Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

Глава двадцатая.
Апрель и май 1916 года. — Приезд Государя в Ставку 25 апреля. — Вести о бомбардировке Евпатории. — Приезд французских министров. — Генерал Алексеев и Союзники. — Приезд в Сгавку Царицы с детьми. — День 6 мая. — Принесение поздравлений Государю. — Впечатление от Царицы. — Кинематограф. — Обед. — Выезд на Юг. — В Виннице. — Смотр в Вендорах. — Генерал Брусилов. — Посещение Одессы. — Смстр славянской дивизии. — В Севастополе. — Осмотр Романовского Мнсгитута. — Смотр флота. — Поднесение Государю почетной сабли на ,,Императрице Марии». — Государь на миноносце «Дерзкий». — Атака ,,Дерзкого» и Гневного» на ,,Бресау». — Приезд А. А. Вырубовой. — Осмотр укреплений — Результаты инспекций Государя. — Замена адмирала Эбергардта Колчаком. — Поездка 15 мая в Евпаторию. Губернатор Княжевнч и его работа. — Постройка железной дороги. Встреча и осмотры. — Проект грязелечебницы. — Содействие Государя. — Царская Семья у Вырубовой. — На пляже. — Отъезд. — В поезде. — На Север. — Разговоры. — Фронт и тыл. — Съезд губернаторов и доклад Штюрмера. — Все обстоит благополучно. — Государя обманывают, скрывая истину. — На Курском вокзале. — Поднесение Государю денег крестьянами. — Отъезд Царицы с Вел. Княжнами в Царское Село и Государя с Наследником в Ставку. — Италия просит помощи. — Наступление Брусилова. — Наши победы. — Гибель лорда Китченера. — Глупая, но вредная сплетня. — Прибытие иконы Владимирской Божией Матери. — Прошлое иконы. — Отбытие иконы на Западный фронт.

К вечеру 25 апреля Государь приехал в Ставку. Кроме обычной свиты, Государя сопровождали его друг детства, флигель-адъютант граф Шереметьев и Князь Игорь Константинович. Погода стояла дивная. Кругом всё в зелени. Для высочайших завтраков и обедов в саду дворца разбили большую палатку. Первое сведение, которым встретила Ставка, — это обстрел крейсером «Бреслау» нашей Евпатории. Как же это могло случиться, где же наш флот? было у всех на устах. И снова стали критиковать Эбергардта. Алексеев положил на телеграмме весьма нелестную резолюцию. Кое-кто позлорадствовал над моряками вообще, которых-де так любит Государь, Федоров подшучивал над Ниловым. Тот сердился и чаще требовал сода-виски.
27-го приехали французские министры Тома и Вивиани. Были совещания с Алексеевым. Последний встретил министров сдержанно. К их требованию присылки от нас на французский фронт солдат и солдат, он относился очень критически. Отношение к союзникам Алексеева было вообще более серьёзно и более патриотично, чем у старой Ставки. При Вел. Кн. Николае Николаевиче в Ставке союзников «обожали», перед ними распростирались по земле, для них жертвовали своими русскими интересами. И это было всё. При Алексееве на союзников стали смотреть деловитее. От союзников, кроме прекрасных слов, стали требовать взаимной и своевременной поддержки, фактической, на деле. Гостей пригласили к высочайшему обеду. За обедом Государь много и оживленно разговаривал с гостями. Министры получили высочайшие подарки.
2 мая Государь был в кинематографе, в театре. Показывали фильм военных действий на Кавказе. Взятие Эрзерума и Трапезунда было представлено интересно. Опять все вспоминали Юденича.
5-го в Могилев приехала Царица с детьми. Уже за два дня до этого можно было заметить, как начали нервничать в свите. В день приезда я записал в дневнике: «Сейчас приехала Императрица. Всё трепещет».
Все приехавшие остались жить в поезде. Дневной чай Государь пил с семьей в поезде. Все, кроме Наследника, были у всенощной и обедали у Государя. Никто, кроме свиты, не был приглашен к обеду. После обеда Государь проводил семью до поезда.
6 мая — день рождения Государя. После торжественной службы, где была вся Семья и Великие Князья Кирилл и Борис Владимировичи и Сергей Михайлович, состоялось принесение поздравления Его Величеству.
В зале дворца, спиною к окнам, стояли Их Величества, Цесаревич, Великие Княжны. Все в ряд. Государыня и Княжны в белых платьях и белых шляпах с перьями. Свита официально. Мы подходили один за другим. «Счастье имею поздравить Ваше Императорское Величество», произнес я. «Благодарю Вас», ответил Государь и подал руку. Затем поцелуй руки Ее Величества, поклон Наследнику, который подал руку и поцелуи ручек у Великих Княжен.
Государь, как всегда, в подобных случаях, смотрел ласково и улыбался; Царица сурово, серьёзно, сжав губы; Ольга Николаевна улыбалась так же хорошо, как Государь; Татьяна Николаевна смотрела пытливо, по детски приветливо Мария и Анастасия Николаевны. Наследник играл во взрослого и стоял навытяжку. Он был в форме, с медалью, не хватало только оружия. После приходилось слышать, что Царица производила невыгодное для нее впечатление на чинов Ставки. ,,Какая она злая, несимпатичная» — был отзыв тех, кто ее не знал. Отзыв неверный. Всегдашняя застенчивость и недомогание Царицы придавали ей этот серьёзный, столь неверно толкуемый вид. Это отталкивало от нее. А тут еще всё более и более проникавшие на фронт слухи о ее нехорошем, будто бы, влияния на Государя. Сплетням верили; это еще больше отталкивало от Царицы всех, кто ее не знал. А Царица, уверяемая своими друзьями, думала, что ее в армии любят, и что ее приезд всем приносит счастье. В шесть часов, в городском театре был кинематограф для офицеров. Присутствовала вся Царская Семья, все Великие Князья. Все прошло очень торжественно. Совсем не так просто, как это бывало при одном Государе. Странно, но мы даже потом говорили про это. Великие Княжны и Наследник были очень довольны. Обед был особенно многолюден. Царица сидела рядом с Государем, имея справа Наследника. Слева от Государя сидел Алексеев. В тот день собственный Его Величества Железнодорожный полк получил права гвардии. Его ловкий командир, генерал Цабель, сумел покорить Воейкова и тот провел это. Но, надо сказать, что Цабель подтянул прежний батальон и он нес службу блестяще. Мы в нашей гофмаршальской столовой справили это событие, выпив по бокалу шампанского.
7 мая у Государя завтракала вся Семья и члены династии. Юный Князь Игорь Константинович так подходил к Царским Детям.
После завтрака Государь с Семьей поехал в императорский поезд, в который были включены вагоны Семьи и в 3 ч. 20 м. все отбыли на Юг.
8 мая императорский поезд остановился в Виннице. Их Величества посетили несколько госпиталей и складов. Шел проливной дождь. На Великих Княжен жалко было смотреть, как они усаживались без зонтиков под ливнем. Весел и доволен и был, кажется, один Наследник. Он храбро шагал по лужам и шалил под дождем, в высоких военных сапогах.
9-го числа Государь смотрел вновь сформированную дивизию в Бендерах. Там Государя встретил Брусилов.
Выше уже говорилось, как его недолюбливал Генеральный Штаб. Но на своем фронте он был популярен. Государь отдавал Брусилову должное. Он хорошо и давно знал его по службе в Петрограде, по Красному Селу. Брусилов считался когда-то любимцем Вел. Кн. Николая Николаевича. В свите про него говорили, как про молодца-генерала, на войне показал себя и «заткнул за пояс» ученый Генеральный Штаб. Надо признать, что по адресу офицеров Генерального Штаба в массе, с фронта неслось много нелестного. «Черное войско», прозвали их. Насколько та оценка правильна, судить не берусь. Но доля правды, наверно, в том есть. Не любил Генеральный Штаб и Брусилов, а они, как уже говорилось выше, прозвали его «берейтором». Однако, кажется, за войну блестяще выдвинулись только два генерала: Ген. Штаба Юденич, да не проходивший его школы Брусилов. А было-то их много.
10 мая, в 6 ч. вечера, Государь с семьей прибыл в Одессу. На вокзале обычная торжественная встреча, которая в Одессе как-то всегда выходила более праздничной и нарядной, чем где-либо. Там градоначальствовал пресимпатичный «Ваничка» Сосновский. А в городе блистала его красивая жена, «Любочка», державшая высоко знамя своего супруга.
С вокзала Царская Семья проехала в собор, где ожидал весь цвет одесской интеллигенции. Проезд по широким, нарядным, разукрашенным улицам был, как всегда в Одессе, великолепен. Правая Городская Дума, умевший со всеми ладить градоначальник и умный жандармский генерал Заварзин общим взаимодействием достигали блестящих результатов. Энтузиазм населения, восторг детей, растянувшихся с гирляндами цветов и флажками по всему пути, веселые крики ура и над всем этим перекатывавшиеся волны «Боже Царя храни» и гул колоколов церковных — все это давало удивительную радостную картину.
После собора, Их Величества посетили один из госпиталей и вернулись в поезд. Государыня устала и к обеду не вышла.
Вечером я обедал с несколькими, приехавшими с Государем, лицами и с несколькими одесситами, крайними правыми, занимавшими в Одессе выдающиеся общественные посты. Тем обедом интересовался Государь. Все было отлично. Мы обменялись мнениями. Нам сообщили много интересного. И самый обед был хорош. Но, вот, самый интересный из одесситов, уже за сладким, начал речь, похожую на тост.
Говорил красиво, но говорил о том, что для укрепления правительства, режима, надо немедленно начать организацию погромов, сначала немецких, а затем еврейских. Это, по его мнению, поднимет настроение народа и очень поможет войне. Вышло нехорошо. Стали заминать, вышучивать, что и он хочет воевать и т. д.
Один из нас, приехавших, стал доказывать, что такие приемы неприемлемы. Что в свое время местный Кишиневский погром принес так много вреда режиму и обрушился последствиями на Монарха. Беседа была испорчена. Было досадно. Расстались мы дружески, но чувствовалось, что здесь, на Юге много провинциализма, много старой «крушеванщины».
На следующий день Государь смотрел сербскую дивизию, составленную из австрийских пленных славян. Дивизия была хороша. Но у нее не было артиллерии.
Вечером Царская Семья выехала в Крым. Один мой помощник с людьми уже заблаговременно был послан туда.
12 мая утром прибыли в Севастополь. День был дивный.
На царской пристани обычная парадная встреча. Моряки в белоснежных кителях. Такая прелесть, так нарядно. Как картинка — Эбергард. В палатке букет дам. Цветы, зелень, красивый широкий ковер стелется до самой воды. А на рейде спокойно красуется только что вернувшийся с похода флот. Сказочно быстро построенные дредноуты «Екатерина Великая» и «Императрица Мария» приковывают всеобщее внимание. Государь и вся Семья в самом хорошем настроении. Царица улыбается. Я уже много раз говорил, как сильно они любили флот и моряков.
После встречи, Их Величества, без предупреждения, проехали в недавно открытый Романовский институт физических методов лечения. Последнее слово науки. Гордость Крыма. Надо было видеть, что произошло там, когда узнали, кто приехал. Переполох, суета, радость, волнение. Их Величества были очень довольны, что видели все так, как обычно, без приготовлений. Все было прекрасно и блестяще.
После завтрака, Государь с детьми поехал на эскадру. Парадный катер под брейд-вымпелом Государя скользил по рейду. С кораблей неслось ура. Прежде всего, Государь посетил «Георгий Победоносец», где Эбергард сделал подробный доклад о действиях Черноморского флота. Флот хорошо работал, но Ставка не была довольна Эбергардом. Начав затем с дредноутов, Государь посетил в тот приезд все боевые корабли, беседовал с офицерами и матросами, расспрашивал о подвигах, благодарил. На дредноуте «Императрица Мария», которым командовал князь Трубецкой, Государю поднесли от корабля почетную саблю, вместо жетона. Сделано это было с разрешения Григоровича, но против желания Эбергарда. Государь был очень доволен.
На миноносце «Дерзкий» Государь узнал того молодого офицера Федосеева, о котором говорилось в моем предыдущем томе. Федосеев был артиллерийским офицером на миноносце и показал себя блестяще. 25 мая миноносцы «Дерзкий» и «Гневный» встретились ночью с крейсером «Бреслау». Минная атака крейсера не удалась, но меткий артиллерийский огонь «Дерзкого» произвел пожар на «Бреслау» и тот был принужден бежать. Позже узнали, что на «Бреслау» был убит командир и несколько десятков матросов. Лейтенант Федосеев был награжден георгиевским оружием. Наследник очень обрадовался, увидав Федосеева, дружески поздоровался с ним и внимательно выслушал его рассказ про бой с «Бреслау».
13 числа, из Евпатории приехала к Царской Семье, отдыхавшая там, А. А. Вырубова. Она пробыла в царском поезде несколько часов. Царская Семья была довольна, а в свите можно было слышать неприятные по ее адресу вещи. Анна Александровна хлопотала, чтобы Их Величества приехали в Евпаторию. Следующий день прошел в осмотрах некоторых военных учреждений по окрестностям.
15-го были в церкви. Государь посетил несколько укреплений и к вечеру поездом выехали в Евпаторию. Это посещение Государем Севастополя имело для войны большое значение. Решено было заменить Эбергарда молодым и энергичным адмиралом. И вскоре на его место был назначен адмирал Колчак. Эбергарду же был пожалован орден Александра Невского и он был назначен в Государственный Совет. Всё это произошло по представлению министра Григоровича, которого поддержал Алексеев. В широких общественных кругах эта перемена была встречена сочувственно.
Поездка Их Величеств в Евпаторию явилась триумфом для Таврического губернатора, Свиты Его Величества генерала Княжевича, о котором не раз упоминалось в предыдущем томе. Назначенный губернатором в ноябре 1914 года, Княжевич развил необычайную энергию, как администратор и уже успел сделать многое для своей губернии. Двинул он вперед и железнодорожное строительство в Крыму. Благодаря своим связям Княжевич добился того, что правительство отпустило деньги на постройку железнодорожной ветки от станции Сарабаз (магистраль Харьков — Севастополь) до Евпатории. Эта ветка, правда, пока кустарная, была построена в три с половиной месяца, и уже 21 октября 1915 года состоялось ее открытие. Отныне на первоклассный, единственный в Европе, грязелечебный курорт Саки (Сакские грязи) и в Евпаторию можно было проехать по железной дороге. Княжевич принялся за сооружение в Евпатории грандиозной грязелечебницы — здравницы, как стали называть по-модному.
Предполагалось назвать ее по имени Наследника, на себе испытавшего все действие тех грязей. Зарождался новый курорт, где, после грязей, можно было отдохнуть на Евпаторийском пляже. Работа кипела. Городское самоуправление оценило всю выгоду предпринятой губернатором работы и в Евпатории уже появился (может быть и слишком преждевременно) «бульвар генерала Княжевича». На самой ветке одна из станций названа Княжевичи.
Тихо, как бы ощупью, двигался императорский поезд по новой ветке среди огромной песчаной пустыни. От станции Саки стали встречаться живописные места и, наконец, открылась морская даль. Последние несколько верст до Евпатории дорога идет вблизи морского берета.
На станции торжественная встреча. Княжевич подносит Царице колоссальный букет белой акации, перевязанный старинным татарским полотенцем. Букеты роз подносятся другими. Их Величества с детьми проехали в собор, оттуда в мечеть и в караимскую кеннасу. Кажется, посещение караимской молельни Государем случилось впервые.
Убранство кенассы, старинные хрустальные люстры, спускавшиеся с потолка, пение, напоминавшее иногда, как будто бы, наши православные мотивы, всё это произвело на нас всех, православных, сильное впечатление. Служил главный караимский гахам, С. М. Шаптал, человек с университетским образованием, красивой наружности, он и служил красиво и говорил хорошо. В тот сезон он сумел понравиться А. А. Вырубовой, подружился с ней и ему благоволили во дворце. После службы, провожая Их Величества, он удостоился многих вопросов Государя. Их Величества посетили затем несколько госпиталей, но уже один Государь поехал со свитой и губернатором на место предполагаемой грязелечебницы. Княжевич изложил Государю свой грандиозный проект. Ему уже были отпущены два с половиной миллиона рублей на первые работы по созданию курорта. Для больных и раненых возводилось грандиозное учреждение. Фантазия Княжевича создавала отдельные павильоны для сербов, французов, англичан, итальянцев. Масштаб проекта был грандиозен. Государь одобрял проекты Княжевича, видя, как он работает не только на словах, но и на деле и обещал ему, где надо, поддержку. Начато было большое общегосударственное дело.
К завтраку все вернулись в поезд. Губернатор, городской голова, еще несколько человек местных властей были приглашены к столу.
После завтрака вся Царская Семья проехала в гости к А. А. Вырубовой, на ее дачу, которую она снимала у г. Дувана.
Дача выходила на море, и Царская Семья провела несколько часов спокойно на берегу моря. В смысле охраны беспокоиться было нечего. На даче, с Анной Александровной, для ее охраны, жили всё время три моих стражника. Царица называла их «желтые люди» по цвету хаки их кителей. В одном из писем Царицы к А. А. Вырубовой из Царского Села Ее Величество просила передать им свой привет. Надо ли говорить, как мои люди были счастливы, и как горд был их начальник.
Я расположился с одним из спутников по поезду на пляже. Дабы не привлекать внимания публики, легли на солнце. Стоял жаркий день. На море штиль. Так и хотелось войти в воду и не выходить оттуда. Бесконечно длинный пляж как бы подтверждал то, что говорил энергичный губернатор о развитии в Евпатории первоклассного курорта. Пока это было захолустье. Евпаторийцы уже хвастались и злорадствовали, что их курорт забьет, утопающую в цветах и зелени, красавицу Ялту. В их воображении уже вырастал богатый «парк генерала Княжевича», около него уже бродили диковинные экземпляры зверей из соседней Аскании Новой... Уже журчали фонтаны, как когда-то в Бахчисарае...
А бесконечная желтизна песков, насыщенный солью воздух, и полное отсутствие зелени, под палящими лучами [89] знойного южного солнца, пока что, давали безмолвный, но красноречивый ответ, чего можно и чего нельзя ожидать от Евпатории.
Перед обедом Их Величества покинули Евпаторию. Восторженная толпа преимущественно простого народа с энтузиазмом провожала редких дорогих гостей. И вновь плавно, осторожно, потихоньку покатился царский поезд по новой железной дороге.
— Конечно, — с апломбом бросал, попыхивая сигарой, у себя в купэ, Воейков, — конечно, по условиям военного времени, Его Величество может ездить и по таким железным дорогам, но, вообще говоря, это недопустимо.
— Ревнует к Княжевичу, — острил, ухмыляясь, лейб-хирург Федоров, намекая на нелады двух генералов-однополчан. А в царском купэ, уставшая Царица, впивала дивный аромат куста белых акаций, что поднес Княжевич. Великие Княжны с любопытством рассматривали замысловатую татарскую вышивку.
— Какая счастливая идея, — сказала Императрица, глядя на цветы. Этими немногими словами как бы подводился итог поездки в Евпаторию. В Сарабузе, на магистрали, Государь распрощался с Княжевичем, поблагодарив его за кипучую деятельность. Императорский поезд пошел обычным нормальным порядком на Север. Чины инспекции императорских поездов вздохнули свободно.
После последних хлопотливых дней приятно было спокойно отдохнуть в комфортабельном купэ императорского поезда. Мы, пассажиры поезда литера В, обменивались нашими впечатлениями виденного и слышанного за последнее время.
Нельзя было не удивляться той большой созидательной военной работе, которая энергично велась повсюду. Не договаривали, храня формальную тайну, но знали, что вот-вот должно начаться большое наступление. За фронт не боялись. «На фронте-то мы победим» — говорил старик генерал. Рано ли, поздно ли, но победим. А вот наш «проклятый тыл». Вот тут может выйти очень плохо.»
В ,,проклятом» тылу, действительно, было нехорошо. 16-го числа возобновляла работу Гос. Дума.
Значит вновь начиналась агитация против правительства с открытой трибуны. Это только могло ухудшить и без того смутное положение в тылу. Беда была в том, что у нас еще не привыкли к парламентаризму и его приемам, у нас еще принимали всерьез речь каждого с трибуны депутата. Как некогда, для простого народа каждая печатная строчка считалась непреложной правдой, так теперь верили каждому слову, что произносилось с трибуны Государственной Думы. А говорилось там нередко много всякого вздора и вздора вредного. 1916 год особенно показал, что правительство не умело умно и авторитетно парировать этот вздор.
Штюрмер, опытный бюрократ и человек умный, не мог не видеть и не понимать, что происходит в тылу, тем более, что он знал многое из закулисных действий. Но помочь делу он не мог и, прежде всего, потому, что был не только очень стар, но даже дряхл. На одном большом заседании в Москве он заснул. Вызвав меня однажды к себе, в Петрограде, в 9 час. вечера, он задремал при разговоре, да как задремал. Конечно, не такой премьер и не такой министр внутренних дел нужен был теперь для России. Понимая, однако, что надо что-то делать, Штюрмер, в начале мая, вызвал в Петроград 15 губернаторов из более важных губерний. Позже предполагалось вызвать следующую серию. Съехавшимся было предложено высказаться о положении вещей на местах, а также и о том, что надо предпринять после победоносного конца войны. Первая группа имела пять заседаний, и никто из вызванных губернаторов не высказал какой-либо серьезной тревоги за будущее в смысле какого-либо переворота. Никто не коснулся вопроса о Распутине, о чем кричала вся Россия.
8 мая Штюрмер подал Государю доклад о результате того съезда губернаторов. В докладе указывалось на подпольную работу немцев по развалу тыла, на противоправительственную работу Земского и Городского Союзов, на пропаганду среди крестьян и рабочих. Но в нем указывалось и на полное довольство и богатство крестьянского сословия, а также и на то, что дворянство, как и встарь, является надежным оплотом режима и правительства. Выходило по докладу, что внутри страны, в конечном результате, все обстоит благополучно. Позже мне пришлось слышать, будто бы многие из съехавшихся тогда губернаторов, в частных беседах с министром, говорили про тревожное настроение умов в связи с именем Распутина. Будто бы говорили об упадке престижа Монарха. Если это так, то приходится заключить, что ни у одного из пятнадцати губернаторов не хватило смелости заявить о том официально, на заседаниях. Не хватило мужества у министра Штюрмера поднять эти вопросы официально на заседаниях. Иными словами, представляя Государю тот доклад о благополучии, Штюрмер сознательно обманывал Государя, скрывая от него истину.
Государь читал этот доклад в Севастополе. Два главных положения доклада — материальное довольство крестьянства и верность дворянства не могли не действовать на него успокоительно. Государь положил на докладе резолюцию, которой благодарил губернаторов и выражал надежду, что все «доложенное будет принято в серьезное соображение всеми ведомствами».
17 мая приехали в Курск. На станции торжественная встреча. Старик крестьянин с седой бородой, депутат от крестьян, стоял с деревянным блюдом, на котором была горка денег. Когда Государь подошел к нему, старик просил принять эти деньги от «их общества».
«На что же вы хотите, чтобы я употребил эти деньги? — спросил Государь. Старик молчал. Блюдо дрожало у него в руках. Глаза заморгали и он расплакался.
«На что хочешь, Царь Батюшка, тебе это лучше знать», чуть слышно шептал он. Государь подхватил чуть-чуть не упавшее блюдо и обласкал старика. Сцена эта произвела на всех незабываемое впечатление.
В Курске Царская Семья разделилась. Государыня с дочерьми, пересев в свой поезд, продолжала путь в Царское Село, Государь же с Наследником направился в Могилев.
В начале мая по старому стилю итальянская армия понесла большое поражение. На нее обрушилась сильная, хорошо снабженная артиллерией, австрийская армия под командой эрцгерцога Евгения. Итальянское командование настойчиво просило нашей помощи наступлением. Ставка решила ускорить то наше общее наступление, которое было решено на военном совете.
На рассвете 22 мая по всему фронту генерала Брусилова загремела наша артиллерийская канонада. Наша артиллерия  сметала проволочные заграждения врага, уничтожала убежища, укрепления. Вслед за этой подготовкой началось наступление по всему Юго-Западному фронту, К полудню 24 мая нами было взято в плен 900 офицеров, свыше 40.000 солдат, 77 орудий, 134 пулемета, 49 бомбометов. Войска одерживали победу за победой. К 27 мая нами уже было взято в плен 1240 офицеров, свыше 71.000 нижних чинов и захвачено 94 орудия, 157 пулеметов, 53 бомбомета и минометов и громадное количество всякой другой военной добычи. В Ставке царило приподнятое настроение. Радовались нашим победам, радовались, что помогли итальянцам. Австрийцы приостановили свое на них наступление и стали перебрасывать оттуда войска против нас.
Радостное настроение было омрачено несколько известием о гибели, ехавшего в Россию, английского главнокомандующего Китченера. 25 мая была получена телеграмма, что крейсер, на котором ехал Китченер, погиб. Государь не скрывал своего огорчения в разговорах после завтрака и обеда. Царица прислала телеграмму, в которой говорила: «Как ужасна гибель Китченера». А в письме Государю Царица писала:
«Какой ужас с Китченером. Сущий кошмар, и какая это утрата для англичан».
Через несколько времени кем-то была пущена несуразная нелепая гнусная сплетня, будто бы Китченер погиб потому, что о его пути Царица Александра Федоровна предупредила Императора Вильгельма. Сплетня полетела по России. Надо полагать, что ее распространяли немецкие агенты для развала тыла. Для подрыва престижа Монарха. Но русские люди подхватили тогда эту сплетню, и многие смаковали ее.
23 мая, по Высочайшему повелению Государя, в Ставку была привезена из Москвы икона Владимирской Божией Матери, главная святыня Успенского собора. Заступничеству именно этой иконы Богоматери народная молва приписывала много военных успехов в прошлом России.
По преданию эту икону писал евангелист Лука. Написав, он показал ее Богоматери. Пречистая сказала: «Отныне ублажат меня все роды. Благодать родившего от меня и моя да будет с этой иконой». Из Иерусалима икона перешла в Царьград.
В 12-м веке икона была перевезена в Киев сыном Владимира Мономаха В. Князем Мстиславом. Племянник последнего, Андрей Боголюбский увез икону во Владимир на Клязьме и построил для нее великолепный храм. Икона сопровождала князя в походе против крымских татар, и когда князь с войском служил молебен перед ней, икона вдруг заблистала необычайным светом.
В 1185 и в 1238 гг., при нашествии Батыя, икона чудесно уцелела при пожаре храма.
Летом 1395 года, при нашествии бича народов Тамерлана, В. Князь Василий Димитриевич, встретив врага у Коломны, по решению военного совета, обратился за помощью к Богоматери. За иконою во Владимир было снаряжено посольство. С плачем и рыданием провожали владимирцы свою святыню. Десять дней шла икона к Москве, сопровождаемая множеством народа. Вся Москва с духовенством и семьей Великого Князя вышла встречать икону на Кучково поле. И чудо совершилось. В час той встречи Тамерлан в испуге проснулся у себя в шатре, под Коломной. Он видел странный сон. С большой горы к нему спускаются многие святители с золотыми жезлами. Над ними же в воздухе, в неописуемом величии парила Святая Дева в сиянии золотых лучей. Тьмы ангелов с огненными мечами окружали Деву. Тамерлан созвал своих мудрецов и с ужасом рассказал им сон, требуя его объяснения. «Это мать христианского Бога, Бога русских», отвечали мудрецы. «Она их заступница. Не сладить с ними».
И приказал Тамерлан своим полчищам повернуть обратно. Татары ушли. «И бежал Тамерлан, гонимый силою Пресвятыя Девы», записал летописец то событие.
А на месте той встречи Москвы с иконою, 26 августа 1395 года, построили Сретенский монастырь. Икону же водрузили в Московском Успенском соборе. Для Владимира же Рублев написал список той иконы.
Этой же иконе приписывает народ избавление от врагов в 1408, 1459 и 1480 годах. Перед нею молились, собираясь в поход Великие Князья и Цари московские. При избрании патриарха жребий трех кандидатов клали на пелену той иконы, веруя, что Богородица укажет имя достойнейшего. Перед нею знатные люди присягали в верности царям своим. Верил народ, что и в 1547 году, при сильном пожаре в Кремле, когда пытались вынести икону из Успенского собора, она не сдвинулась с места и, как бы, приросла к нему. Отмечали и то, что Бородинская битва, подорвавшая силу «Антихриста», произошла 26-го августа. В этот день, а также 21 мая и 23 июня в Москве совершались крестные ходы с иконой. Сама Москва часто называется в летописях «Домом Богоматери».
Все эти факты, предания, легенды дошли до наших дней. И, когда в 1912 году, Наследник впервые приехал в Москву, Московское дворянство поднесло ему дивный образ именно Владимирской Божией Матери, окруженной собором московских святителей. Вот и теперь, Царица советовала Государю перевезти перед наступлением, хотя бы на время, икону в Ставку и, где можно, на фронт. Государь и Алексеев исполнили просьбу.
Государь со свитою и высшими чинами Ставки встретил икону на вокзале. Затем икона, с крестным ходом, с множеством народа была пронесена городом к церкви Штаба. Государь же с Наследником, встретив икону, вернулся домой на автомобиле и вышел вновь к крестному ходу, когда он подошел ко дворцу.
С иконой Государь прошел в церковь, где она и была водружена. Государь прослушал всенощную.
Прибытие иконы произвело на солдат большое впечатление. Холодновато отнесся к событию протопресвитер Шавельский. Он был Священник-реалист, больше дипломат.
30-го числа, перед иконой отслужили молебен перед дворцом. Лил проливной дождь, присутствовал Государь с Наследником. После молебна Государь приложился с сыном к иконе и пошел работать. Народ прикладывался к святыне под проливным дождем. Затем икону отвезли на Западный фронт. Там всё готовился и никак не мог перейти в наступление генерал Эверт. А он должен был поддержать Брусилова. Говорили, что Эверт просто боялся сплоховать перед Брусиловым, который был настоящим героем последних дней. Ведь на фронте разыгрывался Луцкий прорыв.
 

Глава двадцать первая
Лето 1916 года (июнь, июль, август). — Успехи на фронте к 10 июня. — Наступление. — Слухи о диктатуре. — Родзянко в Ставке 24 июня. — Совет министров 28 июня. — Полномочия Штюрмера. — Замена министра Иностранных Дел Сазонова Штюрмером. — Недовольство на Штюрмера Царицы и Распутина. — Царица в Ставке 7–12 июля. — Блестящие результаты летних операций. — Прием Государем графа Олсуфьева и Протопопова. Свидание Олсуфьева и Протопопова в Стокгольме с немцами. — Возвращение Воейкова из отпуска. — Царица в Ставке с 27 июля по 3 августа. — Царица и «Старец». — Передача образка от Распутина Алексееву. — Отъезд Распутина в Сибирь. — Румыния присоединяется к Союзникам. — Наступление фронта Брусилова. — Приезд Царицы 23 августа с детьми и Вырубовой. — Приезд Пуришкевича. — Назначение генерала Спиридовича Ялтинским градоначальником и начальникам Ялтинского гарнизона. — Прощальные визиты. — Беседа с Вел. Кн. Георгием Михайловичам и Димитрием Павловичем. — У генерала Алексеева. — У А. А. Вырубовой. — Высочайший прощальный завтрак. — Аудиенция у Его Величества. Милостивый разговор и пожалование портрета Его Величества. Отъезд из Могилева. — Аудиенция у Императрицы. — Взгляд на прошлую десятилетнюю службу по охране Царя.

Быстро промелькнул в Ставке июнь месяц. На фронте дела шли очень хорошо. Наступление армий генерала Брусилова продолжалось успешно. К 10-му июня подчиненные ему армии взяли в плен 4.013 офицеров, около 200.000 солдат, 219 орудий, 644 пулемета, 196 бомбометов, 46 зарядных ящиков, 38 прожекторов, до 150.000 винтовок, много вагонов и всякого военного материала. После некоторого перерыва, 21 июня, армии Леша и Каледина вновь перешли в наступление и к 1 июля заняли прочное положение на реке Стоходе. Отлично держался Сахаров, продвинулся вперед Щербачев, занял район Делатыня Лечицкий. Имя генерала Брусилова было у всех на устах. Но в Ставке потихоньку говорили и то, что Эверт струсил и под разными предлогами не начинает своего наступления. То есть, Брусилова не поддерживают и этим дают возможность неприятелю перебрасывать свои войска против Брусилова. Алексеев как бы подтверждал нерешительность Эверта. Брусилов негодовал. Его фронт бился один.
С чувством особого удовольствия говорили в Ставке, что Брусиловское наступление ослабило нажим немцев на Верден. Они вынуждены были снять с французского фронта несколько дивизий и перебросить их против нас. Государь работал больше обычного. Только после завтрака он уезжал на моторной лодке с Наследником за несколько верст от Могилева, где и гулял и играл с сыном. Алексей Николаевич был произведен 25 мая в ефрейторы. Он чувствовал себя не совсем хорошо и в конце июня начался курс лечения его грязями.
В половине июня начали усиленно говорить о диктатуре в тылу. Все чувствовали, что в тылу что-то неладно, большой хаос, что надо с ним покончить. Отсюда мысль о диктаторе. Забывали одно — диктаторы не назначаются.
Они появляются самочинно и сами забирают власть в руки, не спрашивая никого, нравится ли это или не нравится. Все разговоры кончились после расширения некоторых прав Штюрмера, как премьера. Пользы это не принесло. Большинство министров были настроены против него. Его же одолевала старость, и он плохо справлялся с бременем лежавшей на нем власти. К тому же против него велась теперь интрига его товарищем по должности товарища министра Внутренних дел Степановым и Директором Департамента полиции Климовичем. Каждая сторона старалась привлечь на свою сторону Распутина, через него Вырубову, а через двух последних найти поддержку в лице Императрицы.
Положение Распутина было прочней, чем когда-либо. С возвращением Вырубовой он чувствовал себя лучше. Около него появилась новая поклонница, фрейлина Никитина, дочь генерала, коменданта Петропавловской крепости. Она была другом семьи Штюрмера, и в Петрограде шутили, что она секретарь министра Внутренних дел при Распутине. Распутин сердился на ее, якобы, влияние у Штюрмера, а Вырубова сердилась на появление ее около Распутина. Красивая, крупная брюнетка, с большими глазами, не была приятна для Анны Александровны, но всё как-то уладилось благополучно. Свидания Штюрмера с Распутиным стали происходить или в квартире коменданта крепости, или на квартире одного из чиновников Штюрмера. Первое обставлялось особой конспирацией и потому сделалось известно в высших кругах, заинтриговало некоторых и было сообщено одним из информаторов даже французскому послу Палеологу, о чем он позже сам говорил мне, смеясь. Однако прежние дружеские отношения были испорчены. Распутин уже не доверял Штюрмеру, требовал особого внимания. Штюрмер же боялся огласки, хитрил и начал стараться отделаться от управления министерством Внутренних дел. Только этого и нужно было Степанову с Климовичем.
24 июня в Ставку приезжал председатель Государственной Думы Родзянко. Ни Государь, ни окружавшие Его лица не принимали Родзянко всерьёз. Некоторые знали его по Петербургскому свету. Отдавали должное его громкому голосу, но и только. Самомнение его возрастало с каждой сессией. В этот приезд он смело посоветовал Государю заменить Штюрмера адмиралом Григоровичем, а вместо князя Шаховского, про которого в Петрограде шла молва, что его поддерживает «Старец», он советовал взять его товарища по Государственной Думе Протопопова. Государь поблагодарил за советы и затем вышучивал за них Родзянко. Царица не любила Родзянко за его явно недоброжелательное отношение к «Старцу» и за его излишнюю болтовню.
28 июня Государь принимал Совет министров, причем подчеркнул свое милостивое отношение к Штюрмеру.
На этом совещании был похоронен вопрос о диктатуре. Вместо диктатуры, на утверждение Государю поднесли 1 июля постановление Совета министров «О возложении на председателя Совета министров объединения мероприятий по снабжению армии и флота и организации тыла». Конечно, это было не под силу Штюрмеру.
3-го июля Штюрмер был вызван в Ставку и в этот приезд он сумел, не предупредив никого из своих друзей, получить от Государя назначение на пост министра Иностранных дел, вместо Сазонова. Его сокровенная мечта. Об этом не знал никто. Не знала даже Царица. Государь отправил Сазонову письмо, которым освобождал его от должности. То письмо Сазонов получил 7 июля, живя на даче в Финляндии, и тотчас, ответным письмом поблагодарил Государя за оказанное ему в ответственные моменты доверие и пожелал ему «долго и славно» царствовать.
Государь считал, что в России министр Иностранных дел должен быть лишь исполнителем воли Государя, который лишь один руководит имперской политикой, один направляет ее. Так завещал ему отец — Александр III. И он уже давно был недоволен Сазоновым. Сазонов слишком ухаживал за союзными державами и слишком любил угождать им. Это не нравилось. Государь был самым верным и стойким другом наших союзников, но он не допускал, чтобы его министр выступал впереди его. Иностранная политика это — дело Монарха. Он один ответственен перед Россией и историей.
К тому же, Сазонов слишком усердно принял сторону общественности и Прогрессивного блока. Его истерическое, неприличное поведение в июле и августе 1915 года не было забыто. Таких вещей Государь не забывал. Государь лучше, чем кто-либо, знал и понимал все достоинства и промахи Сазонова. Последней каплей, переполнившей чашу долготерпения Государя был вопрос о даровании Польше конституции.
Сазонов, заигрывавший с поляками, представил Государю 16 июня проект этой конституции. Государь повелел обсудить вопрос в Совете министров. Последний нашел дарование конституции полякам теперь несвоевременным. Этот факт и решил окончательно удаление Сазонова.
Новое назначение Штюрмера произвело сенсацию и большой шум в обществе и среди дипломатического мира. Сплетники всяких категорий приписали это назначение проискам «немецкой партии» при Дворе, Царице и Распутину. Они не только им поверили, но и стали повторять их. Они даже предприняли кое-какие шаги, чтобы отстоять Сазонова, чем еще больше повредили ему в глазах Государя. Министр Иностранных дел, которого слишком любят иностранцы и их дипломаты, — уже подозрителен для своего Монарха, для своей страны.
Но, вместе со своим назначением, Штюрмер добился у Государя, в ту свою поездку в Ставку, и еще двух новых назначений. Министром Внутренних дел был назначен сенатор Александр Хвостов (занимавший пост министра юстиции), а министром юстиции — сенатор Макаров. Назначения были подходящие. То были честные, благородные люди, с соответствующим служебным стажем и опытом. Но назначения были сделаны без предварительного согласия тех лиц, что обычно Государь не делал.
Все эти назначения и, особенно, назначение Штюрмера, очень смутили Царицу. Она не одобряла их, была удивлена и решила немедленно ехать в Ставку, считая, что там кто-то стал нехорошо влиять на Государя.
Штюрмер, по мнению Царицы, не годился на новую роль. Макаров уже скомпрометировал себя на посту министра Внутренних дел, а Хвостов, дядя Алексея Хвостова, несправедливо преследует Сухомлинова и очень стоял за его арест. [101] К тому же и «Старец», который «понимает и чувствует всё правильно» , узнав про назначение Штюрмера, пришел просто в ярость. Он повидался с Вырубовой и всё повторял: «С этим ему будет конец, «крышка». По просьбе «Старца» Царица ваяла с собой Вырубову и 6-го числа выехала в Могилев.
Приехав в Могилев 7-го июля, Царица пробыла там по 12 число. Едва ли она не улавливала, едва ли не понимала чисто женским инстинктом ту антипатию, с которой ее встречали военные, исключая, конечно, свиту Государя. Но Царица считала, что долг жены-друга повелевает ей приезжать время от времени и подкреплять морально Государя. А «Старец» не раз говорил, что поездка Царицы на фронт принесет помощь войскам. Царица верила в это. А в Ставке перешептывались: — «Опять приехала».
На Государя приезд супруги производил всегда самое благотворное впечатление. Близкие люди знали, как любил Государь эти приезды. Их Величества составляли исключительное, по взаимной любви и дружбе, супружество. Трудности, сплетни лишь сплачивали их. И, будучи доволен приезду Царицы, Государь считал, что и все окружающие довольны этому. В этом он жестоко ошибался. Но этого ему, конечно, никто не высказывал.
Пребывание Царицы в Могилеве совпало с видимым затишьем на фронте. С 1-го по 15 июля в армиях Брусилова шла перегруппировка войск. 15-го же июля все его армии перешли снова в наступление. На Ковельском направлении шли упорные бои. С большими потерями наши армии одерживали всё новые и новые победы. По общему подсчету, за время с 22 мая по 30 июля армиями фронта генерала Брусилова было взято 8.255 офицеров, 370.153 солдата, 496 орудий, 144 пулемета, 367 бомбометов и минометов, около 400 зарядных ящиков, около 100 прожекторов, громадное количество винтовок, патронов, снарядов и всякого иного военного материала.
В конечном результате, армии Юго-Западного фронта взяли на Севере часть нашей территории, а в центре и на левом фланге вновь завоевали часть Восточной Галиции и всю Буковину. Вся эта операция связана с именем Брусилова. Его имя и имена командовавших армиями: Лечицкого, Щербачева, Каледина, Сахарова, Леша передавались с гордостью. В то же время очень критиковали бездействие генерала Эверта, не поддержавшего наступление Брусилова. Это бездействие было настолько очевидно вредным, что даже проникло в сознание массы солдат. Там это было понято упрощенно. Молва называла Эверта изменником и считала, что он не наступал, чтобы помочь немцам.
Следующие месяцы наступление Брусиловских армий продолжалось не менее интенсивно, и к концу октября приостановилось. К тому времени наши армии взяли в плен до 450.000 солдат и офицеров и вывели из строя у противника убитыми и ранеными до полутора миллиона человек. Блестящая страница русской военной истории.
18 июля Государь принимал члена Государственного Совета графа Олсуфьева и члена Государственной Думы Протопопова. Оба они были в составе той нашей парламентской группы, что ездила летом с визитом в союзнические страны. Протопопов возглавлял группу. Возвращаясь в Россию, они имели в Стокгольме свидание с немецким агентом Варбургом. Свидание это наделало много шума. После же назначения Протопопова министром, это свидание было раскрашено левою общественностью, как шаг к заключению сепаратного мира, делавшийся чуть ли не Их Величествами. Ввиду последней сплетни, на нем надо остановиться.
Александр Димитриевич Протопопов, товарищ председателя Государственной Думы, председательствовал той группой визитеров. Он произвел заграницей такое чарующее впечатление, что ему, со всех сторон говорились комплименты, а Английский Король даже посоветовал Государю использовать его в качестве министра. И Протопопов и Олсуфьев любили поговорить, и часто больше, чем надо было. Возвращаясь из Англии в Россию, они ехали с веселыми попутчиками. В Стокгольме известный русский журналист Колышко угостил путешественников хорошим завтраком, после которого Олсуфьев высказал желание побеседовать с кем-нибудь из интересных немцев. Колышко (который при Временном правительстве привлекался по шпионажу) схватился горячо за эту мысль и часа через три у него был устроен чай, на котором были: Олсуфьев, Протопопов, супруги П., Стокгольмский банкир Ашберг и немец Варбург, прикомандированный к Германскому посольству, как консультант по продовольственным делам. Его брат — банкир в Гамбурге. Часа полтора длилась интересная беседа.
Варбург высказал мысль, что Германия ничего против России не имеет, что дальнейшее продолжение войны бесцельно, что войну вызвала Англия, что она одна извлечет из нее пользу, что она хочет мирового господства и что дружба с Германией дала бы России гораздо больше, чем союз с Англией, что Англия не позволяет Государю заключить сепаратный мир. Все развивалось красиво, логично, кое-кто противоречил и, наконец, разошлись так же просто, как сошлись.
По приезде в Петроград, Протопопов, со свойственным ему легкомыслием, рассказывал повсюду о Стокгольмской беседе, причем мало-помалу придал ей некое серьезное значение, которого она не имела. Разговор заинтересовал министра Сазонова. Он пригласил к себе Протопопова, доложил Государю, и Государь, по совету министра, вызвал и Протопопова и Олсуфьева. Протопопов подробно доложил обо всей поездке группы и передал с точностью разговор с немцами. Он произвел на Государя самое хорошее впечатление. Сам же Протопопов был положительно очарован Его Величеством и, как любил повторять затем, влюбился в Государя. Беседой заинтересовались и обе Императрицы.
Граф Д. А. Олсуфьев, камергер, член Государственного Совета по выборам от Саратовского земства, один из инициаторов Прогрессивного блока, богатый человек, либерал и большой говорун, был лично известен Их Величествам. Его родственница состояла при Вел. Кн. Елизавете Федоровне. Он знал всю свиту. Был приглашен к высочайшему столу. Свита хотела, чтобы и он рассказал Государю о поездке парламентской группы. Гофмаршал Долгорукий учил его: «Когда после обеда в саду Государь на тебя уставится, ты и подходи и начинай»... — Кончился обед, — рассказывал мне граф, — все в саду. Государь гулял с Лейхтенбергским. Потом остановился и смотрит на меня. Я и решил, что Государь «уставился», по выражению Вали Долгорукого, и подошел. Мы отошли в аллею. Государь стал расспрашивать про поездку и просил рассказать попросту. Я и доложил свои впечатления.
Англичане поразили графа своей национальной силой, сознанием ее, верой в нее. Французы — героизмом. Бриан был очень важен, высокомерен, даже не предложил сесть. Пуанкаре просил передать Его Величеству, премьеру и министру путей сообщения Трепову просьбу, чтобы Мурманская дорога была закончена к осени. Министры и были предупреждены. Но ни один из них не доложил о этом Государю. Государь вспомнил Пуанкаре и как тот предвидел войну и говорил:
«Ваше Величество, я чувствую войну в воздухе».
Государь спросил графа, не видел ли ой Альберта Томаса, и, услыхав — нет, сказал: «жаль, что вы с ним не познакомились, это замечательный человек». Разговор продолжался 25 минут. Подбежал Наследник. Олсуфьев не удержался сказать: «Ваше Императорское Величество, какая прелесть Ваш Наследник Цесаревич». Государь улыбнулся и ответил: «Это единственное мое утешение».
Граф Олсуфьев был очень доволен беседой. Государь показался ему «здоровым, очаровательным, тонким человеком». Про разговор с немцами в Стокгольме Олсуфьев не говорил. Графу показалось, что в Ставке на Государя очень давили представители иностранных держав. Давили, скажем мы, старались влиять, но и только. Никто так твердо и самостоятельно не вел русскую национальную линию с иностранцами, как Император Николай Второй, Слабость в этом отношении Сазонова, его угодничество перед союзниками были одной из причин его увольнения. Этой излишней угодливостью страдала Ставка Вел. Кн. Николая Николаевича.
Граф Олсуфьев был принят Императрицей Александрой Федоровной. Императрица показалась ему сухой, холодной, не знающей о чем говорить. Это не удивительно. Царица считала графа москвичом и близким к оппозиционному окружению Вел. Кн. Елизаветы Федоровны. У Императрицы Марии Федоровны прием графа был теплый, симпатичный обаятельный.
Зимою 1916 года граф Олсуфьев оказался в явной оппозиции правительству. Одна из его речей в Гос. Совете была очень резка.
21 июля вернулся из отпуска мой начальник генерал Воейков. Его возвращение произвело настоящую сенсацию. В ту поездку он, кажется, кончил с финансированием своей Куваки. Он показал чек на миллион рублей Наследнику, с которым очень дружил. Наследник побежал и рассказал о миллионе и Государю, свите и всей прислуге. Вскоре все только и говорили о Воейкове, Куваке и о миллионе. Мы, подчиненные генерала, кажется, радовались больше всех, что он разделался, наконец, с Кувакой, которая так много вредила ему в глазах общества. 27 июля в Могилев вновь приехала Царица. Ей снова нездоровилось. Накануне своего отъезда Государыня видела у Вырубовой «Старца». Он лишь за несколько дней перед тем вернулся из Сибири. Он уже успел передать через Вырубову, что на фронте не надо очень упорно наступать. Что всё равно победа будет на нашей стороне. Не надо лишь торопиться. Это только увеличивает потери. Царица привезла и лично передала Алексееву образок от «Старца».
Пробыв в Могилеве неделю, Царица уехала 3 августа в Царское Село. То был период прилива религиозного увлечения «Старцем».
Он совпадал, обычно, с его отсутствием. Вызывался предстоящим отъездом. 6 августа Царица видела «Старца» у Вырубовой. Он передал для отсылки Государю привет и цветок. 7-го Царица исповедывалась, а 8-го причащалась. 9-го Распутин уехал в Сибирь. С ним поехали его поклонницы: Вырубова и Ден. Они ехали в Тобольск поклониться мощам вновь прославленного угодника. Перед отъездом Распутин имел длинный разговор со Штюрмером и советовал ему видеть почаще Царицу и советоваться с ней по всем делам государственным. — Она, ты знаешь, парень, ух какая, всё знает, всё понимает лучше нас. Так говорил «Старец».
Совет этот Штюрмер выполнял усердно. В этот период по Петрограду пошла сплетня, что Царица хочет быть регентшей, дабы облегчить уставшего Государя. Слух шел от одной дамы, близкой Штюрмеру, и потому считали его верным. Слух дошел и до иностранных посольств, которые легкомысленно верили ему, слишком полагаясь на своих светских информаторов обоего пола. У посла Палеолога эти сплетни отразились даже в его воспоминаниях, изданных в Париже, не к чести серьёзного автора-дипломата.
В начале августа Румыния, после долгого колебания и бесконечных переговоров, стала на сторону союзников. Штюрмер считал это своим дипломатическим успехом. Кто знал, как работал над этим Сазонов, подсмеивались. Генерал Алексеев смотрел на присоединение к нам Румынии пессимистически. Румынская армия была в весьма плохом состоянии. Была необучена и плохо снабжена всем необходимым. Присоединение Румынии к союзникам только лишь увеличивало длину нашего фронта войны и возлагало на Россию новую тяжелую обязанность по охранению Румынской территории и по помощи Румынской армии. То была тяжелая для нас обуза. Военные, понимавшие дело и знавшие истинное плачевное состояние Румынии, бранились. Дальнейшее показало, насколько эти пессимисты были правы. Вскоре в Ставке появилась Румынская военная миссия. То были блестящие, элегантные, в красивых формах, офицеры.
18 августа Юго-Западный фронт перешел в наступление всеми своими армиями. Снова стали приходить хорошие вести об успехах.
В этот день Государь принимал генерала Безобразова, о чем много говорили. Безобразов Владимир Михайлович, лейб-гусар Его Величества по началу службы, бывший командир Кавалергардского Ее Величества Марии Федоровны полка, командир Гвардейского корпуса, один из представителей русской родовитой аристократии, — подвергся жестоким нападкам и нареканиям за действия на Стоходе. В прошлое наступление фронта Брусилова, Безобразов, как начальник гвардейского отряда на Стоходе, со своим начальником штаба, графом Игнатьевым, как утверждали тогда военные того фронта, были виновниками больших потерь гвардии. Вследствие плохой предварительной рекогносцировки, часть гвардии была заведена при наступлении в болото и подверглась жесточайшему артиллерийскому, пулеметному и авиационному огню неприятеля. Действительными виновниками той катастрофы были два офицера Генерального штаба, производившие ту рекогносцировку, но ответственность пала, прежде всего, на высшее гвардейское начальство. Это начальство: Безобразов, командиры 1-го корпуса В. Кн. Павел Александрович, 2-го корпуса генерал Раух и Начальник штаба граф Игнатьев, по утверждению Брусилова, не отвечали своему назначению. Блестящая гвардия находилась в прекрасных руках для мирного парадного времени, но не для войны. Отовсюду шли жалобы. Родзянко, у которого сын был в Преображенском полку, а три племянника в Кавалергардском, после боев на Стоходе, посетил некоторые места того фронта, беседовал с Брусиловым и наслушался много жалоб, как от Брусилова, так и от молодежи. Все возмущались и просили доложить Царю. По уговору с Брусиловым, Родзянко написал ему о том письмо, а тот, при своем уже письме, сообщил всё Алексееву, прося доложить Государю о смене того высшего начальства. Со своей стороны и Царица, наслышавшись много в Петрограде, неоднократно писала Царю о том, что все винят Безобразова за напрасные потери и советовала сместить Безобразова.
Выслушав доклад Алексеева, по совещанию с ним, Государь сместил Безобразова, Вел. Кн. Павла Александровича, Рауха, Игнатьева и еще несколько более мелких начальников. Начальником Гвардейского отряда, который стали называть Особой армией, был назначен генерал Гурко.
Теперь, представившись Государю, Безобразов получил отпуск для лечения на Кавказ и просил Государя, если поправится, дать ему соответствующее назначение на фронте, что ему и было обещано.
23 августа в Могилев приехала Царица с детьми и с А. А. Вырубовой. Все остались жить в поезде. Приезду Великих Княжен, после Государя, больше всех был доволен Князь Игорь Константинович, дежурный флигель-адъютант. Отлично воспитанный, как все Константиновичи, молодой Князь не успел еще схватить правильную манеру почтительного отношения к Государю при посторонних, оставаясь родственником, что безукоризненно и красиво подчеркивали старшие Великие Князья. У Игоря Константиновича это выходило угловато, не в его пользу. Вел. Кн. Дмитрий Павлович забивал Игоря Константиновича своею элегантностью и красивой развязностью. Тогда он еще не был настроен против Их Величеств и был любим всей Царской Семьей. Он много забавлял всех тем летом. Позже я спрашивал себя, не в этот ли приезд Царицы с Вырубовой, встречавшийся с ними ежедневно в поезде, Димитрий Павлович стал понимать о пагубной роли Вырубовой и «Старца», что натолкнуло его, три месяца спустя, принять участие в заговоре против Распутина.
После описанных выше случаев с предложением мне министром Алексеем Хвостовым должностей Астраханского губернатора и Одесского градоначальника, я попал в кандидаты на получение какой-либо должности по администрации. Почему я решил уходить с моего места при Государе? Не знаю. Да позволено мне будет не углублять этого вопроса, а сказать одно слово — судьба.
И вот, в августе, приехавший в Ставку, новый министр Внутренних Дел Александр Хвостов (дядя Алексея Хвостова), сообщил генералу Воейкову об освободившихся вакансиях градоначальников в Ростове на Дону и в Ялте, где, умиравший генерал Думбадзе подал в отставку. Министр просил доложить о том Государю в связи с моим именем. Воейков доложил Его Величеству и, вызвав меня в тот вечер, передал мне следующее: Государь повелел сообщить министру Внутренних дел, что генерала Спиридовича Его Величество в Ростов на Дону не отпустит, а в Ялту никого другого, кроме Спиридовича, не назначит.
Это повеление Его Величества уже и передано министру Внутренних Дел. Объявив мне это, генерал Воейков поздравил меня с таким лестным отзывом Его Величества и посоветовал поехать спешно на вокзал, представиться министру и поблагодарить его. Я поблагодарил генерала. Мы расцеловались. Никто не выдвигал меня так по службе, как генерал  Воейков. Переодевшись в соответствующую форму, я поспешил на вокзал. Вагон министра еще ждал своего поезда. Я представился своему будущему начальнику и поблагодарил за выставленную им мою кандидатуру. Хвостов очень симпатично заявил мне, что он тут не при чем и поздравил меня с лестной оценкой моей службы, которую он услышал здесь и с лестной формой, в которую Государю угодно было облечь мое назначение. Я откланялся.
Вскоре затем, увидев меня у пристани, Государь подошел ко мне и сказал: «Поздравляю вас Ялтинским градоначальником. Но не торопитесь уезжать туда. Поживите еще здесь». Государь милостиво пожал мне руку. Я благодарил Его Величество. С этого момента меня начали поздравлять с новым назначением.
Моим заместителем был предназначен один из моих помощников полковник В. X. Невдахов. Этим назначением обходился мой старший помощник полковник М. К. Эвольд-Измайлов, которого не хотели отзывать из Киева, где он с командой нес охрану Императрицы Марии Федоровны. Это было несправедливо. М. К. Эвальд-Измайлов был и старше и опытнее Невдахова. Он был выдающийся офицер по своим нравственным качествам. Но так случилось. Да простит он и мне эту допущенную относительно его несправедливость.
24 августа, опять на пристани, Государь вновь подошел ко мне, подал руку и сказал: — Я второй раз подписал ваше назначение.
Должно быть моя физиономия очень ярко выразила удивление, потому что Государь, улыбнувшись, прибавил:
— Я подписал приказ по военному ведомству.
Государь назначил меня и начальником Ялтинского гарнизона. Совмещение этой последней должности с должностью градоначальника Государь считал для Ялты необходимым. Я был очень рад этому.
24 августа уезжал в отпуск лейб-хирург С. П. Федоров. Я попрощался с ним, а затем и проводил его на вокзал. Он уверял меня, что я скоро вернусь обратно в Петроград, но, как и почему, не объяснял, а только загадочно улыбался и говорил — увидите. Так как он попросту и зачастую разговаривал с Государем и дружил очень с Ниловым, можно было делать всякие хорошие предположения.
25 августа я больше часу провел с доктором Ее Величества Боткиным. Я пришел к нему попрощаться, а он, по поручению Царицы, прочел мне целую лекцию о постановке дела призрения раненых в Ялте и дал указания, что там надо делать, на что надо обратить внимание. По его мнению, там предстояло много работы, и он советовал мне побывать в Петрограде у принца А. П. Ольденбургского и получить от него указания и полномочия. Я съездил с ним в поезд, он впустил капли в глаз Вел. Кн. Анастасии Николаевны и условился с А. А. Вырубовой, когда я смогу приехать к ней попрощаться. Затем мы с ним еще немного позанимались.
Днем мне протелефонировал Воейков и начал шутливым топом: — Я только что прочел в агентских телеграммах, что состоящий в распоряжении Дворцового Коменданта, генерал-майор Спиридович назначен Ялтинским градоначальником. И вот я поздравляю вас; а я этого не знал! — дальше он снова поздравлял и говорил много хорошего.
Я пошел помолиться у Владимирской Божией Матери.
Вечером, в военном кинематографе Вел. Кн. Сергей и Георгий Михайловичи много шутили со мной, вспоминая Ялту. Георгий Михайлович просил зайти, т. к. ему надо о чем-то поговорить серьезно.
Сергей Михайлович шутил, с кем же он будет собирать грибы. Однажды мы собирали с ним грибы в лесу около моей дачи; он подружился с моей дочерью, пил затем у нас чай. В частной жизни он был приятный, остроумный собеседник. Встретился с Н. А. Базили, дипломатической канцелярии. Он стал критиковать мой отъезд; надеялся что мы, все-таки, встретимся скоро по службе, но не в Крыму, а в Петрограде. Граф Граббе, командир Конвоя, присоединился к нему и тоже желал встретиться поскорее в столице.
28 августа, условившись с Дворцовым комендантом, я уже не пошел, как всегда, на пристань с Его Величеством. Генерал представлял всем полковн. Невдахова, как моего преемника. Нервы напряжены до крайности. Как всегда, в последние дни охраны, все кажется, что вот что-нибудь случится. 29 числа, в три часа дня, Государь осматривал у вокзала санитарный поезд члена Думы Пуришкевича. На платформе выстроилась большая, около батальона, воинская часть и прислуга поезда. Сам Пуришкевич, в походной форме, в погонах статского советника, с Владимиром на шее, молодцевато отчетливо отрапортовал Государю. И когда Государь подал руку, он низко склонился и поцеловал Государю руку. Момент был великолепен. Государь поздоровался со строем. Ответили лихо, весело. Осмотрев весь поезд, Государь был очень доволен. Особенно понравилась солдатская походная библиотека. Государь горячо благодарил Пуришкевича и весь персонал. Когда Государь уходил, все кричали ура, весь батальон махал фуражками, сестры платками. Пуришкевичу все жали руку, поздравляли. Среди солдат и офицеров на фронте он был очень популярен. У него всегда все было.
В тот же день я прощался с командой. Поблагодарил за службу, желал успехов, передал, что Дворцовый комендант принял от меня в последний раз наградной список к 6-му декабря и обещал, что все награды будут даны. Мне поднесли икону Спасителя. Расцеловался со всеми. У многих слезы на глазах, некоторые просто плакали. Благодарили задушевно. Схватили и стали качать. Вынесли в автомобиль на руках. Расстроился я сам очень.
30 августа Дворцовый комендант передал мне, что на вопрос, когда Его Величеству будет угодно принять меня, он получил в ответ, что Его Величество сообщит, когда примет меня. В эти последние дни генерал Воейков почти каждый вечер приглашал меня к себе после обеда. Мы много говорили с ним о будущем. Он посвятил меня в организацию «здравниц» Ее Величества вообще, и в Крыму в частности.
Наступили дни прощальных визитов. Я начал с Великих Князей. Вел. Кн. Сергей Михайлович был болен, не мог меня принять, и я у него лишь расписался. Вел. Кн. Георгий Михайлович спросил, правда ли, что идет большая пропаганда в войсках.
Я ответил, что — да и высказался о том, что, прежде всего фронт надо оберечь от таких господ, как А. И. Гучков и ему подобные. Гучкова, — сказал я, — нельзя и близко подпускать к фронту. Он вносит разврат в среду старших начальников и в офицерство. В смысле развала армии это самый опасный человек. Я развил эту тему.
Великий Князь слушал внимательно и сказал, что при случае он передаст наш разговор Его Величеству.
С Вел. Кн. Дмитрием Павловичем прощание вышло еще более необычайным. Великий Князь встретил меня очень любезно. Он сказал, что сперва он не любил меня, так как ему наговорили на меня всяких нехороших вещей, но, с годами, узнав меня, он переменил свое мнение, и вот, теперь, расставаясь, даже высказывает всё это мне и заверяет меня в своей симпатии. Я поблагодарил и стал откланиваться, но Великий Князь задержал меня, вновь усадил, предложил курить, сам закурил и спросил мое мнение про текущий момент, намекая на Распутина. Считая Князя храбрым офицером (он даже получил Георгия), но очень легкомысленным и несерьёзным человеком, я уклонился от обстоятельного ответа и отшутился тем, что он, как родственник, может легче, чем мы, говорить с Его Величеством на эту тему. Князь расхохотался и просил высказать ему мнение насчет генерала Джунковского. — Только откровенно, — прибавил он. — Правду скажите.
Я знал, что сестра Джунковского, фрейлина, была воспитательницей Великого Князя и его сестры Марии Павловны, когда они были детьми, в Москве. Великий Князь любил генерала. Вопрос поставил меня в трудное положение. Но я решил быть искренним. Я высказал следующее:
— Генерал Джунковский очень хороший человек; по отношению ко мне был всегда очень хорош, но как товарищ министра, заведующий полицией, он был никуда негодным и принес делу много вреда. Во-первых, он уничтожил работу политической полиции по освещению войск, т. е. уничтожил агентуру в войсках и во флоте. Благодаря этому, правительство не знает, что делают революционеры в войсках, а работа у них идет, особенно во флоте. А. И. Гучков, по приказу Джунковского освобожден от негласного наблюдения, которое за ним велось. А он ведет самую пагубную интригу против Государя. Во-вторых, не понимая совершенно дела политического розыска, не зная революционного движения, Джунковский уничтожил Охранные отделения в провинции и передал агентуру снова в руки Губернских жандармских управлений. То есть, вернулся к той старой, отжившей системе политического розыска, которая была изменена умным и опытным министром Плеве, большим знатоком революции и полицейского дела. Недаром же его и убили социалисты-революционеры. Сделал это Джунковский, дабы угодить общественности. Уничтожены Охранные отделения — и Джунковскому пели дифирамбы. Думали, что он уничтожил совсем розыск, но он не уничтожил его, а только из опытных, хороших по организации рук передал в неопытные, дурные, старые. В-третьих, что самое главное, Джунковский провалил самого главного информатора, «сотрудника» Департамента Полиции большевика Малиновского, ведшего, под руководством Белецкого, разрушительную работу среди большевиков и освещавшего перед войной самый центр большевизма — Ленина и его окружение.
Это уже не только ошибка, не только политическое невежество, эго преступление по должности. За подобное действие, за раскрытие сотрудничества Евно Азефа на Департамент Полиции, Лопухина судили и по суду сослали в Сибирь... Вот, что такое Джунковский. Очаровательный светский и свитский генерал и вредный для государства высший начальник политической полиции.
Если у нас что случится в смысле революции, в том будет большая доля вины Джунковского, — так закончил я.
Я увлекся, у меня вышла целая лекция. Князь слушал внимательно. Поблагодарил. Мы распрощались хорошо. Много позже, уже в эмиграции, когда я читал лекции по истории России в организации Димитрия Павловича, Великий Князь сам напомнил мне однажды тот наш разговор. Он соглашался, что революцию делают далеко не одни патентованные, партийные революционеры...
Я зашел попрощаться к генералу Алексееву. Пожелав мне успеха на новом месте, генерал сказал: — ну, что же была у вас служба, теперь в Ялте будет житие!
В Морском отделе Ставки мне разъяснили, что, как Начальник Ялтинского гарнизона, я подчиняюсь Начальнику морских сил, адмиралу Колчаку.
Я навестил А. А. Вырубову в ее купэ, в поезде Ее Величества. Я придал беседе подчеркнуто светский характер. Ни слова о политике. Спросил о здоровье, помогла ли ей Евпатория, была ли довольна моими людьми в Крыму. Говорили друг другу приятные вещи. Оба были неискренни. Я не подавал виду, что знаю про ее интригу против меня с Хвостовым. Она смотрела на меня ясными, детски невинными глазами и мечтала о Крыме. О том, как хорошо и приятно в Ялте. Сказала, что Их Величества очень довольны, что будут иметь в Ялте своего человека. Я оказал, что я счастлив этому и звал приезжать в Ялту поскорее. Просила писать про раненых.
Сделал визиты старшим чинам Ставки. Попрощался с лицами Свиты Государевой, со всеми спутниками по поезду «Литера В.» Трогательно расстался с адмиралом Ниловым. Хороший то был человек. Он очень любил Государя. Много тревожных часов пережили мы с ним во время плавания за годы революции. Мало кто знал это. То касалось охраны.
Попрощался дружески с бароном Р. А. Штакельбергом. То был человек долга и с «принципами».
Сделал я визит и, состоявшему при Ставке, генералу Александру Давыдовичу Гескету, бывшему Начальнику Привислянских железных дорог. Он очень был дружен с моим покойным начальником, Дворцовым комендантом Дедюлиным. Отец Гескета, из древнего английского рода, в молодости состоял воспитателем Принца Александра Георгиевича Ольденбургского, того самого, который теперь, во время войны, наводил на всех страх по санитарной части.
Младший его сын, Александр Давидович, которому я делал прощальный визит, окончил 1-ый Кадетский корпус, Николаевское Инженерное училище и Николаевскую Инженерную Академию, участвовал в Русско-Японской войне. Великая война застала его Начальником Привислянских железных дорог. С оставлением нами Края, генерал Гескет был прикомандирован к Ставке. Его считали большим знатоком своего дела и очень ценили.
31 августа я был приглашен к прощальному высочайшему завтраку. Я был в парадной форме. За завтраком была вся Царская Семья. Завтракали в палатке, в саду. Вот меню того памятного для меня завтрака. На толстой бумаге, в восьмую долю листа, украшенной золотым государственным гербом, отлитографировано рукописью:
Завтрак
31 августа 1916 г.
Суп-похлебка.
Пирожки.
Сиги на белом вине и раки с рисом.
Левашники с яблоками.
Слива.
За завтраком я встретился дважды глазами с Императрицей. Она потупила взор. То же невольно сделал и я. После завтрака я прощался с Великими Княжнами и с Наследником. Они, смеясь, говорили про Ялту. Я звал их приезжать скорее туда. Мне было сказано, что Ее Величество еще не прощается со мною, а примет меня в Царском Селе. К Его же Величеству я должен был явиться в 4 часа дня.
В назначенный час я был во дворце. В парадной форме. Камердинер Его Величества пригласил меня в кабинет Государя. Я вошел, волнуясь. Государь стоял около письменного стола. Подав мне руку, Государь поздравил еще раз с назначением.
— Как бы я хотел быть на вашем месте и ехать в Ялту, — сказал Государь, улыбаясь. Государь стал перебирать все десять лет моей службы при нем, в Царском Селе. Это была простая, задушевная беседа воспоминаний... Поблагодарив несколько раз за службу, Государь подал руку. Я преклонил колено и прильнул к ней. Государь поднял меня за локоть и, взяв со стола большой свой фотографический портрет с подписью, подал мне его со словами — Это вам на память о службе при мне.
Едва я вышел за дверь, как генерал Воейков, с присущим ему шармом, отобрал от меня портрет, сказав, что его сейчас привезут ко мне домой. Через полчаса ко мне, в гостиницу, явился гоффурьер с большим футляром. В нем находился пожалованный мне Его Величеством портрет, но вложенный в великолепную раму серого птичьего глаза с серебряной отделкой. Императорская корона украшала раму сверху. Четыре венка с концами в стиле ампир были по углам, а два двуглавых орла украшали ее по сторонам. То была последняя и самая дорогая для меня награда за всю мою двадцатипятилетнюю службу Царю и Родине при Империи.
В тот же день я уехал в Царское Село сдавать должность. Там же я должен был распрощаться окончательно с генералом Воейковым.
Проехать в Киев и представиться Императрице Марии Федоровне мне, по обстоятельствам военного времени, не удалось. Я увидел вдовствующую Императрицу уже после революции, в Крыму, и тогда просил у Ее Величества извинения, что не мог представиться в 1916 году.
В Царском Селе я сдал должность полковнику Невдахову. Донесли рапортами Дворцовому Коменданту, явились ему. Формально все было кончено.
Через несколько дней меня приняла, вернувшаяся из Могилева, Императрица Александра Федоровна. Я был приглашен в Александровский дворец. Мне пришлось довольно долго ждать, так как Царица принимала нового обер-прокурора Синода. Видимо, Государыня заговорилась с ним.
Меня попросили в гостиную Ее Величества. Государыня стояла, сложив руки у талии. Она казалась очень усталой. Улыбнувшись и сжав губы, Государыня подала руку с легким поклоном головы.
Она обратилась ко мне с несколькими фразами относительно Ялты. Вспомнила несколько дам ялтинских, принимавших участие в благотворительном базаре. Попросила меня не беспокоить жену генерала Думбадзе с выселением из их казенной квартиры, где лежит больной генерал. Я успокоил Ее Величество, что подыщу себе квартиру и думаю, что министерство не откажет мне в деньгах. Потом Царица стала кланяться и подала мне руку. Я поцеловал руку, Царица направилась к двери. Я вышел.
Какая странная женщина, думал я, едучи домой. Ни слова благодарности за десятилетнюю службу по охране Ее супруга, Ее сына, а за охрану Ани, в Крыму, в письме благодарила моих людей. Странная, но, безусловно, хорошей души человек.
Позже генерал Воейков писал мне: «Когда заходила речь о вашей деятельности, Царица всегда лично мне выражала полное к вам доверие и благорасположение, но в одном вопросе была против моего постоянного ходатайства перед Его Величеством — о назначении вас Петроградским градоначальником».
И, действительно, 22 сентября того же года, в письме Государю, Царица пишет, между прочим: «Протопопов ищет заместителя Оболенскому, так как это более чем необходимо. Он, было, наметил Спиридовича, я сказала, что нет, что мы с тобой это обсудили еще раньше и нашли, что он больше подходит для Ялты, чем для столицы».
Прощальной аудиенцией у Царицы как бы ставился последний штрих на моей службе в царской охране. Десять с половиной лет я мог с успехом выполнять возложенную на меня почетную обязанность только благодаря моим подчиненным и моим начальникам. Первыми у меня были младший чины охраны т. е. запасные унтер-офицеры армии, гвардии и флота, и жандармские офицеры: полковники Эвальд-Измайлов, Управин, Невдахов, Озеровский. Таких подчиненных, по их редко хорошим служебным и нравственным качествам, могла дать только Русская Императорская Армия.
Моими начальниками были: министр Императорского Двора граф Фредерикс, как главный начальник охраны Его Величества (1906–1916) и Дворцовые Коменданты, генералы: Трепов (1906–1907), Дедылин (1907–1913) и Воейков (1913–1916). Эти, столь разные по характеру и по уму четыре человека, были по отношению ко мне настолько хорошими начальниками, что я затрудняюсь сказать, который из них был лучше.
Все они своим доверием, своею поддержкою, своими поощрениями лишь помогали нам свято и толково исполнять наш долг.
Наконец, я распрощался и с генералом Воейковым. Мы были связаны только службой. Но эта служба спаяла нас, и я унес о нем самые лучшие воспоминания, как о человеке и начальнике.

Глава двадцать вторая
Осень 1916 г. в Петрограде. — Сенсации в общественно-политических кругах. — Арест банкира Рубинштейна и чиновника Мануйлова. — Увольнение министра Внутренних дел Александра Хвостова и директора Департамента полиции Климовича. — Распутин и усиление его влияния на Царицу. — Тибетский врач Бадмаев. — Его хлопоты около Распутина за своих друзей. — Проведение Протопопова в министры Внутренних Дел — Генерал Курлов и сенатор Белецкий. — Назначение Протопопова министром Внутренних Дел. — Ялтинский градоначальник Спиридович у Протопопова. — Впечатление от нового министра из рядов Государственной Думы

Той осенью общественно-политические круги столицы были в большом волнении. «Батюшинская комиссия» (Контрразведка Северо-Западного фронта и Комиссия по борьбе со спекуляцией) арестовала за спекуляцию банкира Рубинштейна, известного всем под именем Мити Р., а Департамент Полиции директор Климович арестовал Ф. Манасевича-Мануйлова. Это были два события, о которых говорил и спорил весь Петроград. Оба арестованных дружили с Распутиным. Рубинштейн давал деньги на благотворительные учреждения А. А. Вырубовой и говорил о том направо и налево. Задавал приемы, вел крупные дела.
Мануйлов состоял в распоряжении Штюрмера и исполнял обязанности начальника личной охраны Распутина. Прославился в деле Ржевского-Хвостова. Дела двух арестованных как-то странно сплелись в один клубок с именами Распутина и Вырубовой, что увеличивало сенсацию. Догадкам и предположениям не было конца. Особенно интриговал всех арест Мануйлова. Директор Департамента Полиции Климович, ставленник Алексея Хвостова, как бы продолжал политику интриг своего провалившегося с таким треском патрона. Ухаживая подобострастно за «Старцем» и Вырубовой, Климович, в сущности, интриговал против них, направляя свои удары на их друзей: на Штюрмера и Мануйлова. Воспользовавшись отсутствием Распутина, он подстроил арест Мануйлова, которого своим непротивлением как бы предал Штюрмер. По плану Климовича, Хвостов, родственник уволенного Алексея Хвостова, договорился о каком-то деле за известный гонорар. Хвостов принес Мануйлову на квартиру несколько тысяч рублей, пронумеровав бумажки. Сделка состоялась. Но как только Хвостов вышел из квартиры Мануйлова, туда поднялась сидевшая в засаде полиция. Произведя обыск, нашли помеченные [122] деньги, составили протокол и арестовали Мануйлова. Дальше пошли показания Хвостова и т. д.
Так был разыгран классический пример «провокации» для любой полицейской хрестоматии. Штюрмер понял, что арестом его чиновника «за взятку» били рикошетом по нему, и ополчился еще более на Климовича, от которого вообще уже давно хотел отделаться. Мануйлова хватил удар, а Климовичу пришлось расстаться с Департаментом Полиции после убийственного доклада Государю Штюрмера. Климович ушел, но ушел в Сенат, который ему в свое время был обеспечен, лишь бы он согласился быть при Алексее Хвостове директором. Но Мануйлов был тесно связан с Распутиным, был своим человеком в нескольких газетных редакциях, хорош с артистическим (хотя и не первой марки) миром, а главное, уже двадцать лет был чиновником Министерства внутр. дел и носил Владимира в петлице, который, действительно, заслужил за то, за что офицера армии наградили бы Георгиевским крестом. Не мудрено, что об аресте Мануйлова говорили все и вся, и во всю. Скромный по уму, хотя и хитрый, Климович не соображал, что скандалом Мануйлова он прежде всего подрубал тот сук, на котором сам сидел. Своим, не по разуму, усердием, он уже нанес вред правительству поддерживая некогда в Москве группу правых террористов, а позже он также навредил и Белому движению, при Врангеле, будучи одурачен большевиками с их трестами. Так уподоблялся он то Крыловскому медведю, дуги гнувшему, то его героине «под дубом вековым»...
Но почти одновременно с Климовичем был уволен и министр Внутренних дел Александр Хвостов. Серьёзные круги волновались — кто будет назначен на этот важный пост, всегда имевший в России первейшее значение. Мне, благодаря новому назначению, пришлось тогда побывать во многих учреждениях, знакомиться с новыми людьми, много говорить о текущем моменте. Впервые, после десяти лет службы при Государе, со мной говорили просто про Двор, про Царское Село, не боясь, что я оттуда и подчинен Дворцовому коменданту. В этих, белее откровенных теперь со мной разговорах, имя Распутина упоминалось всегда, и всегда в очень нехорошей окраске. Распутин лишь в первых числах сентября вернулся из Сибири, куда с ним ездили на богомолье его поклонницы. Ездили поклониться святителю Иоанну Тобольскому. В Петербурге много говорили про это богомолье, но в его серьёзный религиозный характер не верили, а он, безусловно, был. Оказывается, мы, царскоселы, гораздо серьезнее смотрели на всю идейную религиозную сторону «Распутинщины». Здесь на все, что было связано с ней, смотрели гораздо проще, чем мы. Для нас, во всех этих разговорах, Царица была Императрица и только.
Здесь она понималась только, как женщина со всеми женскими недостатками характера. Мы знали больше, чем здесь. Мы знали всё нехорошее, что делал Распутин, но знали и то небольшое, что было у него хорошего; здесь верили только дурному, не желая знать ничего хорошего. Для нас А. А. Вырубова была его фанатичной религиозной поклонницей, здесь она считалась его любовницей и только. Да простит меня Анна Александровна за то, что я это говорю, за эту вульгарность, но, не веря ей, я только повторяю, что тогда «говорили» в столице, что передавалось в провинцию и что, с другими слухами и сплетнями, подготовило, в конце концов, необходимую для революции атмосферу, или, как говорят французы, — «ле климат». Здесь всё упрощалось, делалось более понятным, вульгарным, скверным.
Образ жизни Распутина в Петрограде давал право смеяться над всеми этими религиозностями, богомольями по святым местам, над всем иным хорошим. К этому времени Распутин уже совершенно определился, как человек последних месяцев своей жизни. Распутин пил и кутил без удержу. Когда домашние в слезах упрашивали его не пить, он лишь безнадежно махал рукою и говорил: ,,все равно не запьешь того, что станется. Не зальешь вином того, что будет». Махал рукой и снова пил. Больше, чем когда-либо, он был окружен теперь женщинами всякого сорта. После ареста Мануйлова, его уже совершенно никто не сдерживал.
Распутин осмелел, как никогда. Среди своих поклонниц и приятелей он высказывался авторитетно по всем вопросам, волновавшим тогда общество. Годы войны очень развили его политически. Теперь он не только слушал, как бывало, а спорил и указывал. Спекулянты всех родов окружали его. За выбытием, поочередно, из строя, по разным причинам, князя Андроникова, Мануйлова, Комиссарова, его политическим осведомителем в этот последний период его жизни сделался доктор Тибетской медицины Бадмаев. Умный, опытный, старый человек, он знал многое в Петрограде. Но Распутин ему не доверял. Может быть, тут играла роль ревность, как бы он не начал лечить Наследника. Бадмаев был очень хороший врач, своеобразный, лечил по способам Тибетской медицины и имел большую в Петрограде клиентуру, большую популярность. Совсем же близким человеком к Распутину, к его семье стал услужливый, ловкий, когда-то совсем маленький комиссионер, а теперь разбогатевший при войне делец, еврей Арон Симанович. Он был обязан Распутину излечением сына и был предан «Старцу», пожалуй, искреннее, чем кто-либо другой. В деле заговора Ржевского он оказал Распутину большую услугу, был выслан Хвостовым, затем возвращен и остался верным при нем человеком.
В это же время около Распутина, как при начале его карьеры, появляется окружение из духовных лиц. Но если десять лет тому назад то были хорошие, хотя и не совсем душевно здоровые люди, то теперь к нему приблизились люди духовного звания сомнительной нравственности. Сошелся с ним тогда приехавший с Кавказа некий епископ М. Театрально служивший, он позировал на отца Иоанна Кронштадского. Про него говорили много нехорошего, но, насколько то было верно, судить не берусь. Но совсем тесно сдружился тогда с Распутиным бывший епископ Вятский Исидор. За неподобающее сану поведение он был лишен кафедры. То был опустившийся, спившийся человек. Он пил с Распутиным. Оба эти духовных лица часто бывали у Распутина. Для придания себе соответствующей благочестию рамки, Распутин ввел их в домик Вырубовой. Анна Александровна, переставшая к этому времени вообще разбираться, с кем она знакомилась по делам и кому протежировала, представила новых духовных друзей Императрице. Они сумели произвести хорошее впечатление и поднимали в глазах Царицы духовную ценность «Старца». Архиепископ Варнава и митрополит Питирим как бы закрепляли, санкционировали окончательно эту ценность Распутина.
Атмосфера высокого религиозного настроения окутывала Императрицу. Над ней парил "Старец" с его молитвами. Это и обусловливало его влияние. Царица преклонялась перед «Старцем», как перед Божьим человеком. Всё, что через него — это от Бога.
— Я всецело верю в мудрость нашего Друга, — пишет Царица Государю 4-го сентября, — ниспосланную ему Богом, чтобы советовать то, что нужно тебе и нашей стране. Он провидит далеко вперед и поэтому можно положиться на его суждение...
Три дня спустя Царица пишет:
— Слушай его — он желает тебе лишь добра и Бог дал ему больше предвидения, мудрости и проницательности, нежели всем военным вместе. Его любовь к тебе и к России — беспредельна. Бог послал его тебе в помощники и руководители и он так горячо молится за тебя...
Распутин же в это время напористей, чем когда-либо, влиял на Вырубову, заставляя ее передавать Царице то одно, то другое его мнение.
В такой-то момент Бадмаев и принял все меры, чтобы использовать влияние Распутина для назначения Протопопова министром Внутренних дел. Протопопов стал видеться с Распутиным, льстил «Старцу», и разыгрывал человека, уверовавшего в его святость. Тактика была совсем иная, чем у Алексея Хвостова. Хвостов шел от кабака, попойки и разврата, вместе с «Гришкой», Протопопов же — от мистики, от благочестия, от веры в угодность Богу «Григория Ефимовича». Пусть это было шарлатанство, но оно было более по душе, более понятно для высоких покровителей Царского Села.
Бадмаев уверял Распутина, что Протопопов полюбил его. Он сам льстил Распутину и играл на его благочестии. Лесть правилась Распутину. Распутин угадывал в Протопопове несерьезного человека, но он чувствовал, что этот мягкий человек не предаст его, «не убьет», как тот «толстяк, разбойник». Вырубову уверяли, что Протопопов сумеет обеспечить Распутину и личную безопасность и оградить его од нападок Гос. Думы. Ведь он там свой человек. Всё это Вырубова передавала Царице и Царица решила, что Протопопов подходящий человек. А когда Распутин стал стараться за него, как бы благословил выбор именно его, Царица решительно стала на сторону Протопопова. И, как раньше, настойчиво хлопотала она за Хвостова, так же настойчиво начала она советовать Государю назначить именно Протопопова. Государь, которому Протопопов понравился при свидании, которого советовал ему и Родзянко, но для министерства Торговли и Промышленности, остановил свой выбор на Протопопове.
Петербург волновался, все ждали указа.
Одновременно с хлопотами о Протопопове, Бадмаев хлопотал и за своего старого друга и клиента, за генерала Курлова. Еще Вел. Кн. Николай Николаевич назначил было его в Ригу, но «общественность» съела его; его отчислили, назначили ревизию, и хотя ничего дурного не нашли, приходилось доказывать, что он был прав. Курлов был хорош с Протопоповым: они были однополчане. Ожидаемое назначение Протопопова окрыляло его. Он начал действовать. Он заехал ко мне. Правая нога у него загребала. Видно было, что удар дал последствия. После убийства Столыпина, мы с ним не встречались. Приезд его удивил меня. Уселись в кресла. Павел Григорьевич закурил обычную сигару и стал пускать клубы дыма. Немного щуря один глаз, он рассказал, что министром Внутренних дел будет назначен Протопопов, его давнишний друг. Что сам он будет призван вновь к работе. Что директором Департамента полиции будет назначен его старый приятель А. Т. Васильев.
Я ахнул. — Да что вы, Павел Григорьевич, да ведь он только пьет! Пьет и в карты играет. Какой же он директор Департамента полиции; да еще в теперешнее-то время... Курлов ухмылялся. Я вспомнил, что с Васильевым у него старые, денежные отношения. Наш разговор не клеился. Мы смотрели на вещи по-разному... Я знал, что он снова «стал варить кашу». Живые, острые глаза, слегка насмешливая улыбка из-за дымившейся сигары напоминали мне прежнего умного генерала Курлова; но осторожная поступь и загребание ноги указывали на пережитый паралич... Нет, думал я, провожая его, пора в Сенат. Он думал иначе.
Телефонировал мне и Белецкий. После ухода Хвостова, он старался сойтись со мной. Хотел перед моим отъездом повидаться. Не верил, что я долго останусь в Крыму. Он тоже говорил про Протопопова, как про своего старого друга. Как же, думалось мне, эти два врага Курлов и Белецкий, как же поделят они министра. Очевидно, метят оба попасть ему в товарищи... Белецкий сказал, что завтра привезут подписанный указ. Я высказал сожаление, что я завтра уезжаю, взят билет и, таким образом, я не увижу нового министра.
Белецкий очень предупредительно предложил устроить наше свидание с министром завтра утром, хотя бы и до получения указа. Вскоре он протелефонировал, что Протопопов просил меня приехать завтра к нему на квартиру в 10 часов утра.
Без пяти минут десять я звонил у входной двери в квартиру Протопопова. Меня попросили в кабинет. Навстречу мне быстро шел, улыбаясь, симпатичный блондин среднего роста, с усами. Он протянул мне обе руки со словами:
— Я давно, давно знаю вас хорошо, хотя мы и не знакомы. Мой друг и однополчанин, Павел Григорьевич Курлов, так много говорил про вас хорошего. — Я благодарил. Хозяин старался усадить меня поудобнее. Передо мною был удивительного шарма, преинтересный, красиво говоривший человек. Он сразу же начал про мое назначение в Ялту, сказав, что это только на время, т. к. он считает, что меня необходимо назначить Петербургским градоначальником.
— Вы согласны, надеюсь?
Я, конечно, благодарил. Он говорил про необходимость выбрать хорошего командира Корпуса жандармов и просил сказать откровенно, кого бы я считал пригодным для занятия этой должности. Я назвал генерала Герасимова и еще одного жандармского генерала, которого я не мог терпеть. Протопопов вскочил, смеясь. Да, ведь, они вас так не любят. Я ответил, что и я их не люблю, но ответил на его вопрос, как начальника, — по совести, правду. Он стал превозносить Курлова, считая, что он будет идеальным командиром Корпуса жандармов, и что это назначение явится для него реабилитацией за все несправедливости, понесенные по делу Столыпина. С этим я не мог не согласиться. Затрещал телефон. Я сделал движение выйти в салон, хозяин радушно удержал меня и подошел к телефону. Невольно слыша разговор, я старался отвлечься рассматриванием кабинета. Богато, уютно, удобно. По-русски. Стены в фотографиях, в картинах. Выделяется большой фотографический портрет Гучкова. — Ну, ну, — подумал я, — думцы, общественность.
А хозяин оживленно беседовал с председателем Гос. Думы Родзянкой. Разговор кончился.
— Вот, видите, — начал быстро, подойдя ко мне вплотную, хозяин, — оказывается я не имел права принимать назначения от Его Величества, не спрося разрешения у Родзянко
Протопопов волновался и стал передавать мне свой разговор с Родзянкой. Судя по разговору, в Думе уже узнали о состоявшемся в Ставке назначении и некоторые недовольны, что Протопопов входит в Кабинет Штюрмера. У нас уже начали играть в парламентаризм.
— Да, ведь, Родзянко сам предлагал вас Государю на пост министра Торговли, — оказал я.
— А вы знаете это? Ну да, сам предлагал. А вот, когда Государь захотел меня на пост министра Внутренних дел, не спросясь Родзянко, оказывается, я должен был отказаться...
Разговор взволновал хозяина. Перейдя в столовую, где подали утренний кофе, хозяин понемногу успокоился и стал развивать планы на будущее. Он очень тепло и сердечно говорил об Их Величествах и особенно о Государе. — Я положительно влюбился в него. Какой шарм. Какое образование, как быстро схватывает каждый вопрос, его суть...
Продержав меня более двух часов, любезный хозяин, наконец, проводил меня до передней, пожелав мне на прощанье еще раз доброго пути и мы расстались. Какой очаровательный человек, думал я про Протопопова, едучи домой. Но, как мало похож он на министра, да еще Внутренних дел... Да, в такое время... Повидав еще кое-кого из тех, кто должен был писать мне в Крым и информировать меня обо всем, условившись о способе пересылки корреспонденции, чтобы она не попадала в нескромные руки перлюстрационных бюро, которые, к слову сказать, не имели ничего общего с жандармерией, я вечером выехал в Крым.
Дивная служба по охране священной особы Государя Императора и Его Семьи, незабываемых десять лет оставались позади... Должен ли я был уходить оттуда, не следовало ли мне оставаться там? Кто знает! На все воля Божия!
 

Глава двадцать третья
На южном берегу Крыма с сентября по конец 1916 года. — Ялтинское Градоначальство. — Приезд в Ялту, первые шаги. — Еврейский вопрос. — Работа на раненых. — Вел. Кн. Мария Павловна Старшая. — Вел. Кн. Ксения Александровна. — Вел. Кн. Павел Александрович. — Вел. Кн. Михаил Александрович. — Переписка с королевой Греческой. — Брак княгини Е. А. Барятинской с кн. Оболенским. — Касса первой помощи. — Отзывчивость Государя. — У адмирала Колчака. — Генерал Эбелов. — Меры по продовольствию и транспорту. — Н. К. Денисов и его проекты. — Проект по улучшению Ялты. — Что удалось начать. — Оценка имения Форос Г. К. Ушакова. — Георгиевский праздник 26 ноября. — Приезд Милюкова и его интервью. — Отклики на убийство Распутина.

Ялтинское Градоначальство было учреждено, по желанию Императора Николая 11-го, 18 июня 1914 года, и сразу же, после переворота 1917 года, было упразднено Временным Правительством.
Оно занимало южный берег Крыма, от Байдароких ворот и мыса Ласпи до деревни Ускута, что восточное Алушты, включительно, что составляло полосу земли до ста километров длиною.
Северною границею Градоначальства был горный хребет Крымских гор, высотою до 555–800 сажен, называемый в общежитии Яйла, хотя, собственно, слово Яйла (пастбище) обозначает плоскую верхнюю поверхность самого горного кряжам
Вся Яйла, со своими вершинами: Ай-Петри (576 с.), Кемал-Егерек (716 с.), Демир-Капу (721 с.), Роман-Кош, самая высокая (723,4 с.), Зейтин-Кош (718,9 с.), Чатыр-Даг (714,5 с. — Эклиз-Бурун) и Демерджи представляет могучую, более ста, верст длиною стену, которая и защищает южный берег от северных ветров и холодов.
У Байдарских ворот та могучая стена теснится к морю и даже обрушилась в него колоссальными скалами Фороса, но затем, как бы испугавшись утонуть, отступает от моря и отодвигается от него у Алупки на 4 версты, у Ялты — на 6 верст, а у Алушты — до 8 верст.
За Яйлой же к Градоначальству относился Козьмо-Демьянский монастырь и находящаяся около него Царская охота, из-за которой вся эта местность и была отнесена к Градоначальству.
Южный берег изрезан большими и малыми бухтами, часто с пляжами, и врезается в Черное море, считая с Запада мысами: Лапси, Сарыч с маяком, Кикенеиз, Ай-Тодор с маяком, Никита, Аю-Даг и Плака.
Это счастливое сочетание горного хребта, береговой линии и теплого моря создало, под горячими лучами южного живительного солнца, из южного берега Крыма благодатный край, титаническую теплицу, царство зелени, плодов и цветов, где созревали виноград и различные нежные фрукты, зрели оливки, винная ягода, раскинулись табачные плантации, круглую зиму цвели розы и фиалки, росли кипарисы, лавровое и масличное дерево, магнолии и олеандры.
Громадная дача Южно-бережного лесничества, начавшись у Массандры, перекинулась через Яйлу на Север гигантским лесным ковром сосны, бука, тисса и орешника и соединяло Южный берег с великолепной, дикой Царской охотой, с горою Чечуль в центре.
Великолепное шоссе, — гордость русских путейских инженеров, бежало через все Градоначальство от Севастополя до Алушты. А в Алуште и Ялте от него шли шоссе в Симферополь и Бахчисарай. Между Мисхором и Ориандой, Ялтой и Гурзуфом было хорошее и нижнее шоссе.
На этой-то замечательной территории, бережно укрытой с Севера, согреваемой южным солнцем и ласкаемой теплым морем, были расположены два города: столица края красавица Ялта и ее ревнивая соперница Алушта, с их дворцами, виллами, громадными имениями, садами, парками, виноградниками и плантациями — города, о которых так много рассказано мною в моих предыдущих томах.
Двадцать татарских деревенек с их садами, виноградниками и табачными плантациями, из которых упомяну лишь: Кикенеиз, Алупка, Кореиз, Ай-Даниль, Ай-Никита, Дегерменкой и Биюк-Ламбат.
Большое количество местечек, разросшихся около культурных центров, около огромных богатейших имений, как например: Симеиз, Мисхор, Алупка, Кореиз, Гурзуф, Суук-Су, Профессорский уголок.
Богатейшие имения частных лиц, перечень которых занял бы много места, из которых упомяну лишь: Тесели — имение Плаутиной, Форос — Ушакова, Алупку — Воронцовой-Дашковой, Кореиз — кн. Юсупова, гр. Сумарокова-Эльстона, имения Токмакова, кн. Долгорукой, кн. Трубецкой, гр. Паниной, за Ялтой же: имения Бекетова, Наумова, Денисова, Федосеева, Соловьевой, Партенит — Раевских и много других.
Имения Великих Князей: Александра Михайловича — Ай-Тодор, Георгия Михайловича — Харакс, Николая Николаевича — Чаир, Петра Николаевича — Дюльбер, Димитрия Константиновича — Чикмене.
Удельные имения — Ай-Даниль, Чукурлар, Кучук-Ламбат.
Как венец всего частного землевладения, — принадлежавшие Государю Императору великолепные имения: Ливадия, Массандра и Орианда с их замечательными виноградниками, подвалами, парками, садами, цветниками.
Удивительное упреждение Императорский Никитский сад, с его школами, лабораторией, питомниками и винным подвалом Магарача.
Южнобережное лесничество, оберегавшее край от хищнического истребления и эксплуатации лесов.
Все это вместе утопало в зелени виноградников, парков и садов и создавало нашу русскую Ривьеру, равной которой по красоте, природной роскоши и богатству нет в мире.
Я высадился в Симферополе и поехал в Ялту на автомобиле через Алушту. В Алуште меня встретили с цветами, думая, что я еду с женой. Часов в шесть приехал в Ялту, отслужил молебен в соборе и устроился в ,,России», пока не приищу квартиру, т. к. Императрица просила не беспокоить семью Думбадзе на казенной квартире градоначальника.
На следующее утро явился в Градоначальство. Во дворе стояло довольно много простолюдинов, в большинстве татар. Когда я подошел, все опустились на колени. Я был смущен, просил встать. То были «просители». В канцелярии мне объяснили, что таков обычай. Сказал, что я его категорически уничтожаю и прошу впредь мне такой встречи не делать.
Познакомился со служащими, съездил в полицейское управление, принял полицию. Многих я знал, знал хорошо полицмейстера Гвоздевича. Всех просил служить «по закону» и поступать по отношению публики тоже «по закону». Я заявил, что прежних обычаев по службе, укоренившихся в течение долгой болезни бывшего градоначальника, я не признаю, слышать про них не желаю, прошу их забыть и предупреждаю, что впредь всякий противозаконный проступок будет мною преследоваться наистрожайшим образом.
В первые же дни моей службы прежний градоначальник генерал И. А. Думбадзе скончался. Похоронили его со всеми полагающимися ему военными и гражданскими почестями. От жизни ушел хороший по душе человек, верный слуга Царя и Родины, администратор безукоризненной честности. Со смертью его мне было легче приняться за искоренение тех неправильностей, что упрочились в Градоначальстве за время его болезни, без его ведома.
Больным вопросом являлось отношение к евреям. Их заставляли периодически подавать прошения о праве жительства, оплачиваемые гербовым сбором. Пришлось объяснить, что этим как бы установили незаконный налог и т. д. Собрал приставов, напомнил мое требование — «всё по закону». Обещали. Но не прошло и нескольких дней, как приехавший в Ялту и остановившийся в «России» известный петроградский адвокат еврей, подвергся нажиму со стороны полиции. Адвокат послал две телеграммы в Петроград, разделывая, конечно, Градоначальство. Меня предупредили. Вызвал пристава. В чем дело? Тот бросился на колени. — Простите, больше не буду. — Предложил урегулировать дело. Закон был восстановлен. Адвокат послал телеграмму: — предыдущие считать недействительными.
Вскоре ко мне явилась группа общественных деятелей и очень деликатно просила объяснить, как я буду относиться к евреям. Я не скрыл моего удивления подобным вопросом и ответил: «по закону».
Визитеры думали, что я шучу. Я разъяснил, что для меня выражение «по закону» есть нечто серьёзное, это целая система. Основа всего. Я разъяснил, что и для меня и для самих евреев будет всё гораздо проще и яснее, раз мое отношение к ним будет регулироваться законом, и только законом. — Ведь, посудите сами, господа, если я стану действовать до «усмотрению», то сегодня оно может оказаться удобным для евреев, а завтра я могу встать с левой ноги и мое усмотрение окажется для евреев невыгодным. А закон ясен. Будем руководствоваться законом и всё будет в порядке. — На меня смотрели с удивлением, но возражать не приходилось. Распрощались.
Прошло несколько дней. В Градоначальстве стали выселять евреев из местечек, где они имели право по закону селиться, и предлагали переехать в Ялту, как город.
Вдруг получаю письмо от Вел. Кн. Ксении Александровны, которая просила не выселять из Алупки одну еврейку и т. д. Оказывается, еврейка нашла ход к Великой Княгине через одного из бывших у меня визитеров по еврейскому вопросу и через одного доктора.
Я был возмущен бесцеремонностью общественного деятеля. Я поехал к Великой Княгине, доложил всю деликатность моего положения по водворению в крае именно законности и т. д. Я обещал похлопотать об удобствах для еврейки, но только в Ялте. Великая Княгиня поняла меня и на своей просьбе не настаивала. Еврейка была перевезена в Ялту на моем автомобиле, водворена хорошо и т. д.
Окончив с еврейкой, я пригласил бывших у меня визитеров и пристыдил их. — Как же, господа, ведь согласились, что лучше действовать «по закону» А что же вышло? Дабы обойти «закон», обратились к Вел. Княгине. И я должен был не исполнить просьбы Ее Высочества. Что же вы думаете, господа, что это приятное и легкое для меня дело не исполнить просьбы Великой Княгини, не исполнить просьбы сестры Государя Императора?.. Что же это, хорошо с вашей стороны? Вот каковы вы, господа, общественники. Вот что такое «закон» для вас. — Много я наговорил тогда истин представителям общественности, хотя и с улыбкой. А на прощание их заверил, что и впредь в Градоначальстве всё будет делаться «по закону».
По условиям войны весь наш чудный край представлял теперь как бы одну колоссальную лазарет-здравницу. Всюду были устроены госпиталя или Комитета Императрицы Александры Федоровны или Красного Креста, Земгора или иных благотворительных организаций или частных лиц.
Не было интеллигентной семьи, в которой бы кто-либо из дам не работал на раненых. Все, кто не мог устроиться на фронт, работали, как могли, на местах. Многие богатые люди имели у себя домовые лазареты. У многих жили выздоравливающие офицеры. В Ливадии был устроен большой лазарет, отчеты о котором, ежедневно отсылались Императрице Александре Федоровне.
Будучи, по должности, представителем Верховного начальника Военно-санитарной части для моего Градоначальства, я представился в Петрограде принцу Ольденбургскому. Его Высочество дал мне руководящие указания и просил, при замеченном где-либо упущении, телеграфировать ему непосредственно. И, когда я воспользовался однажды этим разрешением по поводу одного лазарета Земгора, на администрацию которого ко мне поступило несколько жалоб офицеров и рапорт коменданта, принц не замедлил обрушиться по телеграфу строгою карою.
Всё в крае жило для войны. Я окунулся в новое для меня дело, и оно вскоре захватило меня полностью.
С первых же дней мне пришлось соприкасаться с членами Императорского Дома. Приехав в Ялту, я еще застал в Ливадии Вел. Кн. Марию Павловну Старшую. Великая Княгиня стояла во главе обширной организации по снабжению выходящих из госпиталей теплого одеждою. Организация охватила всю Россию. Но на Южном берегу Крыма было сосредоточено такое количество организаций, находившихся под покровительством Царицы, что возникло несколько вопросов о разграничении компетенции высоких покровительниц.
Великая Княгиня тактично обошла подводные камни. Приняв меня величественно ласково в Ливадийском саду, в садовом кресле, среди цветов, Великая Княгиня объявила, что центр деятельности ее комитета будет устроен в Симферополе, а что в мое распоряжение все-таки будет передано пять тысяч рублей на нужды выздоравливающих. Великая Княгиня упомянула о широкой организации Ее Величества и пожелала мне всяческих успехов. Сопровождавший Великую Княгиню сенатор Д. Б. Нейгард не замедлил передать мне деньги, причем подчеркнул, что район Градоначальства не входит в круг деятельности Великой Княгини, так как тут всё делается по указанию Ее Величества. Я понял всё. Еще в Петрограде я слышал, что пребыванием Вел. Княгини в Ливадии недовольна Императрица. Ее Величество была задета тем, что Великая Княгиня обратилась за разрешением остановиться в Ливадии не к ней, а к Государю Императору.
Дня через два я приехал проводить Ее Высочество. Она уезжала на Север. А наши выздоравливавшие, перед отъездом на Север, снабжались отличными теплыми вещами из Комитета Великой Княгини в Алуште.
В Ай-Тодоре, в своем имении, жила с детьми Вел. Кн. Ксения Александровна. Великая Княгиня приняла меня с чарующей мягкостью и простотой, что так напоминало добрую вдовствующую Императрицу. Ее свита — полковник князь Орбелиани с женой Верой Владимировной были на редкость симпатичны и предупредительны.
Неподалеку, в Кореизе, жила дочь Великой Княгини — княгиня Ирина Александровна, по мужу Юсупова, с родителями своего мужа. Приезжал ненадолго и ее муж молодой князь Ф. Ф. Юсупов, граф Сумароков-Эльстон.
В Мисхоре жил недолго, отдыхая после командования корпусом, Вел. Кн. Павел Александрович с супругой. Спросив по телефону, когда могу представиться, я был приглашен к чаю. Вел. Князь казался усталым, но готовился вновь работать по инспекции гвардии. Его жена, княгиня Ольга Валериановна, была женщина-дипломат. Приехав с мужем в Россию, она сумела из баварской графини Гогенфельзен стать русской княгиней Палей. Она пошла на героическое средство. Познакомилась с Распутиным и добыла от него личное письмо к Царице с просьбой исполнить ходатайство о даровании ей титула княгини Палей. Великий Князь, испросив аудиенцию у Императрицы, лично вручил то письмо «Старца». Государыня была так поражена неожиданностью, что с ней .случилось головокружение. Оправившись, Государыня лишь смогла сказать Великому Князю, довольно сухо, что просьба будет исполнена. Утром 15 августа 1915 г. Ольга Валерьяновна была сделана княгиней Палей. «Старца» она почитала до его смерти, а после убийства не постеснялась заехать к семье убитого. И все-таки сердце Царицы она не покорила, и симпатии Ее Величества не завоевала, хотя принимала к тому все меры. Но высокое положение супруги дяди Государя Ольга Велерьяновна несла высоко, оставаясь для столицы дамой великосветского Петроградского общества.
Одна из ее дочерей по первому браку была за графом Крейц, другая Марианна вторым браком была за Дерфельденом. Обе были знакомы с Распутиным, и в квартире графа Крейца состоялось знакомство Распутина с французским послом Палеологом. Лучшее доказательство, что никаких данных о прикосновенности «Старца» к какому-либо шпионажу не было.
Если бы была хоть тень подозрения, хитрый Палеолог не пошел бы на знакомство. Всё устраивала Ольга Валериановна.
В Крыму она была мила, любезна. Черты былой красоты были налицо. Встречавшиеся с ней были от «Великой Княгини» в восторге.
Около Ай-Тодора, на одной из дач Шелапутина, в семье московского фабриканта Гужона, отдыхал Вел. Князь Михаил Александрович со своей супругой Наталией Сергеевной Брасовой. Я представился Вел. Князю. Здесь царила буржуазная простота. Красивая и обаятельная, когда хотела, Наталия Сергеевна окутала своего доброго и мягкого супруга атмосферой московской коммерческой буржуазии, со всеми ее характерными черточками, что совсем не шло ни к Великому Князю, ни к его высокому положению.
За Ориандой, на нижнем шоссе, за имением Его Величества «Курпаты», на земле, бывшей Сазонова, высоко над морем, на обрыве стоит только что отстраненный дворец Вел. Кн. Дмитрия Константиновича «Кичкине» (Маленький) в мавританском стиле. Великий Князь отдыхал там. Я представился. Вел. Князь принял меня радушно, как старого знакомого по Царскому Селу и Павловску. Угостил завтраком. Разговор касался только военных дел. Пресимпатичная столовая с видом на море и особое прелестное, я бы сказал, «царское» радушие навсегда остались у меня в памяти. Пожилые Великие Князья: Константиновичи, Николаевичи, Михайловичи сохраняли эту старую традиционную обворожительную привычку обращения времен Императора Александра II-го.
Немного спустя, я доложил Вел. Князю, в порядке информации, как я, не желая того, видимо, огорчил его сестру, вдовствующую Королеву Эллинов, Вел. Кн. Ольгу Константиновну. Вот, что произошло. Русское правительство стало выселять с Южного берега Крыма турецких подданных. Под эту категорию подошли безобидные местные татары, давно живущие в Крыму и считавшие себя турками только по вере. С их стороны начались хлопоты, как бы легально остаться в Крыму. Всё это началось до моего приезда. Ловкий греческий консул в Севастополе быстро понял, что можно сделать большое дело и начал выдавать татарам удостоверения о принадлежности их к греческому подданству. Брал не дорого. Местная власть смотрела на это сквозь пальцы. Начался настоящий хаос. Я собрал татар и обещал им покровительство, но при условии, что они не будут скрывать своего турецкого подданства, будут оставаться турками и работать, как работали, не прибегая к помощи греческого консула. Перекрасившихся турок в греков обещал раскрывать и поступать по закону. К консулу перестали обращаться. Он, очевидно, пожаловался в Петроград. И, вдруг, я получаю телеграмму от Королевы Эллинов Вел. Кн. Ольги Константиновны с просьбой не преследовать греков.
Я ответил Ее Величеству подробной телеграммой, где не постеснялся раскрыть всю махинацию консула и происшедшее из-за того недоразумение.
Послав телеграмму Королеве, я, конечно, отчитался перед министром Внутренних дел и дело замолкло. Всё это я и доложил Вел. Кн. Дмитрию Константиновичу. Великий Князь посмеялся над ловкой находчивостью консула и обещал при случае написать Королеве.
Приезжал в Ялту на несколько дней и Вел. Кн. Николай Михайлович, со специальной миссией от Его Величества. В Ялте жила в то время на даче кн. Барятинской дочь Императора Александра II и Его морганатической супруги Светлейшей княгини Юрьевской, княгиня Екатерина Александровна Барятинская, красавица с чудным голосом. Княгиня в 1910 году потеряла мужа и выходила замуж за князя Оболенского. Посаженным отцом должен был быть Государь Император.
Однажды я получил о том телеграмму из Ставки от генерала Воейкова с указанием, что заместителем Его Величества явится на свадьбу Вел. Кн. Николай Михайлович. На меня же возлагалось поручение приобрести образ Спасителя, которым Великий Князь благословит невесту от имени Его Величества. Образ я должен был вручить Великому Князю.
Времени было всего один день и мне пришлось выбрать образ в местном магазине и взять то, что было в наличности. Переволновался я изрядно. Великий Князь остановился в Кореизе, в имении Юсуповых.
Вел. Князь принял меня в доме направо от въездных ворот. Я доложил о телеграмме из Ставки и вручил образ. Великий Князь был в дурном расположении духа. Он мрачно смотрел на происходящие события. Его Высочество знал меня, и не так давно я лично поднес ему мою последнюю книгу о социалистах-революционерах.
В градоначальстве, при большом количестве госпиталей, довольно часто умирали офицеры. Жены, матери умерших обращались ко мне за помощью, не на что похоронить и т. д. Сумм на этот предмет не было. Обсудив вопрос с комендантом, решили образовать «кассу первой помощи семьям умерших». Обратился через газеты к добрым людям, написал письмо дворцовому коменданту. Он был человек добрый, отзывчивый и понимал жизнь. Не прошло и несколько дней, как генерал Воейков телеграфировал мне, что, по докладу Государю Императору настоящего дела, Его Величеству угодно было его одобрить и пожертвовать в Кассу пять тысяч рублей. Мы были счастливы. Я объявил о том. Телеграмма о Государевой милости была заделана в рамку и вывешена в Военном доме позже. Прилив пожертвований сразу увеличился. А по госпиталям с благодарностью вспоминали про Государя Императора. Пришлось подумать и о здоровых офицерах, приезжавших в Ялту отдохнуть. Заарендовали дом, устроили номера, столовую, читальню, биллиардную. Получился «Военный дом». Цель оттянуть молодежь от духанов, от учреждений, где офицерство поневоле сталкивалось с неподходящими элементами. В то время, ведь, сознавалось и проводилось в жизнь, «что звание не только офицера, а и солдата, вообще, есть высоко и почетно». Молодежь на Южном берегу была разболтана и частенько вела себя не так, как следует. Надо было прибрать к рукам. Наш "Военный дом" должен был явиться своим военным собранием и был отдан под контроль коменданта, полковника Ровнякова, энергичного, работящего дисциплинированного офицера.
Было объявлено, что там, у себя дома, можно не стесняться и с вином, но на улицу своего веселья не выносить. А своеволия в первые дни после моего приезда было несколько случаев. Один молодой вояка даже подрался в парикмахерской. Пришлось усадить его в мой автомобиль и выдворить за пределы градоначальства.
Большим неудобством, подбодрявшим молодежь, было отсутствие в градоначальстве военной гауптвахты. А гауптвахта всегда хорошо действовала на молодежь. Я сговорился с Севастопольским градоначальником, адмиралом Веселкиным, и он с большим удовольствием согласился принимать на свою гауптвахту наших клиентов. И уже одно оповещение о том, правда, в связи с высылкой воинственного молодого кавалериста, произвела магическое действие. Всякие происшествия прекратились. Любезностью Веселкина даже не пришлось ни разу воспользоваться.
Как начальник гарнизона, я подчинялся командующему флотом адмиралу Колчаку; как градоначальник, — Одесскому генерал-губернатору Эбелову.
Поехал представляться. Адмирал Колчак (будущая знаменитость), в белоснежном кителе, принял меня серьёзно-любезно. Я доложил ему все наши нужды, облегчить которые зависело от него, и он пошел широко навстречу. Так он разрешил освещать улицы по вечерам в городах фонарями, пользоваться по вечерам на автомобилях и в экипажах вообще фонарями, что было запрещено, дабы неприятель с моря не мог определить месторасположение наших поселений, как разъяснил мне полицмейстер. Все жизненные неудобства сваливались на распоряжения морских властей, о которых те, зачастую, ничего и не слыхали.
Адмирал выразил уверенность, что на стоверстной прибрежной полосе градоначальства нет военнопленных немцев. Тут я его разочаровал, сказав, что у нас работают свыше двух тысяч. Адмирал ужаснулся. Я обещал удалить их за Яйлу, что и выполнил к большому неудовольствию некоторых хозяев. В общем, мы расстались с адмиралом хорошо. Его начальник штаба адмирал Погуляев, которого я знал по шхерам и о котором писал в моих предыдущих томах, был шикарен, по-прежнему красив и предупредителен.
Со стороны генерала Эбелова я встречал только одно содействие и предупредительность.
7 октября 1916 г. в Севастополе произошло событие, весь ужас которого может понять только моряк, плававший под Андреевским флагом. 6 октября флот вернулся с похода на рейд. А в 6 ч. 10 м. утра 7-го потрясающий громовой удар разбудил весь Севастополь. На рейде, на дредноуте «Императрица Мария» происходили взрывы. Дредноут был окутан дымом. Как молния сверкали огни. Объявлен приказ — боевая тревога.
50 минут грохотал дредноут и, наконец, лег на бок и опрокинулся килем вверх. Все судовые средства спасали тонувших людей экипажа.
Что, как, почему — никто не знал, никто ничего не понимал. Загадка происшедшего несчастья остается неразгаданной и поныне.
С первых же дней я увидел многие неудобства войны для населения, которые не замечал при прежней службе, как меня не касавшиеся.
Некоторых продуктов нет совсем, хвосты у магазинов, дороговизна на некоторые продукты, ничем не оправдываемая, к винограду местного производства нельзя и подступиться, извощики «дерут», не обращая внимания на таксу, за проезд в автомобиле до Севастополя требуют 500–600 рублей, что кажется просто дикостью и т. д. и т. д. Отовсюду жалобы, помогите, примите меры. А в городе по вечерам темень, нет совсем освещения, в магазинах света нет, извощики вечером без фонарей, автомобили тоже. На вопросы, почему, отчего — один ответ: война, запрещено из Севастополя.
Присмотрелся, попригляделся, поговорил кое с кем, собрал сведения от обывателей, окунулся в обывательскую жизнь и начал кое-что делать, чтобы помочь обывателю, облегчить ему далеко не сладкую во время войны жизнь. От моих подчиненных в первое время не только не встретил помощи, а скорее нашел скрытую оппозицию.
Всемогущий полицмейстер на все вопросы отвечает со сладкой улыбкой — война, Ваше Превосходительство, война. Вижу тут помощи не жди. Тут оппозиция. Пошел к общественности. Побеседовал с милейшим городским головой, Еленевым, просил помочь в интересах населения. Был, видимо, удивлен, но обещал всячески помочь. Поговорил с некоторыми коммерсантами, с общественными деятелями, все ответили очень сочувственно и, как казалось, искренно, но было видно и удивление, что к ним за советом и за помощью обращается сам градоначальник.
А приемная с утра полна и просительницы самые странные. Приходит молоденькая, модная дама и жалуется, что хозяйка дорого берет за комнату, а комната без удобств, приходится бегать через двор и т. д. Объясняю, что это меня не касается. — Как так, — набрасывается на меня барынька — А вот Иван Антонович... — и пошла, и пошла. Другая, посолиднее, жалуется, что в пансионе ей не позволяют готовить на примусе, поспорила с хозяйкой, та ее толкнула и пошла, и пошла. Разнервничалась, пришлось воды давать. Третья прибежала — муж побил. Просит заступиться... Вижу — край патриархальный, и все мои заверения, что, в сущности, это меня не касается, разбивались. А вот Иван Антонович, а вот генерал Думбадзе... Пришлось приспособляться.
С другой стороны, кое-кто жалуется на полицию. Есть привычки традиционные, которые хотелось бы искоренить. Да полицмейстер-то уж очень старый и опытный, старой школы. Вижу, что мы с ним не уживемся.
Начал я с продовольствия. Пошел к двум мясникам. Познакомился. Разговорились. Помогите, пожалуйста, советом. То мяса нет, а когда есть, хвост предлиннейший. Все жалуются, все бранятся. Мясники довольны. Сам генерал пришел. Никогда того не бывало. Посоветовали просить разрешения пропускать скот с Кавказа. А насчет хвостов так: посоветовали просить у города открыть в другом конце две заколоченные лавки. A мы уже поставим колоды для рубки, ну и будем продавать в трех местах, вот и хвостов не будет. И верно. Обратился к городскому голове, открыли заколоченные лавки, поставили колоды и пошла продажа в четырех местах. Дело-то оказалось проще простого.
А на Кавказ послал я слезницу князю В.Н. Орлову, напомнил о Ялте, как пользовался и он ее прелестями и просил помочь, разрешить вывоз, когда можно, на мой адрес скота для Ялты. Князь откликнулся со свойственной ему добротой и благожелательством. И мы скоро получили первую партию скота через Керчь.
Шли жалобы постоянные на недостаток сахара. Правительство при урегулировании вопроса об отпуске сахара отнесло Ялту, как уездный город, к третьему разряду, а не приравняло его к курортам. Ялта же фактически была не только курортом, а целой всероссийской здравницей. Послал мотивированную телеграмму министру Земледелия и получил в ответ, что, помимо разверстки, буду, как градоначальник, получать в мой адрес под мою ответственность ежемесячно два вагона сахара. Восторг и ликование. Весть об изобилии сахара у нас быстро распространилась и к нам стали ошвартовываться пароходы с продовольствием, шедшие с Кавказа на Одессу. Приезжают капитаны. Просят сахара для команд.
— А вы что нам можете дать, по какой цене? — И стали мы за излишки сахара получать в обмен сено для извощиков, прессованное, и еще кое-что. А чтобы не было спекуляции, учредили комиссию в порту с моим представителем, которая и устанавливала цену на привозимый продукт, по-божески, чтобы никому не было обидно. Извощики были особенно довольны этой мерой.
Но как сбавить цены на продукты? Одной репрессии мало. Одной принудительной таксировки тоже мало. Посоветовался с одним старым опытным русским коммерсантом. Дело касалось только продовольствия.
— А вы, ваше превосходительство, прикажите, под страхом штрафа, выставлять на всех продуктах цену на видном месте. На корзинках, лотках, прилавках и, особенно, во время базаров на возах. Вы увидите, что произойдет.
Опубликовал я обязательное постановление. Цены, действительно, упали. Стыдно стало, хотя бы за виноград, афишировать себя спекулянтом на местном продукте. А на базаре, в первый же базарный день, произошла ссора между продавцами, дошедшая до драки. Товары привозили из-за Яйлы. В конце концов, установились цены средние, но много ниже прежних, когда каждый брал, что хотел. Я поблагодарил старика коммерсанта. Вот что значит свободная конкуренция, но без контроля власти.
Трудней было справиться с извощиками. Брали, что хотели. Помог я им сеном, но и обрушился на них за невыполнение таксы. Штрафовал сильно, но делу то помогало мало.
Бешеные цены за проезд в автомобилях до Севастополя удалось сбить следующим способом. Я обратился с просьбой к находившемуся в Одессе адмиралу Хоменко и ведавшему всем транспортом по Черному морю о восстановлении пассажирского сообщения Ялта-Севастополь. Адмирал пошел навстречу и скоро мы получили пароход, который дважды в неделю делал рейсы между Ялтой и Севастополем. Конечно, без гарантии безопасности плавания от неприятеля. Публика была очень довольна. Походило на мирное время. Бешеная цена за автомобили в гаражах сразу упала.
Пришлось подумать и о развлечениях. Городской клуб обратился за разрешением возобновить лото, несколько раз в неделю. Обсудив вопрос и приняв во внимание все соображения, я дал разрешение, но с условием отчисления известно-то процента в пользу местного благотворительного общества для раненых. Пришлось разрешить по-новому для Ялты и деликатный вопрос: разрешать или воспрещать гостиницам отдавать номера в наем на время менее суток и ночью. Иными словами, разрешать ли приют парочкам на короткое время. Пришел владелец вновь устраиваемой гостиницы и вопрос стал ребром.
Я обратился, прежде всего, к закону. Закон у нас не воспрещал отдачу помещения в наем на короткий срок и срока не указывал. Это самое главное. Всякие же административные воспрещения для гостиниц цели не достигали. Хозяева гостиниц лишь стали брать с клиентов дороже, чем следует, а полиция или брала за молчание или закрывала глаза на обычное злободневное явление. Выходило сплошное лицемерие со стороны власти, оправдываемое только или желанием понравиться высшей духовной власти за борьбу, якобы, с безнравственностью, или заслужить похвалу забывших веселую молодость престарелых ханжей — дам патронесс.
Вопрос был разрешен в смысле положительном. Прежнее распоряжение было отменено. Парочкам не приходилось уезжать из Ялты и искать приюта где-либо и как-нибудь, а кое-кто лишился дохода за попустительство.
Много интересных деловых людей заезжало ко мне, прослышав о моих проектах по развитию Ялты и курортов вообще на Южном берегу Крыма. Побывал инженер, заведовавший постройкой уже разрешенной железной дороги Севастополь-Ялта. Старался доказать ему, что надо приступать к работам, пользоваться моментом, пока есть много рабочих рук — военнопленных и т. д. Поспорили о месте, выбранном для вокзала.
Побывал крупный петроградский банкир, делец, намеревавшийся купить гостиницу «Россия» и переделать ее на манер заграничных роскошных отелей по последнему слову моды и комфорта. Подбодрял и поощрял его в намерениях, которые так отвечали всем моим планам.
Приехал владелец Гурзуфа Н. X. Денисов, модный для края банкир, делец широкой американской складки, молодой, живой, энергичный, говорун и к тому же недурен собой. Он посвятил меня в свои планы о широком развитии Гурзуфа. Об устройстве там после войны игрального казино, рулетки или чего-либо подобного. Я, в ответ, развил и продолжил его план, стараясь доказать, что думать только о Гурзуфе мало. Надо охватить все градоначальство, весь Южный берег. Один Гурзуф мал. Устройте так, чтобы богатый турист, попав к вам, в Гурзуф, живя у вас, мог поехать хорошо позавтракать к Байдарским Воротам. Постройте там красивую гостиницу с хорошим рестораном, чтобы можно было там отлично провести ночь и любоваться поутру восходом солнца, смотреть, как разбиваются о скалы Ворот и Фороса плывущие облака, как вырисовывается и развертывается, наконец, во всей красе голубое море...
Устроите так, чтобы ваш турист поехал пить пятичасовой чай на Ай-Петри и нашел бы там не теперешний грязный духан, а элегантный красивый павильон с террасой, откуда бы он мог спокойно любоваться со своей спутницей безграничной картиной лежащего перед ним моря, бегущей к нему зелени с группами домиков, дворцов, и всё под розовеющими лучами уплывающего вправо к Байдарам солнца, которые постепенно краснеют и нежат и беспокоят вас и заставляют искать чего-то...
А Алушта с Чатыр-Дагом, Демеожджи, с их сталактитовыми пещерами. И ведь это я указал только пограничные, крайние пункты градоначальства. Я не коснулся главной нашей красавицы Ялты, с ее ближайшими окрестностями. Вот и свяжите всё это в одну сеть с центром у вас для ваших клиентов-туристов; тогда выйдет дело. Им не будет скучно. Но не забывайте, что столица-то всего края, всего Южного берега — Ялта. Здесь должно быть и роскошное казино, и театр, и купальни, и всё это будет, уверяю вас. Здесь надо многих разбудить...
И вы найдете во мне большую поддержку, конечно, и для вашего Гурзуфа, но только смотрите на дело шире. Не давайте пробираться к нам иностранцам. Видите, у вас под боком, англичане хотят приобрести Суу-Су. Не давайте. Откупите. Это должно быть ваше, раз уж Соловьева решила с ним расстаться. Не зевайте...
Николай Хрисанфович удивленно смотрел на меня. Но, видимо, как человек широкого полета, понимал меня. Пожертвовав мне изрядную сумму на выздоравливающих раненых, расписав кровати на всё правление своего банка, он распрощался со мной, пообещав, что к весне приедет ко мне от него инженер с проектами учреждений на Ай-Петри и у Байдарских Ворот, где он заарендует нужные земли. А от Гурзуфа до Ялты начнут ходить моторные катера... Мы расстались дружески. Каждый горел своими проектами, которые были затем смыты нахлынувшей революцией, как и многое другое в России. В Ялте, конечно, было много опытных общественных деятелей, желавших родному городу всяческого процветания, но было у городского самоуправления и не мало инертности. Еще в 1910 году, доктор медицины И. И. Иванов, Директор санатории для диетических и физических методов лечения, прочитал в апреле того года в Ялтинском медицинском обществе замечательный доклад о насущных нуждах Ялты, как курорта.
Указав, почему Ялту должны считать за климатолечебную местность, докладчик заявил: «Всё, что дано Ялте от Бога в климатическом отношении, все это, по большей части, прекрасно и благотворно для климатического лечения больного организма». Но, перейдя затем к тому — а что же сделал человек, чтобы использовать эти дары природы, — докладчик нашел, что человек сделал очень мало и «в итоге Ялта за последние годы начала всё более и более падать в своем курортном значении и над этим надо остановиться и принять меры, так как иначе получатся непоправимые последствия».
Докладчик указал, что необходимо выполнить следующее:
Прежде всего, озаботиться приобретением парка или большого приморского сада, просить о разрешении пользоваться парком Массандры; устроить пешеходные дорожки, удобные для гуляний и постепенного восхождения; исправить горные тропы Боткинскую и Штангеевскую и проложить новые; устроить защищенные от ветров и дождя галереи и веранды; улучшить купальные заведения; взять в руки городского самоуправления дело лечения виноградом и организовать это дело самым широким и рациональным образом; улучшить канализацию, водоснабжение и мостовые; учредить бесплатную городскую больницу; упорядочить надзор за пансионами и меблированными комнатами, за молочными фермами и т. д.
Перейдя к отделу культурных развлечений и жизненных удобств, докладчик заявил: «Мы должны констатировать, что отделы эти представлены в Ялте довольно жалким образом».
Докладчик указал на необходимость постройки хорошего современного казино по примеру Висбаденского.
Работа должна быть выполнена городским самоуправлением, а общества медицинское и техническое должны быть ему пособниками, всё же население должно помочь делу морально и материально.
Докладчик находил, что многое может быть достигнуто только при правительственной помощи.
Он считал, что, прежде всего надо добиться введения курортного положения, т. е. законоположения «о санитарной охране курортов и официального признания Ялты курортом».
Организовать немедленно курортную комиссию при Гор. управе, которая, вкупе с приглашенными сведущими лицами, должна выработать план общего благоустройства Ялты и начать ходатайства перед правительством и заведующими разными отраслями курортного дела.
Докладчик наметил и программу работы Медицинского Общества, поставив в пример работу «незабвенного доктора В. Н. Дмитриева».
Докладчик закончил так: «Милостивые государи и милостивые государыни, общими дружными силами за работу. Первый шаг к курортному прогрессу попробуем сделать мы, врачи. В Ялте мы являемся наиболее людной научной корпорацией и, в силу местных условий, занимаем наиболее видное, но за то и наиболее ответственное положение. Посему дам первым и книгу в руку. Итак, за работу!»
Всё это говорилось в 1910 году. И только говорилось.
Летом 1915 года было основано «Крымское общество для развития, усовершенствования и благоустройства Крымских лечебных местностей», учредителями которого были: А. И. Еленев, Д. С. Богданов, К. Н. Ассеев, Д. Г. Томашевич, А. А. Российский, А. А. Силич, Н. Я. Макаровский, Л. Н. Шаповалов и Ф. Н. Ивашин-Надтон.
Но дело не делалось. И, приехав в 1916 году, я застал все то же положение, которое охарактеризовал шесть лет тому назад доктор Иванов. Кто в этом был виноват — трудно сказать. Но факт был налицо.
Надо было удивляться, как при частых наездах в Ливадию Их Величеств, ни местная власть, ни городское самоуправление не сумели использовать пребывание Их Величеств, которые так любили Крым.
Положение было печальное. Я начал действовать. Надо было разбудить спящих, вдохнуть новую энергию в живых, опустивших руки.
Я много беседовал с городским головой, с местными деятелями, работниками, но сознавал, что без широкой правительственной помощи, без правительства дело не получит наг стоящего размаха. Но кругом забурлило. Воспрянула городская управа. Однажды городской голова просил меня приехать на их собрание с участием некоторых местных деятелей. Поехал. Слушал речи, мнения. Просили высказаться. Я развил широкий план в духе доктора Иванова, разубедил, дабы город не думал, что Уделы подарят им низ Массандры, советовал торопиться и купить земли, что по берегу в направлении Ливадии и т. д. Но свою заветную мечту — образование комитета из нескольких нужных министров, под высоким покровительством Его Величества, который бы и двинул всё дело преобразования Ялты, конечно, не высказал, считая это, без предварительных переговоров в Петрограде, преждевременным.
Меня благодарили, а через некоторое время я был обрадован сообщением, что город закупил землю г-жи Желтухиной, на берегу, к Чукурлару, и начнет там что-то делать. Начало было положено. Первый шаг.
Это подбодряло на дальнейшую работу.
С помощью энергичных сотрудников и, главное, добрых отзывчивых людей, нам удалось поставить прочно: «Кассу первой помощи» и «Военный дом», о которых говорилось выше, устроить «Ясли» для детей, куда бесплатно принимались на рабочие часы дети матерей работниц. Началось оборудование в предоставленном в мое распоряжение городом помещении большого общежития для раненых с мастерскими, где должно было происходить бесплатное обучение полезным, доходным ремеслам. Предполагалось начать с сапожной мастерской.
Познакомившись с водолечебным заведением доктора Иванова, который из любезности и человеколюбия принимал клиентов из разных госпиталей для военных, я начал с ним переговоры, по результатам которых, сделал представление в Елизаветинский Комитет о приобретении в казну этого учреждения, с тем, чтобы доктор Иванов остался во главе его, как заведующий директор-распорядитель
Мое предложение имело такой успех, что центр уполномочил меня приобрести учреждение доктора Иванова и фактически отпустил на это просимые суммы. Это уж был колоссальный успех. Революция смела и это дело.
Таково было начало того огромного проекта, в который я окунулся, которым увлекся.
Я получил телеграмму от Главноуправляющего государственным здравоуправлением в Империи, Г. Е. Рейна, что, по соглашению с министром Внутренних дел, на меня возлагалось дело по оценке имения Форос, принадлежавшего Г. К. Ушкову.
В Петербурге возник проект приобрести это имение в казну для устройства там сперва громадного госпиталя, а затем лечебного курорта.
Имение Форос находилось на берегу Черного моря, под Байдарскими Воротами, в 38 верстах от Севастополя по Ялтинскому шоссе и в 43 верстах от Ялты. Оно занимало 279 дес. 860 кв. саж., из коих под старым парком, прилегающим к морю — 7,200 кв. с., под молодым парком и фруктовым садом — 62,774 кв. с. Земли, годной для разбивки дачных участков — 236,154 кв. с. и прочей неудобной земли — 364,33 кв. саж.
Имение имело около двух верст береговой линии. Форос защищался отвесными скалами и стеной гор (Яйлы) с севера и, по своей красоте живописности площади и величины, являлся одним из лучших имений Южного берега Крыма, и, как писал тогда Харьковский Земельный банк: «недаром английские капиталисты обратили на него свое внимание и составили грандиозный проект превращения его в первоклассный курорт, с затратою 27 миллионов рублей».
Имение включало: каменный господский дом с флигелями и многими постройками, здание бывшего конского завода, с конюшнями, лазаретом, и парк, фруктовый сад, вновь закладываемые виноградники, виноградники под люцерной.
Проработав несколько дней на месте, комиссия оценила имение в три с половиной миллиона рублей, о чем и был составлен соответствующий акт. К акту я счел нужным приложить заключение о водах Фороса, составленное техником путей сообщения M. H. Казариновым, и мнение гидролога И. Педдакоса, которые устанавливали богатую наличность в именье воды.
Кажется, эта работа была последней серьёзной работой для Градоначальства перед революцией.
Приближался день 26 ноября, день памяти Великомученика и Победоносца Георгия, орден имени которого считался почетнейшим в Русской армии. Его носил сам Государь Император и многие Великие Князья.
Мы задолго стали готовиться к празднику. В градоначальстве жило много георгиевских кавалеров. Жил сам председатель Георгиевского Комитета Вел. Кн. Михаил Александрович. Хотелось устроить действительный праздник для героев. Хотелось привлечь к нему членов династии, живших тогда в градоначальстве, но это оказалось очень трудным. Великие князья отказывались принимать какое-либо участие. Это грозило неприятным скандалом в глазах всех простых Георгиевских кавалеров.
Я решил идти напролом и привлечь всех членов династии к участию в празднике. Город решил устроить обед для всех Георгиевских кавалеров солдат. Я решил дать обед всем Георгиевским кавалерам офицерам в гостинице «Россия». Вечером предполагался парадный спектакль в городском театре. Утром парад. Но парад в тот день без Великих Князей, при наличности их на территории градоначальства — вещь недопустимая, — полагал я. Я решился на крайнее средство.
Никого не предупредив, послал подробную телеграмму Дворцовому коменданту, прося помочь. Я был уверен, что Воейков, как человек военный и понимающий политический момент, поймет меня. Стал ждать ответа.
А на месте надо было примирить непримиримое взаимоотношение членов династии из-за женского вопроса. Отношения между великокняжескими семьями не были урегулированы. Я пригласил Великую Княгиню Ксению Александровну с дочерью, Княгиней Ириной Александровной Юсуповой, на офицерский обед в «Россию». Великая Княгиня обещалась быть.
Великого Князя Михаила Александровича с супругою я просил почтить своим присутствием парадный спектакль в театре, на что тоже получил согласие. Оставался парад. Я волновался. Вдруг, около полуночи, 25 ноября, телефон от Вел. Князя Димитрия Константиновича. Просит немедленно приехать. Спешу на автомобиле. Великий Князь, взволнованный объявляет мне, что он получил телеграмму от Государя Императора, которой Его Величество поручает Великому Князю, как старшему генерал-адъютанту в градоначальстве, принять 26 числа парад Ялтинского гарнизона.
Великий Князь показывает телеграмму, спрашивает, в чем дело, почему это так. Я выразил радость, но слукавил, и на вопрос — почему, ответил полным незнанием. Стали обсуждать о параде, я обещал приехать завтра и доложить всё подробно. Зная, что Вел. Князь большой строевик, я заранее извинялся, что, может быть, я, отвыкнув от строя, допущу какую-либо ошибку и потому прошу меня заранее извинить.
Великий Князь шутил и ободрял меня.
Наступил день 26 ноября. Наши газеты вышли с соответствующими статьями. Город украшен флагами. Парад происходил на большой рыночной площади. Великий Князь перед парадом заехал ко мне на квартиру. Меня уже там не было и Его Высочество принимала моя дочка Ксения. Она сделала соответствующий реверанс и очень занимала Великого Князя, что он потом весело вспоминал.
Парад прошел отлично. Великий Князь был великолепен, представителен, шикарен. Он приветливо обласкал раненых героев. Пехота, пограничная стража, артиллеристы, жандарм мы, полиция — все проходили отлично и заслужили похвалу Великого Князя. Была и публика, кричали ура и более чем отлично играл оркестр учеников местной гимназии. Не сделал никакой ошибки и генерал Спиридович, не посрамил старый «Павлон» своего родного Первого Военного Павловского училища. Фотография этого памятного для меня парада, когда я салютовал Великому Князю, хранится у меня и поныне.
На завтраке, в «России», собралось до 200 офицеров. Великая Княгиня приехала с дочерью. Я запоздал с парадом и их встречала моя жена с моей дочерью. Великая Княгиня и княгиня Ирина Александровна очаровали офицеров. Офицеры, большинство которых впервые видели высочайших особ и имели счастье говорить с сестрой Его Величества, были в восторге. Больше: они были счастливы. Милая простота при некоторой застенчивости Великой Княгини и молодая изумительная красота княгини Ирины Александровны, покорили всех. Двадцать лет спустя офицеры, участники того завтрака, с восторгом вспоминали их и благодарили за доставленное им тогда счастье.
А вечером на спектакль приехал Вел. Князь Михаил Александрович с супругой Наталией Сергеевной. Они попросили мою жену и дочь быть с ними в ложе. Спектакль удался на славу. Публика была в восторге. Играли гимн, кричали ура, овации были восторженные. В общем, в Ялте прошло всё хорошо. В Алуште и Алупке лазареты устроили празднование местными силами. В Алупку, поблизости, я мог приехать на праздник и пробыть там недолго.
На следующий день я ездил благодарить высочайших особ, а Дворцовому коменданту послал подробный отчет и особенно благодарил его за парад. Великий Князь доложил Его Величеству об исполненном Высочайшем повелении и получил в ответ благодарность Государя Императора.
Два раза моя мирная работа по продовольствию и благоустройству нашего края была нарушена ворвавшейся к нам с Севера политикой, от которой мы были, как нам казалось, так хорошо защищены нашей Яйлой.
Взволнованным пришел ко мне однажды редактор нашей официальной газеты и доложил, что он получил телеграфное поручение из Москвы, от газеты «Русское Слово», получить интервью по текущему моменту от П. Н. Милюкова, находившегося в Гаспре у Астровых или у графини Паниной. Редактор спрашивал — как поступить. Я посоветовал ехать к Милюкову и исполнить поручение «Русского Слова». Милюков дал ему настоящую программу того, как настойчиво будет действовать Гос. Дума против правительства с целью добиться ответственного министерства и как она его добьется и сбросит, наконец, Протопопова. Действие намечалось легально-парламентарское, но в борьбе с правительством это казалось тогда ходом революционным. Редактор был взволнован и спрашивал совета опять, как поступить. Я посоветовал телеграфировать всё в «Русское Слово», как выполненное поручение, а там уже дело московской цензуры, пропускать или нет статью. Он так и сделал. Я же, по телеграфу предупредил и Московского градоначальника и министра Внутренних дел. Думаю, что заряд П. Н. Милюкова на этот раз пропал даром.
Вторая волна политики хлестнула нас в связи с убийством Распутина и была особенно неприятна.
Выстрелы по Распутину эхом прокатились и у нас. В Кореизе жили родители и жена молодого князя Ф. Ф. Юсупова. Я знал о телеграммах, полученных в Кореизе в связи с убийством, но это меня служебно не касалось, я принял то к личному сведению и даже не посвятив в новость моих домашних, не говоря уже про канцелярию, про подчиненных.
Но редакторов двух наших местных газет я пригласил к себе и сказал им, что теперь, когда получена официальная телеграмма об убийстве Распутина, они могут перепечатывать всё, что будут печатать столичные газеты, но своих статей и комментариев я просил бы не делать, не писать во избежание недоразумений. Террор есть террор, убийство есть убийство, а причастность к убийству семьи живущих у нас Юсуповых, да еще одного великого князя — всё это заставляет отнестись к делу особенно осторожно. Лучше не высказывать своего личного мнения, а ограничиться перепечатками из столичных газет. Публика будет вполне информирована, а это всё, что надо. Редакторы согласились с правильностью такого взгляда и, на этом порешив, мы расстались.
Но не прошло и дня после нашей беседы, как в газете «Русская Ривьера» появилась следующая статья:
ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ.
«Великосветские молодые люди собрались играть в карты. Но они не сели сразу за зеленое сукно. Прежде всего, они созвали гостей. Много гостей. Говорят, свыше 250 человек, Были среди них и графы, князья, были представители литературы, общественности. Были поющие, играющие, танцующие и был «Неизвестный».
Милый хозяин дома, несколько, правда, задумчивый, насколько мог, развлекал гостей. Было весело и оживленно. Пили вино, искрился смех. Гремела музыка. Но, чем больше разгорался пир, тем ярче вырисовывались на стене роковые слова: «Мене, факел, фарес».
Но лишь эта фраза принимала яркие очертания и бросалась в глаза «Неизвестному», он хмурил брови и срывался с своего места. Но молодой хозяин, с ласковой улыбкой, подходил к «Неизвестному» и развлекал его приятными разговорами.
Пир закончился. Начался разъезд. И когда поднялся «Неизвестный», молодой хозяин сказал решительно: «Пора!» И, обратившись к присутствовавшим, произнес.: «Друзья, сыграем в карты... Пора!»
Увлекли «Неизвестного» в соседнюю комнату, где были приготовлены столы.
— Туз выбирает место, — решили игроки.
— Туз! — Крикнули присутствовавшие и в упор смотрели на молодого хозяина.
В ответ грянули выстрелы. «Неизвестный» грохнулся на белый блестящий паркет. Забился в предсмертной агонии.
Игра окончена... «Неизвестного» уложили в автомобиль и повезли. Его везли, а за ним гнались, кричали: «Держи, держи!»
И вместо роковой фразы «Мене, факел, фарес» раздалась другая фраза — радостная, мощная, звучная, сказанная с необычайно твердостью: «Не мешайте! Совершается всероссийское дело».
И фраза эта пронеслась по России, трепетно коснулась миллионов сердец. Вскружились головы, раздалось мощное дружное ура, прозвучали звуки Народного гимна.
И все, и любители азарта, и ненавидящие карточную игру, все в этот день поклонились — Тузу».
Н. Дулин.
Дулин, как доложили мне, имел какое-то касательство к Союзу Русского Народа, что и придавало ему смелости, с другой же стороны, играл в либерализм. В статье было много фантазии, много лжи, но, по существу, она отражала правильно тогдашнее общественное мнение повсюду в России. По-обывательски, не заглядывая в будущее, и я, лично, в первые дни, как и большинство интеллигенции, порадовался исчезновению «Старца», но, как представитель власти, как градоначальник, да еще в местности, так близко связанной с Царской Семьей, я не мог оставаться по отношению статьи г. Дулина равнодушным. Не мог оставаться равнодушным к прославлению террора, ко всем намекам, белее чем ясным, на кого.
Я поговорил с представителем прокуратуры и, не найдя в нем нужной поддержки, арестовал Дулина в порядке усиленной охраны, представил дело генерал-губернатору Эбелову и г. Дулин был выслан из пределов градоначальства,
В общем, и у нас, в Ялте, все были довольны исчезновением Распутина, но здесь ясней чувствовался страх за то, что будет, что станется, т. к. здесь, более, чем где либо, многие знали всё действительное значение — значение мистическое Распутина для Царской Семьи.
Сочувствия А. А. Вырубовой по поводу убийства «Старца», в те дни, я не высказал, но, поздравляя ее с Новым Годом, я не посчитал себя в праве воздержаться и сказал несколько слов по поводу постигшего ее горя.

2004-2025 ©РегиментЪ.RU