УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Богданчиков1 М.А. Мое воспоминание.
Из рассказов дедушки моего, прапорщика Сергея Яковлевича (1788-1863). 1911 год.

 

В кн.: 1812 год: Воспоминания воинов русской армии: Из собр. Отд. письм. источников Гос. Ист. музея. – М.: Мысль, 1991. С.442-452.
 

Дедушка мой вступил на службу 1806 года декабря 6-го Воронежской губернии Бобровского уезда села Ертила на битюге из однодворцев и зажиточной семьи в Невский пехотный полк. На дорогу дали ему три алтына, это означало три гривны. Каждый алтын делился на сорок восемь частей – значит, на него можно купить что угодно из провизии. В селе в то время все нипочем, а денег все-таки не было. Овес – сорок к[опеек] четверть; рожь — восемьдесят к[опеек] четверть. Баранину рубили на четыре части, продавали за 20 к[опеек] часть или меняли на свинину или так на что-нибудь. Когда он отправился на службу, и когда его обучили разной военной маршировке и всему тому, что нужно знать солдату. Первой его поход был в Финляндию – взятие крепости Або2. Это первое сражение было очень трудное, в особенности как первое, когда еще неприятеля не знали, что они за люди. Потом отправились брать Аландские острова . 300 верст льдом, а морозы были 43 градуса, лед две сажени толщины, и холод ужасный, а солдат был одет – сюртук да шинель, а в сапогах одни портянки, обморозили ноги очень многие. Птица не могла летать, на лету падала и умирала, из корца воду бросить вверх – она падала льдом. Таких морозов еще не видали, и благодаря государыне императрице, которая выслала нам по две пары чулок каждому, и благодаря чулок очень многие спаслись. За Аландскими островами делов было немного, мы взяли их враз и выкинули свой флаг. Потом отправились назад, брать неприступную крепость Свеаборг3. Подошли к крепости, сделали приступ, а неприятель -442- прямо нас бузует пушками, так ряды и делает. Нам командуют: “Сдвойся!”, а он еще, и таким образом несколько раз наступали и ничего не могли сделать, потом отступили и начали раздумывать, как нам поступить, и кончили тем, что нужно переходить чрез бугор или гору, а снегу было две сажени толщины, и снег рыхлый, человека поднять нельзя. Тогда нас начали учить ехать на лыжах, и мы целый месяц учились. Потом командующий4 посмотрел нас и похвалил, говорит, что хорошо выучились; потом отслужили молебен и поздравили нас с походом, и отправили нас в 30 верстах от крепости вправо, а сколько верст нам идти, мы не знаем; отправилось нас тридцать тысяч человек, дали нам на семь дней сухарей и приказывают, [чтобы] отправились мы в воскресенье утром, и говорят, сколько вас перейдет на тот бок, чтобы воскресенье следующее хотя бы перешел один человек, должен стрелять в тыл неприятеля. Когда мы отправились, отошли версту или две, некоторые солдаты упали в снег, и такая глубина, что как раз одна голова виднеется, он уже встать не может, сколько он ни гребется – все на одном месте, он кричит товарищу: “Брат, помоги мне”. Товарищ на лыжах подает ему руку и падает сам к нему, и, значит, копаются двое, где трое, потом начали уже не подходить, потому что смерть явная, а до берега никак не доползти. Если кто упал еще близко, тот еще кое-как доползет, а кто прошел пять — десять верст, тот там и оставался, провизию свою кончил, да там и остался. Другие кричат: “На, брат, мои деньги, все равно они мне здесь не нужны”. Таким образом, чтобы не упасть к товарищу, мы стали от них отходить: кто правей, кто левей, и это растянулись в ширину верст на пять. После оказалось, что всего переходу чрез этот хребет 30 верст. Перешли на ту сторону, нас уже половина, и там тепло и хорошо. Мы здесь отдохнули, сухариками закусили. Потом варили кашу и начали надвигаться к крепости все ближе, а никого не видим. В субботу мы подступили уже близко, а в воскресенье нам утром рано нужно стрелять в тыл неприятелю, а спереди наши должны делать усиленный натиск. Так и сделали: мы стали подходить близко, слышим — наши орудия гудят, потом слышим и наши ружья. Сердце кровью обливается, как скорей схватиться с неприятелем, а бой идет страшный, наши все падают, войска спереди, а он все подводит сюда и видит, что русские с нетерпением хотят взять крепость, кричит: “Дай сюда еще войска”, -443- а мы в это время подошли уже близко. Нам командуют: “Стреляй!”, и мы как трахнем сзади, потом другой, потом третий раз, а он, то есть швед, говорит: “Чтой-то такое, кто сзади?”, велел остановить на полчаса, послал рассмотреть, что это значит, а в это время наши впереди уже лезут на крепость, а мы все идем и стреляем, когда уже услышали голоса наших, кричат: “Ура!” Тогда и мы как взяли в штыки да закричали: “Ура!”, а наши тоже услышали нас и обрадовались. Значит, наши перешли и как кинутся всем корпусом, а мы — сзади, и так неприятель враз положил оружие, огонь и штыки были убийственные; это такое было кровопролитие, что просто беда! После этого нам дали отдых четыре дня, и мы с шведами братались, хотя языка их не понимали, но пантомимой все догадываемся, они указывают на небо, и мы тоже, что у нас Бог один. Они нас начали угощать хорошо, а мы их сухариками да махорочкой.
Был в сражении при взятии Христианштадта – сражение было упорное, при взятии Лангерна, в победе при Рутенской гавани. Здесь было так. Когда мы сошлись с неприятелем, поле было гладкое и ровное, на расстояние версты ширины, где я был на левом фланге, и мы настолько увлеклись победой, что оказались впереди на сто или более сажен своей колонны во время боя и бегства за неприятелем. Не заметили, как с другой стороны нас обошел неприятель и вдарил нам в тыл. Когда мы оглянулись, смотрим — неприятель сзади нас, а нас всего оставалось 400 душ. Что делать? Их, сзади нас, сила. Тогда нам кричат: “Ружья вниз!”, мы это сделали, а полки еще сражаются сзади нас. Тогда неприятель оторвал от нас часть и пошел на наших; наши стоят упорно, а нас гонят к неприятелю, толкают сзади по затылку, чтобы шли скорей, а мы оглядываемся: не хотится нам идти; мы сделаем шаг вперед, а два шага назад. Смотрим – на правом фланге завязалась наша конница и конница неприятеля, идет рубка. Боже мой! Лошади бегут без седока, другого лошадь везет на свой бивак в постромках, другая лошадь – волокутся кишки, и она бежит на свой бивак. Смотрим, все наши идут вперед, а мы все тихими шагами пятимся назад, а нас лупят сзади прикладом:“Иди скорей!” Смотрим, наша конница поравнялась с нами на одной линейке, и мы все обрадовались. Тогда я говорю товарищам: “Братья, все равно нам пропадать. Давайте перевернемся, да на тех, кто нас гонит!” Все согласились. Я командую: “Раз-два-три”, и все враз перевернулись -444- и давай их штыками, и они не устояли. Тогда мы бегом к своим; их покололи порядочно, но были у нас. Тогда ихняя кавалерия бросилась в карьер на нашу кучку, а наша кавалерия на них, и только подскакали к нам, начали размахивать саблями, а мы их штыками так и ссаживали с лошадей; я здесь был несколько ударен шашкой, но она попала по манерке, так что мне особенного тяжелого ничего не было, но я упал на колени. Только поднимаюсь, на меня налетел неприятель с тесаком, взмахнул. Я: “Ах, господи”, и небо мне показалось с овчинку. Откуда ни возьмись, наш кавалерист подскочил, в одно мгновение цок его по руке, в которой у него была сабля, и рука с саблей упала наземь, и я перекрестился, говорю: “Слава Богу, откуда ты взялся!”
1 августа под Полоцком, где, так это он, дедушка, называет, Саксония5. “Ну уж, эта мне Саксония надоела. Мы привыкли воевать штыками. Самое главное, как закричат: “Ребята, в штыки!”, так мы и рады стараться. Нам подставь хоть мильен, мы всех их переколем, а уж как ружье, да еще кремневое, а порох высыпался, и она не стреляет. Пока насыпешь пороху да подожжешь, а неприятель уже ушел. И вот эти саксонцы. Они не умеют воевать, они все шайками. Мы в одно время здесь так сражались, что просто беда. Правда, не емши, не пивши, поуспорились целой день. Наконец находим местечко, делаем привал, варится каша, едят сухари, а кто на балалайке, а кто покуривает, расставили цепь и легли спать кой-как, как он трахнет с четырех сторон. Вскакиваем, а он побежал на все четыре стороны, куда бежит, черт его знает, а нас кучки небольшие.
Или под Лейпцигом6 бились-бились мы, да и успорились, и вот к вечеру выбрали мы одну балку. Несколько хатенок (там вообще больших сел нет так, как у нас, а так, какие-то фольварки), мы и остановились в этой балке. Я в это время был с фуражиром, под моим распоряжением было 40 пар быков с повозками и 40 человек солдат, да кроме еще было человек десять хлебопеков. У меня сухари и делики; где можно свободно, мы пекем хлеб, и вот в это время расставили цепь, а мне приказывают отправиться к этим избушкам, их было штук 10-15, а уже стемнело.
Являюсь в первую хату и другие и велел затопить печи, и нужно, чтобы утром печь хлебы. Слышу, чтой-то с ружей палят. Я спрашиваю: “Чтой-то палят?”, а войско от меня 100-150 саженей, а мне говорят, что это наши -445- чистят ружья. Я приказываю запрячь две пары волов да везти солдатам сухарей и отправил чрез час. Приезжают солдаты и говорят, что нашего войска нет. Тогда я спрашиваю здешних людей, они пантомимою мне объясняют, что они ушли на эту гору, показывают дорожку. Я и смотрю: “Ребята, ведь мы остались в плену, ведь наши ушли и нам не сказали”. Это была уже ночь, а мы оцеплены неприятельской цепью. Неприятель накинулся на нас ночью, потому что он не знал, сколько там нас, а наутро рассчитывали затеять с нами борьбу, а наших было, по-тогдашнему, не особенно много, поэтому наши и ушли, а там сражений было несколько на расстоянии сто верст вокруг, там сражаются и там сражаются, словом, в нескольких местах. Я говорю: “Что же нам делать?”.— А что делать — мы оцеплены цепью, значит, будем в плену.— Говорю: “Мы-то будем в плену, и нас, может, будут кормить, а чем будет кормиться наш отряд? Там, я знаю, сухарей нет, ведь мы сряду сражались три дня. Нет, — говорю, — запрягайте волов да кладите делики, что замесили на хлебе, да вот по этой косой дорожке, что подле нас, которую мы видели еще засветло, да и тягу”. Мне говорят: “Там цепь, и мы не проедем”. — “А я говорю — проедем, хотя, может, и нас несколько убьют, но все-таки мы уйдем”. Скотина, быки и они чувствуют, что они в плену. Когда стали их ловить и запрягать, то в другое время с ними бьешься часа два-три, а в это время сами идут и протягивают в ярмо шею, так что чрез полчаса мы уже наладились ехать. Едем, и они идут на гору, как будто тройки лошадей. Когда выехали на ровную дорогу, слышим: цепь чтой-то бормочет. Я сказал: “Тихо! Гоните быков во всю прыть, а сами держитесь”. Когда они вдарили по быкам раза по два кнутом, быки поскакали, как тройки лошадей, цепь хотела их остановить, но они не дались. Которые подбежали ближе их, наши солдаты срезали штыками, они хотели задержать, а быки все бегут. Когда неприятеля собралось уже порядочно, а мы уже далеко, тогда они начали стрелять и убили два быка рогатых. Пришлось дважды бросать и двух быков, как тяжелораненых, а эти два быка бегут за нами. Кончилось тем, что мы уехали. Нескольких солдат поранили, но мы их привезли всех. Когда мы отъехали версты три, смотрим — костры. Я посылаю узнать: “Пойдите узнайте, какой это полк”. Пошли несколько человек и скоро возвратились, говорят, что это немцы. Значит, скорей едем дальше. Проезжая еще приблизительно версты две, опять -446- огни. Я посылаю еще узнать, что за огни; приходят и говорят, что опять немцы. Таким образом мы едем еще дальше, смотрим — опять зарево. “Идите еще узнавайте, да аккуратнее”. Идут, указывают — русские. Цепь кричит: “Кто идет?” Говорят: “Русские”. “Близко не подходи”, — дает знать. Приходят еще, приходит дежурный по караулу и говорит: “Вы что за люди?”, и мы говорим, что уехали от неприятеля с обозом, а войско ушло раньше. Он говорит: “Кто у вас старший, пусть придет сюда, а я его отправлю к командиру”. Оне говорят: “Старший у нас — унтер-офиц[ер] Богданчиков”. — “Пусть идет скорей сюда”. Они прошли и рассказали, что русские. “Какой полк?” Они говорят: “Это дело не ваше, приказали идти вам скорей”. Дедушка отправился, дошел до цепи, и этот разводной завязал ему глаза и повел к командиру. По приходе туда командир его расспросил, как было дело, а дедушка спросил: “Где наш полк?” А он говорит:“А черт его знает, где он, разве здесь, на расстоянии ста верст, узнаешь, где какой полк. Ведь это проклятые банды, они все собираются кучками и нам не дают покоя”. Да и дедушка мой говорил: “Ох уж эта мне Саксония, надоела. В течение восьми лет — и все время сражение”. Затем-то у нас, русских, сложилась и пословица: “Ты еще мелко плавал — в Саксонии не бывал”. Потом опять меня с завязанными глазами довели до цепи, а здесь развязали и пустили меня все-таки, дожидались здесь два солдатика. Когда я пришел, быки уже кушают траву, и мы прилегли. Главное, четыре ночи не спали, утром уже порядочно отдохнули и толкуемся, где же наши, куда нам ехать, искать на севере, на востоке, юге или западе? Наконец запрягли и едем, приезжаем [в] поселок, размахиваем руками мы, у них ничего не поймешь, а они у нас; едем, дальше все нигде нет, ночевали ночь, утром еще едем, то правей, то левей. Еще проездили день. На третий день находим русский отряд, спрашиваем, где такой-то полк. “Здесь приблизительно”, — говорят, что должен быть там. Мы едем по направлению, где нам указали; еще не доехали, захватила ночь. Не знаешь, куда еще ехать. Остановились на ночлег, утром по заре, очень рано, встали и тронулись; нападаемся на небольшой клочок русских, куда-то командируемых, а они нам рассказали, что они считаются пропащими приблизительно верст пять-шесть. Тогда мы направились уже быстрыми шагами, и еще издалека мы уже угадываем своих и кричим им: “Ура!” Они заметили, тоже кричат нам: “Ура!”, -447- а быки бегут рысью. Когда подъехали, у них хлеба давно уже нет ничего, тогда солдаты прибежали, все, сколько было, к возам и начали распарывать мешки и брать сухари, хрустеть и кусать, а кто тащит манерки с водой, кричали: “Ура!” и бросали фуражки к верху и говорят: “Как вы ехали? Ведь вы были атакованы”. Солдаты говорят, что мы хотели остаться, но Богданчиков сказал, что едем, иначе наши помрут с голода. Сколько было здесь радости – больше, чем бывает на светлое Христово Воскресение. В это время получается пакет от австрийского императора к нашему императору Александру Павловичу, в котором он просит помочь ему усмирить Венгрию и Трансильванию, иначе ему угрожает падение Австрии. Наш император шлет в Австрию, в том числе и я, 30 тысяч. Когда нас скопировали, отслужили молебен, помолились Богу, выпили по чарке водки и государь сказал: “Жду вас победителями”, и скомандовали нам скорым шагом марш, а это далеко, все измучились. Не доходя несколько, нам дали двое суток отдохнуть, и мы за эти два дня все-таки отдохнули. Когда мы подошли к Вене – столице Австрии, венгры и трансильванцы ее атаковали кругом и еще день шли меньше, могли бы они взять ее приступом. В это время мы подошли на ружейный выстрел – и трах их в затылок, они оглянулись – что это значит, перевернулись назад, а в это время обрадованные австрийцы вышли из крепости и с нашими усилиями сейчас и кончили. За это дедушка получил медаль на ленте “За усмирение Венгрии и Трансильвании”. Не успели там еще отдохнуть, как их требуют в Москву; говорят, что Наполеон идет в Москву. “Тут-то нас отправили на Москву, а мы идем. Ноги все потерты, плечи от сумок и ружья томит. Идем и разговариваем с товарищами: “Какие же мы вояки, когда мы все разбиты, руки, ноги, плечи, ну, словом, все”. Не доходя Москвы 400 верст, нам дали подводы – четыре человека на подводу, дали сала — смазать потертые места, и тут-то, в течение этого времени, мы совсем поправились. Потом несколько дней нас скопировали7, а войска со всех сторон все двигаются. В Москве мой был главнокомандующий Барклай-де-Толли, и, когда я управлял кухней, Барклай-де-Толли подъезжает, кричит: “Что, каша готова?” Я говорю: “Готова, ваше сиятельство, давай”. Я ему налил миску, он попросил другую, потом садится на лошадь и говорит: “Ну, теперь мы готовы сражаться с Наполеоном” — и подарил мне серебряный рубль, который дедушка хранил до смерти, а помер он 1863 года. -448-
“Когда нас скопировали по полкам, потом говорят, что назначен новый главнокомандующий — русский Кутузов, который поморозил всех французов”. Много дедушка говорил анекдотов про князя Багратиона и графа Румянцева8.
Наконец нам назначили смотр, когда будет смотреть армию Кутузов. Мы рано выстроились в шесть человек ряд, ряды три аршина ширины. Наконец, говорят: “Едет главнокомандующий”. Все почему-то очень рады Кутузову. Подъехал, кричит: “Здравствуйте, ребята”. Снял фуражку — седой, на серой лошади и едет по всем рядам. Говорит: “Молодцы, ребята! У, какие хорошие. С этими молодцами мы возьмем и Париж”. Мы все в один голос отвечаем: “Рады стараться!” И вот, чрез несколько время француз уходит из Москвы, а тут нам подсобили еще и морозы. Тогда мы начали гнать Наполеона, в которого я лично стрелял чрез Березину. Там такая сила их скопировалась, что на мосту не могли поместиться наши. Подпалили мост, который и рухнул, и они все утопли, которые еще не могли перейти. Дедушке пришлось идти чрез Березину по головам французов, и в это время с того бока подъехала коляска, и Наполеона здесь ранили, посадили в коляску на глазах дедушки и увезли.
Потом Кутузов говорит: “Ну, ребята, пойдемте его догонять”. Тут мы еще много сражались. Под Лейпцигом сражение было большое 4 и 5 октября, потом при Чашниках. 19 октября. Я стреляю и прикладываюсь хорошо. Только что выстрелил, и в кого стрелял – он упал. Потом слышу, что-то черябнуло мне в левое плечо. Ну, думаю, ничего, стал насыпать порох и забивать шомполом, руку в это время опустил, а правой забивал шомполом, смотрю, а из шинели из рукава полилась кровь. “А, — я говорю, — укусила, ну, погоди, я тебе задам!” Зарядил, прикладываюсь в одного, как, заметно, он меня поранил, прицеливаюсь в него: бац – и он падает, я повертываюсь кругом, и кровь гудит; только что делаю шага два назад, как в это же плечо попадает пуля другая, уже сзади, на вершок от первой и под лопаткой. Я иду на перевязочный пункт, а мне кричат: “Богданчиков, куда?” Я говорю, что ранен. Прихожу на перевязочный пункт, мне забинтовали, а другую чрез несколько время вырезали, и это было очень больно”.
Рассказывал, когда он был дядькой и обучал молодых рекрут, не упомню, в каком было это месте: “Когда нам прислали рекрут чухнов, латышей, финнов, которые -449- никак не знали русского языка. Когда их привели к нам, им нужно явиться к старшему писарю, который их должен переписать. Они явились и смотрят, как будто не нашими глазами, как-то странно. Когда писарь стал спрашивать: “Как тебя зовут”, он отвечает: “Митрий Санов”, он пишет “Митрий Савин”. Спрашивает другого, он тоже говорит: “Митрий Санов”. Писарь говорит: “Что вы все, что ли, Митрий Савины?” Тогда он спрашивает третьего, тоже говорит: “Митрий Санов”. Он его вдарил по щеке за то, что он говорит Митрий Санов. Тогда этот рекрут говорит: “Куку Миту”. — “Давно бы так сказал, что Иван Филиппов”. Но в это время был хозяин дома и говорит писарю: “За что вы бьете? Они ничего не понимают. “Митро Саим” означает “Что ты говоришь?”, а “Куку Миту” означает “За что ты бьешь?”. Таким образом, благодаря хозяину их переписали. Тогда начали их раздавать дядькам, по 10 человек рекрут на одного, их учить. Они смотрят и положительно ничего не понимают: ни направо, ни налево — глядят, и больше ничего. Тогда я им принес сена и соломы и говорю: “Вы знаете, что это?” Они говорят: “Сено”. А это? — “Салом”. Ну так помните, что на правой руке у вас будет сено, а на левой солома, и когда буду командовать: “Сено”, тогда ворочайся направо, а когда буду говорить: “Солома”, тогда поворачивайся налево, и это было такой труд, которого я за всю службу и не видал, а начальство спрашивает, чтобы были готовы к известному времени, а с ними ничего не поделаешь: они и стараются, да ничего не понимают. Потом все-таки начали приучаться кой-как. Другие дядьки их бьют, я посмотрел, что же их бить? Ведь они положительно ничего не понимают. Я начинаю их хвалить, говорю: “Молодцы ребята, надеюсь, завтра вы сделаете еще лучше”. Они очень обрадованы, что их похвалили, приходят на квартиру и начинают сами между собой заниматься. Смотришь — завтра уже делают добропорядочно. Приходит командир, смотрит новобранцев, находит их порядочными против других дядек и говорит им: “Как вы не можете так заниматься, как Богданчиков?”, а они, дядьки, еще больше нападают на рекрут, бьют, а они еще хуже от этого, никак не могут вникнуть. Изо всех рекрут у меня оказываются лучше; тогда у меня берут моих, а дают других, совсем ничего не знающих. Я начинаю и с этими поступать так же, и чрез неделю у меня и эти стали хорошие, а те мои сделались хуже, и эти новые меня благодарят; я что, я их не бью, а растолковываю -450- им резонно. Это был труд неимоверный, но все, слава богу, прошло.
15 тысяч проходил пешком, когда меня еще не ранили. После сражения при Березине и потом чрез Березину мы шли по направлению к Парижу. И шли мы два года, в это время все время только были все стычки. Когда мы пришли в Париж, то наши хотели разбивать Париж, а покойник император Александр Павлович — он ведь был красавец — говорит: “За что мы будем жечь город, ведь эти люди ничем не виноваты”. Тогда из города к реке Сене вывезли ключи от Парижа, и Александр Павлович принял ключи и не стал бомбардировать город. “Я, — говорит дедушка, — в самом Париже не бывал, потому что мне было почему-то нельзя, а в Сене купался несколько раз, чрез Сену город очень красивый, слишком хороши мосты чрез Сену”.
Когда я поступил на службу Суворова, шесть лет как он уже помер. Но солдаты, которые с ним служили, много про него рассказывали, это, говорят, был друг солдата. Рассказывали, как они были с ним в нескольких сражениях.
Потом из Парижа я, по случаю ран, был отправлен Воронежской губернии в город Бобров в Инвалидную команду, где дослуживал свои года – всего прослужил 26 лет. Пенсию получал от Комитета раненых 40 рублей и 2 копейки серебром в год. Все время был в походах и сражениях:
1808 года при взятии Або,
при взятии Христианштадта,
при взятии Рутенской гавани,
против французов чрез Березину,
в победе под Полоцком,
в победе при Чашниках, где ранен в левое плечо двумя пулями,
в победе под Лейпцигом,
при взятии Свеаборга – неприступной крепости
и при усмирении Венгрии и Трансильвании.
Поступил в Невский пехотный полк, из коего переведен в Екатеринбургский полк унтер-офицером.
Из потомства дедушкина я внук его сына Александра. Рожден 1848 года. Мне сейчас 63 года, еще брат у меня Алексей, рожден 1850 года, и больше нет никого. Числимся мы – потомственные - почетные граждане. Место -451- пребывание мое сейчас: Воронежской губ. город Павлов-на-Дону.
Имя мое Михаил Александрович Богданчиков. Я и пишу дедушкины рассказы про 12-й год к столетию. Не найдет ли Комитет возможным, как внуку героя 18069 и до 1814 года, дедушки моего, средств я не имею, какое-либо хотя единовременное вознаграждение, чем бы я был очень благодарен за заслуги дедушки моего. При сем представляю дедушкин указ, который если будет нужен Комитету, то можете его оставить, а если он не нужен, то возвратите его мне в Павловск Воронеж, губ. Михаилу Александровичу Богданчикову. Эти рассказы были 1860 года, когда мне было еще 10-12 лет и которые я помню хорошо, как будто бы было это вчера. -452-
ОПИ ГИМ, ф.160, ед.хр.309, л.34-47.

 

Примечания:
 

1. М. А. Богданчиков – внук С. Я. Богданчикова, потомственный почетный гражданин г. Павловска Воронежской губ.
2. Крепость Або (ныне г. Турку в Финляндии) — база шведского флота – была взята русскими войсками летом 1808 г.
3. Свеаборг – ныне г. Суоменлинна (Финляндия) – взята русскими войсками в самом начале русско-шведской войны, 21 апреля (3 мая) 1808 г.
4. Имеется в виду Ф. Ф. Буксгевден — главнокомандующий русской армией в начальный период войны со Швецией.
5. Это сражение состоялось 6-8 октября 1812 г.
6. Штурм Лейпцига 7 (19) октября 1813 г.
7. Т. е. собрали вместе (скопом).
8. Румянцев-Задунайский Петр Александрович (1725 -1796) – граф, русский полководец.
9. С.Я. Богданчиков не участвовал в наполеоновских войнах 1805-1807 гг.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU