился. Все столпились, облепили автомобиль. Государь стал раздавать медали сестрам. Кругом крики, восторг, слезы. Наконец автомобили кое-как тронулись. Было совершенно темно. Узнав, что вблизи на ст. Клевань, недалеко, в лесу расположен перевязочный пункт, Государь пожелал посетить его. Подъехали к небольшому зданию. Кругом мерцали факелы. Государь вошел в лазарет. Стал обходить раненых. Кругом доктора, сестры, офицеры. Не верят своим глазам, как Государь так близко к боевой линии. Государь подошел с Наследником к раненым солдатам 58-го Пражского полка Якимчуку и Шелкушеву. Доктор что-то тихо докладывал Государю. Раненые смотрели широко раскрытыми глазами.
Государь вручил каждому медаль. Якимчук взял медаль и стал осторожно дотрагиваться до шинели Государя. Он думал, что это видение, призрак. «Неужели это Царь?» — тихо спрашивал Шелкушев. Государь задержался около них. Когда садились в автомобиль, весь персонал столпился около. Опять простые, искренние слова благодарности, слезы сестер милосердия. Опять ура с маханием платками. Было особенно хорошо на душе. Хотелось плакать.
В десятом часу императорский поезд продолжал свой путь. В 9 часов следующего 13-го октября были уже в Галиции, на станции Богдановка. Это был район армии генерала Щербачева. Умный, образованный генерал, хороший человек. Сев в автомобили, приехали к обширному полю, где были собраны войска всех родов оружия. После обхода, смотра и беседы с офицерами и солдатами, Государь горячо благодарил войска за их геройскую службу и просил передать его привет и царское спасибо всем товарищам, которые не могли быть на смотру. Ура понеслось в ответ.
Когда оно стихло, Государь особенно громко и отчетливо произнес: «За вашу геройскую службу награждаю командующего армией генерала Щербачева орденом Св. Георгия 3-ей степени». Все как-то замерло. Государь подал генералу большой белый крест. Щербачев, растроганный, поцеловал руку Государя. Генерал Иванов надел крест на шею генерала. Оправившись, Щербачев скомандовал: «Слушай на краул!».
Звякнул отчетливо почетный прием.
«Во славу нашего Державного Вождя — ура!» — скомандовал Щербачев и ура понеслось по полю, пока Государь знаком руки не прекратил его.
Ознакомившись по плану с ближайшим расположением наших войск и противника, Государь пожелал осмотреть Печерский пехотный полк. Это было в сторону противника. Генерал Пеанов осторожно старался отговорить Государя от этой поездки, но тщетно. Царский автомобиль тронулся, а за ним потянулась вереница военных автомобилей. Каждый хотел сопровождать Государя. На одном разветвлении дорог царский автомобиль остановился. Меня подозвал Дворцовый комендант и отдал приказание, чтобы вся, следовавшая за мной вереница автомобилей, не ехала бы дальше, а здесь ожидала возвращения Государя.
Генерал Иванов просил о том Государя, дабы не привлекать внимания неприятеля, аэропланы которого то и дело появлялись над окрестностями. Место у леса, где расположился Печерский полк, на днях было обстреляно артиллерией противника.
До боевой линии было пять верст. Оставив автомобиль в лесу, Государь с Наследником и небольшим числом сопровождавших его лиц, пошел к полку. Полк спешно выстраивался. Обойдя ряды, поговорив с солдатами и офицерами, Государь обратился к полку: «Я счастлив, что мог, вместе с Наследником, повидать вас недалеко от ваших боевых позиций и мог лично и горячо от всего сердца поблагодарить за геройскую вашу службу Родине и мне. Дай вам Бог дальнейших успехов и победы над дерзким и упорным врагом. Всем вам за боевую службу сердечное спасибо». Ура, не менее сердечное, чем слова Государя, было ему ответом.
Вскоре затем автомобили неслись уже к войскам генерала Лечицкого. Это был выдающийся генерал, хороший человек, которого любили и солдаты, и офицеры. Много позже, после революции, в Добровольческой армии Деникина, офицерство не ругало только двух генералов — Лечицкого да Щербачева. При отступлении в 1915 году, в августе, Лечицкий, по собственной инициативе, перешел со своей девятой армией в контрнаступление и отбросил немцев. Его поддержали своими армиями Щербачев и Брусилов и в результате была одержана крупная победа всего Юго-Западного фронта и взято много тысяч пленных.
Ехали около 50 верст. Уже наступал чудный осенний вечер, когда подъехали к построенным покоем войскам. Раздалась команда: «Парад, шашки вон, пики в руку, слушай на краул, господа офицеры!» Неслись звуки национального гимна. А высоко над полем реял сторожевой аэроплан. Издали доносилась артиллерийская канонада. Государь обошел фронт, сопровождаемый лишь Лечицким, ген.-квартирмейстером Головиным и дежурством. Наследник остался у автомобилей.
«Трудно передать на словах», рассказывал позже ген. Головин, «те чувства, которые были на душе каждого из нас. Ощущалась гордость принадлежности к великой Русской Армии, действительные герои которой представлялись своему державному вождю, выйдя из объятий смерти и перед тем, как опять вернуться на свой крестный путь».
Государь обходил медленно, всматривался в лица офицеров и солдат, иногда останавливался и спрашивал про полк, про «дело». Он поражал знанием полков, частей, операций, «дел». После обхода Государь взял Наследника за руку и пошел с ним на середину поля. Тишина полная. Государь стал говорить. Говорил четко, просто, задушевно. Он благодарил войска за подвиги, призывал любить Родину, служить ей, как служили до сих пор... Он кончил. На поле стало как бы еще тише, а потом грянуло ура, да какое ура! «Такого могучего, сердечного ура я никогда не слышал», говорил тот же Головин и прибавлял: «да и не услышу».
Государь вернулся к начальствующим лицам. Ему представили представленных к наградам. Каждому Государь сказал ласковое, бодрящее слово. По просьбе командира II корпуса Сахарова, Лечицкий стал просить Государя о помиловании, находящегося на параде рядового Исакова, который еще не так давно был полковником и начальником инженеров 11-го корпуса. Исаков совершил антидисциплинарный поступок, был приговорен военно-полевым судом к расстрелу, но расстрел был заменен разжалованием в рядовые. Теперь, в последнем бою, Исаков совершил необычайный подвиг, как инженер содействовал взятию укрепленного пункта и ближайшее начальство представило его к солдатскому кресту Св. Георгия. Командир же корпуса, Сахаров, ходатайствует о помиловании его с производством в первый офицерский чин, что поддерживает и сам Лечицкий.
Государь приказал вызвать Исакова. По полю понеслось:
«Рядового 23-го Саперного батальона Исакова к Его Императорскому Величеству-уу!» и передавалось криком от части к части. Далеко из рядов построения выделилась фигура и понеслась по направлению к Государю. То был Исаков. В трех шагах он замер перед Государем и взял «на караул».
«К ноге!» Скомандовал Государь. Тот исполнил.
«Твои командующий армией и командир корпуса доложили мне о проявленной тобою доблести при взятии опорного пункта на высоте X. Награждаю тебя Георгиевским крестом 4-ой степени».
«Рад стараться, Ваше Императорское Величество», ответил Исаков. Государь стал прикалывать ему белый крестик и продолжал:
«Мне было также доложено, что при взятии этого опорного пункта тобою была проявлена не только замечательная доблесть, но и большое знание военно-инженерного дела... Рядовой Исаков, я возвращаю тебе все твои чины и ордена...» Затем Государь особенно задушевно, ласково добавил:
«Полковник Исаков, носите крест, который я вам сейчас накалываю столь же доблестно, как вы его заслужили...»
Слезы хлынули у Исакова, он прильнул к руке Государя, целовал ее. Текли слезы у Лечицкого, Сахарова, у всех генералов, у свиты; плакал старый Иванов. Наследник смотрел на Исакова широко раскрытыми глазами. Он даже взял Государя за рукав.
Уже очень темнело, когда стали усаживаться в автомобили. Государь предложил Лечицкому: «Платон Алексеевич, хотите, я вас подвезу по дороге?» Тот ответил наивно откровенно: «Никак нет, Ваше Императорское Величество, нам не по дороге, а я слишком долго отсутствовал из штаба армии и мне нужно принять длинный доклад начальника штаба, он ждет меня.» Некоторые переглянулись. Государь ласково улыбнулся и пожал руку Лечицкого. Автомобили двинулись. Всадники «Дикой дивизии» бросились за ними по обеим сторонам дороги. Вспомнилась поездка на Кавказ, как провожали автомобили казаки с генералом Баратовым. Всадники отстали по знаку Государя.
Скоро совсем стемнело. Один за другим летели автомобили за головным с офицером Генерального штаба, который должен был вывести нас на станцию Богдановку, где ожидали императорские поезда. Но по пути сбились с дороги. Раза два меняли направление и, наконец, в полной уже темноте, подкатили к горевшей огнями станции, но оказалось, что попали, вместо Богдановки, на станцию Волочиск. Мой автомобиль пришел за государевым. Автомобиль же с Дворцовым комендантом проскочил в Богдановку. На станции поднялся переполох. Там был питательный пункт княгини Волконской. Все бросились к Государю.
Изумление и восторг неописуемые, особенно, когда увидели Наследника. Протелефонировали в Богдановку, дабы подали императорские поезда. Приходилось ждать. Государь, видимо довольный происшедшим, стал осматривать распределительно-питательный пункт. Время было самое обеденное. Никто, кроме Наследника, не ел с утра. Наследник питался бутербродами. Любезные хозяева пункта стали предлагать пообедать. Чем богаты, тем и рады! Быстро накрыли стол и Государь с Наследником и Дмитрием Павловичем стали с аппетитом есть то, что давалось проходившим через пункт раненым. Как говорили, пункт пропустил за время войны уже 260.000 человек, давая еду и чай.
Перед концом обеда мимо проносили на носилках тяжело раненого подпрапорщика. Государь подошел к нему, задал несколько вопросов, поблагодарил за службу, произвел в следующий чин. Раненый был в восторге. Персонал тоже.
Вскоре подошли поезда и Государь отбыл на север. Все были уставши от дневной езды и пережитых впечатлений. Они были на редкость сильные. Следующий день нигде не останавливались. В нашем вагоне шли несмолкаемые споры с генералом Дубенским и другими о вчерашнем дне. Некоторые находили, что не следовало подвергать Государя риску, да еще с Наследником, не следовало ездить в сферу огня противника. Вопрос был интересный и спорный. Но впечатление от всей этой поездки, от всего виденного и слышанного было самое крепкое, здоровое. Вера в войска, в конечную победу была полная. Досталось в пересудах и тому офицеру-колонновожатому, который сбился с дороги и привез Государя в Волочиск, вместо Богдановки. Вспомнили, как в начале войны шофер по ошибке привез Варшавского губернатора в зону неприятеля.
В ночь на 15 октября прибыли в Могилев. Ночевали в поездах.
Утром 15-го прибыла с Дочерьми Царица Александра Федоровна. Выехав из Царского 12 вечером, Государыня посетила Тверь, Ржев, Лихославль, Великие Луки и Оршу, где и осматривала лазареты, госпиталя, перевязочные и питательные пункты. Государь с Наследником встретили приехавших. В 12 ч. все проехали в дом Его Величества, но жить Царица с Дочерьми осталась в поезде. Приезд Государыни внес какое-то беспокойство и в свите, и в штабных. Приходится сказать, что вообще Государыню не любили. По разному за разное, очень часто несправедливо, но не любили. Такова была судьба этой бесспорно, хорошей по душе, больной Императрицы, так полюбившей Россию и Русский народ, так старавшейся от всего сердца принести им пользу и достигшей в последние годы лишь обратных результатов. Трагически сложилась ее судьба еще при старом режиме, до революции.
В этот приезд Ее Величества не могло укрыться Ее холодность к генералу Воейкову и очень немилостивое отношение к генералу Поливанову, приезжавшему в Ставку с докладом. После обеда 17 октября Царица, удостоившая своим разговором всех высших чинов, не сказала ни одного слова Поливанову, что, конечно, было замечено и было подвергнуто всяческим пересудам. И все, конечно, не в пользу Государыни. 16 октября Государь с Наследником снимался с чинами Штаба.
17 Государь идя на обычные занятия в Штаб взял с собою Наследника. При Алексееве Государь объявил сыну, что он награждает его медалью на Георгиевской ленте за посещение войск фронта и навесил ему медаль на грудь. Восторгу Наследника не было предела. Все его поздравляли, все называли георгиевским кавалером. А несколькими днями позже, генерал Иванов обратился к Государю с телеграммой, в которой указывая на посещение Наследником 12 октября раненых в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии, а также в виду пребывания Наследника 13 октября в районе расположения корпусных резервов 11 и 9-й армий, ходатайствовала о награждении Вел. Кн. Алексея Николаевича серебряной медалью на Георгиевской ленте 4-ой степени. Это ходатайство явилось как бы оформлением пожалования Его Величества.
18 октября Их Величества с детьми выехали в Царское Село, куда и прибыли 19 числа.
Последние два дня я провел в Москве. После бодрящей, здоровой атмосферы фронта я попал в отравленную сплетнями и интригами атмосферу тыла. Казалось все и вся было настроено против правительства. Очень враждебно относились к Царице. Казалось вся интеллигентная Москва негодовала за увольнение Самарина. Самарина любило все Московское дворянство, уважало купечество и знала вся Москва с лучшей стороны. К нему особенно хорошо относилась Вел. Кн. Елизавета Федоровна. И если в Петербурге увольнение Самарина задело политические и общественные круги, то у нас это шло от разума, в Москве же недовольство шло от сердца. Казалось, будто увольнение Самарина обидело самую Москву, ее самое. И тем горячей бранили наш Петербург, бюрократию, правительство и все это сгущалось в одном чувстве недоброжелательства к Царице — Александре Федоровне. Казалось Царица, Вырубова и Распутин самые ненавистные для Москвы люди. Настроение недовольства переходило и на Государя. Самарина чествовали банкетами. Резкие речи произносились против «темных сил». От официальных чествований Самарин отказался.
К негодованию за увольнение Самарина пристегивали и Джунковского. Московская аристократия не забывала своего любимца. Его выбрали в Московское дворянство, устроили банкет. К двум этим именам прибавили как пострадавшего князя Орлова. По московским рассказам Орлов да Джунковский были чуть не единственные верноподданные Государя и их то и отстранили. Слышать все это было забавно. Здесь купались в сплетнях новых мучеников и рассказывали небылицы про Петербург и двор. Многое шло от окружения Вел. Кн. Елизаветы Федоровны. Чуть что, для достоверности ссылались на Тютчеву и сестру Джунковского. Насколько это было правильна, конечно, судить было трудно, но в Царское Село, во дворец имена этих двух фрейлин уже давно были переданы. Первую соединяли с кружком Самарина, вторую с братом. Обеих же считали близкими Вел. Кн. Елизавете Федоровне.
Какую-то странную роль играл градоначальник Климович. Он хотел всем угодить, но поругивал задним числом ушедшего князя Юсупова, которого поругивали за прошлое многие и из аристократии, опять таки прибавляя, что ведь это было Петербургское.
Среди купечества выделялся определенно небольшой, но крепкий революционный центр. Он позже и показал себя. Так оппозиция сплеталась с революцией но буржуазной, купеческой. Не было только классических революционных партий. И вспоминался известный Зубатов, который давно говорил, что революцию в России сделают не революционеры, а ОБЩЕСТВЕННОСТЬ, что и произошло в феврале 1917 года. Но в те дни, про которые идет речь, это упускали из виду.
В Петербурге, благодаря отсутствию Г. Думы, было тихо. Но, побывавши в нужных местах и повидав кого надо было, я убедился, что в столице у верхов правительства шла небывалая еще по смелости политическая интрига, в которой главные роли играли: Хвостов, Белецкий, Андроников, Вырубова и Распутин. Скорый отъезд в Ставку не позволил тогда сразу разобраться в происходившем, но было ясно, что начатая Хвостовым и Белецким интрига несет ко дворцу потоки грязи.
Поездки Государя по фронту, осмотры войск, беседы с солдатами и офицерами, не говоря уже про беседы с высшими начальствующими лицами, производили самое благоприятное впечатление на войска, поднимали их настроение, содействовали успеху войны. 21 октября это было официально засвидетельствовано Георгиевской Думой Юго-Западного фронта постановившей:
«Георгиевская Дума Юго-Западного фронта в заседании 21 октября 1915 г. сочла своим священным долгом иметь суждение о высоком значении изложенного в телеграмме Верховной Ставки от 16 октября сего года событии посещения 12 и 13 октября Его Императорским Величеством и Наследником Цесаревичем Юго-Западного фронта, при сем Георгиевская Дума усмотрела: что присутствие Государя Императора на передовых позициях вдохновило войска на новые геройские подвиги и дало им великую силу духа, что изъявив желание посетить воинскую часть, находящуюся на боевой линии и приведя таковое в исполнение Его Императорское Величество явил пример истинной военной доблести и самоотвержения, что пребывая в местах неоднократно обстреливаемых неприятельской артиллерией, Государь Император явно подвергал опасности свою драгоценную жизнь и пренебрегал опасностью, в великодушном желании выразить лично войскам свою монаршую благодарность, привет и пожелания дальнейшей боевой славы.
На основании вышеизложенного Георгиевская Дума Юго-Западного фронта единогласно постановляет: повергнуть через старейшего Георгиевского кавалера генерал-адъютанта Иванова к стопам Государя Императора всеподданнейшую просьбу: оказать обожающим Державного вождя войскам великую милость и радость, соизволив возложить на себя орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия четвертой степени, на основании ст. 7-й. Постановление было подписано Председателем генерал-лейтенантом Калединым и генералами. Баташевым, Ломновским, Марковым, Ступиным, князем Барятинским, Стоговым и полковником Духониным.
Это постановление с орденом была направлено в Петербург с генералом Свиты Его Величества князем Барятинским.
25 октября Государь принял князя Барятинского в Александровском дворце, в Царском Селе, в присутствии Канцлера Императорских орденов графа Фредерикса
Князь Барятинский доложил Государю просьбу Георгиевской Думы и коленопреклоненный поднес Его Величеству — ПОСТАНОВЛЕНИЕ и ОРДЕН Св. ГЕОРГИЯ.
Государь принял Орден и послал генералу Иванову такую телеграмму:
«Сегодня Свиты моей генерал-майор князь Барятинский передал мне Орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4 степени и просьбу Георгиевской Думы Юго-Западного фронта поддержанную Вами о том, чтобы я возложил его на себя. Несказанно тронутый и обрадованный незаслуженным мною отличием, соглашаюсь носить наш высший боевой орден и от всего сердца благодарю вас всех Георгиевских Кавалеров и горячо любимые мною войска за заработанный мне их геройством и высокою доблестью белый крест.»
НИКОЛАЙ
26 октября состоялось увольнение министра земледелия Кривошеина Оно сопровождалось весьма милостивым рескриптом и пожалованием Ордена Св. Александра Невского. Умный, ловкий, трудолюбивый Кривошеий занимал министерский пост более десяти лет. Ему едва ли не в большей степени, чем Столыпину, принадлежит заслуга закона 1907 года о хуторах. Его не раз считали кандидатом на пост премьера. Но, в последние месяцы он открыто стал на сторону общественности, на сторону прогрессивного блока.
На милостивый рескрипт Кривошеий ответил Государю письмом, в котором между прочим писал: ...»ведь если мне и удалось быть сколько-нибудь полезным Вам, Государь, и России, то потому только, что во всех моих начинаниях я имел великое счастье пользоваться Вашей могучей поддержкой. С нею работать было легко, а без нее ни у кого ничего не выйдет.
И за эту поддержку, и за десять незабвенных для меня лет благосклонности вашей, позвольте принести Вашему Императорскому Величеству безграничную мою благодарность, а за все, в чем не сумел оправдать Ваших ожиданий или в чем погрешил невольно — прошу Вас, Государь великодушно забыть и простить». Так писал старый умудренный опытом государственным министр, искренно оценивший все значение работы самого Государя.
Как мало походило это на речи тех кратковременных министров, которые входя впервые с докладом в государев кабинет, уже считали себя все знающими и понимающими и готовыми поучать самого Государя, забывая одно — что Он, Государь, правил Россией двадцать лет и за это время Россия развивалась и преуспевала во всех отношениях.
Увольнение Кривошеина усилило слухи о реакции и о «темных силах».
27 октября, в 11 ч. вечера Государь выехал с Наследникам в Ревель. Государя сопровождали: генерал-адъютант Фредерике, Бенкендорф, Нилов, Свиты генералы Воейков и Граббе, флигель адъютанты Вел. Кн Димитрий Павлович, Шереметьев, Дрентельн и Саблин, лейб хирург Федоров. С Наследником ехал Жильяр.
28 утром прибыли в Ревель. Встретили Морской министр Григорович местные власти, Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Канин, на которого, после смерти адмирала Эссена возлагали много надежд.
Приняв почетный караул и начальников отдельных частей, Государь начал объезд крепостных сооружений. Утро было холодное, морозное Государь внимательно осматривал все постройки, выслушивал доклады, интересовался всем, смотрел войска. Наследник, держась около Государя, вслушивался во все. На одном из укреплений полковник Дрентельн, с которым я был в добрых отношениях в течение десяти лет, отвел меня в сторону. — Ну что, — сказал он, — кивая на Воейкова, — разгоняет всех, чтобы властвовать одному. Прогнали Орлова, Джунковского. Скоро уйду и я. А дружит ваш с с. с...м Хвостовым.
И Дрентельн, находившийся в свойстве с Хвостовым и знавший его отлично, как человек, стал мне его отчитывать и доказывать, что никакого толку и добра из его назначения не выйдет. Выйдет один скандал. Этому с. с. он и руки при встрече не подаст».....
Я заступился за Воейкова доказывая, что он не при чем в назначении Хвостова, но что ему, как дворцовому коменданту, надо ладить с ним, поддерживать хорошие отношения и т. д. Дренгельн был очень настроен против А. А. Вырубовой и если не говорил, то давал понять, что он против влияния Царицы. Отъезд дальше прервал наш разговор.
Как это показательно, думал я, сидя в автомобиле. Это говорил Дрентельн, еще так недавно любимец всей царской семьи и самой Анны Александровны, участник ее вечеринок, услаждавший всех игрой на рояле. Все преходяще.
После завтрака Государь посетил транспорт «Европа» и несколько подводных лодок. Среди них были две английские, сумевшие проскользнуть в Балтийское море. Они потопили несколько германских боевых судов и пароходов. Лейтенантов английского флота Гутхорта и Кроли Государь наградил орденами Св. Георгия. Один из них только, что вернулся с моря, потопив немецкий корабль «Ундина». Рассказывали, что предварительно англичанин снял с «Ундины» маленькую собачку.
Государь много расспрашивал моряков об их действиях и видимо был очень доволен. О подвигах наших моряков писалось тогда мало. Все считалось тайной. Тут завеса тайны была приоткрыта. Геройство наших моряков и их подвиги были видны воочию. Придворный фотограф сделал много тогда снимков и был немало удивлен, что все пленки потребовал к себе Дворцовый Комендант для цензуры.
Государь осмотрел кораблестроительный завод Русско-Балтийского Общества и выразил восхищение продуктивностью его работы. Там достраивался, кажется, уже десятый во время войны миноносец. Рабочие, бывшие вплотную к Царю, приветствовали его восторженно. Не имея времени посетить завод Беккера, Государь лишь проехал тихо по его территории. Рабочие были в восторге так как Царь здоровался с ними. Посетив затем военно-морской госпиталь, Государь вернулся в поезд. После чаю, Государь принимал доклад Канина, в присутствии Григоровича. В 9 ч. вечера покинули Ревель. В 12 ч. 15 м. прибыли во Псков. В вагон Государя прошел генерал Рузский и пробыл больше часу. Это многих заинтриговало, т. к. Рузский не ладил с ген. Алексеевым. Около двух часов поезд двинулся дальше.
29 октября Государь смотрел войска Рижского укрепленного района. В 8 утра поезд остановился в Вендене. Для доклада прибыл Командующий армией ген. Горбатовский. Он был в чудном, приподнятом настроении. Ночью его войска отбили десять немецких атак. Было чему радоваться. Погода ужасная, лил дождь. Около часу прибыли в Ригу. Все как будто, замерло. Фабрики, заводы молчат. На Двине, где обычно лес мачт и труб — пусто. Только у мостов охрана на плотах бодрствует. Поезд тихо пробирается за город, за Двину. Проехали несколько сильно разрушенных домов. Подсевший в наш поезд жандармский полковник рассказывает, какое сильное, кошмарное впечатление производят появляющиеся ночью цеппелины. Зловещий шум моторов среди ночной тишины и затем взрывы бомб — действовали ошеломляюще. Сегодня утром уже был аэроплан.
Императорский поезд остановился за городом. Высоко в облаках наши аэропланы. Издали доносятся выстрелы тяжелой артиллерии. Немцы в 16 верстах по одному направлению и в 25 по другому.
Недалеко от железнодорожного полотна построено несколько Сибирских полков, стяжавших за войну вполне заслуженную славу. Некоторые части пришли из окопов. Государь беседовал с частями и горячо благодарил их, и желал успеха в борьбе с дерзким и сильным врагом. Наследник был около и жадно ловил каждое слово. В ответ Горбатовский провозгласил «ура» в честь Государя. Кричали восторженно. Посетив после смотра вторую городскую больницу, Государь отбыл из Риги.
30 числа в 2 ч. дня прибыли в Витебск. Шел дождь. Государь проехал в лагерное расположение 78 пехотной дивизии. Полки этой дивизии стяжали бессмертную славу в боях на Карпатах и в Галиции. Здесь дивизия пополнялась. Придя сюда вся дивизия вместо восемнадцати тысяч штыков насчитывала лишь девятьсот восемьдесят человек. Остальные все пали геройскою смертью храбрых. Теперь. дивизия была доведена до пятнадцати тысяч. Под проливным дождем Государь обходил полк за полком и благодарил за подвиги. Наследник храбро месил грязь около Государя, желая видеть всех. Перед прохождением полков Государь заметил группу полковых дам, мокнувших под дождем, лишь бы видеть Государя с Наследником.
Его Величество послал флигель-адъютанта пригласить дам в приготовленную для него палатку, которой не пожелал воспользоваться. На обратном пути в поезд Государь заехал в Собор. Он был переполнен народом. Стеной стоял народ на улицах, несмотря на отвратительную погоду. Энтузиазм был большой. В пять отбыли из Витебска и в 8 вернулись в Могилев. Тут стоял теплый, хороший вечер. Остались ночевать в поезде, а на следующее утро Государь с Наследником проехал во дворец.
31 числа Наследник, шаля на стуле ушиб левую руку. Появилась опухоль. Он провел беспокойную ночь и весь день 1 ноября оставался в постели. 2 числа опухоль спала, но мальчик был бледен и у Него даже было небольшое кровотечение из носа. Тем не менее, Он был днем с Государем в военном кинематографе. Показывали жизнь на фронте и действия Черноморского флота.
3 ноября день рождения Вел. Кн. Ольги Николаевны. Государь заказал молебен. Церковь была полна генералов, офицеров, солдат. К Высочайшему завтраку было приглашено больше, чем обыкновенно, офицеров.
4 ноября Наследник был в кинематографе. На экране между прочим появилось, как Он играл в саду со своей собакой Шот. Он остался очень недоволен собой. «Это очень мне не нравится, — заявил Он, — я занимаюсь здесь какими-то пируэтами. Шот и тот ведет себя умнее, чем я. Я не хочу, чтобы меня показывали в таком виде».
5 ноября приезжал с докладом Алексей Хвостов. В Свите боялись, как бы не произошло какой-либо неловкости при встрече его перед Высочайшим столом с Дрентельном. Был предупрежден Государь. Однако враги встретились спокойно, пожали друг другу руку. Государь пристально смотрел на них.
В ночь на 6 ноября Государь выехал с Наследником для осмотра войск Южного фронта. Я накануне слег в постель, простудившись еще в Ревеле. Лейб-хирург Федоров навестил меня и доложил, что я ехать не могу. Это была единственная за всю войну поездка, в которой я непосредственно не участвовал. Меня заменили мои помощники полковники Управин и Невдахов. Отличные, исполнительные, знавшие свое дело офицеры. Информацию о том, как протекала та поездка, я имел, конечно, полнейшую.
7 ноября в 11 утра Государь прибыл в Одессу, где на вокзале был встречен Великими Князьями Кириллом и Борисом Владимировичами. Приняв почетный караул и начальство, Государь с Наследником в открытом автомобиле поехал в собор. Народ, учащиеся заполняли улицы. Играла музыка, с тротуаров неслись комплименты по адресу Наследника. После молебна архиепископ Назарий благословил Государя иконой Касперовской Божией Матери и Государь проехал в порт. Государь посетил крейсер «Прут», который был оборудован из затонувшего в марте 1915 г. турецкого крейсера «Меджидие», посетил госпитальное судно «Экватор» и транспорт «Руслан».
После завтрака состоялся смотр на лагерном поле войскам из армии ген. Щербачева. Было собрано до 25.000. Государь объезжал войска верхом, Наследник же в автомобиле с министром Двора. При прохождении казаков во главе их проходил впервые походный атаман Вел. Кн. Борис Владимирович. Его прекрасный рыжий конь обращал на себя всеобщее внимание. Государь любил выдвигать Великих Князей, тогда как прежний Верховный Главнокомандующий их старался держать в тени. Иногда даже незаслуженно третировал.
В Одессе Государь покончил с вопросом о десанте против Турции. Предполагалась высадка целой армии в Румынии, поход на Юг, захват проливов, занятие Константинополя. Кое-кто обсуждал даже вопрос какая часть, моряки или нет, войдет первой в Царь-Град. Это была идея морских кругов, к которой сумели привлечь и Государя. Была создана Отдельная армия, командующим которой в октябре был назначен Щербачев, а начальником штаба ему Головин.
Оба генерала, перед поездкой Государя в Одессу, были вызваны в Ставку, где Алексеев и посвятил их в план проектируемого десанта. Сам он как будто был против него. Щербачев и Головин высказались категорически против десанта, считая его настоящей военной авантюрой. С ними согласился и Алексеев. Было решено, что в Одессе Щербачев доложит Государю свое мнение и постарается убедить Государя отказаться от десанта, Алексеев же обещал поддержать Щербачева.
В 4 ч. Государь принял Щербачева, который в откровенном подробном докладе доказал Его Величеству всю неприемлемость выработанного плана, всю, его неосуществимость и опасность. И Щербачев своею честною прямотою переубедил Государя. Перед обедом Щербачев был приглашен к Государю. Государь поблагодарил его за высказанную ему открыто правду относительно десанта. «Вы убедили меня, — сказал Государь, — Я отменю десант. Все дальнейшие приготовления должны продолжаться, но уже чисто с демонстративными целями. Я особенно ценю вас за то, что вы высказали свою точку зрения, не задумываясь над тем, понравится ли она мне или нет.» И Государь поздравил Щербачева генерал-адъютантом, поцеловал его и вручил ему генерал-адъютантские погоны и аксельбанты.
Тут же Государь предложил Щербачеву снять китель и приказал камердинеру надеть генералу погоны с вензелями и желтые аксельбанты. 8-го ноября утром Государь смотрел корпус войск недалеко от станции Бремеевки и остался очень доволен и видом, и подготовкой того корпуса, насчитывавшего до 20 тысяч. В 2 часа уже был смотр дивизия в Тирасполе, после чего поезд направился к границе Румынии и заночевал на станции Кульмской.
9-го ноября, в 9 ч. утра, императорский поезд прибыл в город Рени, на юге границы с Румынией. Рени небольшой городок Измаилского уезда Бессарабской губернии утонул в садиках на левом, высоком берегу Дуная, верстах в 70 от моря. Ниже его, на том же берегу, верстах в 40 — город Измаил, откуда начинается Килийский рукав дельты Дуная, ниже — поселки: Килия и Вильково и, наконец, море. Весь этот берег — южная часть нашей границы с Румынией. Верстах в 18 ниже Рени — Ферапонтов монастырь, где, на берегу, памятник — там, при Николае I-м состоялась переправа русских войск через Дунай в войну с турками. Теперь, в 1915 г., тут была построена дамба и наведен понтонный мост на ту сторону, где, выше города Исакча, была построена пристань. Это на случай нашего наступления на Турцию.
Дунай у Рени широк и величественен, мутно-желтого цвета. На противоположной стороне сперва обширные заросли камыша — так называемые плавни, а потом уже вдали, твердый берег, Добруджа. Видны контуры ее высот.
В Рени, по инициативе морских кругов, была устроена так называемая «Экспедиция особого назначения на Дунае», своеобразная организация из разного рода войск, чинов и учреждений, во главе которого стоял капитан 1-го ранга, флигель-адъютант Веселкин, энергичный и неглупый, человек, умевший выпить и пожить, большой весельчак и хороший рассказчик анекдотов. Его знал и любил Государь и назвал толстяком. Он состоял в каком-то подчинении у ближайшего командующего армией, но вел себя самостоятельно и прославился лютой борьбой с министерством иностранных дел и его представителем в Румынии.
Экспедиция имела назначением снабжать Сербию необходимыми жизненными и военными запасами, но через нее приходило и к нам кое-что существенное из Греции. Экспедиция состояла из 3 пассажирских и 11 буксирных пароходов, 130 больших шаланд, 15 брандеров с большим штатом чинов разных специальностей, солдат и офицеров. В нее входили и возводимые невдалеке укрепления для защиты реки Прута.
У Веселкина было три помощника, а адъютантом состоял лейтенант Самарский, которого Государь знал по службе его в Балтийском флоте. Тоже большой весельчак, нарядный, как все моряки, офицер, победитель сердец дамского общества Рени. Веселкин встретил Государя на предыдущей станции Траянов Вал.
«Здравствуйте мой наместник на Дунае», пошутил Государь, приняв рапорт Веселкина. До Рени Веселкин успел сделать весь доклад. Миссия его была сложная и деликатная. На этой-то почве у него и происходили недоразумения с нашими дипломатами.
В Рени Государь проехал в собор. Встреча была восторженная, собор полон народа. За день до приезда Государя Веселкин обратился в местную городскую думу, созвал туда каких-то представителей населения всех национальностей и объявил им о предстоящем высочайшем приезде и о том, что он вверяет охрану Его Величества в их лице местному населению, но что на них падет и вся ответственность за благополучное пребывание Государя в Рени.
Польщенные таким доверием, представители начали такую работу, каждый по своей национальности и, особенно евреи, какой, пожалуй, не проделала бы никакая полиция. В городке не осталось ни одного невыясненного, ни одного непроверенного обывателя. Мой помощник, вернувшись из той командировки, занятно рассказывал мне, как работали разные Мовши и Янкели в качестве начальников охранных участков. Лучше трудно было работать.
Из собора Государь проехал в штаб Веселкина, где, в устроенной Веселкиным, церкви отслушал краткий молебен. Государь смотрел затем, как были помещены те два чудных образа в киотах, которые Их Величества пожертвовали туда, выслушав в Царском Селе доклад Веселкина, как он устраивает новую в Рени церковь для военных.
Про эту отзывчивость Их Величеств на все, что касалось веры и Церкви, у нас не писалось. О ней мало кто знал, а она была безгранична. Веселкин не пропустил обратить внимание Государя и на то, что под одной крышей с этой православной церковью помещалась и католическая часовня. На изумление Государя, верный себе Веселкин, доложил, что он сторонник объединения церквей.
Государь посетил лазарет, произвел смотр частям Экспедиции и 3-ей стрелковой Туркестанской бригаде и был восхищен ее великолепным видом. «Как гвардия», сказал Государь. Перед завтраком состоялось представление предназначенных к наградам. Подойдя к очень почтенному ротмистру пограничной стражи, Фоссу, Государь спросил:
«Сколько вы лет ротмистром?»
«Двенадцать лет, Ваше Императорское Величество», ответил тот.
«Нахожу это вполне достаточным», заметил Государь, «Поздравляю вас подполковником».
Иеромонаху Экспедиции Государь пожаловал орден Св. Анны 3 степени. Едва ли кто был тогда счастливее его.
Завтракал Государь в штабе, на пароходе «Русь». Гвоздем завтрака были пельмени. Государю их подавали три раза. И хозяева, и повар были польщены и горды. С разрешения Государя, Наследнику было предложено пиво. На вопрос Веселкина, понравилось ли пиво, Наследник ответил серьезно:
«Ничего себе, пить можно».
После завтрака Государь с Наследником объехал строившиеся укрепления. В двух верстах выше Рени в Дунай впадает Прут, по которому на Север и идет наша граница с Румынией. У слияния рек — деревня Джурджелеты, у которой строилась батарея с крепостными орудиями. Тут остановился Государь. Впереди, за долиной Прута, виднелся Галац, на левом берегу Дуная. Около него Дунай делает поворот, он течет к нему с Юга, а от него поворачивает на Восток. В луку, образуемую рекой против Галаца, на правом берегу, подошел отрог Добруджи, высота с седловиной, которую русские и прозвали «Седлом».
Государь засмотрелся на Дунай, на «Седло», на Галац. Дунай близок русскому сердцу. Здесь когда-то вершил свои подвиги Святослав Киевский. Здесь гремели Суворов Рымникский и Румянцев Задунайский. Здесь покрыли себя славою русские, сражаясь за освобождение Болгарии. Той самой Болгарии, которая шла теперь против нас, благодаря чему и приходилось строить и эти самые укрепления. И через год с небольшим, с высоты "Седла", на которую смотрел Государь, немецкая артиллерия обстреливала наш Рени и ее заставили замолчать те самые укрепления, которые осматривал теперь Государь.
Государь беседовал с артиллеристами, устанавливавшими платформу, разговаривал с работавшими. Он интересовался всем.
Государь снялся с чинами Экспедиции. Много беседовал с ними. При обратном проезде на вокзал, народ бежал за царским автомобилем. Молдаване вставали на колени. Евреи были в особой экзальтации. На вокзале Государь принял депутацию от румынских скопцов, из пяти человек. Они поднесли кулич и икону. Крайне серьезный по осмотру день прошел как-то проще и веселее. Причиной этому был морской элемент. Это секрет моряков и их службы. А Веселкин был типичный шикарный морской офицер.
К ночи императорский поезд двинулся дальше в путь. Ехали всю ночь и в 10 ч. утра 10-го ноября прибыли в Балту.
Балта уездный город Подольской губернии на севере нашей границы с Румынией, верстах в 50 к востоку от Прута и верстах в 250 севернее Рени.
Государь смотрел Кавказскую кавалерийскую дивизию, в которой был и Его Величества Нижегородский драгунский полк Государь был в форме полка. Дивизия представилась великолепно. После прохождения Государь разговаривал с каждым полком особо. Вахмистр 1-го эскадрона Нижегородского полка рапортовал Его Величеству, а вахмистр 1-го эскадрона Тверского полка рапортовал Наследнику, как шефу полка.
Этот вахмистр — Ковун получил за войну четыре Георгиевских солдатских креста, а на персидском фронте заработал три Георгиевских медали. Государь благодарил полки поотдельно, а на прощанье особенно задушевно сказал им всем: «Еще раз, от всего моего сердца, мое сердечное спасибо вам, мои богатыри.» Ответ: «Рады стараться» слился с криками ура, а ура полков подхватил народ. Кричало все поле. Когда автомобили тронулись, народ бросился за ними. Полки, оставив строй, понеслись по обе стороны автомобилей. Они обогнали их, выстроились у станции и еще раз проводили Государя восторженным ура. Было уже поздно. Очень холодно. Но настроение у всех было горячее. Смотр и вся встреча Государя произвели на всех большое и великолепное впечатление. Все очевидцы этого смотра говорили, что по задушевности и экстазу это было нечто исключительное.
Утром 11-го Государь прибыл в Херсон. На вокзале многочисленные депутации. От населения поднесли 33.212 руб. 80 коп. на нужды войны. И тут восторг и энтузиазм при виде Наследника. Посетив собор, Государь смотрел войска, а через два с половиною часа был уже в Николаеве, где также смотрел войска и остался очень доволен. Вечером выехали на Север, ночью 13-го вернулись в Могилев, а утром 14-го Государь переехал во дворец. Государь был очень доволен результатом объезда войск. На всем длинном фронте от Ревеля до Черного моря войска пополнились и вновь представляли грозную силу. Вид людей был великолепен, настроение не оставляло желать лучшего. Государь осведомил о таком впечатлении генерала Алексеева. Наш летописец ген. Дубенский повествовал о том горячо всем, кому мог.
17-го ноября Государь выехал в Царское Село, куда прибыл 18-го. Как не любил Государь этого возвращения в тыл после здорового бодрого фронта.

Глава пятнадцатая
Октябрь и ноябрь 1915 года. — Состояние здоровья Императрицы. — Министр Алексей Хвостов и его интриги. — План совместной работы с Распутиным. — Опека Распутина. — Прием просителей у Распутина. — Два «Дела», возбужденных против Распутина. — Проект удаления Распутина из Петербурга. — Вырубова и Распутин обошли Хвостова с Белецким. — Распутин и Андроников. — Полковник Коммисаров и Распутин. — Спекуляция Распутиным перед Их Величествами. — А. А. Вырубова и ее роль. — Отношение к Распутину ген. Воейкова. — План Хвостова удаления меня в Астрахань. — Почетное назначение. — Мой отказ от почетного назначения. — Выезд Государя в Ставку 24 ноября. — Георгиевский праздник. — Н. П. Саблин. — Назначение полковника Дрентельна командиром Преображенского полка. — Полковник Нарышкин.

Государыня чувствовала себя очень нехорошо. Доктор Боткин вновь находил расширение сердца и все укладывал Ее Величество в постель. Царица не соглашалась и, когда кто-нибудь говорил, что у нее нервы — сердилась. Но два последних месяца она больше, чем когда либо, была подвержена внушениям на расстояние со стороны Распутина, который действовал через Вырубову, как медиумом. Сама того не замечая, Царица ловко была вовлечена в сеть политических интриг, в которых главную роль играли Хвостов, Белецкий и Андроников. Они эксплуатировали Вырубову и Распутина, Это горение в интриге не могло не отозваться на нервах Царицы.
Разыгрывался второй акт пьесы «Хвостовщина», первое действие которой закончилось назначением Хвостова и Белецкого на высокие посты. Как уже было сказано, через два дня после их назначения, 28 сентября, в Петербург вернулся из Сибири Распутин. Находясь там, он телеграммами внушал то, чего добивались в Петербурге через Вырубову, Хвостов, Белецкий и Андроников. Вырубова действовала только по внушению Распутина. Против его воли она никогда не шла. Она в полном смысле была его медиум.
Теперь, с приездом Распутина, случилось то, чего еще не случалось на верхах русской бюрократии. Хвостов и Белецкий цинично откровенно вошли с Распутиным в совершенно определенные договорные отношения о совместной работе. Он должен был поддерживать надуманные ими планы, внушать их во дворце, Вырубова же и Андроников должны были содействовать этой работе. Впервые два члена правительства, как бы фактически, официозно, признали персону Распутина и его влияние. Сейчас же, после возвращения Распутина, у Андроникова состоялся обед, на котором были: Хвостов, Белецкий, Распутин и сам Андроников. Распутину был предложен следующий план. Его обещали, прежде всего, охранять. Ему обещали поддерживать его перед Их Величествами, как человека полезного, богобоязненного, любящего беззаветно Царя и Родину и думающего только о том, как бы принести им пользу, помочь им.
Ему обещали регулярную денежную поддержку и исполнение его просьб. Ему обещали провести на пост обер-прокурора Синода человека, который бы хорошо относился к нему и исполнял его пожелания относительно духовенства. Уже подготовленный отчасти письмами Вырубовой в Покровское, Распутин понял всю выгоду нового положения. Он пошел на соглашение.
Но в нем сразу же явилась та солидная, серьёзная самоуверенность, которая дается важностью занимаемого места и положения. Его союза искали министры и ничего за это не требовали, кроме поддержки там, на высоком месте, о чем даже не говорилось, настолько это было понятно само по себе. И началась работа.
Около Распутина была усилена охрана его. Хвостов и Белецкий цинично льстили Распутину и Вырубовой. Они расхваливали Распутина Анне Александровне во всех отношениях. Хвостов доложил Государю, что познакомился с Распутиным и находит его человеком религиозным, умным и крепкой нравственности. Все то нехорошее, что делает Распутин, является результатом нехорошего влияния дурных людей. И от этих-то дурных людей Хвостов и Белецкий теперь и будут оберегать его. Не будет скандалов, не будет пищи для газет. Так докладывал министр внутренних дел Государю, так рассказывала Царице А. А. Вырубова. Наконец-то нашелся министр, который понял Григория Ефимовича и знает, как надо вести его. Так казалось.
Распутину давали деньги на обычное проживание через Андроникова. На экстраординарные расходы давал Белецкий. Андроников виделся с Распутиным ежедневно. Это был (в теории Хвостов — Белецкий) гувернер «Старца». Он должен был принимать от Распутина все поступающие к нему просьбы, письма, разбираться в них и передавать Хвостову с Белецким. Но вся эта затея не удалась с самого же начала. В квартире Распутина (Гороховая, 64), в его приемной, с утра толпилось много народа. Люди всяких званий. Больше всего дам. Бывали священники, иногда даже офицеры, очень молодые. Много несчастных.
Распутин выходил в приемную и обходил просителей. Расспрашивал, давал советы, принимал письменные просьбы, все очень участливо, внимательно. Иногда шарил у себя в карманах и совал просительнице деньги. Одна интеллигентная женщина жаловалась, что муж убит, пенсии еще не вышло, а жить не на что. Помогите, не знаю, что делать. Распутин зорко смотрит на нее. Треплет свою бороду. Быстро оборачивается, окидывает взглядом просителей и, хорошо одетого господина, говорит: «У тебя деньги ведь есть, дай мне». Тот вынимает из бокового кармана бумажник и подает что-то Распутину. Посмотрев, Распутин берет просительницу за плечи. «Ну, пойдем». Проводит ее до выходных дверей. «На, бери, голубушка, Господь с тобой.» Выйдя на лестницу и, посмотрев что сунул ей Распутин смятым, она насчитала пятьсот рублей.
Некоторым он давал записки к разным министрам. На восьмушке простой бумаги он ставил сверху крест. Затем следовало: «Милой, дорогой, сделай ей, что просит. Несчастна. Григорий». Или: «Прими, выслушай. Бедная. Григорий». Все изображалось страшными каракулями и безграмотно.
Одному было написано: «Милой, дорогой, прими его. Хороший парень. Григорий».
Некоторых дам принимал особо, в маленькой комнатке с диваном. Иногда просительница выскакивала оттуда раскрасневшись и растрепанной. Некоторых, по серьезным делам, принимал по сговору, в назначенный час. Но это устраивалось обыкновенно через его доверенное лицо «Акилину». Акилина уговаривалась, сколько надо заплатить. Она же была шпионка, приставленная А.И. Гучковым следить за всем, что делается у Распутина.
Ее умно просунули, как сестру милосердия массировать Императрицу. Устроила, конечно, Вырубова. Некоторые лица, получив такую писульку, исполняли просьбу и даже сообщали о том по телефону на квартиру Распутина. Распутин бывал очень доволен. Некоторые рвали послание и отказывали в просьбе. Об этом просители, обычно, сами жаловались «Старцу». Тот бросал обычно: «Ишь ты, паря, какой строгий. Строгий!» Это было все; но, при случае, он говорил про такого нелюбезного человека: «Недобрый он, не добрый!»
Такой установившийся уже порядок на Гороховой совершенно парализовал гувернерство Андроникова, которым хотели обуздать Распутина. Кроме того, он сам иногда, невзначай приезжал к Хвостову или Белецкому на службу, что уже совсем не устраивало тех, так как они вообще хотели скрыть свою дружбу с Распутиным. Белецкий долго скрывал это даже от своей жены. Белецкий придумал держать «Старца» в руках двумя, начатыми против него дознаниями. Дознаниями, которые, при их естественном ходе, могли совершенно скомпрометировать, если не потопить Распутина.
Еще летом того года, проезжая на пароходе по Тоболу, в сопровождении агентов, Распутин напился пьян, наскандалил, оскорбил лакея и, вообще, вел себя настолько неприлично и буйно, что, по распоряжению капитана парохода, был высажен на берег. Пострадавший же лакей подал на него жалобу. Началось «дело». Законченное «дело» попало в руки губернатора Станкевича, а тот препроводил его министру внутренних дел — ныне Хвостову.
Второе «дело» возникло тоже в Сибири летом. В пьяном виде Распутин позволил себе непристойно выразиться про Императрицу и про одну из Великих Княжен. Началось «дело» об оскорблении Величества. Это дознание производилось в Тобольском жандармском управлении и было представлено по начальству в Петербург с весьма нехорошей для Распутина аттестацией. Оно попало в руки Белецкого. Хвостов и Белецкий, вместо того, чтобы дать «делам» законный ход, задержали их и, имея их в руках, решили держать ими в руках самого Распутина. Белецкий мягко, но серьёзно, сообщил о «делах» Распутину. Тот струсил и просил не говорить о них даже и Аннушке. Но Хвостов и Белецкий, конечно, осведомили о них А.А. Вырубову и разыграли перед ней доброжелателей «Старца», которые постараются выручить его из «грязной истории». Та, конечно, передала обо всем Царице. Распутин сжался и стал побаиваться и Хвостова, и Белецкого. Про первого он сказал одному своему приятелю: «Толстый-то ненадежен». Про Белецкого же выразился: «Уж больно много знает!»
Думая, что Распутин уже у них в руках, Хвостов и Белецкий надумали удалить на некоторое время Распутина из Петербурга для посещения святых мест и, прежде всего Верхотурьевского монастыря. В качестве компаньона и руководителя решили дать ему его приятеля игумена Тюменского монастыря иеромонаха Мартемиана. Тот любил выпить, и был лично известен Хвостову по совместной службе в Вологодской губернии. Хвостов был уверен, что Мартемиан сумеет устроить интересное для Распутина путешествие, споить его и задержать долго вне столицы. Деньги же на поездку дадут Мартемиану. Игумена вызвали телеграммой в Петербург.
Этот план должны были поддержать находившиеся в Петербурге Тобольский епископ Варнава и архимандрит Тобольский Августин, оба приятели Распутина, простые люди. Они жили в квартире Андроникова, из любезности князя. Их убедили в полезности проектируемой поездки, и они обещали уговорить Распутина. Приехавший Мартемиан остановился также у Андроникова. У нас в доме острили, что у Андроникова целый монастырь. Когда приехал Мартемиан стали проводить план. Хвостов лично занялся Мартемианом. Варнаву, Августина, Мартемиана хорошо одарили деньгами. Получил хорошую сумму и Андроников за издержки гостившего у него духовенства. Распутин поддавался туго. Его задобрили тем, что Хвостов провел назначение в Самару его недруга, Тобольского губернатора Станкевича, а в Тобольск был назначен из Перми Ордовский-Танаевский, которого любил почему-то Распутин и за которого неофициально хлопотала Вырубова.
Распутин как будто соглашался на отъезд. С ним толковали о святых местах. А. А. Вырубова ничего положительно не говорила. Тогда был сделан решительный шаг. Белецкий свез на квартиру Вырубовой оба «дознания» про Распутина и, как доказательство расположения со стороны Хвостова и его, Белецкого, вручил дознания, подарил А. А. Вырубовой, прося доложить о том во дворце. Он подтвердил, что «дела» надо считать окончательно ликвидированными. Вырубова благодарила.
С этого момента вся обстановка изменилась. Распутин как бы вырос. Он заявил категорически, что никуда из Петербурга не поедет. А. А. Вырубова уклонилась от каких либо па этому вопросу объяснений. Хитрый мужик провел министра и его помощника. Андроников заливался мелким смехом, как опростоволосились министры. Духовенство уехало с его гостеприимной квартиры. А Хвостов, много позже, рассказывал мне, что та поездка была задумана им с целью сбросить Распутина с площадки поезда. Это должен был проделать игумен Мартемиан, которого даже сделали архимандритом. На что все испортил Белецкий, который выведал у пьяного Мартемиана весь этот замысел и расстроил всю поездку. «Конечно он, Белецкий, перехитрил меня. Я оказался младенцем», прибавлял Хвостов.
Я лично в этот замысел Хвостова не верю. Тогда он эксплуатировал во всю Распутина в своих личных интересах.
Вырвав оба «дознания» из рук властей, Распутин стал смелее. Ведь его силу признал воочию сам министр. Он стал наглее. Он уже не желал ни руководства, ни контроля со стороны Андроникова. Он даже повздорил с князем из-за денег. Не удовлетворял его князь и относительно кутежей, ресторанов и женщин. В этом отношении он был человек скромной жизни и к тому же антифеминист.
Эту сторону жизни Распутина он порицал и открыто говорил о его безобразиях А. А. Вырубовой. Распутина это злило. Кроме того, он не встречал со стороны князя того раболепства, которым его дарили Хвостов, Белецкий и многие другие. Князь все-таки держался с ним настоящим, хотя может быть и скверным, но барином. Князь тяготил мужика, и Распутин хотел от него отделаться. Лишним сделался Андроников и для Хвостова. Он успешно сыграл свою роль в его сближении со «Старцем» и Вырубовой и более не был нужен. К тому же он, князь, компрометировал сваею близостью министра в Петербурге. Шокировал министра в политических кругах. Надо было заменить князя кем-то другим. Выход нашел все тот же «Степан», как называли обычно Белецкого.
По предложению Белецкого в Петербург был вызван из провинции легендарный жандармский полковник Комиссаров, гремевший в столице еще во время первой революции, как офицер Петербургского Охранного отделения. Он был назначен охранять Распутина от всяких на него покушений, быть его постоянным компаньоном и собутыльником. Комиссаров был дружен с Белецким, предан ему и обязан ему многим по службе в прошлом.
На него Белецкий мог вполне положиться. Пить же, дебоширить с женщинами он мог как никто и в этом отношении являлся лучшим компаньоном для Распутина. А. А. Вырубовой было рассказано обо всех замечательных качествах Комиссарова, она осведомила о новом плане Императрицу, Хвостов же сделал доклад Государю, изобразив дело так, что при новой комбинации «Старец» будет и охранен, и огражден от всех дурных извне на него влияний. Хвостов и Белецкий только поднялись в глазах Их Величеств от такой заботы об их друге и молитвеннике.
Началось последнее действие пьесы. Комиссаров — высокий, здоровый мужчина, с красным лицом и рыжей бородой — настоящий Стенька Разин, начал с того, что подстерег на павильоне, приехавшую в Петербург, Вырубову и, разодетый в парадную форму, представился ей, отрапортовав, кто он и для чего, и к кому назначен. Эффект и смущение Вырубовой были безграничны. Остроумия Комиссарову занимать не приходилось. Распутин разъезжал в казенном автомобиле в сопровождении Комиссарова, который был произведен в генералы, но переоделся в статский костюм. Комиссарова, по прежней службе в Петербурге хорошо знали все рестораны и ночные увеселительные заведения. Теперь он являлся туда с Распутиным, как лицо официальное. Он командовал. Им отводились укромные кабинеты. Там и проводили время. Для ужинов же и деловых разговоров с Хвостовым и Белецким была нанята конспиративная квартира. Там сговаривались, как действовать.
Хвостов и Белецкий, пользуясь Вырубовой, доводили до сведения дворца все, что им было нужно и в каком им было угодно свете. В то время как Хвостов действовал путем официальных докладов Государю, Белецкий делал доклады Вырубовой для передачи сведений Императрице, дабы склонить ее, предварительно, на сторону Хвостова. Белецкий приносил все те сведения, которые могли опорочить неугодных, вредных для компании лиц. Приносились сведения, касающиеся и Великих Князей. Читались перлюстрированные письма. Вырубовой вручались заметки, конспекты, о чем надо доложить Императрице. У Анны Александровны образовалась своеобразная кухня сыска по интригам против разных лиц, кого новый министр считал нужным валить, устранить от центра. Все это Вырубова докладывала Царице. Более сильных интриг, чем развели тогда около дворца Хвостов, Белецкий и Вырубова, никто не разводил ни до, ни после. В глазах Вырубовой Белецкий, с его вкрадчивым, бархатным голосом, вырос, как лицо все и вся знающее. Казалось, что при нем и безопасность Распутина, и безопасность Царской семьи, а стало быть и России, обеспечены лучше, чем когда либо.
Белецкий был официально принят Императрицей, удостоился беседы и благодарности за заботы о Распутине. Казалось, положение Хвостова и Белецкого прочно, как гранит. И, в упрочении этого положения, Вырубова сыграла едва ли не самую большую роль, хотя и в качестве передатчицы сведений.
Существует весьма распространенное мнение, что Анна Александровна была не умная женщина. Многие выражались даже более просто и категорически. Это далеко не так. Она не блистала особым умом, но она не была и «глупая» женщина, как она называет себя кокетливо в своих воспоминаниях. Чтобы удержаться в фаворе у Их Величеств в течение двенадцати лет, удержаться под напором всеобщей ненависти и, временами, среди чисто женских недоразумений на почве ревности, надо было иметь что либо в голове. И Вырубова это «что-то» имела. Ее же святые глаза, наивная улыбка и, казавшийся искренним, тон, помогали ей в ее карьере около Их Величеств.
Не надо забывать и того, что за нею стоял ее отец — мудрый и умный Танеев. В описываемую эпоху Вырубова втянулась в политическую интригу, показала вкус к ней. Новые друзья, конечно, окручивали ее, как хотели и доводили до сведения дворца все, что находили нужным. По моменту интриговали против Горемыкина, проводя на его место самого Хвостова. Интриговали против министра финансов Барка, продвигая на его место «своего» человека графа Татищева из Москвы.
Все эти интриги расшифровывались в Петербурге довольно легко. Этим усердно занимался Андроников, которого Хвостов стал отстранять и отношения с которым становились все более и более натянутыми. Просачивалось в публику и все, что делалось около Распутина. Слухи проходили в редакции газет, муссировались, проходили в разные круги общества, до военных включительно. Сплетни кончались скабрезными намеками на дворец. Только влиянием во дворце и объясняли тот сплошной политический скандал, что разыгрывался Хвостовым.
О многом из рассказанного я докладывал генералу Воейкову. Воейков всей душой ненавидел Распутина и видел весь вред, им приносимый. Он неоднократно имел крупный разговор о нем с Вырубовой, которая была подругой его жены. Однажды Вырубова, разобиженная, передала разговор Царице и Царица пожаловалась даже Государю и несколько изменилась к Воейкову. Вырубова осведомила Белецкого. Друзья поняли, что в этом есть участие и генерала Спиридовича и стали придумывать комбинацию, как бы дать ему повышение, но удалить из Царского Села. Было использовано во вред мое новое семейное положение. В ноябре я женился вторым браком на москвичке М. А. М., урожденной Т. (После революции, в Париже, мы развелись и я женился в третий раз на дочери генерала Гескета — Нине Александровне).
В то время думали сменить Петроградского, градоначальника. Меня называли как кандидата. Хвостов личным докладом отстранил эту мою кандидатуру. Князь Оболенский остался на своем месте. Мне же Белецкий, по поручению Хвостова, предложил пост Астраханского губернатора и Атамана Астраханского казачьего войска. С назначением так спешили, что мне на квартиру были доставлены из министерства некоторые «дела» по Астрахани, особенно интересовавшие тогда министра. Я на все уговоры Белецкого отвечал, что я ничего не ищу и очень доволен моим положением при Государе. Но делавшееся мне предложение было настолько лестно для молодого генерала, что Белецкий с Хвостовым не оставили своего намерения убедить меня принять предложение, Царице же, через Вырубову, было доложено, что я настраиваю Воейкова на Хвостова, что Царица и сообщила Государю.
24-го ноября Государь выехал в Ставку с Наследником. На другой день прибыли в Могилев.
В тот же день генерал Воейков пригласил меня и сообщил мне, что телеграммой на его имя министр Внутренних дел предлагает мне пост Астраханского губернатора, который совмещается с должностью Атамана Астраханского казачьего Войска. Генерал поздравлял меня, но я благодарил и просил ответить, что я не принимаю предлагаемого назначения. Генерал убеждал меня подумать хорошо, так как делаемое мне предложение очень лестно и просил зайти с окончательным ответом на следующий день утром. Утром я подтвердил мой отказ, и генерал послал соответствующую телеграмму в Петербург. Там были удивлены и Белецкий снова предупредил Вырубову для передачи Императрице, что я порчу отношения генерала Воейкова и Хвостова, что вредит делу. Царица письмом в Ставку предупредила о том Государя и просила не назначать меня Петербургским градоначальником. Для меня лично это вышло к лучшему.
26-го ноября день Св. Великомученика и Победоносца Георгия, патрона нашего ордена «За Храбрость», был отпразднован в Ставке величественно. В Ставку были вызваны Георгиевские кавалеры по офицеру и по два солдата из каждого корпуса. Также и от флота. В десять утра Георгиевские кавалеры были построены перед дворцом. На правом фланге стоял В. Кн. Борис Владимирович. Государь с Наследником обошел кавалеров, здоровался и поздравил с праздником. Отслужили молебен. Прошли церемониальным маршем. Государь благодарил отдельно офицеров и солдат. Алексеев провозгласил «Ура» Державному Вождю Русской Армии и Георгиевскому кавалеру! Затем была обедня и завтраки. Государь пришел в столовую солдат кавалеров и выпил за их здоровье квасом. После же завтрака офицеров, на котором было 170 человек, и сам Государь, Его Величество обошел офицеров и разговаривал буквально с каждым. Это заняло полтора часа и произвело на всех огромное впечатление. Когда же, после обхода, Государь поздравил кавалеров с производством в следующий чин, энтузиазм прорвался в криках ура и достиг апогея.
Праздник храбрых вселял глубокую веру в победоносный конец войны. На душе было бодро и весело. Но пришедшие газеты влили ложку дегтя в бочку меда. В «Биржевых Ведомостях» была помещена статья Пругавина — «Книга Илиодора». Говорилось о его книге «Святой черт», каковым именем Илиодор прозвал своего бывшего друга, Распутина. И сердце сжималось за тыл, за все то, что происходило в Петрограде около Хвостова, Белецкого, Распутина с Комиссаровым.
27-го ноября Ставку покинул, уехав в Одессу, флигель-адъютант Ник. Павл. Саблин. Его назначили командиром одного из батальонов Гвардейского экипажа. После Вырубовой Саблин был самым близким лицом к Царской Семье. Государыня считала его самым верным и самым преданным другом Государя и всей Семьи. «Он наш», говорила не раз Государыня в кругу близких людей. Мужу же она писала: «Его жизнь так слилась с нашей за все эти долгие годы, когда он разделял с нами наши радости и горести, что он вполне наш и мы для него самые близкие и дорогие». И Государыня очень жалела, что Саблин покидает Ставку, и что Государь лишается его общества. Около этого времени Государыня составила список, кого она считала «нашими» и «НЕ нашими.» Был в числе наших и адмирал Веселкин. Но когда Царица узнала, как он неодобрительно относится к «Старцу», он был вычеркнут из «наших». Один из камердинеров не преминул предупредить о том Веселкина письмом.
28-го ноября полковник А. А. Дрентельн, исполнявший, после ухода князя Орлова его обязанности по Военно-походной канцелярии Его Величества, был назначен командиром Лейб-Гв. Преображенского полка с производством в генерал-майоры и с назначением в Свиту Его Величества. Назначение из ряда вон выходящее по почету; милость большая, и в то же время удаление от Государя.
Умный, образованный, тактичный едва ли не единственный около Государя из свиты человек, который разбирался в политических событиях государственной важности, он десять лет нес на себе всю тяжесть работы по Военно-походной канцелярии, так как Орлов работать не любил. С Дрентельном Государь любил говорить. С ним можно было говорить. Ему прочили широкую будущность около Государя. Он мог быть действительным воспитателем Наследника. Десять лет служил при Государе, долгое время пользовался расположением Царицы. Дружил одно время с А. А. Вырубовой. Вместе увлекались музыкой.
В свое время его познакомили с Распутиным, но Дрентельн не пришел от него в восторг и не подружился с ним. В последние же годы считал Распутина несчастьем для России, для Царской Семьи. Этого было достаточно, чтобы Царица стала причислять Дрентельна к тем, кто шел против нее. Понимая, что положение его становится неустойчивым, он принял новое назначение с радостью. Уход Дрентельна явился потерей для дела Военно-походной канцелярии. Начальствовать стал причисленный к ней полковник Кирилл Нарышкин, один из друзей детства Государя, человек бесцветный, скромного ума, со странностями. Вегетарианец. Но он был сын гофмейстерины Елизаветы Алексеевны Нарышкиной.
 

Глава шестнадцатая
Декабрь 1915 года. — Смерть фрейлины Софьи Ивановны Орбельяни. — Выезд Государя из Ставки на фронт. — Болезнь Наследника. Возвращение в Царское Село. — Распутин и выздоровление Наследника. — Вера в молитвы Распутина. Поездка с Кеграсом на автомобильных санях. — Посещение меня революционером Бурцевым. — Выезд в Ставку 12го декабря. — Смотр Гвардии при ст. Черный Остров. — Смотр Гвардии около Волочиска и Подволочиска. — Возвращение в Могилев. — Приезд 28-го декабря Белецкого и его доклад. — Дело фрейлины М. А. Васильчиковой. — Ее письма приезд, сплетни, высылка. Выезд Государя на фронт 19-го декабря. — Смотр у ст. Замирье. — Генерал Куропаткин. — Государь подтверждает, что сказал в день объявления войны. — Смотры гренадерским частям. — Царь в землянках. — Смотры Архангелогородскому и Вологодскому полкам. — Смотр у дер. Новоселки. — Смотр у дер. Уши. — Смотр у ст. Вилейки. — Возвращение 24-го декабря в Царское Село. — Награждение меня орденом Св. Станислава 1-ой степени. — Сплетни в Петрограде. Родзянко, Сазонов и Хвостов. — Отъезд 30-го декабря в Ставку. — Приказ по Армии и Флоту 31-го декабря 1915 г. — Ночь под Новый, 1916 год. — Встреча 1916 года у меня в номере.

1-го декабря, в Царском Селе, в государевом дворце скончалась фрейлина княжна Софья Ивановна Орбельяни. Несколько лет она была прикована к постели параличем и медленно угасала. Ее очень любила вся Царская Семья. Когда-то княжна была очень близка к Государыне. Дружба Царицы с Вырубовой и болезнь княжны оттеснили княжну. С княжной как бы отходили в вечность последние воспоминания о тех годах, когда молодая, веселая, здоровая Царица Александра Федоровна ездила с княжной верхом, в Крыму, была свободна от «темных влияний». Все было, все прошло... «Еще одно верное сердце ушло», сказала с грустью Императрица. Императрица Мария Федоровна приезжала на панихиду из Петрограда. Царица Александра Федоровна с дочерьми присутствовала на панихидах, на выносе, на похоронах. 3-го все было кончено. Царица в то утро причастилась Св. Тайн. Было ясно, но холодно. Пятнадцать градусов мороза. Потом пошел снег.
3-го же декабря Государь с Наследником выехал из Могилева для осмотра войск Гвардии. Эта поездка едва не стоила жизни Наследнику. Еще накануне Алексей Николаевич простудился и схватил сильный насморк. 3-го, от сильного чиханья началось кровотечение, продолжавшееся с перерывами весь день. Это было уже в поезде. В пути, лейб-хирург Федоров признал положение опасным и вечером посоветовал Государю вернуться в Могилев. Императорский поезд повернул обратно, а Царице была послана телеграмма с просьбой приехать на 6 декабря, день Ангела Государя, в Могилев. Утром 4-го приехали в Могилев. Наследник очень ослаб. Температура 39 градусов. Федоров доложил Государю, что считает необходимым немедленно везти больного в Царское Село. Государь съездил из поезда в штаб и в 3 часа выехали в Царское Село. Днем температура спала, самочувствие улучшилось, но к вечеру жар поднялся. Силы падали, кровотечение не унималось. Несколько раз останавливали поезд, чтобы переменить тампоны в носу. Ночью положение ухудшилось. Голову лежавшего Наследника поддерживал все время матрос Нагорный. Два раза мальчик впадал в обморок. Думали, что умирает. В Царское послали телеграмму, чтобы никто не встречал.
В 6 ч. 20 м. утра больному стала лучше. Кровотечение прекратилось. В 11 ч. утра поезд осторожно подошел к павильону Царского Села. Встретила одна Императрица. Государь успокаивал ее, сказав, что кровотечение прекратилось, стало лучше. Царица спросила Жильяра, когда именно прекратилась кровь. Тот ответил: «В 6 ч. 20 м.» «Я это знала», ответила Императрица и показала полученную от Распутина телеграмму, в которой значилось: «БОГ ПОМОЖЕТ, БУДЕТ ЗДОРОВ». Телеграмма была отправлена Распутиным в 6 ч. 20 м. утра.
С большими предосторожностями больного перевезли во дворец. Вновь открылось кровотечение. Сделали обычное прижигание железом, не помогло. Царица вне себя от отчаяния. Бедный мальчик лежал белый, как воск с окровавленной ватой у носа. Казалось, что умирает. Царица приказала вызвать Григория Ефимовича. Он приехал. Его привели к больному. Распутин подошел к кровати. Пристально уставился на больного и медленно перекрестил его. Затем сказал родителям, что серьезного ничего нет. Им нечего беспокоиться. И, как будто усталый, он вышел из комнаты. Кровотечение прекратилось. Больной мало помалу оправился. Естественно, что Императрица приписала спасение сына молитвам «Старца». И вера в молитвы «Старца», вера в его угодность Богу еще более окрепла в ней. Она была несокрушима, как гранитная скала. В ней была вся сила Распутина.
Стояла настоящая северная зима. По вечерам мороз доходил до 20 градусов по Реомюру. Снегу было много. Однажды Кегрес, царский шофер, произведенный за войну в прапорщики, катал меня на окончательно сконструированном им автомобиле-санях. Мы летели целиной по снежному полю, преодолевая все сугробы.
Надо было видеть удивление останавливавшихся на дороге крестьян, когда наши сани-автомобиль пересекали их дорогу и неслись по ровному полю, вдоль ее. На одном из заводов были заказаны двое автомобиль-саней для Его Величества и такая же машина для моей части. После войны, уже во Франции, Кегрес, выросший в компаньона Ситроена, сконструировал по этому образцу машину, на которой победил Сахару.
В один из тех зимних вечеров меня посетил в Петрограде необычный гость — известный революционер В. Л. Бурцев. Горячий патриот, социалист, Бурцев, после объявления войны, стал на позицию: защищать родину и биться с врагом до победного конца. 3-го сентября 1914 г. он приехал в Россию и был арестован на границе. Тогдашние руководители министерства Внутренних Дел, Маклаков и Джунковский, не понимали всей выгоды для правительства того приезда Бурцева, не понимали, как можно было его использовать. Его предали суду за прежние преступления, судили и по суду сослали в феврале 1915 года в Туруханский край. В августе того же года, благодаря заступничеству французского посла Мориса Палеолога перед Государем, Государь даровал Бурцеву помилование. Вернувшись из Сибири, Бурцев поселился в Твери, откуда наезжал иногда в столицу. И вот, однажды вечером меня вызвали па телефону на моей Петроградской квартире. На мой вопрос — Кто говорит? — я услышал — Владимиров.
— Какой Владимиров? Я не имею удовольствия знать Вас, кто Вы такой?
— Я Бурцев, Владимир Львович Бурцев, — послышался ответ.
У меня, знавшего Бурцева отлично по его революционной деятельности и по его литературным трудам, но никогда его не видавшего в глаза, как-то невольно вырвалось: — Ах, это Вы, Владимир Львович, здравствуйте, чем могу служить?
В постоянной борьбе с революцией, как-то невольно становишься «знакомым» теоретически с ее деятелями и при столкновении с ними в жизни на этой почве происходят довольно курьёзные случаи. Бурцев хотел повидаться со мной. Я предложил ему приехать ко мне на ту самую квартиру, куда он мне телефонирует, через два часа, ровно в 8 ч. вечера. Он, видимо, удивился и обещал приехать.
Повесив трубку, я невольно улыбнулся. Ко мне, к начальнику Государевой секретной охраны, приедет Бурцев и приедет без всякой конспирации, открыто. Чего не делает война и общий фронт против немцев. Взгляд упал на книжные шкафы, где целая полка была занята изданиями Бурцева: «За сто лет» и «Былое». Я перелистал «За сто лет», считавшуюся редкостью. Стал перебирать в памяти прошлое Бурцева. Вспомнил, как он уговаривал моего начальника Зубатова начать работать на революцию, против правительства. Вспомнил, как он, шеф красного розыска, пытается всегда все выпытать, узнать у собеседника. Как он выпытал ловко в свое время у Лопухина, что Азеф был шпионом. И т. д. Многое пришло на память. Надо быть осторожным. Что ему нужно?
Ровно в восемь в передней раздался звонок. Я открыл дверь. Встретились как старые знакомые. Я попросил гостя в кабинет, предложил кресло около письменного стола, сам сел на свое кресло за столом. Бурцев осматривался, сморкался с холоду, протирал очки. Книжные шкафы привлекли его внимание. Посмотрел на стену за моей спиной.
Бурцев начал с просьбы, дабы я дал ему ту мою книгу, что я написал об Азефе. Я разъяснил, что специальной книги о нем я не писал, но что в изданной мною книге: «Партия Социалистов-Революционеров и ее предшественники» много о нем говорится. Я предложил ему эту, только что изданную мою книгу. Он с любопытством стал рассматривать довольно объемистый том. Разговор завязался. Бурцев сел на своего конька — Азефа. Он уверял меня в провокаторстве некоторых чинов политической полиции. Уверял меня, что, давая сведения генералу Герасимову, Азеф в то же время подготовлял цареубийство. Я просил дать доказательства, назвать соучастников. Бурцев отвечал, что не имеет права назвать их, но довольно туманно рассказывал, как подготовлялось покушение на Государя в Ревеле и как тому помогал какой-то весьма важный чиновник, носивший мундир и ордена. Я повторил, что без имен все это бездоказательно. Не доказана ни провокация в данном случае Азефа, ни вина Герасимова.
Затем разговор перешел на войну, на правительство. К моему большому удивлению, передо мной был не социалист интернационалист, а горячий русский патриот. Я нападал на него за ту систематическую ложь, что преподносят своим читателям в своих газетках наши революционеры эмигранты.
«Ну вот и Вы, Владимир Львович, издаете Вашу газету. Думаешь по величине, что это серьёзный орган. И, вдруг, находишь статью: «Три Бога». И по той статье оказывается, что я, полковник Спиридович, один из трех богов, встречаю иногда в Царском Селе с особой каретой Распутина, затем Императрицу Александру Федоровну и везу их обоих на свидание в Царском Селе в какую-то парикмахерскую. Вы понимаете, Владимир Львович, что все это настолько неправдоподобно, настолько смешно и нелепо, понимаете нелепо, что на этот вздор даже не сердишься. Над ним просто хохочешь. А ведь ваша газета претендует на серьезность. И вы считаетесь ведь крупным публицистом. Ну разве это не стыд? Ну где же тут серьёзность?»
Бурцев был смущен, а я, достав из шкафа его газету, показывал злосчастную статью, которая думала утопить и меня, и еще двух богов. Сконфуженный Бурцев оправдывался, что статья была прислана ему одним чиновником из Департамента полиции и т. д. Он интересовался Государем, его характером, что он читает, говорят ли ему правду лица, его окружающие. Спрашивал, веду ли я дневник и настойчиво советовал писать и писать, и записывать все, что делается около меня.
Не обошлось и без курьёза. За дверьми, в соседней комнате послышался густой бас и разговор. Бурцев тревожно насторожился. Я успокоил его, сказав, что там больная и это пришел доктор. Бурцев заинтересовался моей библиотекой. Я похвастался некоторыми редкими революционными изданиями и показал ему его «За сто лет», ставшую уже и тогда библиографическою редкостью. Он был доволен. Книги нас как-то сблизили. Я предложил гостю чаю. Казак Андрей подал нам. Разговор пошел проще. А пока мы разговаривали, на Фонтанке, около нашего дома суетились, наблюдавшие за Бурцевым филеры Охранного отделения. Установив, что «наблюдаемый» прошел в мою квартиру, они были в смятении. Протелефонировали начальнику отделения. Тот доложил Белецкому, который осведомил даже Хвостова. Когда же Бурцев ушел, я доложил по телефону кратко Дворцовому коменданту, а на следующий день, рано утром, рассказал ему все подробно. Я оттенил, сколь большую пользу могло бы извлечь из его приезда правительство, если бы Маклаков и Джунковский не поступили с ним так нелепо.
В десять утра, при очередном докладе, Воейков доложил Государю о моем свидании. Посмеялись. И, когда Хвостов, на первой аудиенции, после того, стал докладывать о том Государю, Его Величество сказал, смеясь:
«Знаю, знаю» и сам сообщил министру те подробности, о которых тот не мог знать, т. к. я никому, конечно, кроме моего начальника о том не говорил.
12-го, днем, Государь выехал в Ставку, но уже без Наследника. Вместо графа Бенкендорфа, ехал гофмаршал князь Долгоруков (среди друзей — Валя). Сопровождали: флигель адъютанты: Нарышкин, Мордвинов, Силаев. Прибыв на следующий день в Могилев, Государь принял в поезде доклад Алексеева и около полуночи отбыл на Юг.
В пятом часу 14-го декабря прибыли в Киев. После сильных морозов Царского Села здесь нас встретила оттепель. Государь принимал в поезде высшее начальство. Приехали и оставались у Государя до отхода поезда сестры — В. Кн. Ксения и Ольга Александровны и В. Кн. Александр Михайлович.
15-го декабря, в 8 ч. утра, Государь приехал на ст. Черный Остров Подольской губернии. Кругом обширные черные поля. Грязь непролазная. Но погода летняя, хорошая. Государь принял доклад генерал-адъютанта Иванова и рапорт начальника Гвардейского отряда Безобразова. Встречал почетный караул Кавалергардского полка. Было странно видеть их в черных дубленых полушубках. На соседнем поле выстроилась 1-ая Гвардейская кавалерийская дивизия. Также два казачьих полка и три конных батареи. Объехав все части, Государь пропустил их мимо себя.
Граф Фредерикс прошел мимо Государя на правом фланге 4-го эскадрона Конной Гвардии, как шеф эскадрона. Держался на коне отлично, чем поразил всех. В. Кн. Дмитрий Павлович был перед взводом 1-го эскадрона. Кавалерия, несмотря на полтора года войны, представилась блестяще. Государь горячо благодарил части за службу и передал Кавалергардам и Кирасирам Ее Величества (вдовствующей Императрицы) «Ее горячий привет и благословение». После смотра командирам частей был предложен завтрак и чай в поезде, а поезд шел к Волочиску.
После 12-ти прибыли туда. Шел мелкий дождь. На грязном, черном поле стояла 3-я пехотная Гвардейская дивизия, стрелки, батальон Гвардейского экипажа, саперы, артиллерия. Государь медленно объезжал части, разговаривал с офицерами, солдатами, горячо благодарил их и, из-за сильной грязи, мимо себя, маршем, не пропускал. Государь нашел, что вид у войск был «блестящий». К завтраку были приглашены генералы, В. Кн. Кирилл Владимирович и флигель-адъютант Саблин. После завтрака Государь поздравил Саблина с производством в капитаны первого ранга. Теперь это был готовый будущий командир для яхты «Штандарт».
В 3 ч. 35 м. Государь был уже в Подволочиске. Встречал почетный караул Л.-Гв. Преображенского полка. В нескольких верстах, за местечком, выстроилась 1-ая и 2-ая Гвардейские дивизии с их артиллерией. Подъехав к полю на автомобиле, Государь медленно объезжал полки, беседовал, благодарил, объехал даже дважды и по внутренней линии, дабы видеть больше народу и, когда окончил объезд? уже стемнело. Шавельский стал служить молебен. Гвардии предстоял поход. Назревала большая операция на Южном фронте. Молились перед походом. Темными силуэтами вырисовывался на эстраде священник и певчие. Торжественно неслось пение. Раздалось величественное «Многая, многая лета». А когда Государь, сев в автомобиль, прокричал войскам: «Прощайте!», а автомобили тронулись, бросая на поле снопы света, все темное поле огласилось буквально каким-то ревом урррааа... И этот рев провожал Государя, пока не доехали до станции.
К высочайшему обеду были приглашены начальники отдельных частей. В этот день Государь осмотрел 84 тысячи войск гвардии и, как державный хозяин, гостеприимно накормил у себя в поезде 105 командиров. Гофмаршальская часть оказалась вполне на высоте. Государь остался очень доволен смотрами и находил войска «блестящими».
После девяти вечера императорский поезд отбыл на Север. В ночь на 17-ое прибыли в Могилев. Утром переехал Государь во дворец.
18-го декабря в Ставку приезжал Белецкий. С ним, в здоровую атмосферу фронта, хлынул поток грязи тыла. По моменту все сплеталось около имени, почтенной по годам, фрейлины М. А. Васильчиковой, а, через ее голову, било по Императрице. Русские люди, считавшие себя патриотами, распространяли самые гнусные сплетни, что Государыня, как немка, хочет заключения сепаратного мира. Что того добивается вся немецкая партия при дворе и т. д. Все эти сплетни не имели никакого серьёзного основания.
Никаких немецких влияний при русском дворе во время войны не было. Не было и ничего похожего на какую-то немецкую партию. Государь и Царица Александра Федоровна, более чем кто либо, были проникнуты здоровым русским национализмом, неприязнью, если не ненавистью, к Императору Вильгельму, непримиримостью к немцам по войне и верностью к союзникам. И все это они доказали в полной мере своею жизнью до последней минуты. Эпизод с фрейлиной Васильчиковой как нельзя лучше доказывает это русско-союзническое настроение Их Величеств.
Фрейлина Мария Александровна Васильчикова, дочь Гофмейстера Васильчикова, занимавшего пост директора Императорского Эрмитажа с 1879 по 1888 г. и умершего в 1890 г. Ее мать, рожденная графиня Олсуфьева. Ее хорошо знали все члены династии. Она была очень дружна с В. Кн. Елизаветой Федоровной И, когда та жила с мужем в Петербурге, подруги виделись почти ежедневно. Они не раз гостили друг у друга в имениях. В хороших, дружеских отношениях была Васильчикова и с братом Государыни, Вел. Герцогом Гессенским.
Государыня Александра Федоровна, узнав М. А. Васильчикову, полюбила ее. Во время японской войны Васильчикова помогала Царице по заведыванию ее складом в Зимнем дворце. Последние перед войной годы Васильчикова жила в своем небольшом имении — Клейн Вартенштейн, близ Вены, в Австрии. У нее были большие связи с австрийской аристократией и в дипломатических кругах Вены и Берлина. В феврале 1913 года Васильчикова приезжала в Петербург. Она была принята Их Величествами и однажды была приглашена на завтрак, на котором была только царская семья. После завтрака, прощаясь с Васильчиковой в кабинете, Государь сказал: «Живите спокойно в Австрии, но изредка приезжайте нас проведать. Бог даст, войны, сколько это будет в моей власти, не будет.» Прощаясь, Государь поцеловал руку Васильчиковой и, когда та, сконфуженная неожиданностью, что-то сказала, Государь, со свойственной ему чарующей улыбкой, сказал: «Можно старому другу».
С объявлением войны М. А. Васильчикова была объявлена под домашним арестом в ее имении Клейн Вартенштейн.
25-го февраля 1915 г. (10 марта нового стиля) М. А. Васильчикова, по инициативе высших немецких властей обеих немецких империй, отправила Их Величествам первое письмо с целью начать переговоры о мире. В то время русская армия победоносно наступала по Галиции. Только что был занят Перемышль. Немцы начали переброску корпусов с французского фронта на русский. В этом письме М. А. Васильчикова сообщала следующее:
К ней явились два немца и один австриец, не дипломаты, но люди с большим положением и лично известные Императорам Германскому и Австрийскому и находящиеся с ними в сношениях. Они просили Васильчикову довести до сведения Государя, что, может быть теперь, когда все в мире убедились в храбрости русских, и пока все воюющие стоят еще в одинаковом положении, может быть именно теперь Государь возьмет на себя инициативу мира. «Не будете ли Вы, Государь, — так передавала Васильчикова слова, сказанные ей ее посетителями, — властитель величайшего царства в мире, не только царем победоносной рати, но и царем МИРА».
«У Вас у первого явилась мысль о международном мире и по инициативе Вашего Величества созван был в Гааге мирный конгресс. Теперь одно Ваше могучее слово и потоки, реки крови остановят свое ужасное течение. Ни здесь, в Австрии, ни в Германии нет никакой ненависти против русских. Одно Ваше слово и Вы к Вашим многочисленным венцам прибавите венец бессмертия».
Так говорили немцы М. А. Васильчиковой. На вопрос же ее, что она может сделать в этом деле, посетившие ее ответили так:
«Так как теперь, дипломатическим путем, это невозможно, поэтому доведите вы до сведения Русского Царя наш разговор; тогда стоит лишь сильнейшему из властителей, непобежденному, сказать слово, и, конечно, ему пойдут всячески навстречу».
«Ваше Величество, — так заканчивала свое письмо Васильчикова, — я себя чувствовала не в праве не передать все вышеизложенное, которое теперь, вследствие того, что ни в Германии, ни в Австрии нет Вашего представителя, мне пришлось высказать. Молю меня простить, если Ваше Величество найдете, что я поступила неправильно. Конечно, если бы Вы, Государь, зная Вашу любовь к миру, пожелали бы через поверенное близкое лицо, убедиться в справедливости изложенного, эти трое, говорившие со мною, могли бы лично высказать в одном из нейтральных государств, но ЭТИ ТРОЕ — не дипломаты, а, так сказать, эхо обеих враждующих стран.» Далее следовала подпись Васильчиковой.
Письмо это через Швецию было переслано Императрице Александре Федоровне, которая 22 марта переслала письмо Государю в Ставку, причем написала: «Я, конечно, более не отвечаю на ее письма».
Никакого ответа на свое письмо Васильчикова не получила. 17-го (30) марта 1915 года Васильчикова вновь послала письмо Государю уже непосредственно, лично. Упомянув о том, что Государь, вероятно, не получил ее первое письмо, она сообщала, что к ней вновь приезжали все те же три лица и просили повторить Его Величеству все написанное в первом письме. Германия и Австрия желают мира с Россией. Государь, как победитель, может первый произнести слово «мир» и реки крови иссякнут и страшное теперешнее горе превратится в радость.
Англия намерена завладеть Константинополем, дабы оставить его за собой. Из Дарданел сделает второй Гибралтар. С Японией она переговаривается, дабы предоставить Японии занять Манджурию. «О, если бы Пасхальный звон возвестил бы мир», писала Васильчикова и поздравляла с праздником Пасхи. После же подписи имелась приписка: «Если Ваше Величество желали бы прислать доверенное лицо в одно из нейтральных государств, чтобы убедиться, здесь устроят, что меня освободят из плена и я могла бы представить этих трех лиц Вашему доверенному лицу».
И на это второе письмо ответа не последовало. Но Берлинская дипломатия не покидала надежды добиться начала переговоров о мире. В мае 1915 года, к Васильчиковой приехал нарочный из Берлина. Ее приглашали приехать в Берлин, дабы повидать находившегося там в плену ее племянника. Она поехала. С ведома Императора Васильчикова пользовалась в Берлине полной свободой. Ей были предоставлены права и льготы, которыми не пользовались другие иностранцы. Ей показали лагери, где помещались русские пленные, которые произвели на нее самое лучшее впечатление. Ей предоставили возможность разговаривать с русскими пленными. Те ни на что не жаловались и говорили лишь, что, им скучно без русской бани, так как раз в неделю им предоставляется купаться в бассейне.
В Берлине Васильчикову посетили многие ее знакомые из дипломатического мира и несколько раз с ней подолгу беседовал ее старый знакомый министр Иностранных дел фон Ягов. Ей было заявлено, что Император Вильгельм желает заключения мира. Все сказанное фон-Яговым было облечено в некое «резюмэ», на французском языке. Фон-Ягов просил вновь написать письмо Государю и переслать ему «резюмэ», заключавшее в себе то, чего хочет Император Вильгельм, немецкая дипломатия, хочет Германия.
14-го (27) мая 1915 года Васильчикова отправила из Берлина Государю свое третье письмо. Она рассказала Государю, как вызвали ее в Берлин, что она там видела и слышала, упомянула о двух своих прошлых письмах и переслала составленное фон-Яговым «резюмэ».
Вкратце содержание этого «резюмэ» таково. Все здесь держатся того мнения, что мир Германии и России — вопрос жизни и смерти для обеих стран. В мир должна быть включена и Австрия. Необходимо прекратить бойню именно теперь, когда ни одна из сторон не разбита. Россия больше выиграет, если заключит мир с Германией. Англия не есть верный союзник. Она любит, чтобы другие вынимали для нее каштаны из огня. Германия нуждается в России сильной, и монархической и оба соседние царствующие дома должны поддерживать свои старые монархические и дружеские традиции. Продолжение войны считается здесь опасностью для династии. Здесь отлично понимают, что Россия не хочет покинуть Францию, но и в этом вопросе, — вопросе чести для России, Германия понимает ее положение и не будет ставить ни малейших препятствий к справедливому соглашению.
Далее говорилось о Царстве Польском, Италии, военнопленных, об ошибках, которые делает В. Кн. Николай Николаевич. Васильчикова сообщала затем, что она сама была приглашена завтракать в Вольфсгартен к Вел. Герцогу Гессенскому, с какой любовью он говорил об Их Величествах, как он искренно, желает мира и как он радовался, что фон-Ягов решился откровенно высказаться.
«Смею просить, писала Васильчикова, приказать дать мне ответ, который могу передать фон-Ягову. Я буду его здесь ждать, а потом, увы, должна вернуться в Клейн Вартенштейн.»
«Если бы Ваше Величество решили с высоты престола произнести слово мир, Вы решите судьбу народов всего мира и, если Вы пришлете доверенное лицо, одновременно такое же лицо будет послано отсюда для первых переговоров».
После подписи была приписка: «Если бы Ваше Величество пожелали, чтобы я, лично, передала все слышанное и все, что видела здесь и в Германии, — облегчите мне всячески путешествие в Царское Село, но я должна все же вернуться в Австрию до окончания войны».
Подождав некоторое время ответа на свое письмо и не получив его, Васильчикова вернулась в Клейн Вартенштейн. Немцы же начали свое наступление в Галиции.
В декабре 1915 года, те же лица, два немца и австриец, вновь приехали к Васильчиковой в Клейн Вартенштейн и стали уговаривать ее съездить лично в Россию и лично передать Его Величеству все то, что она писала в своих письмах по поводу мира, что излагала в «резюмэ». Васильчикова колебалась, но желание посетить Россию, где у нее скончалась мать, взяло верх. С немецким паспортом, в сопровождении доверенного лица, Васильчикова отправилась сначала в Дармштадт к Вел. Герцогу Гессенскому. Великий Герцог очень желал прекращения войны и, независимо от писем Васильчиковой, делал попытки завязать переговоры о мире, но безуспешно.
В половине апреля 1915 года Герцог отправил письмо своей сестре Императрице Александре Федоровне, в котором высказал мысль, что следовало бы строить мост для мирных переговоров. Он даже сообщил, что послал доверенное лицо в Стокгольм, которое могло бы вступить в переговоры, частным образом, с тем лицом, которое пришлет Государь. К концу апреля это доверенное лицо Герцога было в Стокгольме, но напрасно. Царица, получив письмо от брата в то время, как Государь был в Ставке, немедленно дала знать в Стокгольм, дабы присланный не беспокоился ждать и что время для мира еще не настало. Письмом же Государю она сообщила о том, прибавив, что поспешила кончить все до его приезда, зная, что происшедшее будет для него неприятно.
Теперь, узнав о поездке Васильчиковой, Герцог отнесся к ней очень сочувственно и снабдил ее письмом к Их Величествам. В письме он выражал надежду, что Их Величества выслушают Васильчикову, поздравлял с Новым Годом и выражал надежду, что он принесет мир. Затем Васильчикова приехала в Берлин, где имела беседы с фон-Яговым и получила «резюмэ» для вручения Его Величеству. Это «резюмэ» по существу было повторением того, что было отправлено 14 (27) мая 1915 года.
Через Данциг Васильчикова приехала в Стокгольм, где в посольстве получила русский паспорт. Обедала у нашего посла. Далее ехала на Хапаранду, где ее документы были просмотрены консулом. При просмотре документов на границе Васильчиковой посоветовали по приезде в Петербург побывать в штабе армии на Дворцовой площади, что она и обещала сделать. Ехала Васильчикова от Торнео до Петербурга одна и в 6 часов утра 2 (15) декабря приехала в Петербург и остановилась в гостинице Астория, где с трудом достала для себя комнату.
Тотчас же по приезде Васильчикова написала письмо Императрице, прося принять ее, как делала обычно, приезжая в Петербург и отправила с ним письмо Герцога Гессенского и «резюмэ»
Вскоре из дворца протелефонировали, что письмо вручено по назначению. В тот же день Васильчикова зашла в штаб на Дворцовой площади, где ее допросили о причине ее приезда, на что она объяснила, что отпущена из Австрии в Россию на три недели под поручительство Великого Герцога Гессенского, ввиду смерти ее матери. И что, если она не вернется, то ее имение будет конфисковано.
6-го декабря Начальник штаба Северо-Западного фронта генерал Бонч-Бруевич телеграфировал о Васильчиковой генералу Алексееву и спрашивал, можно ли допустить выезд ее заграницу и, если да, то можно ли при выезде подвергнуть ее тщательному допросу и осмотру. Генерал Алексеев положил резолюцию: «Пропустить можно. Опрос учинить можно, а досмотр только при сомнениях. Нет надобности наносить лишнее унижение, если в этом не будет надобности». Поджидая ответа о приеме из дворца, Васильчикова отправила по почте письмо В. Кн. Елизавете Федоровне и никуда из Петербурга не выезжала. Но ответа не было. Между тем, благодаря обширным связям Васильчиковой и родству, в высшем обществе распространился слух об ее приезде и пошли сплетни об ее, якобы, измене, о том, что она шпионка. Эти слухи дошли до Васильчиковой. Видя, что дело принимает странный оборот, она обратилась к министру Иностранных дел Сазонову, прося принять ее. Сазонов назначил час приема. Принял он ее нелюбезно и даже сердито. Сазонов сказал, что он знаком с ее письмами к Государю, который давал их ему читать, знаком хорошо и с «резюмэ». Он очень пренебрежительно говорил об Императоре Вильгельме и о Герцоге Гессенском и заявил: «Пока я у Цепного моста и пока Германия и Австрия не будут стерты в порошок — мира не будет». Они расстались.
Неудача приезда была для Васильчиковой очевидна. Царское Село хранило полное молчание. Васильчикова решила ехать обратно. Но в Петербурге уже поднялся настоящий скандал. Председатель Гос. Думы Родзянко и многие другие кричали по гостиным, что приехавшая из Австрии Васильчикова хлопочет о сепаратном мире, что того добивается «немецкая партия при дворе», что того хочет Царица Александра Федоровна.
Легенда росла и обрастала подробностями. Уже говорили, что навстречу Васильчиковой было послано доверенное лицо, что ее очень ласково, но тайно, приняли в Царском Селе, что она тайно выезжает туда неоднократно. Говорили о целом немецком комплоте, во главе которого стоит Императрица. Больше всех трубил Родзянко. Слухи эти дошли и да Их Величеств. Государь был очень недоволен всем происшедшим и приказал Министру Внутренних дел Хвостову ликвидировать все дело, а Васильчикову выслать из Петербурга.
В отсутствии Васильчиковой, в ее номере, был произведен обыск, но вообще ничего обнаружено не было. Явившийся министр Хвостов с Белецким объявил Васильчиковой, что, по Высочайшему повелению, она подлежит аресту и высылке из Петербурга. На вопрос, за что, Белецкий пояснил, что английский посол Бьюкенен заявил, что он не может спокойно спать, пока А. А. Васильчикова находится в Петербурге.
В министерском вагоне, в сопровождении жандармского офицера, чиновника Министерства Двора и четырех чинов охраны, Васильчикова была отвезена в имение своей сестры Милорадович, что около Боровичей, Хорольского уезда, Черниговской губернии. Там она и жила до самой революции.
О Васильчиковой иначе не говорили, как о шпионке.
В более низшие слои общества эта легенда прошла, как нечто неясное, но нехорошее, во что была замешана Императрица. Газеты инсинуировали на Васильчикову. Она сама просила министра Двора или принять меры против печатания оскорбительных для нее статей, или снять с нее звание фрейлины. Последнее было исполнено.
Приехавший с докладом Белецкий доложил, какие меры приняты для наблюдения за Васильчиковой. Он доложил, что делу придано совершенно неправильное освещение и обвинял в этом главным образом Родзянко, который в заседании Бюджетной комиссии дал ряд неверных о том сведений. Сведения эти были использованы прессой.
Из приезда Васильчиковой устроили скандал, которым, через ее голову, били по Императрице. Таково было враждебное отношение к Ее Величеству даже среди высшего общества. То было знамение времени. Прелюдия революции. Их Величества, в угоду «общественному мнению», пожертвовали тогда М. А. Васильчиковой, которую давно и хорошо знали. Она этого не заслуживала.
19-го декабря вечером Государь выехал на фронт для осмотра войск. Утром 20-го прибыли на ст. Заморье на Западном фронте. Главнокомандующий Эверт рапортовал Государю. Почетный караул был от Лейб-Гренадерского Екатеринославского полка. Парадом командовал генерал-адъютант Куропаткин. Когда-то популярный военный министр, Главнокомандующий армией против японцев, сторонник «терпения, терпения». В. Кн. Николай Николаевич не любил его и при нем Куропаткин не мог ничего получить на фронте. Алексеев, бывший когда-то учеником Куропаткина, помог ему. Куропаткина назначили командиром Гренадерского корпуса.
Сегодня его корпус представлялся Государю, стоя на правом фланге войск. Осмотрев войска, пропустив их мимо себя и, поговорив с офицерами и солдатами, Государь обратился к войскам с речью, в которой были следующие знаменательные слова: «Я сказал в начале войны, что я не заключу мира, пока мы не выгоним последнего неприятельского воина из пределов наших и не заключу его иначе, как в полном согласии с нашими союзниками, с которыми мы связаны не бумажными договорами, а истинной дружбой и кровью».
Эти слова являлись лучшим опровержением тех слухов и сплетен, которыми был насыщен Петербург в последнее время. Да и не один Петербург.
Затем Государь еще раз обошел войска, еще поговорил с ними и, еще благодарил их от солдата до командующего армией. Генерал Эверт произнес здравицу за Государя, что было покрыто восторженным ура. К столу были приглашены генералы и начальники отдельных частей.
21-го декабря утром, сев в автомобиль, Государь посетил расположение полков гренадерских: Самогитского, Киевского и Московского. В Самогитском полку Государь входил в землянки, смотрел их устройство, смотрел соломенную подстилку, на которой спали солдаты. В Киевском полку зашел в походную церковь и прослушал там молебен. Государь прошел на наблюдательный пункт 3-ей батареи Ивангородского тяжелого дивизиона, расположенного на высоте. Это было серьезное место. Эверт предупредил Государя и Государь пригласил с собою только его, Куропаткина, начальника артиллерии и дивизиона. Вернувшись с пункта, Государь попробовал пищу в 16 роте Самогитского полка, нашел ее хорошей и поблагодарил кашевара. Государь сердечно благодарил полки.
Сев в автомобиль, Государь проехал к Московскому полку, что был расположен в сосновом бору близ дер. Юшкевичи. Государь обходил роты, выстроенные перед землянками. Заходил в землянки и заметил, что в одной дымила печь. Доложили, что она еще не обгорела, так как была лишь накануне сделана. Осмотрел нары солдат и остался всем доволен. Поблагодарив полк, Государь прошел к кухням. Попробовав пищу у кашевара 12 роты, Государь сказал: «У тебя пища сверх отличного!» (Это было техническое выражение оценки стрельбы). Поблагодарив еще раз офицеров, Государь снялся с ними общей группой и проехал в штаб корпуса, в дер. Чернихово. Государь принял доклад начальника штаба, осмотрел помещение и, поблагодарив Куропаткина, отбыл на станцию Погорельцы. Там Государя встретил командующий 3-ей армией Леш. Предстоял смотр 9-го корпуса.
В час дня Государь подъехал к Вологодскому полку. Солдаты были около землянок, вне строя. Приняв рапорты дежурного по полку и командира полка, Государь обошел роты, здоровался, благодарил. Прошел к Архангелогородскому полку, который успел выстроиться в резервной колонне. Государь здоровался, благодарил за службу и прошел в церковь Костромского полка, Она была устроена в сарае. Вместо колоколов, звонили в подвешенные по размеру куски рельс. Солдат звонарь демонстрировал колотушкой прелестный, перезвон, трезвон. Два священника, в полном облачении, встретили Государя с крестом и евангелием. Звонарь трезвонил. Начался молебен. Пел дивный хор. И, вдруг, со стороны неприятеля, стала доноситься канонада.
Неприятель вдруг начал сильный, артиллерийский огонь. Выйдя из церкви, Государь направился к палаткам. Офицеры окружили Государя. Шли вместе. «Благодарю вас, господа, за честную и беззаветную службу мне и, родине», говорил Государь. «Рады стараться Ваше Императорское Величество!» отвечали просто, восторженно, искренно. Государь благодарил солдат. Пройдя к кухне 1-ой роты, Государь пробовал пищу, поел, спросил кашевара, как его зовут, откуда он, кого оставил в деревне. «Пища у тебя вкусная, сказал Государь, «Спасибо кашевар!» Тот заорал: «Рад стараться, Ваше Императорское Величество!»
Пошли, к землянкам. Государь входил в них, осматривал все и выразил удовольствие начальнику дивизии. Командиру же Вологодского полка Государь сказал: «Благодарю Вас. Я нашел ваш полк в блестящем состоянии.» В 2 ч. 10 м., под крики ура, Государь отбыл в расположение 42 пехотной дивизии. Автомобиль ехал, тихо по проселочной дороге. Вдоль пути стояли солдаты, крестьяне, сестры милосердия; все попросту махали, кто чем мог, кричали ура. Улыбаясь, Государь отдавал честь. Кругом восторг.
Через двадцать минут приехали в деревню Новоселки. В боевой амуниции был выстроен 169 Луцкий полк, а у землянок стоял без оружия 168 Миргородский. Была и артиллерия и разные команды. Приняв рапорт начальника дивизии, Государь обошел все части, осмотрел землянки, спрашивал не тесно ли, тепло ли. В землянке 11 роты перед образом горели восковые свечи. Государь перекрестился. В землянке офицерского собрания Государь поинтересовался, не темно ли там. Выйдя из собрания, Государь остановился. Офицеры тесным кольцом окружили, его. Государь благодарил их за службу и сказал, что не заключит мира, пока не доведет войны до конца в тесном союзе с союзниками.
Государь говорил с офицерами артиллеристами. Говорил, как знающий их дело. Священник 42 артиллерийской бригады Кошубский продекламировал свои стихи на переживаемый момент. Государь симпатично благодарил батюшку.
Увидав кубанских казаков, Государь благодарил их. Те ответили могучим ура. Обойдя Луцкий полк, Государь благодарил солдат и офицеров. В Три с половиной часа, поблагодарив высших начальствующих лиц, Государь отбыл на станцию Погорельцы. На станции были осмотрены лазареты В. Кн. Марии Павловны и члена Гос. Думы Пуришкевича. Государь очень милостиво благодарил командира корпуса Парчевского за блестящее состояние виденных войск. На ночевку, из боязни обстрела, императорский поезд отвели на станцию Кайданово.
22-го декабря императорский поезд вновь продвинулся на фронт, на станцию Уши, на линии Минск-Молодечно. Государь осмотрел полки Кавказской гренадерской дивизии. На ночь опять отошли на ст. Ратомка, а 23-го, в 9 с половиной часов поезд был на станции Вилейка. Государь смотрел войска 2-ой армии, полевой госпиталь, после чего отбыл в Царское Село. 24-го, в Сочельник, вернулись в Царское Село. Поздно вечером, в Сочельник, меня потребовал Дворцовый комендант. Поздравляя, генерал Воейков вручил мне ленту, звезду и крест ордена Св. Станислава первой степени. Генерал объяснил мне, что несколько времени тому назад Императрица Александра Федоровна сказала ему, чтобы он не забыл исходатайствовать мне к празднику эту награду. Это совпадало с тем временем, когда, уступая просьбам Хвостова, Царица просила Государя не назначать меня градоначальником в Петербург. Мне передавали лица близкие Ее Величеству, что, сделав это, Царица чувствовала некоторую неловкость по отношению меня и неправоту. Хорошая по душе была Царица женщина; очень хорошая, но слишком была самонадеянная.
Генерал поздравлял меня с царскою милостью, благодарил за службу. Я же благодарил его за доброе ко мне отношение.
Петербургское общество только и говорило, что о раскрытой «измене» Васильчиковой, центр которой в Царском Селе. Никто не считался с энергичным, безупречным поведением Их Величеств в деле Васильчиковой. Родзянко, Сазонов и Хвостов, каждый по своему, выставляли себя спасителями отечества, которому в том деле никакой опасности не угрожало. Каждый приписывал себе заслугу в том, что миссия Васильчиковой провалилась. А, между тем, это настоятельное желание немцев покончить тогда войну было весьма показательно. Будь тогда на месте Сазонова более талантливый и ловкий дипломат, может быть, он, совместно с дипломатами союзных стран, и придумал бы какое либо более выгодное и для России, и для союзников решение относительно предложения немцев.
А ведь немцы тогда делали это предложение на всех фронтах, всем союзникам. Только отдельно. Но наш Сазанов лишь молился на союзников. А в деле Васильчиковой лишь ругался. Наши же либеральные круги и высшее Петербургское общество не нашли ничего лучшего, как поднять бурю клеветы на Государыню, как на немку. Это настроение столицы отравило тогда праздники. Император Николай II весь отдавался войне. Верховный Главнокомандующий заслонял в нем монарха вообще. Он как бы недооценивал того, что происходило в тылу, в «политике».
Тыл со всеми интригами был ему противен. Его влекло на фронт, как каждого военного. Он был слишком военный. Это был его недостаток, как монарха, сказавшийся во время войны, обусловленный войною, ее злободневными интересами. И теперь, в этот щекотливый момент государственной жизни России, когда присутствие монарха в центре политической жизни страны было существенно необходимо, Государь стремился на фронт, к армии. И, желая встретить Новый Год на фронте, со своей армией, которую он так сильно любил, Государь 30-го декабря выехал в Ставку, куда и прибыл 31-го утром.
31-го декабря Государь обратился к армии и флоту со следующим приказом:
«Минул 1915 год, полный самоотверженных подвигов моих славных войск. В тяжелой борьбе с врагом, сильным числом и богатым всеми средствами, они истомили его и своею грудью, как непреоборимым щитом родины, остановили вражеское нашествие.
В преддверии нового 1916-го года Я шлю вам мой привет, мои доблестные воины. Сердцем и мыслями я с вами в боях и окопах, призывая помощь Всевышнего на вашим труды, доблести и мужество.
Помните, что без решительной победы над врагом наша дорогая Россия не может обеспечить себе самостоятельной жизни и права на пользование своим трудом, на развитие своих богатств.
Проникнитесь поэтому сознанием, что без победы не может быть и не будет мира. Каких бы трудов и жертв нам ни стоило это, мы должны дать родине победу.
В недавние дни Я приветствовал некоторые полки на прославленных сентябрьскими боями полях Молодечно и Вилейки. Я сердцем чувствовал горячее стремление и готовность всех и каждого до конца исполнить свой святой долг защиты родины.
Я вступаю в Новый Год с твердою верою в милость Божию, в духовную мощь и непоколебимую твердость и верность всего русского народа и в военную доблесть моих армии и флота.»
Двенадцатый час ночи в Могилеве под Новый, 1916 год. Легкий мороз. Бледно светит луна. Несется колокольный звон. По направлению церквей идут горожане, офицеры, команды солдат. Идут встречать Новый Год за общей молитвой с Царем. Государю нездоровилось, но он приехал в штабную церковь. Начался молебен. Отец Шавельский сказал хорошее слово. Когда читали молитву о даровании победы, Государь, а за ним вся церковь, опустились на колени. Молебен кончился. Приложились ко кресту. На душе было радостно. Несколько спутников по нашему вагону поезда «Литера Б» пошли ко мне встретить по традиции Новый Год с бокалом вина. Благодаря любезности полицмейстера, удалось припрятать заблаговременно несколько бутылок шампанского.
Хлопнула пробка. Выпили за здоровье Державного Вождя с Семьей. Чокнулись за здоровье родных, друзей, знакомых. Поздравили по телефону ДВОРКОМА, как называли моего Воейкова. Закусили, и началась беседа. Говорили о том, что может принести Новый Год. Прочитали Государев приказ; он очень всем нравился.
Русский Царь никогда не лгал в своих обращениях к народу. Ныне он вновь на весь мир сказал твердое слово о том, когда может быть заключен мир. Только глупцы, политические сплетники и интриганы, эти бессознательные пособники немцев, могут утверждать, что-либо противное. Так горячо говорил один из присутствующих. И все с ним соглашались. У всех была безусловная твердая вера в успех на фронте. Но все боялись за тыл.
Сплетни, развал в тылу пугали каждого вдумчивого человека. «Нет настоящего министра внутренних дел», сказал X. Нет энергичного премьер-министра. Нет человека, в которого бы верили, за которым бы шли. Вот когда приходится лишний раз вспомнить Петра Николаевича Дурново, вспомнить Столыпина. Они бы зажали тыл. Они бы навели порядок. С этим нельзя было не согласиться. «А Старец?» спросил кто-то. «Да ну его к...» запротестовали все. «Москва, Москва плоха, вот в чем главное дело», спокойно процедил XX, попыхивая сигарой. Завязался спор, но XX, женатый на богатой москвичке, знал, что говорил. Наговорившись вдоволь, облегчив душу, стали расходиться.
Что-то даст Бог? На все Божья воля.
Конец 1-го тома

2004-2025 ©РегиментЪ.RU