Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

Книга II
Глава семнадцатая
1916 год. — Первый день Нового Года. — Поднесение мною книги Его Величеству. — Мнение Зубатова и Бурцева о моей книге. — 6 января. Крещенский парад в Могилеве. — На фронте. — Приезд митрополита Питирима. — Владыка и его политика. — Прием Государем Московского Головы Челнокова. — Отъезд Государя для осмотра войск. — Смотры в Бобруйске и Орше. — Возвращение в Царское Село. — Болезнь Царицы. — Распутин и его именины — Распутин и Манасевич-Мануйлов. — Назначение Штюрмера, вместо Горемыкина. — Отъезд Государя на фронт 28 января. — Смотр армии генерала Плеве около ст. Вышки. — Генералы Миллер, Павлов и Гурко. — Посещение Государя воодушевляет войска. — Смотры войскам около Дриссы. — Блестящее состояние конницы. — Возвращение Государя в Ставку. — Приезд принца Ольденбургского. — Весть о взятии Эрзерума. — Высокое назначение Куропаткина. — Отъезд Государя для осмотра войск. — Смотр 1-му Сибирскому корпусу около ст. Сеславино. — Возвращение 8 февраля в Царское Село. — Намерение Государя посетить Государственную Думу. — Новый скандал: Хвостов-Белецкий-Распутин-Ржевский. — Доклад Воейкова Государю о Распутине. — Воейков и Вырубова. — Государь в Государственной Думе и в Государственном Совете. — Отъезд 10 февраля в Ставку. — Вел. Князья Сергей Михайлович, Александр Михайлович и Борис Владимирович. — Приезд других Великих Князей. — Поднесение Государю жезла Фельдмаршала Английской армии. — Отъезд в Царское Село.

1 января 1916 г. У нас в Могилеве нечто вроде снежной бури. Намело много снегу. С вокзала телефонировали, что поезда запаздывают из-за снежных заносов. Государь утром принимал поздравления, в 10 был в церкви и затем, как всегда, занимался с Алексеевым. В этот Новый Год, очевидно, ввиду нового положения Государя, шефские части не прислали поздравления Государю телеграммами и поздравил по прежнему лишь Эриванский полк. Иностранные военные представители, полюбившие Наследника, послали ему поздравительную телеграмму и получили милый ответ. Распутин прислал Государю цветок. Из многих Английских полков были присланы поздравительные открытки, которые вручил Государю английский военный представитель.
4-го января я имел счастье поднести Его Величеству мою книгу: «Партия социалистов-революционеров и ее предшественники». Книга была издана на мои средства, печаталась в типографии Штаба Корпуса Жандармов и, как содержавшая в себе многое, что не разрешалось цензурой, к продаже широкой публике не предназначалась. Вот какую запись сделал я в тот день про то памятное для меня событие².
«Сегодня один из счастливых дней моих. Накануне вечером я был приглашен в ложу к инспектору Императорских поездов Ежову. Во время антракта меня вызвали к инспектору и передали приказание Дворцового Коменданта, чтобы 4-го я явился во дворец с книгой к 10 ч. утра и даже немного раньше. Я взволновался, и все время затем был сам не свой. После театра у меня пили чай. Было не по себе. Когда гости ушли, я стал было просматривать книгу, но скоро лег спать. Велел разбудить себя рано. Автомобиль заказал на 9 часов. Спал неспокойно. Проснулся рано, в 8 часов был уже на ногах. Одевшись и захватив на всякий случай в картонке папаху и ордена, я поехал, и в 9 ч. 30 мин. был у Дворцового Коменданта. Он осмотрел, как я одет, дал мне книгу, которая была мною ему вручена раньше и, сказав, чтобы я ждал в комнате С.П. Федорова, пошел одеваться и наверх к Его Величеству. Пошел я к С. П. Федорову, поздоровался и так как он тоже ушел наверх, то остался один. Стал дожидаться. Готовился, что и как скажу Государю. Примерял перед зеркалом как буду держать в левой руке и фуражку, и перчатку и книгу. Все сразу. Да и книгу боялся почиркать. Пока все это проделывал, пришла горничная убирать комнату. Я вышел в переднюю. Наверху пили чай. Часы показывали начало одиннадцатого. Около десяти с половиной задвигали наверху стульями, послышались шаги. Сходили Нилов, Граббе, Мордвинов, Силаев, Федоров. Здоровался.
Сбежал скороход Климов: — «Вас просят». Схватив книгу в коробке, пошел наверх. Жутковато. Наверху в зале стояли Воейков и Нарышкин. Нарышкин поблагодарил меня за присылку ему книги. Воейков указал: — «Станьте вон там, у рояля, коробки не надо». Спрятал на стул. Одернулся. Жду. Через несколько секунд из противоположной двери в зал вошел Государь Император. Его Величество был в пальто и фуражке. Он шел на доклад в штаб. Кажется, я поклонился издали, а затем, когда увидел, что Государь направился ко мне, я сделал к Его Величеству несколько шагов и остановившись сказал:
— «Вашему Императорскому Величеству имею счастье поднести мою книгу — «Партия социалистов-революционеров и ее предшественники». Государь стоял почти вплотную. Он смотрел ласково, добро, как может только он; смотрел и улыбался. Отрапортовав я подал книгу. Государь принял, поблагодарил, посмотрел снаружи, раскрыл и сказал:
— Ведь это вторая часть книги. Правда. Ведь первую вы мне дали.
— Так точно Ваше Императорское Величество, но это самостоятельная работа.
— Дали года два тому назад.
— Так точно В. И. В., в Крыму, передал через Дворцового Коменданта. - Про эту книгу вы мне говорили. Помните в шхерах, на одном из островов.
— Так точно, Ваше Императорское Величество.
— Уже тогда вы начинали ее.
— Так точно, Ваше Императорское Величество.
— Сколько времени вы ее писали?
— Полтора года, В.И.В., при условии, что материалы и документы были все собраны и подготовлены. Я пользовался и официальными и их партийными документами.
— Ну да, конечно. И по личному опыту.
При последних словах Его Величество особенно ласково улыбнулся и кивнул головою, как бы подтверждая свои слова. Затем Государь спросил:
— А сколько вы отпечатали экземпляров?
— 3.000 экземпляров, В.И.В., у меня их все приобрел товарищ министра Белецкий.
— Ага, конечно, это им нужно.
Государь стал перелистывать книгу, читал заглавия некоторых глав и, заметив даты годов, сказал:
— Здесь по годам, удобно проследить, — и остановившись на одном из приложенных в конце книги документов, прибавил:
— Тут документы.
Я ответил, что приложены ценные документы, перепечатанные с подлинных экземпляров, и что там есть, например, «Проект основного закона о земле», внесенный в Государственную Думу.
— Это в Первую Думу? — спросил Государь. Во вторую, — ответил, — внесли Трудовики, их поддержала оппозиция, а выработан был проект у Центрального Комитета Партии Социалистов-Революционеров.
— Вот как, у них. Это интересно. Благодарю вас еще раз. Буду читать. Это будет моя настольная книга.
Его Величество милостиво, хорошо смотрел, подал мне руку, попрощался и пошел обратно в свой кабинет, туда, откуда вышел, я же пошел вниз. Внизу был Воейков. Я поблагодарил его. В голове что-то смутно хорошее. Пошел к барону Штакельбергу и поблагодарил его за напоминание Воейкову. Теперь я счастлив. Царь, безусловно, заинтересовался книгой. Он безусловно прочтет ее. Это ясно. И как хорошо, что он узнает из нее многое без обиняков, начистоту, узнает правду. Сегодня у меня на душе большой праздник. Сегодняшний день дает мне толчок к новой работе. Да, я забыл, Государь еще сказал, что у нас такой книги еще не появлялось. Я ответил, что нет, что только они, Эс-Эры, про себя писали.
Такова запись моего дневника, сделанная под живым впечатлением происшедшего. Домой, в Царское Село, я послал, конечно, о том телеграмму. Тогда я разослал многим ту мою книгу. Послал некоторым Великим Князьям, чего не советовал мне делать мой начальник. Он их недолюбливал. Он считал, что почти все они часто подводят Государя и много вредят ему своими разговорами. Какое произвело на Государя впечатление чтение моей книги я не знаю.
Но в Париже, в 1923 году Судебный следователь Соколов, производивший дознание об убийстве Царской семьи, говорил мне, что в числе книг, найденных в комнате Государя в Екатеринбурге, была и моя книга. О той книге, дающей картину деятельности наших террористов эс-эров, гордящихся тем, что они являются прямыми наследниками цареубийц-народовольцев, я получил в то время два отзыва от двух интересных людей. От моего учителя С. В. Зубатова, застрелившегося при вести об отречении Государя от престола и второе от революционера В. Л. Бурцева. Оба они играли большую роль в истории революционного движения Царской России и потому я считаю уместным привести извлечения из их писем.
С. В. Зубатов писал: ... «Труд ваш — «Партия Социалистов и ее Предшественники», — вещь капитальная. Я прочитал ее с захватывающим интересом. Написан он прекрасным языком и местами полон драматизма. Душа этой доморощенной партии неисправимых утопистов, органических беспорядочников и сантиментального зверья — террор — схвачена, усвоена и прослежена вами превосходно, а вывод ваш: — «Террор и особенно центральный, вот главное средство борьбы, к которому обратится Партия Социалистов-Революционеров, лишь только наступит время благоприятное для работы (стр. 496) — зловещ, но вполне верен и всякая политическая маниловщина в этом отношении преступна. Верность охранным принципам и твердость тона в их направлении проведена прелестно. По сим причинам очень и очень признателен за присылку вашего труда, крепко вообще меня взволновавшего».
Так писал человек, создавший школу политического розыска в России непревзойденную никем и поставивший свою агентуру среди Партии Социалистов-Революционеров так, что знал каждый вздох ее руководителей.
В. Л. Бурцев же писал мне:
... «С большим вниманием я прочел обе ваши книги, генерал, особенно вторую. Они требуют подробного публицистического разбора... Признаюсь, прежде всего, меня поразил тон ваших книг, способ изучать события — то и другое таковы, что между нами возможен СПОР. Это уже много. Очень жалею, что при издании «Будущего», когда я был заграницей, я не имел под рукою таких книг, как эти ваши два тома...»
Бурцев полемизировал затем горячо со мной по поводу Азефа и заканчивал свое длинное (на восьми с половиной страницах) письмо такою фразою: — «Примите, генерал, искренне мое уверение в том, что я с огромным интересом прочитал оба тома вашего сочинения и впредь буду с таким же интересом следить за всем, что будет вами издано, тем более, что ваше отношение к вопросам освободительного движения таково, что спор возможен. А где возможен спор, там есть надежда на отыскание истины. Влад. Бурцев».
Я дал прочесть письмо Бурцева моим спутникам по поезду и о нем было доложено Его Величеству. Другая книга, о которой упоминает Бурцев и о которой вспомнил при аудиенции Государь, была отпечатана мною в 1914 г. под заглавием: «Революционное движение в России. Выпуск 1-й. Российская Социал-Демократическая Рабочая Партия». СПБ. 1914. Восемь лет спустя, она была переработана мною, много дополнена и отпечатана в Париже под заглавием: «История Большевизма в России. От возникновения до захвата власти 1883–1903–1917. С приложением документов и портретов» Париж 1922 год.
Полный же титул книги, которую я поднес Государю и о которой пишут Зубатов и Бурцев таков: «Революционное Движение в России. Выпуск 2-й, Партия Социалистов-Революционеров и ее Предшественники». СПБ.
Судьба этой книги интересна. После отречения Государя, деятелями Временного Правительства в б. Департаменте Полиции был обнаружен склад той книги. Эс-Эры были тогда в моде. По приказанию всемогущего Керенского, который сам состоял в Партии, книга была изучена несколькими знатоками и одобрена ими. Часть стока была передана в Комитет Красного Креста Веры Фигнер, часть же в Центральный Комитет Партии и поступила в общую продажу.
Автор же сидел в крепости. Будучи освобожденным, уже при большевиках, я пересмотрел книгу, значительно ее дополнил, ввиду новых цензурных условий, нашел издателя мецената, и книга появилась вторым изданием, в количестве 15.000 экземпляров с 50 портретами. Автор в это время был уже за пределами России. То было в 1918 году. Большевики конфисковали все издание, но при Нэпе пустили его в продажу. В книге Литвин-Молотова: "История социализма", моя книга указана для большевиков как труд необходимый при изучении революционного движения в России. В 1937 году, в Париже, книга была издана под заглавием: «Histoire du terrorisme russe».
6-го января состоялся в Могилеве Крещенский парад с водосвятием. В 11 утра, после торжественной службы, из церкви пошел крестный ход на реку. На всем пути стояли шпалерами войска.
Играла музыка: «Коль Славен». За Высокопреосвященным Константином, несшим крест на голове, следовал Государь, за ним свита, генералы, начальство, народ. Парод стоял массою по всему пути. Красиво и необычайно для Могилева было это шествие с Государем. Приятно было смотреть на радостные лица толпы. При погружении креста в Днепр загремел орудийный салют. Сто один выстрел. Процессия двинулась назад. Те же мелодичные волны нашей военной молитвы «Коль Славен»... Я стоял около моста, запруженного народом. Проходя мимо меня Государь улыбнулся и, показывая на толпу, спросил, смеясь: — «Мост не провалится?» Я ответил, улыбаясь, что нет, так как было сделано испытание. Поднявшись, Государь отделился и прошел в Штаб.
На фронте было спокойно. Только в Галиции наши начали наступление, чтобы, хоть издали, да помочь тем нажимом героям Сербам и союзникам на Балканском полуострове. Странные оттуда доходили слухи. Капитулировала Черногория. Говорили о колоссальном по цифре подкупе там. Говорили много.
Уже с неделю Государь гулял только у себя в садике, расчищая лопатой снег.
8 и 11-го января в городском театре был устроен кинематограф для учащихся всех школ и Государь оба раза посетил его. Восторг учащихся не поддается описанию.
12-го в Ставку приехал и был принят Государем Митрополит Питирим. Зимой предыдущего года он был вызван с Кавказа для присутствования в Синоде и вскоре затем назначен Петроградским Митрополитом, вместо Владимира, назначенного в Киев. Владыка дружил с Распутиным. Поддержка последнего, как говорили, сыграла некоторую роль в его назначении. Это разнеслось по Петрограду в общественных кругах. Толковалось не в его пользу. Пошли слухи, что он хочет играть роль в политике и будто бы имеет влияние во дворце. Последнее было совершенно неверно. В эту аудиенцию владыка, поговорив о Синоде и духовенстве, высказал Государю свое мнение о необходимости созыва Государст. Думы.
Такое вмешательство владыки в чуждую для него сферу очень удивило Государя. Сделал же то владыка под влиянием бесед с И. Ф. Манасевичем-Мануйловым. Последний сдружился с г. Осипенко, другом и приемным сыном владыки, бывшим у него и за секретаря. Он проник к владыке, сумел, заинтересовать его, стал информировать владыку по политике, скреплял его дружбу с Распутиным и вообще начал «варить кашу» около владыки. Мануйлов сумел расположить к себе владыку, у которого было много провинциализма. Столицы с ее политической игрой, бывший долго на Кавказе, не знал и не мог знать. По совету Мануйлова он даже высказал Государю мнение о необходимости сменить слишком старого Горемыкина и упомянул как годного на пост Премьера Б. В, Штюрмера. Это был ловкий ход Мануйлова, который старался за Штюрмера. Он узнал, что в это время Царица Александра Федоровна настойчиво проводила на пост Премьера Штюрмера и потому совет Питирима оказывался как раз очень уместным.
13 января в Ставку съехалось много военных и гражданских чинов для совещания с Алексеевым по вопросам продовольствия. Приехал и Московский городской Голова Челноков, он же председатель Союза городов. В окружении Государя его считали одним из виднейших представителей оппозиционной общественности. Приехавшие были приглашены к высочайшему обеду, перед обедом же Государь принял у себя в кабинете Челнокова. Челноков поднес адрес от Москвы с благодарностью войскам за сердечный прием Московской делегации, ездившей на фронт для раздачи подарков. Челноков понравился Государю, но он настолько волновался при приеме, что Государь даже заинтересовался его здоровьем и спрашивал о нем. Аудиенция Челнокова, инициатива которой принадлежала Государю, вызвала в Ставке разговоры.
14-го вечером Государь переехал в свой поезд и ночью отбыл в Бобруйск, куда прибыли 15-го в 10 утра. Бобруйск крепость, лежащая при слиянии рек Бобруйки и Березины, недалеко от города того же имени. Она расположена перед Полесьем, в Минской губернии. На станции Государя встретил почетный караул и Главнокомандующий Западного фронта Эверт. Приняв караул и доклад Эверта, Государь произвел смотр полкам 1-ой Казачьей Забайкальской дивизии и Кубанской дивизии. День был ясный солнечный, но была гололедица. При прохождении падало много лошадей. Это всегда производит нехорошее впечатление. Казаками Государь остался доволен. Вечером вернулись в Могилев.
15-го, в полдень, Государь выехал в Оршу. Прибыв туда в 2 часа, Государь произвел смотр двум Кубанским и одной Уральской дивизиям казаков. Все местное еврейское население Орши собралось около места смотра. Смотр продолжался около трех часов. Государь остался очень доволен. В 6 ч. Императорский поезд отбыл в Царское Село.
В поезде узнали, что в ночь на 15-ое, в Алупке, скончался бывший Министр Двора, бывший Наместник Кавказа, Член Государственного Совета граф Воронцов-Дашков. Выше много говорилось о нем. Ушел из жизни настоящий вельможа, настоящий русский барин, просвещенный и мудрый государственный деятель, человек, нежно любивший Государя.
17-го января, в 12 дня, прибыли в Царское Село. Стояла крепкая, снежная, морозная зима.
Побывав в Петрограде, я повидал нужных мне лиц. В общественно политических кругах, в редакциях газет много и весело говорили о том, как справил «Старец» свой день Ангела. Так как и в данном случае приплетали имена Их Величеств, пришлось собрать полную информацию. Вот что оказалось. В день своего Ангела, 10-го января, рано утром, Распутин в сопровождении двух охранявших его агентов, отправился в церковь. Долго и истово молился. По возвращении домой его встретил Комиссаров и от имени Хвостова и Белецкого вручил ему ценные подарки и для него и для семьи. Вручил и деньги. Распутин был очень доволен. Принесли поздравительную телеграмму из дворца. Обрадованный несказанно «Старец» сейчас же отправил в Царское Село телеграмму: «Невысказанно обрадован. Свет Божий светит над вами. Не убоимся ничтожества».
Еще больная, А. А. Вырубова поздравила по телефону и, хотя Распутин требовал, чтобы приехала, она не приехала. Еще со вчерашнего вечера в квартиру то и дело приносили подарки от разных лиц: мебель, картины, серебро, посуду, цветы, ящики вина, пироги, кренделя, торты. Пачками поступали письма и телеграммы. Много лиц разного положения явилось поздравить лично. Дарили деньги и ценные вещи. Более близких приглашали в столовую. Там с полудня за обильно уставленным всякими яствами и винами столом шло угощение. Пили много. К вечеру сам именинник свалился с ног. Его увели и уложили спать. Вечером один из рестораторов прислал полный ужин на много персон. К ужину были приглашены только близкие друзья.
Ужин вскоре перешел в попойку. Явился хор цыган поздравить именинника. Пошла музыка, песни, танцы. Начались «Чарочки». Пустился в пляс и сам протрезвившийся и вновь начавший пить именинник. Веселье шло крещендо и скоро перешло в оргию. Цыгане, улучив минуту, уехали. Перепились и мужчины и дамы... Несколько дам заночевали у «Старца».
Утром на следующий день все время звонил телефон. Явились мужья заночевавших у «Старца» жен. Грозило колоссальным скандалом. Мужья требовали впустить их в спальную. Пока домашние уговаривали мужей, уверяя их что дамы уехали от них еще вчера вечером, филеры в это время спасали двух дам и вывели их черным ходом. А затем увели черным ходом и Распутина. Уже после этого обязательная Акилина попросила ревнивых мужей лично убедиться, что в квартире их жен нет, что те и сделали.
Распутин же, проспавшись и опохмелившись, послал Вырубовой с именин бутылку мадеры, цветы и фрукты. Вырубова рассказала Царице как трогательно дружески прошли у «Старца» именины дома, среди родных и близких. Как именинник был счастлив, что Их Величества не побоялись поздравить его открыто телеграммой, как он был дома весел и очарователен.
А простые люди — филеры — отплевывались, вспоминая, как вела себя на именинах «интеллигенция», знали правду Белецкий и Хвостов, но не в их интересах было расшифровывать «Старца».
К этому времени Распутин, отчасти потихоньку от Белецкого и Хвостова, тесно сошелся с бывшим чиновником Департамента Полиции, сотрудником «Нового» и «Вечернего Времени» И.Ф. Манасевичем-Мануйловым. Я давно знал Мануйлова и выше не раз говорил про него. Он просил повидаться с ним и мы уговорились, что я заеду к нему на Жуковскую.
Квартира Мануйлова представляла настоящий музей редкостей и была известна среди коллекционеров. В салоне стояла дивная мебель красного дерева. По стенам же на многочисленных полочках расположилась единственная в своем роде коллекция статуэток «старого Попова». В соседнем маленьком кабинете, обставленном мебелью карельской березы Екатерининского времени, в двух столиках-»витринках» хранилась гордость хозяина: коллекция старинных часов и несколько табакерок.
Мануйлов в безукоризненном английском костюме, прелестном галстухе, идеально выбритый, слегка надушенный, был весел, остроумен и как то особенно наряден и праздничен. Похваставшись последним приобретением часами-луковицей и прелестным красного дерева «бобиком», Иван Федорович усадил меня в удобное кресло и скомандовал подать чаю, начал свой рассказ, предупредив что, по старой памяти, он будет по-прежнему совершенно откровенен. Рассказал, как сдружился с Распутиным и начал повесть о Штюрмере. Он, Мануйлов, старается над проведением в премьеры своего старого знакомого Б. В. Штюрмера. Член Государственного Совета Б. В. Штюрмер прошел большой административный стаж. Был Новгородским и Ярославским губернатором, Директором Департамента Общих дел Минист. Внутр. Дел. В 1903 году прославился как ревизовавший по Высочайшему повелению Тверское земство. Член Государственного Совета с 1904 года. Обер-камергер. Это вполне русский человек, несмотря на свою фамилию. Его отец ротмистр.
Мать — рожденная Панина, жена — рожденная Струкова. Чего же еще лучше. Он всегда считался очень умным, энергичным, ловким и умеющим со всеми, ладить человеком. С 1914 года у Штюрмера самый видный в Петрограде политический салон, правого направления. Штюрмер не заражен никакими германофильскими симпатиями. В его салоне собираются многие выдающиеся члены Государственного Совета и Сената, обычно раз в неделю. На собраниях обсуждались все политические события жизни России. Польский вопрос, Галиция, деятельность Земского и Городского союзов, антидинастическое движение — все эти вопросы горячо обсуждались на собраниях Штюрмера. К решениям тех собраний прислушивались. Горемыкин, бывший со Штюрмером в хороших отношениях, очень ими интересовался, находил в суждениях того салона зачастую моральную для себя опору.
Имел Штюрмер по придворному званию и придворные связи и о деятельности его салона ставился в курс Министр Императорского Двора. Его знал, конечно, и Государь. Штюрмер мечтал занять какой-либо выдающийся пост, но внимание Его Величества на нем не остановилось, к тому же ему было 68 лет. Возраст, правда, не молодой.
Опыт князя Андроникова, сумевшего провести в министры Алексея Хвостова, подал Мануйлову мысль провести Штюрмера в премьеры. Дни Горемыкина сочтены. Старик одряхлел. Общественность его не любит. Государь уже давно хочет заменить его, но, только, не знает кем.
Переговорив со Штюрмером и обсудив все дело, Мануйлов принялся за дело. Он расхваливал Штюрмера Распутину, Вырубовой и Митрополиту Питириму и сумел каждому из этих лиц по своему представить Штюрмера, как лицо наиболее почтенное, серьезное и подходящее на пост премьера. Мануйлов сумел уверить всех трех, что по своим личным и административным качествам Штюрмер, как умный, ловкий и опытный человек сумеет поладить и с Государственной Думой и в то же время будет держать твердый правительственный курс. (Сам Мануйлов в это не верил.)
Распутин, Вырубова, Питирим, каждый по своему, должны были подсказать кандидатуру Штюрмера Царице Александре Федоровне, она же Государю. План удался вполне. Мануйлов познакомил Штюрмера с Митрополитом Питиримом. Последний побеседовал со Штюрмером несколько раз, решил охотно поддержать его кандидатуру перед Их Величествами и уже сам внушал Распутину желательность назначения именно Штюрмера. Мануйлов свел Штюрмера с Распутиным и Штюрмер сумел расположить к себе «Старца». Вырубова знала Штюрмера по дому своих родителей. Началось деликатное давление на Царицу и скоро Царица стала советовать Государю назначить именно Штюрмера. Государь знал хорошо серьезное административное прошлое Штюрмера и считал его пригодным новому высокому положению. Совет Митрополита Питирима в Ставке назначить Штюрера явился как бы последней каплей. Когда владыка вернулся из Могилева, он сказал Мануйлову, что назначение Штюрмера предрешено. После же возвращения Государя в Царское Село, Вырубова принесла ту же новость из дворца.
Все это Мануйлов красочно изобразил мне, не скрыв и то, что за оказанную Штюрмеру услугу, Штюрмер обещался определить его вновь на государственную службу и назначить состоящим при себе чиновником. У Мануйлова уже разыгралась фантазия относительно Департамента Полиции. Положение Хвостова и Белецкого он не считал прочным. Пока да что, он их обошел, несмотря на всю хитрость «Степана». Интрига Хвостова самому получить место премьера — лишь возбуждает у всех смех.
Смеется даже и «Старец». Эта интрига лишь показывает насколько «Толстый» провинциален, не серьезен и легкомыслен. Кроме того, продолжал Мануйлов, отношения Хвостова с Распутиным портятся. Все кончится большим скандалом... Увидя мой изумленный взгляд, Мануйлов сказал: — «Вы увидите, Александр Иванович, что все окончится большим, очень большим скандалом...» И Мануйлов залился смехом и пообещал предупредить меня о том скандале вовремя. На прощанье он предупредил меня, что, по словам Распутина, Царица очень недовольна генералом Воейковым, которого недолюбливал «Старец». Мы расстались. Сведения Мануйлова были верны, но только он преувеличивал свою роль. Штюрмер был вызван к Государю, несколько дней не сообщался ни с кем даже и по телефону, а 20 января состоялось его назначение Председателем Совета министров. Горемыкин, не веривший в свой уход до последнего момента, получил очень милостивый рескрипт и чин действительного тайного советника.
Давнишнее желание широких политических кругов сбылось. Горемыкин ушел. Однако назначение Штюрмера было встречено с недоумением и сначала очень сдержанно. Когда же в общество стали просачиваться слухи, при чьей поддержке он получил свое назначение, к нему начали относиться недоброжелательно и даже враждебно. Сперва его просто бранили за то, что он стар и ставленник Распутина, но вскоре на него стали и клеветать. Кричали, что он немец, сторонник сепаратного мира с Германией, член немецкой партии. И так как сделалось известным, что назначению содействовала Царица, клеветы по адресу Их Величеств усилились.
28 января Государь выехал на фронт. Царица по нездоровью даже не могла проводить его на Павильоне. Весь январь Государыня чувствовала усталость, подавленное настроение. Отсутствие Ее Величества обсуждалось среди сопровождавших Государя лиц. Его нельзя было не жалеть. Ему приходилось так много и ответственно работать и дома у него так было нехорошо и неспокойно. Болели два самых дорогих существа — жена и Наследник.
29 января Государь прибыл на Двинский или Северный фронт, войсками которого командовал генерал Плеве. Маленький, скрюченный, крайне болезненный, Плеве отличался необычайной твердостью, энергией и железной волею. Везде где бы он ни был во время великой войны, он покрыл себя заслуженною славой. Его правой рукой, главным помощником с начала войны и до назначения его главнокомандующим фронтом, являлся генерал Е. К. Миллер. В ночь перед приездом Государя у Плеве было кровоизлияние и утром, бледный как полотно, он насилу держался на ногах.
Утром в тот день императорский поезд остановился на ст. Вышки в 28 верстах от крепости Двинск. На платформе встретил почетный караул от Кабардинского Его Величества полка. В 1914 году караул от этого же полка встретил Его Величество на Кавказе, в Саракамыше. Видимо Государю было приятно вновь видеть своих Кабардинцев. Кроме Плеве, встречали командующий армией генерал Гурко и генерал Миллер. Среднего роста, сухощавый, живой Гурко привлекал невольно внимание и тем более, что по слухам он дружил с А. И. Гучковым, считался либералом и его причисляли к тем офицерам генерального штаба, которых называли «младотурками». Название, появившееся после Японской войны. Поехали к войскам. В четырех верстах от станции, около шоссе, близ леса, было выстроено две тысячи человек, считая по два человека с офицером от каждой роты, эскадрона, команды и в полном составе две кавалерийских дивизии и одна казачья. Парадом командовал лихой кавалерийский генерал Павлов, несколько лет тому назад командовавший Л.-Гв. Уланским Ее Величества полком, в Петергофе. Про него и в мирное время ходило много легенд.
Ясное, морозное утро. Государь тихо объезжал войска, отдельно говорил с частями, благодарил солдат и офицеров. Затем обратился с общей ко всем речью. — «Я счастлив, что мог прибыть сюда и увидеть хотя бы представителей вашей доблестной, пятой армии»... звонко звучали слова Государя. — «Горжусь, что нахожусь во главе одной из наших армий, которую составляете вы, молодцы»... Речь Государя была особенно задушевна. Не менее задушевное неслось и «Ура» в ответ Государю. А когда оно стихло, подавшийся вперед на стременах генерал; Гурко, в лихо заломленной папахе, как-то особенно вдохновенно отчетливо произнес:
— Во свидетельство нашей готовности отдать все силы за Царя и Родину и во славу Государя Императора Самодержца Православной Руси наше русское громовое «Ура»! И из тысячи уст вырвалось действительно громовое Ура.
Этот смотр в 15 верстах от неприятеля, охраняемый целой эскадрой аэропланов, произвел тогда особенное впечатление. Личности Плеве и Гурко, имя последнего, переносившее мысль к его отцу герою Русско-Турецкой войны, укрепляли непоколебимую веру в победу. Это посещение фронта имело самое благотворное влияние. По словам генерала Миллера, почти целый месяц после него военная цензура фронта устанавливала ряд восторженных писем солдат на родину о приезде Государя, о его беседе, о том какой Он. Письма отражали тот высокий моральный подъем, который принес приезд Государя. Только после революции некоторые генералы как-то странно забыли о благотворном влиянии, которое оказывали на войска те смотры Государя... Но, много чудесных превращений сделала наша революция...
На ночлег императорский поезд был отведен на станцию Сиротино, а утром 30 января, в 10 часов, Государь прибыл на ст. Дриссу. Это уже был район Северо-Западного фронта генерала Эверта. Встретили: Эверт, командующий армией генерал Литвинов, генерал Орановский. На смотр были собраны две кавалерийских и Сибирская казачья дивизии. Вид людей, состояние лошадей были блестящие. Нельзя было не радоваться, как возродилась армия после осеннего надлома. После завтрака, к которому были приглашены начальствующие лица, императорский поезд вновь был отведен на ночевку на ст. Сиротино.
31 января в 11 ч. утра Государь прибыл на ст. Берковичи, Риго-Орловской железной дороги. Приняв хлеб соль от крестьян, Государь отправился на третий смотр кавалерии, двух кавалерийских дивизий, который показал кавалерию в таком же блестящем виде, как и два прошлые смотра. За завтраком, к которому были приглашены начальствующие лица, Государь высказал о виденной им за три дня кавалерии такое мнение: — «Я в Красном Селе не видал конницы в таком блестящем виде, в таком порядке, с таким конским составом и с такими офицерами и людьми. Она сослужит нам службу».
В 2 часа Государь отбыл в Ставку, куда приехали в 11 вечера. Ночевать остались в поезде. 1 февраля утром переехали в свои помещения. Государь пошел в Штаб. Его Величество был в очень хорошем настроении благодаря тому, что он видел на фронте.
3 февраля в Ставку приехал Верховный начальник санитарной части принц Александр Петрович Ольденбургский, гроза всех тех, кто соприкасался с санитарной частью. Энергия принца была неиссякаема. Он горел в работе, несмотря на свои большие годы. Он отдавал войне все свои знания, весь ум, всего себя без остатка. Принц имел большой доклад у Государя. Он привез новые модели противогазовых масок. После завтрака Государь прибыл на вокзал, где стоял поезд принца. Один из вагонов был наполнен желто бурым ядовитым газом. В окна вагона, снаружи, можно было видеть, как сдох впущенный туда зверек. В тот вагон вошли три офицера и два химика в новых масках. Они ходили, работали и пробыли там 30 минут и вышли совершенно не пострадавшими. Между тем, тяжелый, отвратительный запах ядовитых газов был слышен даже снаружи вагона. Государь смотрел на всю эту картину, стоя у окна вагона, слушая доклад принца, а затем горячо поблагодарил и принца, и тех, кто участвовал в опытах.
Около четырех часов дня по Ставке разнеслась радостная весть о взятии штурмом крепости Эрзерум. Вел. Кн. Николай Николаевич прислал следующую телеграмму: «Господь Бог оказал сверхдоблестным войскам Кавказской армии столь великую помощь, что Эрзерум, после пятидневного беспримерного штурма взят. Неизреченно счастлив донести о сей победе Вашему Императорскому Величеству». Государь в ответной телеграмме поздравлял Вел. Князя и Кавказскую армию и горячо благодарил — «за их геройский подвиг и за радость, доставленную России удачным штурмом турецкой твердыни». Было захвачено в плен 235 офицеров, 12.753 солдат, 9 знамен, 323 орудия и большие склады оружия патронов и продовольствия. Командующему Кавказской армией генералу Юденичу, выдающемуся, талантливому полководцу Великой войны, Государь пожаловал орден Св. Георгия второй степени. (Звезда и шейный крест).
После узнали, что вся операция и штурм Эрзерума были выполнены Юденичем, вопреки решению и желанию Великого Князя и его начальника штаба Палицына. Последний приезжал к Юденичу и уговаривал отказаться от операции, но успеха не имел. В конце концов, Великий Князь согласился на операцию только после личного настойчивого доклада Юденича по телефону и под условием, что генерал Юденич возьмет на себя всю ответственность за последствия, которые произойдут в случае неудачи. Юденич отвечал твердо, что он берет на себя всю ответственность. Тут сказалось все. И военный талант и решимость Юденича, с одной стороны, и гражданская трусость Великого Князя при бесталанности его ближайших военных советников, с другой стороны. Известие о разгроме турецкой армии и взятии Эрзерума, этой первоклассной крепости, подняло настроение в тылу и имело решающее значение для войны на Кавказском фронте.
5 февраля вечером у меня собрались несколько человек пить чай. Героем вечера был генерал Дубенский. Он только что вернулся из корпуса генерала Куропаткина, куда ездил, ввиду состоявшегося у Государя решения назначить Куропаткина главнокомандующим Северного фронта вместо больного Плеве.
Скомпрометировав себя в Японскую войну и войдя в историю с тезисом: — «терпение, терпение, терпение» и с чьей-то остротой: — «мы их иконами, а они то нас шимозами», Куропаткин после того был в тени. Вел. Кн. Николай Николаевич не терпел его по старым счетам и не давал ему назначения в армию. Генерал Алексеев, как бывший подчиненный, протежировал Куропаткину и уговорил Государя дать ему гренадерский корпус. Теперь Алексеев выдвигал его на командующего фронтом. В последнее время, после смотров гренадерского корпуса, о Куропаткине говорили много и наш летописец Дубенский, всегда державший нос по ветру, конечно, уже пел ему дифирамбы и находил, что он сделает большие дела и покажет себя. Почти все горячо спорили с Дубенским. По общему, весьма распространенному в России мнению, Куропаткин считался хорошим администратором, но плохим, а главное, несчастливым полководцем.
Через несколько дней Куропатки получил новое высокое назначение, и вновь как командующий армиями не оправдал ни надежд, ни доверия, и был заменен генералом Рузским. 7 февраля Государь вновь выехал на фронт генерала Эверта, дабы произвести смотр первому Сибирскому корпусу. Императорский поезд остановился на ст. Сеславино, откуда Государь на автомобиле поехал к месту, где был собран корпус, около Горной Дядины. Корпус отдыхал и укомплектовывался. По скверной ухабистой, снежной дороге едва-едва двигались автомобили. Вся свита отстала и приехала к месту смотра, когда Государь объехал уже половину войск. Корпус представился блестяще. Государь благодарил войска за участие в трех войнах — Китайской, Японской и настоящей и просил ПОМОЧЬ ему — «окончательно победить и одолеть нашего упорного и коварного врага». После смотра, в усадьбе графа Тышкевича, Дунилово, состоялся завтрак, данный Государю от корпуса. Щи, каша, рубленые котлеты, мороженое и кофе — таково было меню. Государь провел среди начальников отдельных частей и генералов корпуса около полутора часа, разговаривая все время о делах корпуса, его нуждах и заботах его отдельных частей. В 7 часов царские автомобили с трудом добрались до Сеславино и императорский поезд отбыл в Царское Село.
8 февраля утром Государь прибыл в Царское Село с исключительною целью посетить Государственную Думу. Решение это было принято 4-го числа, после доклада графа Фредерикса, который убедил Государя сделать этот шаг, дабы примирить правительство с народным представительством. Едва успел я войти в квартиру, как Мануйлов протелефонировал мне из Петрограда прося приехать и переговорить по важному делу. Он намекнул о новом скандале, в котором запутан Распутин. Мой помощник, остававшийся в Царском Селе доложил, что во дворце большая тревога по поводу того скандала. В Могилев до нас дошли кое-какие о том сведения, но мы отнеслись к ним с большей осторожностью. Однако, зная, что скандал касается Распутина, генерал Воейков в последний день пребывания в Ставке поспешил сделать доклад о «Старце».
После обычной прогулки вдали от города, Государь пригласил Воейкова в свой автомобиль. Они были вдвоем. Генерал в ярких красках изобразил насколько все враги правительства стараются использовать каждый некрасивый или бестактный шаг Распутина. Насколько они пользуются каждым бестактным поступком всех тех поклонниц «Старца», которые, желая угодить Ее Величеству, лишь подают новый повод для лишних сплетен. Генерал высказал мысль о необходимости пресечь то, что происходит, отправив Распутина на продолжительное время в Сибирь, на родину. В случае же возвращения его в Петроград, генерал предлагал ввести его в новые условия жизни.
Приехав в Царское Село, Государь передал Царице о докладе генерала Воейкова, Царица пересказала все Вырубовой. Последняя уже и так встревоженная за жизнь "Старца", разнервничалась еще больше. 8 февраля она завтракала у Воейковых. Она обрушилась на генерала с упреками, что он своими разговорами о Распутине лишь расстраивает Государя. Генерал вспылил и просил Анну Александровну ответить прямо: пьянствует Распутин по кабакам или нет. Анна Алексеевна стала увиливать от прямого ответа. Генерал еще больше стал горячиться и наговорил гостье много горьких истин. Генерал доказывал необходимость немедленного отъезда Распутина в Сибирь, Вырубова как будто и соглашалась с этим. Но генерал опять вспылил и сказал, что, впрочем, все равно, — «через два дня после отъезда его выпишут обратно»...
В общем, за завтраком произошел крупный разговор. Дежуривший у генерала жандармский унтер-офицер Кургузкин, помещавшийся около столовой слышал весь этот разговор. Вырубова передала о нем Царице. Царица рассердилась на Воейкова и нашла тот разговор «отвратительно грубым».
В тот же день Воейков поехал в Петроград и имел беседу с генералом Беляевым, военным министром, который, как будет рассказано ниже, 6-го числа был вызван к Царице, которая просила его помочь Вырубовой. Я тоже поехал в Петроград для подготовки завтрашнего проезда Его Величества и видел кое-кого из лиц, знавших уже о начавшемся скандале. Мне передали будто бы около Штюрмера возникла мысль поручить генералу Спиридовичу произвести расследование о том, что случилось. Поздно вечером я предупредил о том ген. Воейкова, прося отклонить эту честь...
Я доказывал, что Управление Дворцового Коменданта должно оставаться в стороне от этого дела. Что оно касается министерства Внутренних Дел и, может быть, министерства Юстиции, пусть они и разбираются. Генерал был с этим согласен, но я заметил, что он был со мной не откровенен, что-то скрытничал и что мы с ним не сходимся в оценке поведения министра Хвостова. Я очень бранил Хвостова, находил его поведение неприемлемым, генерал же молчал, попыхивая сигарой, но краснел, что было признаком, что он волнуется. Тогда и я замкнулся. Я откланялся. На ночь я уехал в Петроград, дабы побывать еще в Охранном Отделении и с утра обеспечить путь проезда Его Величества.
9 февраля 1916 года, знаменательный день, Государь Император посетил Государственную Думу и Государственный Совет.
В 1 ч. 45 м. Государь подъехал к подъезду Таврического дворца. Его сопровождали: Вел. Кн. Михаил Александрович, граф Фредерикс, генерал Воейков и дежурный флигель адъютант. Чиновник Министерства Двора, заведовавший прессой и генерал Спиридович держались вместе.
Председатель Думы Родзянко и целая толпа радостно возбужденных членов Думы встретили Государя в вестибюле горячим ура. Государь волновался. Прошли в Екатерининский зал, где был отслужен молебен по случаю взятия Эрзерума. Видны были Штюрмер, все министры, послы Бьюкенен и Палеолог.
Затем Государь, видимо волнуясь, произнес речь. Родзянко отвечал своим громовым голосом с большим подъемом.
— «Великий Государь, — закончил он свою речь — в тяжелую годину войны еще сильнее закрепили Вы сегодня то единение Ваше с верным Вам народом, которое нас выведет на верную стезю победы. Да благословит Вас Господь Бог Всевышний. Да здравствует Великий Государь всея Руси. «Ура». Окруженный тесным кольцом депутатов, Государь прошел в зал заседаний. Раздалось ура, пение национального гимна и опять ура. Государь расписался в золотой книге, обошел некоторые помещения, говорил с депутатами. Улучив удобную минуту, Родзянко просил Государя воспользоваться таким удобным моментом и объявить о даровании стране ответственного министерства. Улыбаясь государь ответил, что подумает. Государь отбыл, провожаемый восторженными криками. Подъем был необычайный. Я задержался на некоторое время в Думе. Там остался Вел. Кн. Михаил Александрович. Ему приготовили ложу. С ним оказалась и его супруга Н. С. Брасова. Настроение продолжало быть приподнятым. С отъездом Государя, из своих комнат стали появляться социал-демократы и иные члены Думы, не желавшие видеть монарха. Депутат — министр Внутренних Дел Хвостов широко улыбался. Его Товарищ Белецкий казался смущенным и не по себе. Он чего-то хлопотал. Хотя в сущности там ему совершенно нечего было делать, разве что смотреть и наблюдать. Сессия открылась в 3 ч. 15 м. речью Родзянко, отметившей историческое значение приезда в Думу монарха. Ему много аплодировали. Затем впервые говорил новый премьер Штюрмер. Осанистый старик читал свою речь едва слышным голосом и произвел жалкое впечатление своим старчеством. Выло неловко, что это главный представитель правительства. Говорившие после него военный министр Поливанов, любимец общественности, и министр Иностранных дел Сазонов имели большой успех.
В тот же день Государь посетил Государственный Совет, где встреча была солидней и задушевней. И Государь там чувствовал себя свободнее и более по себе.
Однако небывалому еще акту внимания Государя к народному представительству не суждено было повлиять благотворно на положение в тылу, на что надеялись оптимисты. Ближайшей тому причиной был тот начавшийся развертываться в те дни колоссальнейший скандал Хвостов-Белецкий, Распутин-Ржевский, которого еще никогда не производила русская бюрократия, и о котором подробно говорится ниже. Расстроенный даже началом этого скандала Государь принял 10 февраля министра Хвостова, который и осветил скандал так, как было ему выгодно, и обманул Государя в полной мере, но не надолго. В тот же день Государь выехал в Ставку.
11 февраля в 4 ч. дня Государь приехал в Могилев. На платформе, кроме генерала Алексеева и иных лиц, обычно встречавших Государя, были вызванные на совещание главнокомандующие фронтами Куропаткин, Эверт и Иванов с их начальниками штабов, а также и военный министр Поливанов. Государь поздоровался с встречавшими, принял доклад от Алексеева и в 6 часов был уже на военном совете. Обсуждался вопрос о ближайших действиях всех фронтов.
С 7/20 февраля немцы повели атаки на французскую крепость Верден. Надо было вновь помогать нашей союзнице. Нам только никто не помогал, когда на нас наступали. Военный совет продолжался два дня, после чего главнокомандующие разъехались. Говорили, что предстоит наступление для отвлечения сил противника с Западного фронта.
В то время в Ставке было несколько Великих Князей. Лишнее говорить, что каждый из них старался во время войны принести посильную помощь общему делу и каждый честно выполнял свой офицерский долг.
С 1 февраля в Могилеве жил Вел. Кн. Сергей Михайлович, инспектор артиллерии. Он был очень болен, но работал. Как фактический руководитель нашей артиллерией до войны и во время войны, а также и ее снабжением, он был сильно скомпрометирован недостатком снарядов. И хотя козлом отпущения за все недостававшее явился Сухомлинов, все-таки все сознавали, что во многом виновато Главное артиллерийское управление, где все делалось так, как находил нужным Великий Князь. Но зато вся артиллерия наша оказалась настолько блестящей и по личному составу и по боевой подготовке, и по действиям в боях, что за все это нельзя было не отдать должной, благодарности Великому Князю. Это прежде всего его заслуга, результат его энергичной работы до войны.
13 февраля Вел. Кн. Александр Михайлович делал большой доклад Государю по авиации. Он был создателем нашей авиации до войны. Во время войны авиационная часть хромала, дело было новое, и на этой почве у Великого Князя шел большой принципиальный спор с представителями генерального штаба Ставки. Так, кажется, до конца войны ни да чего определенно верного и не договорились. Одни авиационные части подчинялись Великому Князю, другие Ставке и т. д.
Вел. Кн. Борис Владимирович работал, как походный атаман Казачьих войск при Верховном Главнокомандующем. Это очень не нравилось Алексееву, который был очень ревнив.
Появился вернувшийся из командировки Вел, Кн. Георгий Михайлович. Прелестный человек, исполнявший отдельные поручения Его Величества.
Мелькнул молодой жизнерадостный Вел. Кв. Димитрий Павлович, уезжавший в отпуск, про которого говорили разное.
10 февраля в Ставку прибыли английский генерал Артур Пэджет и капитан лорд Пемброк с поручением Английского короля вручить Государю жезл фельдмаршала английской армии. Они были встречены флигель-адъютантом капитаном 1 ранга Кедровым и назначенным состоять при них поручиком бароном Рамзай.
В 7 ч. вечера, депутация прибыла в зал дворца, где к тому времени собралась свита Государя и генералы Алексеев и Пустовойтенко.
Когда появился Государь, генерал Педжет обратился с речью:
— «По повелению Его Величества Короля, я имею честь поднести Вашему Императорскому Величеству жезл фельдмаршала британской армии. Мой августейший повелитель верит, что Ваше Императорское Величество примет этот жезл, как знак его искренней дружбы любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии». Упомянув затем, что армии объединены решимостью победить врага и не заключать мира, пока победа не будет обеспечена, генерал так закончил свою речь: — «Британская армия, которая разделяет восхищение Его Величества Короля ее русскими товарищами, приветствует Ваше Императорское Величество, как британского фельдмаршала и король твердо верит, что русская и британская армии, вместе с их доблестными союзниками, не преминут обеспечить своим странам прочный и победоносный мир». Генерал поднес жезл. Государь принял жезл и просил передать Королю Георгу благодарность Его Величества и выразить надежду, что скоро настанет время, когда английская и русская армии будут сражаться плечо к плечу.
На другой день генерал и капитан были приглашены к Высочайшему завтраку, во время которого Государь провозгласил тост:
— «Я с большим удовольствием пью за здоровье Короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника». Так искренно думал и верил тогда Государь.
17 февраля Государь выехал в Царское Село. Там, в столице, все более и более развертывался политический скандал, нанесший монархии и династии один из самых сокрушительных ударов.

Глава восемнадцатая.
Февраль и 2 марта 1916 года. — Скандал: Хвостов-Белецкий; Распутин-Ржевский. — Заговор Хвостова и Ржевского. — Поездка Ржевского к Илиодору. — Белецкий расстраивает план Хвостова. — Покаянная Ржевского. — Тревога Распутина и его друзей. — Обращение Царицы к военному министру. — Арест Белецким Ржевского и недовольство Хвостова. — Вмешательство Штюрмера и Мануйлова. — Положение дела 8 февраля при поезде Государя. — Расследование Мануйлова. — Обыск в клубе журналистов. — Ржевский раскрывает Распутину весь заговор. — Борьба Хвостова против Белецкого. — Доклад Хвостова Государю 10 февраля. — Удаление Белецкого на пост генерал-губернатора в Иркутск. — Генерал Климович в должности Директора Департамента Полиции. — Наглость Хвостова и разоблачения Белецкого. — Расследование Штюрмера. — Проект поручить расследование генералу Спиридовичу. — Расследование Гурлянда. — Вызов ген. Спиридовича к Хвостову и клевета последнего, что Распутин шпион. — Шум в Петрограде. — Доклад Спиридовичу Воейкова о разговоре с Хвостовым. — Формальный запрос Воейкова Хвостову и ответ последнего. — Клеветнические сплетни Хвостова. — Говение и причащение Их Величеств 27 февраля. — Новая сплетня по связи с Распутиным. — Личная просьба Распутина перед Государем защитить его от Хвостова. — Ссора Распутина со Штюрмером у митрополита Питирима. — Белецкий и Мануйлов у меня 1-го марта. — Рассказ о ссоре со Штюрмером у митрополита Питирима. — Внезапный приезд ко мне Распутина и его просьба охранить его. — Мой доклад ген. Воейкову 2 марта. — Увольнение Хвостова и назначение Штюрмера министром Внутренних Дел. — Отъезд Государя в ставку. — Царица Александра Федоровна.

Желая иметь к возвращению Государя наиболее полную информацию о происходящем в Петрограде скандале, Дворцовый Комендант отправил меня несколькими днями раньше общего возвращения. По собранным мною данным скандал Хвостов-Белецкий — Распутин-Ржевский возник и развился следующим порядком. Алексей Николаевич Хвостов, достигший поста министра Внутренних Дел, при большой поддержке Распутина и Вырубовой, возмечтал получить, при поддержке «Старца», даже и пост Премьера. Он и стал интриговать против Горемыкина. Но, кроме его самого, никто его не считал пригодным быть Председателем Совета Министров. Его интрига не удалась. Другие перехитрили. Распутин помог получить тот пост Штюрмеру, а в интимном кругу смеялись над Хвостовым, говоря, что — «толстопузый много хочет». Хвостов обозлился. И, видя с одной стороны, что Распутин как бы перестал его поддерживать, с другой же стороны, сознавая, что его дружба со «Старцем» все более и более расшифровывается в столице и может его окончательно скомпрометировать, Хвостов решил уничтожить Распутина, поручив осуществить это дело Белецкому и Комиссарову.
Они его охраняют, они организуют убийство и они же, как не сумевшие его уберечь, явятся и ответственными за то.
И таким образом Хвостов сразу освободится от трех человек, которые теперь его очень уже стесняют. С ними сойдет со сцены и Штюрмер, а он, Хвостов, как спаситель, опираясь на правую часть Государственной Думы, пройдет в премьеры. Опьянявшая его политическая мечта будет достигнута. Таков был дьявольский план министра. И Хвостов сделал Белецкому и Комиссарову это предложение уничтожить Распутина, воспользовавшись охранявшими «Старца» филерами. И если Белецкого он пытался соблазнить будущей карьерой, которую обещал ему, то Комиссарова соблазнял большой суммой денег. Однако министр ошибся. Белецкий и Комиссаров были карьеристы, но не убийцы. Первый был религиозный человек, а второй был офицер. Обсудив странное предложение Хвостова, Белецкий и Комиссаров решили убийства не допустить, охрану «Старца» усилить, Хвостову же каждый порознь дал свое согласие на организацию убийства, дабы тем самым усыпить министра и расстроить его планы. Подготовкой уничтожения Распутина занялся, якобы, Комиссаров, отказавшийся однако принять от Хвостова какую-либо на то сумму денет. Решено было отравить «Старца». Комиссаров съездил в провинцию и, вернувшись доложил Хвостову, что яд он добыл, и даже сделал опыты, отравляя кошек и показал Хвостову какой-то порошок и некую жидкость. Тот верил и торопил с отравлением Распутина. Однако Комиссаров и Белецкий под разными предлогами затягивали дело. Хвостов сердился. Дабы успокоить несколько Хвостова, два друга предложили пока жестоко побить Распутина, дабы вынудить его уехать лечиться. Хвостов согласился, но Распутин избежал ловушки, благодаря прозорливости и предупреждению Мануйлова. Это еще более рассердило Хвостова.
Все это происходило еще в конце прошлого года. Когда же 19 декабря Белецкий удостоился Высочайшего приема очень милостивого и, когда Государь поблагодарил его за заботы о «Старце», Белецкий стал охранять Распутина еще внимательнее и еще внимательнее стал следить за поступками министра. Хвостов начал догадываться, что с организацией покушения что-то не ладно, что два подчиненных ему друга неискренни с ним и он начал действовать помимо их и по секрету от них. Хвостов привлек к делу некоего молодого человека Бориса Ржевского, хорошо известного ему еще по Нижнему Новгороду. Маленького роста блондин, худощавый, с лисьей физиономией и прыгающими глазами, Ржевский сотрудничал в нескольких газетах и, когда то в Нижнем Новгороде исполнял для Хвостова некоторые щекотливые поручения. Хвостов зачислил Ржевского при себе чиновником для поручений, дал хорошее содержание, неофициально, же поручил ему организовать в целях агентуры клуб журналистов. Туда был привлечен на службу некий инженер Гейне. В то же время Ржевский состоял на службе как уполномоченный Красного Креста, где занимался мошенническими операциями по продаже разрешений на перевозку товаров. Ржевский имел очаровательную даму сердца, автомобиль, хорошую квартиру, жил весело и красиво.
Вот этому-то Ржевскому Алексей Хвостов и поручил организовать убийство Распутина, пообещав большую сумму денег. Ржевский поделился о том со своей возлюбленной, а перед Гейне похвастался, что скоро, слава Богу, они будут с большими деньгами. По выработанному Хвостовым плану, Ржевский выехал под вымышленной фамилией, через Финляндию в Норвегию, чтобы войти там в соглашение с бывшим монахом Илиодором, врагом Распутина, и привлечь его к организации покушения при посредстве преданных ему в России лиц. Некоторые считали, что покушение, произведенное на Распутина в Покровском в 1914 году, было инспирировано Илиодором. Но Белецкий зорко следил за Хвостовым и его подозрительными приятелями. Как только он узнал о таинственной поездке Ржевского, он решил вывести Ржевского из игры. За время отсутствия Ржевского, Белецкий приказал произвести дознание о его мошеннических операциях по Красному Кресту. Были добыты все улики, достаточные для высылки Ржевского административным порядком в Сибирь. Принял Белецкий и меры к установке официально маршрута Ржевского при его поездке. На границе, в Териоках, при первом проезде Ржевского был спровоцирован при просмотре документов маленький скандал с жандармами, составлен протокол и разоблачен псевдоним, под которым ехал Ржевский и его, якобы, жена и установлено также, что он ездил с секретным поручением министра Хвостова. Все делалось втайне от Хвостова.
Когда в начале февраля Ржевский вернулся в Петроград, он немедленно был приглашен к Белецкому. Накричав на него по поводу скандала на границе с жандармами, Белецкий потребовал у него объяснения о его мошеннических проделках, стращая высылкой в Сибирь. Ржевский так перетрусил, что принес Белецкому полную покаянную, рассказал ему секрет своей поездки к Илиодору и раскрыл всю подготовку, по приказанию Хвостова, убийства Распутина. Получив все, что ему было нужно, Белецкий еще более горячо стал распекать Ржевского, как чиновника, за то, как смел он выдавать секрет, порученный ему министром, как смел заявить о своей секретной командировке на пограничном пункте. Ржевский совсем растерялся и был совершенно терроризован.
Белецкий же, во всеоружии добытых от Ржевского сведений, явился к Хвостову и доложил ему о мошеннических проделках Ржевского, предложил передать дело на рассмотрение Особого Совещания, на предмет высылки Ржевского. Обо всем же остальном, узнанном от Ржевского, Белецкий умолчал, делая вид, что он ничего не знает о секрете Хвостова и Ржевского. Хвостов также продолжал скрытничать и заявил Белецкому, что он может поступать с Ржевским, как ему угодно. Хвостов предал Ржевского. Белецкий назначил срочно Особое совещание для рассмотрения дела Ржевского.
Ржевский, узнав о предстоявшей ему высылке, чем уже стращал его Белецкий при первом свидании, обезумел. Он бросился к своему другу Гейне. Гейне в тот же день, 4 февраля рассказал все так называемому секретарю Распутина еврею — Симановичу, который устраивал через Распутина преимущественно еврейские дела. Симанович оповестил Распyтинa. Распутин уже и так нервничавший несколько дней, перетрусил. В квартире поднялась настоящая тревога. Незадолго перед тем, по совету Белецкого, дабы напугать «Старца», Комиссаров накричал на него так сильно, что тот пожаловался в Царское Село в полной уверенности, что против него что-то замышляется нехорошее. Предчувствие увеличилось, когда Комиссаров вдруг снял охрану.
И вот теперь, когда Симанович передал, что его хотят убить, хочет сам Хвостов, все стало ясно. Акилина рвала и метала. 5 февраля, когда вернувшийся лишь в шестом часу утра пьяным, Распутин проспался, состоялось совещание близких — что  делать.
Спешно была поставлена в известность обо всем происшедшем А.А. Вырубова. Было написано письмо Императрице с просьбой защитить.
Во дворце были встревожены. Государь был в Ставке. Дворцового Коменданта нет. К кому же обратиться, если министр Внутренних Дел, органы которого охраняют «Старца», — сам организует убийство. Дамы решили искать защиты и помощи у помощника военного министра генерала Беляева, которого А. А. Вырубова знала по Петрограду. Беляев был вызван во дворец на 6-ое февраля. Белецкий, узнав о тревоге у Распутина, приказал вновь поставить охрану около «Старца».
6-го февраля вечером генерал Беляев явился в Царскосельский дворец. Его провели в гостиную. К нему вышла, прежде всего, Вырубова. На костылях, взволнованная, перепуганная она просила генерала охранить Распутина, которого хотят убить. Рассказала кто. Она почти плакала. Генерал был поражен и старался, как мог, успокоить Анну Александровну. Вскоре вышла Императрица. Спокойная, холодная, величественная Царица рассказала генералу какую большую дружбу питает она к Анне Александровне, как та расстроена и как она хотела бы помочь подруге. Ее Величество ни слова не проронила про ,,Старца» и только прибавила, что ей приятно если бы генерал помог ее подруге. Императрица подала руку. Аудиенция была окончена. Гоф-фурьер проводил генерала. Удивленный до крайности всем происшедшим, виденным и слышанным, генерал Беляев, вернувшись в Петроград и посоветовавшись с кем надо, понял, что это не его дело. Генерал переговорил по телефону с Белецким и последний уверил генерала, что примет все меры, дабы охранить Распутина и что предполагаемый будущий убийца ему известен и будет арестован.
В ночь с 6 на 7 февраля, по приказанию Белецкого, Охранное Отделение произвело обыск у Бориса Ржевского и арестовало его. При обыске было найдено письмо Ржевского к министру Хвостову о переговорах Ржевского с Илиодором по поводу Распутина. Жандармский офицер упомянул о письме в протоколе обыска и приобщил письмо к нему, несмотря на протест Ржевского. Утром 7 числа Хвостов горячился, узнав об обыске Ржевского и о том, что адресованное ему письмо приобщено к протоколу. Он вызвал начальника охранного отделения и офицера, производившего обыск, и распек их.
Генерал Беляев по телефону успокоил Вырубову, что преступник арестован. Белецкий торжествовал. А к генералу Беляеву, которому только во дворце и доверяли, явился друг Распутина (он же «секретарь») Арон Симанович. Подробно рассказал ему, что он узнал о подготовке убийства Распутина от Гейне и от гражданской жены Ржевского, которая ездила за границу вместе с ним и была в курсе всего дела.
В этот момент на сцену выступает официально Манасевич-Мануйлов. Он повидался с Распутиным и узнал все подробности, поговорил с Белецким, Симановичем и быстро схватил, как выгодно может использовать всю эту грязную историю его патрон премьер Штюрмер против Хвостова. Он сделал доклад Штюрмеру, а тот сообщил ему, что к нему уже обращалась по телефону Вырубова, прося помощи и защиты от Хвостова.
В общем, во дворце, у Вырубовой, в квартире «Старца», у Штюрмера, у Хвостова и Белецкого и даже в контрразведке Генерального Штаба, у ген. Беляева (генералы Леонтьев и Потапов) всюду царил большой переполох, тем более, что 8 числа должен был приехать Государь.
8-го февраля, по возвращению Его Величества, произошло описанное в предыдущей главе. Государь был очень расстроен.
Воейков виделся с Беляевым и Хвостовым. По инициативе Мануйлова, к Штюрмеру был вызван Арон Симанович, допрошен формально и дал убийственное против Хвостова показание. Ржевский же написал письмо к Распутину, в котором сознавался перед «Старцем» в подготовке, по инициативе Хвостова, убийства, просил прощения и умолял защитить его. У Гейне, в Союзе журналистов, был произведен обыск, причем было обнаружено письмо Илиодора, которым устанавливалась готовность Илиодора участвовать в деле. Допрошенная же «жена» Ржевского дала формальное показание жандармскому офицеру о поездке с Ржевским в Христианию, о переговорах с Илиодором и о плане использования для покушения его поклонников-фанатиков.
Развертывание дела очень встревожило Хвостова, который, однако, был очень отвлечен посещением Государем Думы. Настраиваемый, отчасти, и Андрониковым, Хвостов решил свалить все дело на Белецкого. Он пустил слух, что устранение Распутина подготовлялось именно Белецким и; спроектировал немедленное, но весьма почетное, удаление Белецкого в Сибирь на пост Иркутского генерал-губернатора.
Хвостов вызвал Белецкого и разразился потоком упреков за неискренность и интриги. Белецкий обвинял в том же Хвостова, доказывая ему, что если бы он, Хвостов, не скрыл от него, Белецкого, своего предприятия с Ржевским и Илиодором, то никакого бы скандала не произошло и вместе они бы сумели избавиться от «Старца». Белецкий лгал, конечно. Но лгали оба. Каждый хотел перехитрить другого. Теперь Белецкий стал уговаривать Хвостова свалить «Старца» открытым, законным путем.
Он предлагал подать Государю подробный доклад o Распутине, обосновав его на документах Охранного Отделения и скрепив подписями начальника Охранного Отделения и начальника личной охраны «Старца» — Комиссарова. Хвостов, дабы усыпить бдительность и подозрительность Белецкого сделал вид, что надуманный проект ему очень понравился и приказал составить такой доклад немедленно. Целую ночь в Охранном Отделении составляли настоящий обвинительный акт против Распутина, подкрепляя его документами. Доклад подписали генералы Глобачев и Комиссаров. Белецкий вручил два экземпляра доклада Хвостову и тот делал вид, что он в восторге. Хвостов обещался 10-го же числа доложить всю правду Государю и вручить Его Величеству доклад. А в ночь на 10 число Хвостов, не предупредив Белецкого, приказал арестовать Симановича. Это возбудило подозрение Белецкого, но он смолчал.
10 февраля утром Хвостов был с докладом у Его Величества, но сделал он доклад не против Распутина, а против Белецкого. Хвостов обвинил Белецкого в интригах и против его, министра, и против Распутина. Хвостов просил Государя удалить почетно Белецкого из столицы, назначив его Иркутским генерал-губернатором. Государь, не знавший тогда еще всей правды и веривший еще Хвостову, немедленно же написал повеление Штюрмеру.
Вернувшись с аудиенции из Царского Села в отличнейшем настроении, Хвостов весело рассказал поджидавшему его с нетерпением Белецкому, что все устроилось отлично. Государь оставил доклад у себя. Он очень рассердился на Распутина и даже тотчас же имел крупный разговор с Царицей в соседней комнате. Хвостов картинно изображал, как именно сердился Государь, как Он барабанил по стеклу окна пальцами, что-де, у Государя всегда является признаком крайнего неудовольствия. Министр торопился и, извинившись, постарался освободиться от Белецкого. Они расстались.
Однако, полицейский нюх Белецкого уловил фальшь в рассказе и поведении министра. И после его ухода, Белецкий ловко поинтересовался содержимым министерского портфеля, с которым Хвостов ездил к Государю. Оказалось, что оба экземпляра доклада о Распутине привезены обратно и ни на одном нет ни резолюции, ни обычной пометки Государя о прочтении; Белецкий понял, что Хвостов его обманул, что он все лгал. В тот же день Андроников первый злорадно сообщил Белецкому новость о его назначении в Иркутск, а на следующий день он выслушал о своем назначении и от самого Хвостова. Обескураженный, со слезами на глазах, Белецкий только и мог произнести: — «За что?». Хвостов расхохотался, развел руками, а затем, делая легкий поклон, заметил насмешливо, что все поправимо, стоит лишь ликвидировать «Старца»...
13 февраля появился указ о назначении сенатора Белецкого Иркутским Генерал-Губернатором. Вместо него, Товарищем министра Внутренних Дел был назначен Могилевский губернатор Пильц. Потерю же опытного в полицейском деле Белецкого Хвостов, восполнил (как он думал), добившись у Государя назначения Директором Департамента Полиции Московского Градоначальника генерала Климовича. То был опытный и ловкий молодой генерал, порекомендованный Хвостову одним московским финансистом, которого Хвостов проводил на пост министра финансов. К тому же Климович был хорош с неким г. Решетниковым, другом Распутина, дарившим А. А. Вырубовой немало денег на ее госпиталь. Климович сразу понял обстановку около Хвостова и при первом же знакомстве предложил Вырубовой в дар «клочок» земли в Крыму, от чего А. А. Вырубова категорически, однако, отказалась. Климович Вырубовой не понравился. Не понравился он своею сладостью и Распутину. За то Алексей Хвостов был от него в восторге.
Свалив Белецкого, Хвостов торжествовал. Он всюду и везде хвастался, что разделался с самым главным покровителем Распутина. Что теперь он свалит и самого «Старца». Он арестует всех его друзей, вышлет его самого. Он не поцеремонится и с Вырубовой. Хвостов шумел, шумел и шумел. Среди друзей Распутина началась паника. Сам Распутин нервничал, кричал на «Аню». Анна Александровна чисто по-женски стала бояться Хвостова. А тот, пользуясь отсутствием Государя, отсутствием Дворцового Коменданта, бахвалился, позволяя себе даже скабрезные намеки на Царское Село. Отъезжающий Белецкий видел весь цинизм разошедшегося министра и решил бороться. Он бросился за помощью к Распутину, к Вырубовой, к митрополиту Питириму. Он, не стесняясь, рассказывал, как Хвостов уже очень давно подготовлял убийство Распутина. Но Белецкому уже не верили. Почему же он во время не предупредил про то. Почему во время не разоблачил Хвостова.
Белецкий обратился тогда за поддержкой к генералу Спиридовичу, однако я отказался быть ему полезным. Он приехал ко мне в Царское Село, заверял меня в его дружбе и обещал, что если он получит обратно пост Товарища министра, он возьмет меня Директором Департамента полиции. Рассмеявшись, я напомнил ему, что, почему же, когда незадолго перед тем Хвостов добивался моего назначения Директором, именно он, Степан Петрович, провалил проект, сказав, что тогда в Царскосельском дворце будут знать все, что делается у них в министерстве. Белецкий [48] вскочил, отыскал глазами образ и перекрестившись широким крестом повторил свое обещание. Я обратил все в дружескую шутку и пожелал ему счастливого пути и хорошо устроиться в Иркутске.
Между тем скандал разрастался. О министре, который подготовлял убийство, говорили всюду и везде. Особенно же в редакциях газет и кулуарах Государственной Думы. Царица знала все эти слухи. Таково было настроение в Петрограде к 18 февраля, когда в Царское Село вернулся из Ставки Государь. Я сделал доклад генералу Воейкову, но он слушал рассеянно, очень торопился и почти немедленно уехал в свою деревню. Там у него производилась большая операция по финансированию его предприятия «Кувака». В его отсутствие Государь просил Штюрмера произвести расследование дела. Им занялись друг Штюрмера и его семьи видный чиновник Гурлянд и состоявший при Штюрмере — Мануйлов. Гурлянд опытный и пожилой чиновник, старался выгородить Хвостова и, если не замять дело, то окончить его без нового скандала для правительства. Мануйлов старался потопить Хвостова. В нем говорил больше журналист.
Ржевский на первом же допросе дал вполне искреннее убийственное для Хвостова показание. Гурлянд стал влиять на него и после нескольких допросов в неофициальной обстановке Ржевский отказался от самых важных против министра показаний. Хвостов объяснил Штюрмеру, что он посылал Ржевского к Илиодору, чтобы купить у того рукопись его книги: «Святой чорт».
Вообще же в Петрограде Хвостов рассказывал, где считал то нужным и полезным, что он боролся с Распутиным и его влиянием за это его и преследуют. Хвостов первый пустил тогда клевету, что Распутин немецкий шпион. Министр-авантюрист не постеснялся лично передать эту сплетню представителям прессы, заявив, что Распутин принадлежит к группе «интернационального шпионажа» Хвостов всюду говорил, что с ним согласен, его поддерживает Дворцовый Комендант и это придавало вес его словам и окрыляло его. А Воейков, как нарочно, отсутствовал. Его отсутствие чувствовалось тогда очень. Было ли оно обусловлено необходимостью по его личным делам, или было ловким дипломатическим маневром, в тот щекотливый момент, сказать трудно. Царица думала, что он уехал нарочно и не одобряла его поведения. Она говорила, что он держит нос по ветру, когда это в его интересах.
25-го февраля генерал Воейков вернулся. Хвостов выслал ему навстречу по железной дороге Андроникова, который и проехал с генералом в поезде часа полтора, и уже до Петрограда успел информировать его так, как это нужно было Хвостову. Я встретил генерала на вокзале. Мой первый по его возвращении доклад видимо мало заинтересовал его. В Петрограде он повидался с Хвостовым и вернувшись в Царское передал мне, чтобы 26-го утром я был бы у Министра Внутренних Дел. Что он мне сделает какое-то предложение, чтобы я одел парадную форму. Никакого настроения против Хвостова у генерала я не заметил.
26-го, в назначенный час, со всеми орденами и в ленте я был в роскошной приемной министра. Мне пришлось подождать, так как Хвостов принимал редактора «Нового Времени» Суворина и редактора «Речи» — Гессена.
Хвостов встретил меня как хорошего, давнишнего знакомого. Усадил в удобное кресло. Он начал с извинения, что не может предложить мне ни поста Петроградского градоначальника, ни поста Московского. Первый еще занят, а в Москву по желанию Царицы Александры Федоровны назначается генерал Шебеко. При этих словах Хвостов нехорошо улыбнулся и развел неопределенно руками. Он предложил мне пост Одесского градоначальника, сказав, что переведет оттуда Сосновского губернатором в Тверь на место Бюнтинга, которого устроит в Государственный Совет. Я поблагодарил и спросил, как скоро может состояться мое назначение. Министр ответил, что в самом ближайшем времени, как только ему удастся провести в Совет Бюнтинга. Затем быстро переменив разговор, откинувшись поудобнее в кресло и приняв какой то особенно весело-игривый тон, Хвостов предложил поговорить о Распутине или как он выразился — «о Гришке». Бросив мне: — «Вы все равно все знаете», Хвостов довольно цинично рассказал мне как он дружил с «Гришкой», как бывал с ним в веселых домах и, как решил избавиться от него. Он рассказал мне, как еще в прошлом году он пытался отправить Распутина в поездку по монастырям с тем, чтобы на одном из переездов игумен Мартемиан столкнул бы пьяного Распутина с площадки вагона под поезд. Но все расстроил хитрый Степан (Белецкий).
— Я ведь, — говорил Хвостов, — человек без задерживающих центров. Мне ведь решительно все равно ехать ли с Гришкой в публичный дом или его с буфера под поезд сбросить...
Я не верил ни своим глазам, ни своим ушам. Казалось, что этот упитанный, розовый с задорными веселыми глазами толстяк был не министр, а какой то бандит с большой дороги. А он, поигрывая цветным карандашом, продолжал рассказывать, как его провел в этом деле и одурачил Белецкий. Он ведь опытный старый полицейский, а Хвостов лишь любитель, неопытен... Он рассказал, что под видом охраны за Распутиным ведется тщательное филерское наблюдение, что ему известно все, что Распутин делает. — «А знаете ли вы, генерал, как-то особенно выразительно сказал Хвостов, — «ведь Гришка-то немецкий шпион!» И взяв пачку филерских рапортичек, он бросил их перед собой на стол и прихлопнул рукой.
Я насторожился недоуменно, вопросительно.
— Да, да, да, немецкий шпион, — продолжал все также весело улыбаясь Хвостов, но повышая тон. Я принял сразу серьезный тон.
— Ваше Превосходительство, — сказал я, — со шпионажем трудно бороться, когда не знаешь где он, когда не знаешь за кем смотреть. Но если известно хоть одно лицо к нему причастное — нет ничего легче раскрыть всю организацию. Благоволите протелефонировать в контрразведывательное отделение Главного штаба, генералу Леонтьеву, дайте имеющиеся у вас сведения, и я уверен, что, в течение недели, двух, вся организация будет выяснена и все будут арестованы, вместе с Распутиным.
Такого простого, но твердого ответа Хвостов не ожидал. Он как-то беспокойно заерзал на своем шикарном кресле. Его пальцы менее решительно барабанили по рапортичкам. Он что-то довольно несвязно стал объяснять мне и, наконец, поднялся. Аудиенция окончилась. Мы распрощались. Министр любезно проводил меня до дверей. Я поехал завтракать. Часа в три меня позвали к телефону. Один из приятелей сообщал мне, что, придя после разговора со мной в свою столовую, Хвостов рассказывал, смеясь, как он только что одурачил Спиридовича предложением ему Одесского градоначальства.
Как он ловко: — «смазал ему физиономию сметаной»...
Что, конечно, он не получит никогда Одессы, но пообещать ему надо было, чтобы по моменту, иметь его на своей стороне. Переданная мне гадость ничуть меня не удивила, настолько Хвостов был для меня совершенно ясен. Я расхохотался, поблагодарил за информацию и принял ее к сведению.
Спустя полчаса, я ехал на автомобиле в Царское Село. Невесело было у меня на душе. Дорога отвратительная. Кругом белая пелена снега. Больно глазам. За час с лишком езды передумалось многое. Бандит министр произвел на меня удручающее впечатление. Ведь его сплетня, что Распутин шпион метила дальше. Ведь это все из той же серии: измена, сепаратный мир и т. д. И это пускает Министр Внутренних Дел. Какая низость, какая подлость.
Когда Воейков принял меня, я доложил обо всем разговоре с Хвостовым. Я доложил об его открытии, что Распутин немецкий шпион. Я особенно упирал на то, что у меня с Хвостовым нет никаких иных отношений, кроме официальных. Его сведения о причастности Распутина к шпионажу требует немедленного разъяснения и обследования. Ведь Распутин иногда посещает дворец. Генерал Воейков слушал очень внимательно. Он при мне же вызвал одного из высших чинов своей канцелярии и приказал немедленно же, сославшись на доклад генерала Спиридовича, запросить официальным письмом Министра Внутренних Дел: какие у него имеются данные о причастности Распутина к шпионажу и какие он, Министр Внутренних Дел, принял по этому поводу меры. Хвостов ответил Дворцовому Коменданту, что никаких сведений о причастности Распутина к шпионажу у него не имеется. Что, очевидно, генерал Спиридович что-то не понял, или перепутал, почему и произошло видимое недоразумение. Воейков удовольствовался ответом. Он понял все и даже не осведомил меня о нем.
Но после революции, когда генералы Спиридович и Воейков сидели арестованными в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, это обстоятельство было обследовано одним из следователей Чрезвычайной Следственной комиссии Временного правительства, т. к. в бумагах Воейкова нашли ту переписку. Меня, Воейкова, Хвостова следователь допрашивал. Расследование лишь подтвердило вздорную болтовню Хвостова. В свое время эта клеветническая болтовня министра, лидера правой фракции Государственной Думы, принесла много вреда.
27-го февраля, в субботу, отговев на первой неделе Великого поста, Их Величества с детьми причащались в Федоровском соборе. Все они причастились на солее, как обычно, перед царскими вратами. Когда же отец Василий вернулся со Святыми Дарами в алтарь, он причастил стоявшего в алтаре в течение всей обедни Распутина. До службы он был проведен туда ктитором собора полковником Ломаном, который даже не предупредил о том Дворцового Коменданта.
После службы, по переданному через полковника Ломана приглашению, Распутин был проведен во дворец для беседы, где и принес поздравление Царской Семье. Его угостили чаем. О факте причащения Распутина за одной службой с Их Величествами узнали, конечно, в Петрограде и досужие сплетники или сплетницы исказили то, что было. В некоторых светских гостиных с ужасом передавали, что, в отсутствие Государя, Царица и Вырубова причащались с Распутиным при какой-то особенной обстановке. Сенсационную сплетню принесли даже иностранным послам.
Сам же Распутин, вернувшись после причастия из Царского Села в Петроград, с гордостью рассказывал о причастии за одной службой с Государем. Как поздравлял Царскую Семью и как за чаем просил Государя защитить его от Хвостова, который хочет его убить. Государь успокаивал Григория, (как он называл его) и сказал, что предполагает уволить Хвостова от должности Министра Вн. Дел. Сенсационная новость дошла до Хвостова, и он полетел к Штюрмеру и убедил его начать действовать, дабы Старец уехал на родину. В его отсутствие Хвостов надеялся вновь упрочить свое положение. По совету Хвостова Штюрмер решил действовать на Распутина через митрополита Питирима.
1-го марта Государь ездил, по обыкновению, в Петропавловскую крепость на панихиду по деде, убитом революционерами, Императоре Александре II. После панихиды Дворцовый Комендант предложил мне сесть с ним в автомобиль. Он был встревожен тем, что делается в Петрограде и просил меня по отъезде Государя остаться в Петрограде и разузнать, что делается около Хвостова. Я подумал, что, видимо, генерал говорил с Государем. Что-то поколебало его спокойствие и самоуверенность, которая так не нравилась Царице.
Едва я успел вернуться домой, проводив Его Величество, как зазвонил телефон. Белецкий и Мануйлов разыскивали меня и желали срочно повидаться. Это очень кстати подумал я, и просил их приехать. Через полчаса они оба были у меня и привезли с собой близкого митрополиту человека, его секретаря, Осипенко. Возбужденный, веселый, одетый с иголочки Штюрмер приехал в Лавру к митрополиту. Туда же вызвали Распутина, которого привез Мануйлов, исполнявший с этого времени, по поручению Штюрмера, роль начальника охраны Распутина. С уходом Белецкого Комиссаров был устранен. Началась беседа. Штюрмер стал уговаривать Распутина уехать на время из Петрограда. Распутин вспылил и стал кричать на Штюрмера:
— Вот ты каков. Вот ты каков. Мне папа и мама приказали здесь оставаться, сами приказали, а ты меня гонишь. Ты заодно с убийцами... Не поеду, слышь не поеду... Распутин бегал, как бешеный.
— Убить меня хотите по дороге. Как тогда. Всех моих друзей арестовать хотите... Не поеду. Папа, мама приказали остаться и останусь. Останусь... А ты, старый, слышь — смотри сам к весне полетишь... Я тебе, старому, покажу!..
Штюрмер пытался успокоить разошедшегося «Старца». Митрополит крестился и шептал какую то молитву. Распутин носился по комнате и продолжал кричать на Штюрмера. Успокоившись немного, попросил у владыки перо, бумаги и чернил. Осипенко принес все. Усевшись за столом и поставив на бумаге крест, Григорий заявил, что пишет письмо самому Папе. Он просил Государя «зищитить его от убийц», просил — «гнать всех убийц вон». Письмо вложили в митрополичий конверт и с нарочным, от имени митрополита, отправили в Царское Село Его Величеству.
Засунув руки в карманы шаровар, Распутин широко шагал по комнате, а затем, уставившись на Штюрмера, снова стал кричать на него и, наконец, схватив за рукав Мануйлова, с криком: — «Пойдем, ну их!» — выбежали из зала. Штюрмер бросился за «Старцем». Все стали успокаивать, уговаривать остаться. Он и остался было, сел, щипал бородку, но вдруг решительно встал и уехал с Мануйловым домой.
Живой, с интонацией и жестами, рассказ Мануйлова, подтверждал кивками головы, вставками нескольких слов Осипенко, бывший свидетелем всей сцены. Белецкий кивал головою, поглаживая бородку. Когда рассказ кончился, Белецкий мерным, бархатным голосом стал утверждать, что Хвостов сильно сплетничает по городу, не щадя Их Величеств и всюду афиширует тем, что его, мол, поддерживает генерал Воейков.
Белецкий просил меня, во имя старой дружбы (?!) доложить обо всем этом генералу Воейкову и предупредить его насколько сильно компрометирует его сейчас Хвостов. Я обещал доложить все слышанное, не ручаясь, конечно, за результаты. Гости уехали.
Повидав еще кое-кого, я протелефонировал генералу, когда могу его видеть. Он просил встретить его на вокзале т. к. он едет обедать к тестю. Мы встретились. Он взял меня в автомобиль. Я сделал ему доклад и особенно подчеркнул ему то, что Хвостов слишком связывает себя с ним. Расставшись, я вернулся на Петроградскую квартиру. Вскоре мне протелефонировал некто X, деловой и почтенный человек, прося разрешения приехать с Григорием Ефимовичем. Он подчеркнул, что это «по срочному и нужному делу». Я был очень удивлен и ответил, что жду их. Я знал, что X. ведет с Распутиным дела, но только не по политике. Велел приготовить чай. Они не заставили себя долго ждать.
Распутин в голубой шелковой рубахе, в поддевке, черных бархатных шароварах, высоких лаковых сапогах, чистый и причесанный, казался встревоженным. Поцеловавшись трижды, он поблагодарил меня, что я сразу их принял. Сели в гостиной. Теребя бородку, «Старец» стал жаловаться, что ему не на кого положиться. — «Нет, паря, верных людей... Все убийцы». Он жаловался, что Хвостов хочет его убить. Он хотел и просил, чтобы я взял на себя его охрану и охранял бы его моими людьми. Тогда он будет спокоен, а то его убьют. «Все убийцы».
Я стал успокаивать его, что Петербургское Охранное Отделение очень хорошо охраняет. Но что ни я, ни мой отряд, мы не можем его охранять, не имеем права. Что у нас одна забота, одна обязанность — это охрана Государя и его семьи. Вы знаете это отлично, Григорий Ефимович. Ведь, кроме Государя с Семьей и Императрицы-матери, мы никого не охраняем. Даже великих князей и тех охраняет Петербургское Охранное Отделение. Я старался быть убедительным. Он слушал внимательно, впиваясь в меня пытливо. Казалось он хотел прочесть мои мысли. Глаза его кололи, как иглы. Казалось, он понял. Казак доложил, что готов чай. Пошли в столовую. Распутин попросил мадеры. Ее не оказалось. Случайно нашлась бутылка шампанского. Он обрадовался. Выпив стаканчик, два — повеселел, стал речистей. Рассказал, что у него произошло вчера со Штюрмером у митрополита. Все сходилось с тем, что мне уже было известно. Хотят чтобы он уехал, а он не уедет. Никуда. Ни за что.
— Они, милой, по дороге-то убьют меня! Беспременно убьют! А если не убьют, то так сошлют, что и сам Царь не узнает, куда упрятали. «Старец» разволновался. Он горячился по адресу Хвостова. Он рассказал, как Хвостов [56] старался напортить мне у Государя, когда узнал, что Дворцовый Комендант выставил мою кандидатуру на пост Петроградского Градоначальника.
— Они (Хвостов) против тебя, милой. Он УБИДИЛ Папу против тебя, парень. Понимаешь ли — У-БИ-ДИЛ, подчеркивал он. Он много говорил, ну и У-БИ-ДИЛ...
И вновь посыпались упреки и жалобы на Хвостова. — ,,Нехороший человек. Обманщик. Все взял, что надо было и обманул. Совести нет. Жулик. Просто жулик. Ну и капут ему. Капут!
Распутин рассказал, что Государь приказал Штюрмеру указать трех кандидатов на место Хвостова. Что некоторые уже забегали к нему.
— А я сказал, — не мое дело. Папа сам знает. Буду вот звонить сегодня Папе: пусть не принимает завтра «Толстого». Он добивается... Пусть откажет... Гнать его надо убийцу. Убивец! Убивец!.
Старец осушил стакан, вскочил и засунув руки в шаровары, зашагал по комнате. Казак убирал со стола. — «Ишь ты, всю бутылку осушил один», — заметил он. — «Да, пьет здорово», — ответил я. А видимо, большой сумбур идет, приходило мне в голову, если Распутин так сильно перетрусил и обращается к нам за защитой. Не верит Петрограду. Все изолгались, изъинтриговались. Результат работы первого министра из рядов Государственной Думы.
Я спешил одеться и поехал в Царское в автомобиле. Было уже поздно. Миновали город. На душе нехорошо. Десять лет я в Царском Селе. Государь знал и ценил мою службу. Был высоко милостив. Верил. И вот является министр от "общественности", лжет, клевещет Государю и доверие колеблется... Так из-за чего же тогда служить... Пора уходить... Было уже очень поздно, когда добрались до Царского. Утром предстоял отъезд в Ставку, надо было собираться.
2-го марта, в 10 утра, я входил к Дворцовому Коменданту. Накануне, приглашая меня на этот час, генерал сказал, смеясь: — «И я вам дам отчет о моих свиданиях». Это была, конечно, только шикарная любезность. Генерал умел молчать.
— Ну, я был у них, начал он, торопясь и укладывая несессер. — Мне все говорили про внутреннее положение, точно это мое дело. Точно я могу тут что-либо сделать, чему-либо помочь... Ну, а Хвостов,... тут что-то очень не чисто... очень... Вот и все, что я услышал от генерала. Он укладывал маленькие бутылки «Куваки». Тон его был настолько прост, шутлив и неофициален, что и я позволил себе в том же тоне сказать ему попросту: — «Да не поддерживайте Вы его Ваше Превосходительство. Ведь дрянь же он чистейшая. Подведет вас. Вы сами видите, как он запутался, как увяз». Генерал расхохотался и со словами: — «Да, да, конечно» — стал прощаться, торопясь во дворец. Кургузкин уже подавал шашку.
А во дворце в это время решался вопрос о Министре Внутренних Дел. Об удалении Хвостова Государь уже решил твердо. Он так ясно видел всю некрасивую правду этого «дела», что держать Хвостова, при своей моральной чистоте, Государь просто не мог. Ведь он читал все документы до покаянных писем Ржевского и Илиодора включительно. Он знал «дело» лучше всякого Штюрмера. И еще накануне Штюрмер по требованию Государя дал список трех кандидатов на пост министра, вместо Хвостова: князя Николая Голицына, графа Алексея Бобринского и егермейстера Петра Стремоухова. Государь повелел быть Министром Вн. Дел Штюрмеру.
Ровно в полдень императорский поезд унес Государя в Ставку.
Оставшаяся в Царском Селе Царица была глубоко потрясена всем случившимся. У Нее начались невралгические боли головы. Пришлось прибегнуть к массажу и электризации головы. Морально Царица страдала очень, вполне сознавая свою вину в деле назначения Хвостова министром.
«Я в отчаянии, писала Она 2 марта Государю, — что мы через Григория рекомендовали Тебе Хвостова. Мысль об этом не дает мне покою. Ты был против этого, а я сделала по их настоянию...
Им овладел сам дьявол, нельзя этого иначе понять». Однако и этот тяжелый, наглядный урок не остановил Царицу от советов своему Августейшему Супругу. Искренно веря, что она умно помогает Государю, она продолжает советы. Царица советует удалить адмирала Нилова, сменить Поливанова, Сазонова, Бонч-Бруевича. Выдвигает Иванова на пост Военного министра. Предостерегает Государя относительно Игнатьева и даже Воейкова и т. д. и т. д. Царица была искренно уверена, что весь круг преданных и верных людей Государю это: Распутин, Вырубова, Саблин да еще несколько человек и это всё. Все остальные на подозрении: кто больше, кто меньше.
Она верила в это и убеждала в этом Государя. Но Государь отлично это понимал и очень часто поступал против Ее советов, руководясь своим опытом. Но иногда его решения совпадали с желанием Царицы. Утверждать же огульно, что Государь делал по управлению (только то, что хотела Царица — это большая ошибка.)
Это значит — не знать фактов и не знать характера и Принципов Государя. Император Николай II вовсе не был так прост и бесхарактерен, как думали многие.
 

Глава девятнадцатая
Март и апрель 1916 года. — На пути в Могилев. — Остановка из-за лопнувшего рельса. — Прибытие в Ставку. — Отношение Государя к Франции. — Французский посол Морис Палеолог. — Отъезд Пильца и его доклад про Распутина. — Моя поездка в Петроград. — Хвостовский скандал продолжается. — Разоблачение Белецкого в прессе. — Увольнение Белецкого. — Государственное значение скандала. — Главная вина Хвостова. — Распутин не был шпионом. — Хвостов и Белецкий нанесли тяжкий удар режиму. — Подготовка революции в Военно-Промышленных комитетах. — Гучков и Коновалов. — Генерал Поливанов, его тактика и увольнение. — Назначение следствия над Сухомлиновым. — Мой визит к Вырубовой. — Съезды Земского и Городского союзов в Москве. — Возвращение Государя в Царское Село. — Отъезд на фронт. — Назначение генерала Брусилова вместо Иванова. — Смотры в Каменец-Подольске. — Под угрозой неприятельских аэропланов. — Возвращение в Ставку. — Военный совет. — Страстная неделя в Могилеве. — Письмо Царицы Государю. — Пасха в Ставке. — Пожалование ген. Алексееву звание генерал-адъютанта. — Христосование Государя. — Возвращение 19 апреля в Царское Село. — Тревога за внутреннее положение. — Нехорошие слухи. — Арест ген. Сухомлинова. — Возвращение Распутина. — Выезд Государя в Ставку 24 апреля.

Невесело было в нашем вагоне этот раз на пути в Могилев. Все разговоры вертелись на хвостовском скандале. Все ругали Хвостова. На одной из станций узнали про остановку императорского поезда. Путевой сторож Павел Орлов заметил во время лопнувший рельс и остановил поезд, в котором следовал Государь. Орлову Государь пожаловал часы с Государственным гербом и сто рублей. Не знаю, кто докладывал Его Величеству о той награде, чью оплошность покрыл Орлов своею бдительностью, но награда мне кажется очень недостаточной.
3 марта в Орше императорский поезд встретился с эшелоном Л.-Гв. Литовского полка. Государь пожелал видеть солдат. Те высыпали из вагонов веселые, радостные. Государь дважды обошел их, благодарил за службу, желал успехов. В 2 ч. 45 м. приехали в Могилев.
На вокзале среди встречавших новый губернатор Явленский.
Через час после приезда, Государь уже занимался с ген. Алексеевым. Вскоре на фронт уже передавались депеши о предстоящем наступлении. Приводился в исполнение план, выработанный на предыдущем военном совете, с целью помочь французам. События у Вердена интересовали Государя и всю Ставку. Государь горел желанием помочь союзникам нашим наступлением. Государь относился к Франции особенно сердечно. Мы ведь почти все, русские царского режима, сами не зная за что и почему, а любим Францию. Этому много способствовал тонкий дипломат французский посол Морис Палеолог. Прошедший хорошую школу, Морис Палеолог (его настоящая фамилия была другая) быстро разобрался в русском обществе, в партиях, завел, где надо было, агентуру, т. е. информаторов, отлично использовал некоторых дам русского высшего общества, как осведомительниц, и в результате ловко выбрал правильную линию поведения. И его любили. Любил и Государь. И как это ни парадоксально, но представитель Республики пришелся у нас больше «ко двору», чем представитель Королевской Англии. И республиканский посол сумел быть более лояльным по отношению Их Величеств, чем королевский посол. И в то время, как Бьюкенена вспоминают теперь с ненавистью, к Палеологу относятся с симпатией, хотя и он частенько дает «клюкву» про Россию.
27-го февраля Палеолог был приглашен во дворец на сеанс кинематографа. Показывали фильм обороны Вердена, а на другой день Государь на аудиенции обещал ему помочь Франции при первой возможности. И вот наше наступление началось 9-го марта, несмотря на неблагоприятные атмосферные условия. Наши войска имели большой успех, но несли и большие потери. Немцы должны были взять с французского фронта несколько дивизий.
Но наступившая 15-го марта оттепель заставила приостановить наступление. Дороги были испорчены. Окопы залиты водою. Не было возможности сражаться. Стихия побеждала волю человека. Приходилось ждать. В Могилеве стояли туманы. Днепр разлился. Был ледоход. Быстро неслись льдины, сталкивались с треском, наваливались одна на другую, громоздились в кучи и падали с грохотом. Нам петербуржцам вспоминалась Нева...
6-го марта старый губернатор Пильц, назначенный товарищем министра Внутренних Дел, вместо Белецкого, покинул Могилев. Хороший человек, честный службист, тактичный и образованный он сумел понравиться и Государю, и свите. Воейков был с ним в самых добрых отношениях. На последней аудиенции он дерзнул со слезами на глазах, предостеречь Государя относительно Распутина. Это было, конечно, несвоевременно, потому что он лишь ехал принимать должность, по которой и должен был познакомиться с значением «Старца». Это было преждевременно, почему и не могло иметь цены в глазах Государя. Делу это, конечно, и не помогло, а службе его в Петербурге помешало. Царица, узнав про то от Государя, очень на Пильца рассердилась. И как только через несколько дней открылась вакансия на пост генерал-губернатора в Иркутск, Пильц и был туда назначен.
Вскоре меня вновь послали в Петроград. Хвостов, получив 3-го марта отставку, будировал. Он имел нахальство рассказывать повсюду, что не знает, за что в сущности его уволили и даже написал в таком смысле письмо Его Величеству, но Государь переслал письмо Штюрмеру, положив резолюцию, что примет Хвостова, если он заслужит это своим дальнейшим поведением. Хвостов продолжал сплетничать, обвиняя по-прежнему во всем Белецкого и распространяя всякие вздорные слухи про Вырубову. Он даже имел нетактичность показывать в кулуарах Государственной Думы письмо, которое он получил от Вырубовой с вопросом правда ли, что он хочет арестовать Распутина.
Анна Александровна была в панике. Она боялась какой-либо новой выходки со стороны Хвостова и против нее и против «Старца». Государыня была расстроена. В конечном счете, все нарекания обрушились на нее. Штюрмер воображал, что он, благодаря Гурлянду, закончит все дело тихо и спокойно. Нельзя выставить на показ публике министра, как организатора политического убийства. Но, вдруг, произошел новый скандал. Редактор "Биржевых Ведомостей" — Гаккебуш-Горелов, в интимной беседе с Белецким, получил от него полную исповедь о «деле» со всеми именами и подробностями. Как истый журналист, Горелов и поместил в газете полностью интервью «с сенатором Белецким».
Сенсация была полная, так как публике преподносился весь скандал с организацией предполагавшегося убийства, как занятный бульварный роман. А через день или два появилось в газете и разъяснительное письмо самого Белецкого, которое косвенно подтверждало все сообщенное Гаккебуш-Гореловым. Дальше идти было некуда. Все дело Хвостова и Ко. было выброшено на улицу. Толпа ликовала. Но выходка Белецкого, вынесшего на страницы повседневной печати «дело», о котором еще производилось расследование, встретило самое горячее осуждение в правительственных и политических кругах. С выгодной позиции обвинителя он попал в обвиняемые. Он переинтриговал. Ему пришлось подать прошение об увольнении его с поста генерал-губернатора. С большим трудом удалось ему устроиться так, что его не лишили звания сенатора.
В конце концов, «дело» осталось в портфеле у Штюрмера, а Хвостову и Белецкому было предложено уехать на время из Петрограда.
А 13-го марта, по совету высоких друзей, уехал на родину и Распутин. Уезжал он неохотно, боясь, что по дороге его убьют. Перед отъездом он прислал во дворец фрукты и цветы. Один цветок и яблоко Царица послала Государю в Ставку.
Так закончился описанный колоссальный скандал. Он имел огромное влияние на увеличение настроения против правительства, против режима, против Их Величеств. Он вскрыл и выбросил в публику, на улицу всю закулисную кухню распутинщины.
Там не было разврата полового, но там в ярких красках выявился разврат моральный, в котором копались высшие представители правительства. Вина Алексея Хвостова усугубляется тем, что он первый пустил сплетню-клевету о том, что Распутин — немецкий шпион, что у него, министра, имеются на то доказательства. Сплетня была подхвачена во всех кругах общества и повторялась затем многими до революции и во время революции со ссылками на Алексея Хвостова.
Он, Алексей Хвостов, автор этой ужасной клеветы. Через голову Распутина эта гнусная клевета падала на голову Императрицы и позорила самого Государя. Сплетня-клевета повторялась из года в год и вошла даже в книгу Соколова об убийстве Царской семьи, как показание некоторых из опрошенных им лиц, опять-таки со ссылками, как на первоисточник, на министра Хвостова.
Чтобы покончить с этой легендой о шпионаже Распутина я рекомендую познакомиться с трудом генерала Спиридовича: «Распутин» Изд. Пайо. Париж 1935 г. Там этот вопрос разобран подробно. Здесь же ограничусь следующим доказательством.
После февральского переворота 1917 года, при Временном Правительстве была образована Чрезвычайная следственная комиссия для обследования действий высших чинов царского правительства. Следователи Чрезвычайной Комиссии с особым вниманием обследовали вопрос о государственной измене по отношению лиц, окружавших Их Величеств и, главным образом, относительно Распутина. И вот, что пишет по этому поводу бывший судебный деятель Гирчич, состоявший в той следственной комиссии.
«До конца сентября 1917 года, я заведывал 27-ою следственною частью комиссии, где были сосредоточены все указания, даже малейшие, на измену со стороны высших представителей в Империи и даже членов Императорского Дома. Все указания были проверены с исчерпывающей полнотой, полным беспристрастием и ясным сознанием, что в подобных делах непроверенное до конца подозрение как недорубленное дерево, по выражению Суворова, быстро отрастает и, что благо России и честь заподозренных требовали полного света на волновавшие общество обстоятельства».
«Среди близких к Царю людей было мало верноподданных в благородном значении этого слова, НО НЕ БЫЛО ИЗМЕННИКОВ».
«Распутин этот умный с огромной волей подтаежный мужик, после многолетнего аскетического стажа, сбитый с толку петроградским высшим светом — НЕ БЫЛ ШПИОНОМ и ИЗМЕННИКОМ». («Вечерне Время» Париж.)
Таково едва ли не самое авторитетное, самое «категорическое опровержение этой легенды, пущенной впервые Алексеем Хвостовым. Она повторялась затем охотно всеми, кто хотел, так или иначе, ударить через голову Распутина по Их Величествам.
Никто не нанес Царскому режиму и престижу царской власти удара более предательского и рокового по своим последствиям, как нанесли — министр Внутренних Дел, лидер Монархической партии Государственной Думы, чин Его Величества Алексей Николаевич Хвостов, потомственный Дворянин Орловской губернии и его помощник Степан Петрович Белецкий. К ним, прежде всего, вопиет кровь всех погибших в революцию. А пока высшие чины министерства Внутренних Дел занимались своими интригами, в Военно-Промышленном комитете в Петрограде подготовлялась революция. Ее подготовляла Рабочая фракция того комитета под председательством соц.-демократа меньшевика Гвоздева, чему покровительствовали А. И. Гучков и А. И. Коновалов. Они наивно воображали, что при перевороте, о котором они мечтали, рабочие явятся орудием в их руках...
Рабочая Группа состояла из десяти представителей от рабочих Центрального Военно-Промышленного Комитета, в котором председательствовал Коновалов и шесть представителей Областного Петроградского комитета, у коих председательствовал Гучков.
Сконструировавшись окончательно в конце предыдущего года, группа стремилась сделаться руководящим органом всего рабочего класса. Она выработала ряд резолюций с революционными требованиями и огласила их (безнаказанно) 3 декабря 1915 года на собрании Цент. Военно-Пром. Комитета. Тогда же она приняла ряд мер для организации подобных групп по всей России. Гучков и Коновалов содействовали работам Рабочей Группы. Первый поддерживал ее требования перед правительством, а второй помог образованию самостоятельной Рабочей группы при Московском Военно-Промышленном Комитете.
Характернее всего, что для Московской группы не нашлось иного секретаря, как Харьковский гласно-поднадзорный Соломон Моносозон. Москва — сердце России. Московская группа сразу же зарекомендовала себя, и 22 февраля на пленарном заседании Московск. Област. Воен.-Промышл. Комитета рабочий Черногородцев внес от имени Петроградских и Московских рабочих доклад с революционными требованиями. Там Государственной Думе рекомендовалось: «Решительно стать на путь борьбы за власть и добиваться создания правительства, опирающегося на организованные силы всего народа».
В том же феврале организовалась Рабочая группа в Киеве, где ее поддерживал Предс. Киевск. Военно-Промыш. Комитета миллионер Терещенко. С 26 по 29 февраля в Петрограде состоялся Всероссийский съезд представителей Военно-Промышленных комитетов. На нем Гвоздев огласил декларацию революционного характера, где говорилось о МИРЕ без аннексий и контрибуций, о том, что спасение возможно при коренном изменении политических условий и вручении власти правительству, поставленному народом и ответственному перед народом. Ему аплодировали и горячо.
Представитель же от Самары, еврей Кацман, был еще откровеннее. Он закончил свою речь так: «Мы, рабочие, не только на словах призываем к борьбе за власть, но и умеем эго делать. Предлагаем вам предпринимателям поддержку со стороны рабочих, не считаясь с жертвами». Председатель Коновалов не протестовал против этих призывов к революции. Присутствовавшие аплодировали. Другие ораторы из рабочих говорили в унисон. Представители буржуазии говорили в рамках прогрессивного блока. И только представитель военного ведомства запротестовал, когда один из ораторов стал очень поносить армию. 29 февраля на общем собрании была принята резолюция, где в числе разных требований к Государственной Думе были и такие: — «полная амнистия по политическим и религиозным делам и восстановление в правах депутатов членов Соц. Дем. фракции». Это касалось большевиков, арестованных в начале войны и затем сосланных по суду. Резолюция предлагала Государственной Думе встать решительно на путь борьбы за власть. «Только этот путь приведет нас к миру без аннексий и контрибуций», — говорилось там.
Так представители буржуазии помогали организации рабочих революционных кадров. Так в их присутствии оглашались резолюции о необходимости «мира без аннексий и контрибуций», в то самое время, когда те же господа Гучковы, Коноваловы, Некрасовы нападали на правительство за то, что оно, как клеветали на него, хочет заключить сепаратный мир. Такова была двойственная, лицемерная тактика Гучкова, Коновалова и Ко., мечтавших не о победе над немцами, а о победе над самодержавием. Капитал стремился к власти.
Победа русской армии ему была страшна, так как она лишь бы укрепила самодержавие, против которого они боролись, правда тайно, лицемерно. Так в недрах Военно-Промышленных Комитетов работали рука об руку на государственный переворот представители рабочих и буржуазии. Пока им было по пути.
Все это мне с горечью докладывали в Охранном Отделении, показывали документы. Начальник Отделения генерал Глобачев был хорошо осведомлен, что делается по подготовке революции. Но он был бессилен, так как на верхах министерства слишком были поглощены личными интригами и, в сущности, не понимали того процесса, который происходил в недрах общества, в его разных классах.
По Военно-Промышленным комитетам докладывал Поливанов и Алексеев. Государь считал, что за тактику комитетов ответствен Военный министр, т. е. Поливанов, почему и покарал за революционные выпады съезда именно Поливанова. Очень популярный в думских кругах, Поливанов не пользовался любовью Государя и был очень нелюбим большинством коллег, министров по кабинету. Мелочный, желчный, мстительный, антипатичной наружности, он мало с кем ладил. Надеясь на общественную поддержку, он позволял себе резкие выходки против Совета министров и самого Штюрмера. Государь знал это.
Не пользовался он симпатиями и среди лиц, окружавших Государя. От военных, которые разговаривали с Государем откровенно, Его Величество знал много нехорошего про Поливанова. Наконец, в самое последнее время, Государю стали известны факты, нехорошо рекомендовавшие Поливанова. Особенно много шума наделал случай с полковником К. Открылась вакансия на один очень важный по военному снабжению и по военным поставкам пост. Пост хлебный. По просьбе заинтересованного в том Гучкова и при большой поддержке Родзянко, который, кажется, даже не знал полковника К., Поливанов ходатайствовал перед Государем о назначении на тот пост именно полковника К. Между тем К. был изгнан официально из одного столичного клуба за неправильную, чтобы не сказать сильнее, игру в карты.
Жена его была большевичка и подвизалась в Швейцарии. Я был тогда в Петрограде. Предполагаемое назначение производило большой шум. Ко мне приехали два лица, знавшие хорошо за что был исключен К., возмущавшиеся предполагаемым назначением и тем более, что санкцию на назначение должен был дать Государь, значит и новые нарекания за позорное назначение пошли бы на Государя. А для войны тот пост в тылу был очень важен. Проверив факты мне сообщенные, я срочной телеграммой, шифрованной, предупредил о том генерала Воейкова. Воейков выполнил свой долг. Представленный Поливановым кандидат был Государем отклонен.
После этого случая подошло дело Военно-Промышленных Комитетов и наконец, с 7 по 13 марта у Поливанова происходило большое принципиальное несогласие со Штюрмером по рабочему вопросу, в связи с забастовкою на Путиловском заводе. Поливанов действовал и выступал в Думе, не считаясь ни с Советом министров, ни с его председателем. А 13 марта вопреки распоряжениям правительства, Поливанов способствовал тому, что в прессе появились сведения о закрытом заседании Государственной Думы 7 марта, о прениях и резолюциях. Это переполнило чашу долготерпения Государя. В тот же день Его Величество письмом объявил генералу Поливанову, что освобождает его от занимаемой должности, будучи недовольным его политикой по отношению Военно-Промышленного Комитета. 16 числа Государь подписал приказ, пометив его 15 числом. Почти все министры были довольны уходом Поливанова. Правые тоже. Оппозиция приписала увольнение влиянию Царицы Александры Федоровны.
Новым Военным министром был назначен генерал Шуваев. Он зарекомендовал себя очень хорошо, как главный интендант. То была фигура серая и бесцветная. Многие тому назначению удивлялись. Говорилось тогда много и о том, что Поливанов был уволен без рескрипта, без всякой гласной благодарности. В письме же генералу Государь поблагодарил его «за девятимесячные труды в это кипучее время».
В те же дни, 12 марта состоялось Высочайшее утверждение заключения 1-го Департамента Государственного Совета о назначении судебного следствия над генералом Сухомлиновым. В таком исходе дела большую роль сыграл Поливанов. В угоду общественности он добивал своего старого врага.
15 марта, по просьбе А. А. Вырубовой, я заехал к ней. Она очень волновалась. Вся история с Хвостовым отразилась на ней. Она даже похудела. Ее засыпали анонимными письмами. Ее пугали тем, что убьют. В общем, вопрос шел об ее охране. Я посоветовал ей кое-что в смысле техническом, советовал не очень доверять высказываемым в глаза симпатиям, быть настороже, не гулять в парках общего пользования. Странно было давать эти советы предостережения больной женщине на костылях. Казалось бы, ну, кто может напасть на больную женщину, да еще на костылях. Но тогда возбуждение против нее и против Императрицы было очень обострено. В том большую роль сыграл Хвостов с его сплетнями. Особенно были возбуждены военные, по госпиталям, так как главная легенда была — шпионаж.
В те дни Хвостов сплетничал, находясь в Москве. Стараясь успокоить Анну Александровну, я сказал ей, что, так как ее домик посещается иногда Их Величествами, то я установлю постоянную около него охрану. Что старший из охранников будет действовать согласно с ее санитаром при ее выходе из дома, особенно когда она садится в экипаж. Я ее успокоил за наше Царское Село, посоветовав относительно Петрограда переговорить со Штюрмером, и уверив, что генералу Глобачеву она может вполне верить, советовал ездить в Петроград предпочтительнее автомобилем, а не поездом, разъяснил, почему именно. Я обещал охранять ее при ее поездке в Евпаторию.
Дома Анна Александровна была обаятельна. Ее невинные глаза ласкали. Улыбка, голос тянули к себе. Вспоминались слова «Старца» — «Аннушка украла мое сердце». Живи она с ним «На Горах» Мельникова-Печерского, была бы она «богородицей».
12–13 марта происходили Съезды Земского и Городского союзов в Москве. Настроение было приподнятое. Оппозиция усиливалась. Земский съезд еще оставался при старой форме пожелания министерства доверия, Городской же союз уже высказывался за ответственное министерство. Последнее требовалось все тверже и решительней. Об этом много говорили правые. Это дошло и до дворца. Бывший министр Маклаков добился того, что его приняла Царица и умолял, дабы Государь не соглашался на требование Съездов.
Он очень настраивал Царицу против Съездов, забыв, что в свое время сам проглядел их сформирование и что только его и Джунковского политической близорукости Союзы обязаны образованием и бесконтрольным, до абсурда, существованием. Оба съезда, однако, протекли вполне лояльно. Оба прислали телеграммы Его Величеству и удостоились милостивых ответов. Правда, что съезды послали телеграммы и Вел. Кн. Николаю Николаевичу, который и расшаркался в ответах перед общественностью. Все показывало, что оппозиция усиливается, и что правительство бессильно сделать что-либо против этого.
19 марта Государь вернулся в Царское Село и пробыл там неделю. Затем выехал на фронт. Ехали на Юго-Западный фронт. Злободневною темою разговоров было смещение Главнокомандующего того фронта генерала Иванова. Его не любил Алексеев. Ставка не была им довольна. 17 марта Государь подписал рескрипт Иванову и назначил его состоять при своей особе. Старик брюзжал, что он устал плакать от обиды. А позже болтал, что будто бы Алексеев объяснил ему его смещение желанием Императрицы и Распутина.
Это была очередная глупейшая сплетня. Кто выдумал ее трудно сказать. Главнокомандующим Юго-Западного фронта был назначен генерал-адъютант Брусилов, которого Алексеев тоже не любил. Но Брусилов пользовался популярностью среди войск и показал себя выдающимся вождем. В противоположность Иванову, боявшемуся движения вперед, Брусилов горел наступлением. В пути узнали про смерть генерала Плеве. Он умер в Москве.
28 марта Государь прибыл в Каменец-Подольск. Встречали почетный караул и Брусилов. Последний имел доклад у Государя. Ему оказывали особое внимание. Он держался красиво и независимо. Война набивает цену генералам, особенно в их собственных глазах.
На другой день состоялся смотр войскам под Хотиным. То были части девятой армии. Погода была скверная. Шел дождь и град при сильном ветре. До места смотра мчались на автомобилях верст сорок. Высоко реяли наши аэропланы. Их целая завеса, т. к. противник стал делать налеты. Вчера его аэроплан сбросил снаряд в районе вокзала в Каменец-Подольске. Его обстреляли, но безрезультатно. Вечером узнали, что Брусилов, боясь обстрела императорского поезда, советовал Государю не задерживаться в Каменц-Подолъске, но Государь пожелал выполнить всю намеченную программу.
30 марта был теплый день. Императорские моторы долго неслись к месту, где была построена Заамурская дивизия. Во время смотра появился над ним неприятельский аэроплан. Бывшие настороже наши зенитные батареи начали его обстреливать. Государь продолжал обход войск, как бы ничего не замечая. А вверху высоко, высоко то там, то здесь вспыхивали белые клубы, барашки, рвавшихся снарядов. Зрелище было красивое и занимательно. С непривычки было не по себе. Когда вернулись к поездам, стало известно, что то был налет неприятельской эскадрильи и, что одним из сброшенных с аэроплана снарядов, убит часовой у моста, через Днестр, по которому мы дважды проезжали накануне. В те дни императорский поезд подвергался действительно большой опасности, которая была предотвращена нашими аэропланами и нашей артиллерией.
Выехав в тот же день в Ставку, Государь вернулся туда 31-го в 9 ч. 30 м. вечера.
1-го апреля в Ставке, под председательством Государя Императора, как Верховного Главнокомандующего, состоялся военный совет, в котором участвовали: Главнокомандующий Северо-Западным фронтом ген.-адъютант Куропаткин со своим Нач. Штаба Сиверсом, Главноком. Западным фронтом ген-адъютант Эверт с Нач. Штаба Квицинским, Главноком. Юго-Зап. фронтом ген.-адъютант Брусилов с Нач. Шт. Клембовским, ген.-адъютант Иванов, военный министр Шуваев, ген.-инспектор Артиллерии Вел. Кн. Сергей Михайлович, адмирал Русин, Нач. Штаба Ставки ген. Алексеев и ген.-квартирмейстер Пустовойтенко.
Открыв совещание в 10 ч. утра. Государь сообщил, что главный вопрос, который надлежит обсудить совету, это план предстоящих военных действий и передал слово Алексееву.
Алексеев изложил, что летом предрешено общее наступление. Западный фронт, которому будет передан общий резерв и тяжелая артиллерия, находящиеся в распоряжении Ставки, начнет свой главный удар в направлении на Вильно.
Северо-Западный фронт Куропаткина начнет наступление с северо-востока также на Вильно, помогая Западному фронту. Он также получит часть тяжелой артиллерии и часть резерва.
Юго-Западный фронт Брусилова должен держаться сначала оборонительно, и перейдет в наступление лишь тогда, когда обозначится успех двух первых фронтов. Куропаткин, медлительный, осторожный и нерешительный, заявил, что, при сильно укрепленных немецких позициях надеяться на прорыв немецкого фронта трудно, на успех надеяться трудно, и что мы понесем крупные потери, особенно при недостатке снарядов тяжелой артиллерии.
Алексеев оспаривал Куропаткина, но заявил, что тяжелых снарядов у нас пока еще недостаточно. Великий Князь и Шуваев заявили, что пока в изобилии будут даваться лишь легкие снаряды.
Эверт, слишком методичный и пассивный, но упорный, присоединился к мнению Куропаткина и считал, что пока тяжелая артиллерия не будет снабжена в изобилии снарядами, лучше держаться оборонительно.
Брусилов, живой, энергичный и порывистый, на которого Генеральный Штаб смотрел высокомерно и презрительно, так как он не окончил их Академии, не согласился с высказанными мнениями Куропаткина и Эверта. Не разделял он и мнения Алексеева. Он стоял за общее наступление всех фронтов. Он считал, что его фронт должен наступать одновременно с другими, а не бездействовать, когда те будут сражаться. Он как бы ручался за успех своих армий и просил разрешения на наступление. Такое мнение не могло не нравиться Государю, который вспоминал подчиненных теперь Брусилову, генералов Щербачева, Левицкого. Алексеев заявил, что в принципе он ничего не имеет против того, что высказал Брусилов, но только он предупреждает Брусилова о невозможности дополнительного усиления и снабжения его армий. Брусилов отвечал, что он на это не рассчитывает.
После энергичного выступления Брусилова (он был природный кавалерист и его ученые военные называли «берейтором») отяжелевшие Куропаткин и Эверт как бы спохватились и заявили, что, конечно, и их армии могут наступать, но только ручаться за успех они не могут.
В конце концов было решено, что все три фронта должны быть готовы к наступлению к середине мая. Были обсуждены и еще некоторые менее важные вопросы. Государь не стеснял генералов своими мнениями, давал им полную возможность высказываться свободно. Он лишь, как Верховный Главнокомандующий, санкционировал окончательно выводы, делавшиеся его Начальником Штаба, Алексеевым. Рядом с Государем сидели Куропаткин и Брусилов. Против Государя — Алексеев, а рядом с ним Эверт и Великий Князь. Иванов сидел в конце стола и не проронил ни слова.
Совещание прерывалось для завтрака у Государя и окончилось в 6 часов. Участники совещания были сфотографированы за столом и приглашены к Высочайшему обеду. Поздно вечером приезжавшие отбыли к местам службы.
В те дни мне принесли преинтересный документ: «Записку» по поводу операций на Юго-Западном фронте в декабре 1915 г. и на Северном и Западном фронтах в марте 1916 г. То был научно-военный разбор и спокойная, деловая, жестокая критика тех военных действий и действий высших начальников (Куропаткина, Эзерта, Щербачева и других), составленная в Ставке, под редакцией и при главном непосредственном участии Алексеева. Некоторые отделы писал Борисов. Записка давала целый ряд указаний высшим начальствующим лицам о допущенных ими ошибках и инструктировала их, что и как надо делать впредь. Она была разослана во все армии начальствующим лицам до начальников дивизий включительно и являлась более чем своевременной именно теперь, ввиду предполагавшегося наступления. Очень там попадало генералам и по распределению и по использованию артиллерии; указывалось на неумелую организацию артиллерийского снабжения. Как исходившая из Ставки и рассылавшаяся по повелению Верховного Главнокомандующего, она имела бесспорное высокоавторитетное значение.
Наступила весна. Шла страстная неделя. Присутствие Государя в те дни в Ставке носило в себе что-то трогательное. Не хочется ли каждому православному быть в те дни со своими близкими. И Государь был в центре своей многомиллионной армии. Государь посещал все службы. В пятницу, при выносе плащаницы, ее несли: Государь, Нилов, Иванов и Алексеев. Народ смотрел с изумлением. Царила особенная тишина. Государь был особенно серьезен. Кто знал Государя, те понимали, как бы хотел он быть теперь среди своей семьи и насколько большое религиозное значение придает Он тому, что остался среди армии.
Царица Александра Федоровна еще более чувствительно переживала одиночество Страстной седмицы и приближение Пасхи. Около Нее не было ни горячо любимого мужа, не было в Петрограде и Ее религиозного учителя, «Старца». Вся последняя кампания против него лишь увеличила к нему симпатии Их Величеств. Вот что писала Царица в те дни Государю:
«Во время вечернего Евангелия я много думала о нашем Друге, как книжници и фарисеи преследовали Христа, утверждая, что на их стороне истина, как они теперь далеки от этого. Действительно, пророк никогда не бывает признан в своем отечестве. А сколько у нас причин быть благодарными, сколько молитв было услышано. А там, где есть такой слуга Господний, лукавый искушает его и старается делать зло и совратить его с пути истины. Если бы они знали все зло, которое они причиняют. Он живет для своего Государя и России и выносит все поношения, ради нас. Как я рада, что все мы были у св. причастия вместе с ним на первой неделе поста».
Комментарии излишни. В этом письме весь смысл отношения Царицы к «Старцу». Достаточно отметить, что везде слово Друг пишется с большой буквы.
Перед Пасхой Распутин прислал из Сибири Царице такую телеграмму:
«X. В. праздником дни радости в испытании радость светозарнее; я убежден церковь непобедимая, а мы семя ее. Радость наша вместе с воскресением Христа».
6 апреля у Наследника заболела рука. «Старцу» в Сибирь была послана телеграмма с просьбой помолиться. Медицина не помогала. Царица просила Государя поздравить «Старца» со Светлым Праздником.
Могилев. 9 апреля. Суббота. В 9 часов вечера генерал Воейков протелефонировал дежурному офицеру Штаба, что через полчаса туда придет Государь. Доложили Алексееву. Он, как всегда, встретил Государя на верху лестницы. За Государем шел лишь вестовой казак-конвоец. Он нес на левой руке пальто Государя и сверток. Взяв у казака сверток, Государь прошел с Алексеевым в кабинет. Там Государь поздравил Алексеева своим генерал-адъютантом и вручил ему погоны с вензелями и желтые аксельбанты. По рассказу Алексеева, Государь был очень ласков, коснулся его семьи и пошутил — почему жена Алексеева приезжает к мужу тогда, как уезжает Государь.
Весть о высоком пожаловании и о том, как оно произошло, облетела Ставку. Большинство радовалось. В общем, Алексеева любили.
У заутрени был уже генерал-адъютант Алексеев.
10 апреля. Пасхальная заутреня, в присутствии Государя, казалась еще светлее и радостнее. После заутрени Государь разговлялся с лицами свиты. Были приглашены старшие чины Ставки, военные иностранные представители, местные власти. Утром, в 10 ч. 30 м. Государь принимал поздравления и христосовался с духовенством, чинами Ставки, чинами всех частей охраны, с прислугой. Едва ли не впервые за все царствование это христосование происходило без Царицы. Государь сам вручал каждому яйцо. На прелестных фарфоровых яйцах с ленточками был вензель Государя. Свите, а также Иванову, Алексееву, Пустовойтенко и о. Шавельскому Царица прислала мраморные яички.
Я, со своими офицерами и младшими чинами охраны, после христосования, пошел сниматься. Придворный фотограф, пресимпатичный и прелюбезный Ган-Ягельский, снял нашу большую группу. Тоже самое проделывали и другие, удостоившиеся той большой чести. Время войны и место особенно отмечали ее. Мы снимались на воздухе, недалеко от Штаба. День был теплый, солнечный. Колокольный звон весело разносился над городом. Разлившийся по полям Днепр переливал серебром под лучами весеннего солнца. Хорошо и радостно было на душе. Особенно весело раздавалось повсюду — «Христос Воскресе».
После завтрака Государь проехал на автомобиле к пристани и затем катался по Днепру на двойке с Ниловым. При проезде к пристани и обратно народ особенно восторженно приветствовал Государя. Махали платками. Некоторые дамы, дети кричали: «Христос Воскресе!» Государь кланялся, улыбаясь. Едва ли когда-нибудь Могилев переживал так радостно наш Праздник из Праздников.
Общее радостное настроение увеличивалось, когда узнавали подробности взятия нашей Кавказской армией 5-го числа турецкого Трапезунда.
На Кавказском фронте дела шли хорошо. Все приписывали это Юденичу.
19 апреля Государь выехал в Царское Село и пробыл там 10 дней.
Тревога за внутреннее состояние России беспокоила тогда многих. Даже в Департаменте полиции составили записку, в которой указывалось на возрастающее оппозиционное движение интеллигенции и рабочих. Департамент подтверждал то, что уже неоднократно докладывал высшему начальству начальник Петроградского Охранного Отделения. Общественные круги добивались ответственного министерства. Говорили, правда, исподволь еще, о необходимости государственного переворота. В столичном высшем обществе называли кандидатов на престол.
20 апреля, производивший следствие о Сухомлинове, сенатор Кузьмин арестовал генерала. Сплетни в Петрограде усилились. Значит все верно, что говорили про измену. Измена, немецкие влияния, — передавалось по Петрограду и летело на фронт. — Все это сплетни и интриги, — отвечали люди, знавшие хорошо Сухомлинова. Не верил в его измену и Алексеев. И опять, в расположенных к Государю кругах с горечью говорили: как же мог Государь допустить во время войны арест бывшего военного министра, своего генерал-адъютанта. Ведь один факт ареста лучше всяких революционных прокламаций развращал народ и солдатскую массу.
А политиканы из общественности, во главе с Гучковым, ликовали. Через Сухомлинова они били по трону.
23 апреля, в день Ангела Императрицы, из Сибири вернулся «Старец». За ним Царица посылала в Покровское двух дам и те привезли его. Он был горд, что его вызвали. Значит, он нужен. Когда Распутину сказали про арест Сухомлинова, он укоризненно покачал головой и промолвил: «Малесенько не ладно. Ма-ле-сень-ко». Простым мужицким здравым умом Распутин верно понял весь абсурд и вред ареста Сухомлинова, чего не понимало правительство. Русский мужик сказал тогда то, что позже высказал один из виднейших английских политических деятелей.
Арест Сухомлинова был нужен и полезен только тем, кто подготовлял тогда государственный переворот.
24 апреля Государь выехал в Ставку, в Могилев.

2004-2025 ©РегиментЪ.RU