УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Устинов С.М. Записки начальника контрразведки, Белград, 1922

 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ.
Солнце величественно закатилось за море. Угас его последний луч. Грянул пушечный выстрел. Тпхое море вместе с потухающим нѳбом быстро заволакивается надвигающейся тьмой. В бухте все тихо и как-будто дрѳмлѳт затаившаяся в ней черноморская эскадра. Тени сгущаются и постепенно тьма охватывает весь Севастополь. Все огни закрываются темными абажурами. Завешаны окна, потушены фонари и даже закуривают с опаской — закрывая свет руками... Где-то далеко, в море, ходит „Гебен" и, как нѳдремлющий враг, стѳрѳ-жет жертву.
Я сижу на камне у самого моря. Передо мною все та же чарующая свопши красотами вечная природа дарит меня одним из лучших видов без-граничного моря. Как чудный аккомпанимент, до меня доносится с Приморского бульвара военная музыка. Кругом все так тихо и хорошо. Но во мне нет уже прежних восторженных чувств, былого вдохновения... Вся прелесть природы, вся пленяющая красота моря, вся нега чарующей музыки уя;е не восхищали меня, не будили сладостных воспоминаний, — не рождали волшебных грѳз и мечтаний, не давали ни былого счастья, ни даже тихого покоя ... Все ушло куда-то в далекое прошлое, -3- заволоклось ужасом мировой войны. Уже б,рдеѳ года длится небывалая по силе разрушения и ужаса война. Вся Европа всколыхнулась от ударов грозы и вся преяшяя жизнь мигрного труда, покойных переживаний, интересов и забавь — сменилась кровавыми событиями всемирного разрушения.
Кругом так тихо, так хорошо! Но под завесой тьмы спешяо готовится к выходу в море Черноморская эскадра. Черный дым клубится из труб броненосцев и стелется по морю. На всех судах кишити> жизнь, идет усиленная работа. Там, в ночной тиши собрались борцы за родииу, иа славного царя, за великую дерл^аву. Они готовятся к бою и смело идут в неведомоѳ море, где каждую минуту их стѳрежет ужасная смерть. Верные сыны своей родины! Вы поняли свой долг, ^ вы нашли в себе силы забыть себя во славу великой России. Какая в вас сила, какой дух. Вы творите великое дело, вы все велнкие герои!
Как рвется моя душа за вами, туда же, в Черное море, как хочется быть вместе с вами, великие избранники земли русской.                                                                                                                              Как может гордиться каждый из вас — ведь вся Россия верпт в вас, возлагает на вас, своих защитников, все свои надежды, все свои мечты и дает всю свою любовь. Господь с вами, мои милые братья. Даѵ хранить вас Бог там, в далеком море, в слав-ном бою и да иоможет вам сохранить жизнь пли найти смерть, достойную славного героя!
Так думал я, с грустью и тоской провожая величественно уходящую в море эскадру. Мне было стыдно прятаться в безопасности и оставаться без-участным зрителем чужих иодвигов.
Нет, нет, я должен, я хочу быть с вами, я также хочу исполнить свой долг и честно раз-делить с вами вашу судьбу! Я также могу отдать -4- свою жизнь за царя и Отечество. Я тоясѳ русский, я тоже горд/**!
.О^хш'ятыя чувства! Благиѳ порывы! Я. пошел на Исторически бульвар и долго t бродил среди бѳзмолвныхпамятников великой эпохи. Предо мною тянулись разрушенные бастионы, остатки Знрѳикних бойниц. Здесь тысячи русских сынов, "Защищая отечество, нашли славную смерть. Мне казалось, что я вижу этих героѳв, вижу их подвиги, так возвеличившие Россию ! Они умели умпрать и знали, за что умирали!
Меня потянуло к памятнику Нахимова. Мне хотелось еще раз посмотреть на этого героя, во-пдотившого в себе неустрашимость и безграничную любовь и преданность родине. Я долго с восторгом смотрел на гордую его статую, которая, казалось, затаила в себе дух безсмертного героя. Великий герой!
И опять неудержимо потянуло меня туда, куда шли тысячи русских, туда, куда звал меня мой долг, пойти с оружием в руках защищать свою родину, исполнить то, что надлежало всякому гражданину великой державы-России!
И только иногда, вдруг, как иорыв ветра, словно нечаянно сорвавшийся с ближайшей скалы, на меня налетало минутное сомнение : как, оставить вте, все,чемжил до сих пор? Пренебречь своимпо-коем, комфортом, удовольствиями, обезличить себя, отдать свою волю, независимость и стать безмолвной пешкой, атомом великого и необятного, одной единицей миллионной армии. Побороть свою гордость и с хрпстианским смпрением переносить обиды, несправедливость и даже оскорбления. Смогу ли я вынести крест таких тяжелых испытаний. Не возмутится ли мой дух и не замучать ли раскаяния. Не погублю ли я напрасно свою жизнь ? Нет, любовь -5- к родице, вера в Россию, 'сознание долга и готовность к самопожертвованию побеждают животное чувство страха и себялюбия. Высокия чуства разсеивают сомнения. Дух торжествуѳт над низкими инстинктами жигаотного эгоизма и окончательно укрепляет созревшее решение. Кончено. Я иду на фронт.
Тихо, но явственно пробили в тиши склянки.
На минуту все словно замерло в торжественной тишине и вдруг тысячи голосов занели вечернюю молитву. Пели далеко, на том берегу бухты, во флотском экнпаже, но слышно было каждое слово Молитвы Господней.
Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое ... да будет воля Твоя! . . .
Я иоднял взор к небу и с глубоким чувст-вомь веры повторил слова молитвы: ,.Да будет воля Твоя! Да будет воля Твоя!" И вдруг слезы какогогто нового, неизведанного блаженства хлынули из глаз и так хорошо, так легко стало на душе. Да будет воля Твоя!
Рано утром, после почти безсонной ночи, но бодрый и веселый, я был уже. у воинского начальника. Весьма милый и обходительный полковник любезно принял меня в своем кабинете и, видимо, был очень удивлен, узнав о цели моего посещения. Он не хотел верить, что я, нотариус, человек с незавнсимым пололѵѳнием и освобоясдѳнный от воинской повинности,- серьезно хочу идти доброволь-цем в качестве простого солдата. Он стараися разубедить меня в моем недостаточно, по его мне-нию, продуманном решении, нредунрея;дая меня о всей трудности военной службы и безвозвратности раз принятого решения. Я заявить ему, что я все знаю, все обдумал, но что иначе поступить не могу.
Полковник очень долго расирашивал меня о -6- моей жизни, как бы желая бликке познакомиться со мной и понять причины, заставившия меня принять такое решение. Ему все казалось невозмояшым обяснить его просто одним моим желанием. Он с грустью проводил меня до выхода, с чувством пожал мне руку, и в его глазах я прочел столько расположения, что я еще болеѳ убедился в нравоте своего решения. Его сочувствие тронуло меня, но не смутило.
Целый день я чувствовал себя удивительно бодро, но странно ... я боялся признаться даже своим друзьям в том, что я завтра буду прос-тым солдатом . . .
Вечер я провел в гостях шумно и весело, но мне казалось, что я присутствую на собственных похоронах. Что иодумають все, когда узнают, что я простой солдат. Не положить ли это между нами непреодолимый преграды. Будут ли меня также принимать, не отшатнется ли от меня общество, узнают ли меня эти господа в солдатской шинели. Какия разочарования меня ждут? Как откроются мои глаза на всю фальшь человеческих отношений. Я многое уже понимал и предвидел.
На другой день в 6 ч. утра я доляиен был быть у воинского начальника, чтобы получить пред-ишсание и литер на проезд в Симферополь в нехотный запасной полк. Я оделся как моя;но проще, в высокие сапоги, в рубашку с кушакомь и старое пальто, чтобы, по возможности, не выделяться из толпы, в которую я вливался. Я ограничился самым незначительным багаяием, решив отказаться от многих свопх буржуазных привы-чек, чтобы скорее привыкнуть к условиям новой жизни и к ея лишениям.
. В темной задней комнате воинского начальника, кроме меня, собралось еще пять человек, также -7- отправляемых в запасный нолк. Мы все ждали • молча уже более часа, даже не думая спросить, долго ли. нам еще ждать. Да и смелн ли мы спрашивать, волноваться, просить. Не все ли равно? За нас должны были думать и безпокоиться другие. Посде полной свободы, которой я всегда пользовался, и связанной с ней ответственностью, было как-то даже спокойнее на душе от сознания, что с лишо-нием свободной воли с меня спала и часть ответственности и что вся моя жизнь уясѳ болеѳ не зависела от меня, а будет идти но определенной колее, пз которой трудно вывихнуться.
Наконец, вышел писарь и сдёлал перекличку. Все оказались на лицо. Писарь забрать ворох при-готовлѳнных документов и июнсс нх воинскому начальнику. Я понял, что сейчас будет подписан мой приговор, окончательно решающий мою жизнь. Действительно, скоро вышел вопнский начальннк.
Устинов! выкршшул он, вынимая из пачки документов однн и протягивая его мне. — Будешь за старшого. Вот иреднисаниѳ и лптѳр на 6 чело-век. Отправишься с девятичасовым ноездом в Симферополь и явишься вместе со всеми в Штаб 33 запасного полка.
Он некоторое время задержался, как бы не зная, что еще сказать. Затем, стараясь не встречаться с моим взглядом, как-то нерешительно добавил: „Ну, с Богом!" и быстро вышел.
Обращениѳ ко мне на „ты" человека, который еще вчера был так изысканно вежлиш со мною, было как бы боевое мое крещениѳ. Мне было как-то странно, но я не нашел в этом ничего оскорбительная. Я понимал, что воинский начальннк, быть может, умышленно был со мной болеѳ оффициаль-ным, чем это было нужно, желая сразу я:о показать мне всю суровость военной дисциплины, не -8- ведаюшей исклочѳний. Это был своего рода такт, выработанный долгой военной службой. Для воин- • с'кого начальника я был уже не нотариус, я стал в его глаза х номером в ряде миллионов других такнх л;о номѳров. Ии так, конечно, было для меня лучше, так как полоясение мое в роте среди солдать, как нотариуса, было бы нелеио и крайне стеснитедьно. Я стал солдатом и, конечно, мог требовать к себе только того законного отношения к солдату, как предусмотрено это в воинском уставе.
* Я нонал в 3-ю роту 33 запасного пехотного полка. Наша рота была номещена на окраине города на фабрише Абрикосова. Весь громадный фабричный флигель был отведен нод казармы. Я явился в ротную канцелярию в то время, когда рота находилась на занятиях. Из разговоров с писарем в ожидании прихода ротного командира я узнал, что ротный командир — поручик И — очень хороший человекь и что вообще в роте народ все хороший. Рота получила у;кв названиѳ маршевой, так как закончила свою шестинедельную подготовку и в скором времени отправляется на фронт.
Скоро я услышал ротное пение с выкриками и нрисвистом. У меня забилось сердце. Рота вошла во двор, выстроилась и затем по команде разошлась но двору и по казармам. Канцелярия наполнилась пришедшими взводными, фельдфебелем и солдатами, получающими различный распоряясения. На-конец, пришел и ротный командир. Разспросив меня и узнав, что я нотариус и иостулил добро-вольцем, он, видимо, очень удивился. Он несколько раз повторил: „Как же вы это так решплись? Ведь вам будет тяжело!"
По его распоряжению фельдфебель тотчас же цовел меня к каптенармусу, который и обмундировал -9- меня с ногь до головы во все солдатское. Все было немного длинно и широко, но в общѳм все чистое и новое и носить было можно. Только сапог не нашлось на мою ногу и мне пришлось остаться в своихь. Затем взводный преддожил мне занять любую свободную койку и, если хочу, отдохнуть.
..А завтра уже пойдешь на ученье'" — доба-вил он.
И ротный, и фельдфебель, и взводный — вее показались мне очень славными. Все, видимо, старались меня успокоить", хотя я вовсе не мучился, а чувствовал себя прекрасно. Обедал я вместе со всеми. Я боялся, что мне придется есть из общей посуды и не знал — сумею ли преодолеть вроясденную мне брезгливость, но к счастью, каждый имел свою жестяную чашку и свою ложку. Борщ с салом и перловая каша, быть мол;ет. потому, что я был голоден, показались мие очень вкусными и я вполне успокоился. Вообще, чем более я иривыкал к новой обстановке, тем более все казалось мне не таким ужасным, как я представлять себе. Служба была тяжелая и жизнь не сладкая, но я сразу же понял, что если забрать себя в руки и точно и строго исполнять с надлежащей добросовестностью все требования службы и военной дисцшшины, служить не за страх. а за совесть, с полным сознанием своего долга, то ничего ужасного в военной службе нет. Я оправ-дывал и чрѳзмерную строгость и суровыя наказаиия. 51 понял, что без этого не может быть архин. Чтобы заставить людей по одному приказанию идти в бой — нужно было пх сначала провести через суровую школу. Раньше, совершенно не понимая военной службы, я обо всем гимел сонершешю превратное мнение. -10-

ГИосле обеденного перерыва п отдыха рота вновь выстроилась идти на занятия. Взводный разрешил мне не идти, но я так хотел скорее сделаться настоящим солдатом, войти в общую жизнь роты, что сам просил разрешения встать вместе со всеми. Мне страшно хотелось скореѳ получить винтовку. Взводный, давая мне ее и видя мое тор-л;ество и гордость, с которой я овладел тяжелой русской винтовкой, с улыбкой заметил: „еще успеет надоесть." Но он ошибся. Я сразу же полюбить „свою" винтовку. Я ознакомился с ней во всех ея деталях и мне не надо было заучигвать ея номер 237659. Я запомшил его на всю жизнь. Эту винтовку я носил пять мвсяцев и сдал ее только в день выхода в прапорщики, когда вместо нея я получил право надеть офицерскую шашку.
Я бодро стоял в строю п легко поддерживал винтовку. Но, пройдя несколько шогов, я почувст-вовал всю ея тяжесть и моя рука начала неметь. Мы занимались недалеко от казармы, но на высоком холме, и я едва преодолел его крутизну, стараясь не потерять равновесия и не опустить винтовки. Но на все — привычка. После я уже безь всяких затруднений легко подымался на тот же холм п проходил по 15—20 верст, не уставая.
Так как рота уже Закончила полный курс обучения и только повторяла различный упражнѳния, то первое время я занимался отдельно с унтер-офищером. Это было самое тяжелое. Повороты я усвоил скоро и это было легко, но делать ружейные приемы точно, красиво, а главное легко, мне не удавалось. Винтовка, так легко и плавно ходившая в руках унтер-офицера, делалась тяжелым и неповоротливым бревном, когда я брался за нее. Я старался из всех сил, и поть градом лил с меня, но выходило плохо. -11-

„Ну, отдохните малость'4, говорыл унтѳр-офи-цѳр. „Помаленьку приобыкнете."
II действительно, ио-малепьку, „ириобык". Зато как приятно было но окончании учения нод веселую удалую иесню спускаться вниш с холма и идти на отдых в казарму. На душе было весело от сознания, что ты добросовестно потрудился и ймеешь право на заслул;енный отдых. И с каким апне-титом я ел тот л;е борщ с громадной краюхой настоящего солдатского чѳрного хлеба.
Вечером после переклички4 рота выстроилась на молитву. По команде все сняли фуражки и тихо, стройно, блогоговейно спели молитвы. И я, так редко вообще молившийся, даже в храме не будучи в силах сосредоточиться, здесь горячо молился, чтобы Богь номог мне добросовестно исполнить свой долг честного солдата иеред Царем и Оте-чеством.
Неужели эта молитва, эти чувства, восторгь и слезы могли быть когда-нибудь забыты или кем-нибудь осмеяны. Неул;ели любовь к родине и Царю, носителю идеи великой монархии, могли быть оскорблены, подавлены грязным сапогом шанта;кистов рѳволюции, поднявших свою подлую руку на великую дер;каву, на великую ея армию, исторгнувших из нея все лучшее и превративших ее в разнузданную банду богоотступников, грабителей н убийц ?!
Рота разошлась на покой. Тихо и грустно в иолумраке казармы. Усталые солдаты укладываются на своих койках и только кое-где слышен раз-говор шепотом. После всех нереллитых волиений, новых впечатлений и дум, я долго не мог заснуть. Моим соседом по койке был еще совсем молодой солдат. Он тоже не спал и .мы разговорились. Он был круглый сирота. Звали его — Михаил Рудой. Во время эвакуации из западной губернии -12- он оставил дома умирающого отца-старика, а по; дороге у него умерла старуха-мать. Юноша остался один и с несколькими рублями как-то добрался до Симферополя, где надеялся найти своего дядю, которого никогда не видал и даже не знал — жнв ли он. Дяди он не нашел и, почти умирая от голода и нстощения, пошел в добровольцы. •Вся его мечта была сдать экзамен за 4 класса и поступить в школу ирапорщиков Выше этого счастья он себе не представлял. Ротный командпр ирпнял в нем участие и нозволял ему иногда не ходить на ротныя занятия, а готовиться к экзамену, и даже снабдил его некоторыми кшигамп. Он был в роте уже три месяца. Уже дважды при нем роты отправлялись на фронт, но его жалелн. После, сойдясь с ним поближе, я стал охотно помогать ему в его занятиях и этим, конечно, заслужить у него вечную блогодарность.
Он так же, как и другие, очень удивился, что, имея право пойти в военное училище, я поступить простым солдатом.
„Зачем же вы это сделали?" допрашивал он меня.
Я, как мог, обяснить ему своп переяшвания. „Ну, а если вас убыот?" наивпо спрашивал он меня.
„Что ж делать!" мог только ответить я.
Но он был убежден, что в моей жизни были какия-либо особыя драматическия причины, за-ставившия меня искать своей смерти. Стараясь разубедить его в этом, я прнвел ему другую, более понятную причину: ,.Я занимаюсь литературой . . . ппшу . . . вот и хочу все видеть своими глазами, пережить, перечувствовать самому все ужасы войны, чтобы потом описать ..." Но к этому он тоже отнесся с недоверием. -13-

Тем не мѳнее мы С ним впоследствин очень сошлись и часто беседовали на разныя темы. Он, видимо, полюбил меня, что мне было очень нриятно, так как я сам к нему искренно привязался. Я очень скоро освоился со своим иоложением рядового солдата. Я более или менее сошелся со всеми солдатами своей роты. Многим из них мне приходилось давать разные юридические советы по нх спорным земельным или наследственным вопросам, многим я составлял прошения, завещания и нисал письма, а с некоторыми по просьбе взводного далге занимался „словесностью", которая плохо им давалась. Этим, конечно, до известнон степени обяснялось и особо хорошее отношение ко мне роты. Много было тяжелого, скучного, но в общем от нребывания в роте у меня осталось отрадное впе-чатление. Повторяю, что мои представления о военной службе были гораздо хуже действительности. До поступления на военную службу я очень часто слы-пиал об ужасной постановке у нас в Россин военного дела. Много говорили об излишней суровости начальников, о пресловутой словесности, которой окончательно забивают головы солдат, заставляя их зубрить без смысла китайскую грамоту, о всякого рода издевательствах над личностью, о мордобитиях и пр. и пр. К чести нашей армии (конечно бывшей) могу сказать положительно, что ничего подобного я не видел. Правда, старый кадровый солдат, наш фельдфебель, прослуживший два или три срока, говорить мне, что в мирное время было куда как тяжелее, что теперь людей ,.жалеют",
* Если такие случаи, как „мордобитие" вообще и были, то, конечно, это были только исключения, а не общее правило, как обязательный метод воспитания солдат, и всегда оставались позорным поступком на совести отдельных извергов, не понимающих своего долга н служебной чести. Наиротпв. я во ксем наблюдад и скорее отеческое попечение о солдатах. Конечно, в таком трудном деде, как создание образцовой дисциплинированной ариии, могли быть упущения, были, как и везде, недостойные люди или просто недостаточно умные, но все же в основу восиштания8 солдата были положены "достойные принципы.-14-

, и так, но ведь он сам вы-дѳржал же эту службу, полюбил ее и остался на этой службе сверх срока.
Я так сжился с ротой, что, когда, спустя три недели наша рота уходила на фронт, мне было грустно и тяжело разставаться с ней. Я просить разрешения идти вместе с ротой, но мне было отказано в виду того, что я еще не прошел полна го курса и не был еще на стрельбе.                  
Помню, как торясественно снарядили и провожали роту. Согласно приказа несколько маршевых рот выстроилось на плацу. Все высшее начальство было в сборе. Отслужили молебен, полковой свя-щенник сказал простую, но прочувственную речь. Командир полка тоже обратился ко всем с брат-ским словом. Затем по команде роты вытянулись в одну безконечную колонну. Под оркестр музыки . мы прошли чрез весь город на вокзал. Нас провожала толпа народу. Со всех сторон слышались добрыя пожелания, многие кричали ура и бросали в воздух шапки. Но в толпе шло также много жен-щин и детей, которыя провожали своих мужей, бра-тьев и отцев, прощаясь с ними быть может навсегда. Слышались их рыдания . . . и у меня невольно сжималось сердце и на глаза навертывались слезы. ..
О, много, много слез и жертв нес велпкий русский народ на алтарь любви к родине! Что дали эти слезы, что дали эти жертвы? Кто и когда возьмет на себя искупление этих страданий ? ! -15-

Скучно было у нас в роте после проводов. В роте осталось только несколько человек, при-бывншх недавно. Несколько дней не ходили на занятия, занимались словесностью и то как-то так, без интереса и больше для вида. Опустело. И все мысли и чувства были с теми, которые ушли . . . Куда, зачем?! Кто вернется и вернется ли кто-шибудь ? Ужасные вопросы, на которые никто не мог ответить.
Через несколько дней после ухода нашей роты но приказу командира полка я был назначен к отправлению в Одесское Военное Училище. Как я ни обяснял командиру роты, что вт. Училище я мог поступить сразу и что, если я пошел добро-вольцем, то именно потому, что хотел идти на фронт простым солдатом — мне ничего сделать не удалось.
Должен признаться, что хотя обстановка жизни в Училпще была много лучше ротной казармы, но жить там было много хул^е. У нас были чистые классы и дортуары, постели с бельем, чистая столовая и сытый стол — но выдержать лямку юнкера мог не всякий. Некоторых быстро- отчислили, как не успевающих, или за различные, в болышшетве случаев незначительные, антидисцпп-линарные поступки, а многиѳ сами не выдерживали и просто убегали на фронт. Мы были заняты с 6-ти утра до 10-ти вечера. Единственный получасовой отдых иосле обеда, полоясенный по расписанию, не всегда удавался, так как и его приходилось употреблять на то, что не успевали сделать за день. Лекции, реиетиции, строевыя и практическия занятия, дея.урства дневныя и ночныя, маневры и пр. настолько утомляли, что нельзя было отдохнуть даже за короткую ночь сна. На ряду с серьезнейшпми требованиями был целый ряд и мелочных, который походили на так называемую ..муштровку." Правда, -16- ведь надо же было в четыре месяца приготовить офицера, на долю которого очень часто при большой убыли командного состава во время боя приходилось исполнять ответственныя роли. Но все же излишняя муштровка отнимала у нас "последния силы.
Так, нас продержали полтора месяца без отпуска и после лишали его за каждый неправильный поворот, нерасчитанный шаг, за случайно разстёгнувшуюся пуговицу, за высунувшийся из кармана пальто носовой платок и т. д. Да, много надо было терпенья и безответственного подчинения, чтобы смирить свой дух, не возмутиться, не возразить и не выдететь в два счета из Училища. Кто не мог совершенно отказаться от своего „я", все принимать, как должное, со всем мириться, воспитать в себе дух полного безответного подчинения чужой воле, — тот быстро отчислялся и возвращался в роту. Зато какая награда ожидала тех, кто выдерживал это испытание. Восемь лет гимназии мне показались не такими тяжелыми, как четыре месяца Училища. Помню радостныя пригототовления ко дню выхода: получение офицерского обмундирования и снаряжения, облюбованиѳ кая:дой новой принадлежности, выбор шашки, погон и пр. Я снова стал юношей, счастливым и восторяиенным еще более, чем в день окончания гимназии. Уже за несколько дней у нас все было готово и мы с гордостью примеривали новое одеяниѳ. И вот, наконец, наступить долгожданный день. Все мы были выстроены на военном плацу. Приехал командующий войсками Одесского Воѳнного Округа генѳрал Ѳбелов. Вот, вот, сейчас мы будем офицерами! Отслужили молебѳн и церѳмониальным маршем стали прохо-дить^мимо Эбелова. И, наконец, услышали мы навею жизнь запечатлевшияся в памяти знамѳнательныя слова: „Поздравляю вас с производством в офицеры!" -17-

Счастливый миг! Нервы так долго были напряжены, что когда я почувствовал, что все тяжелое прошло, что сѳйчас вместе с солдатской шинелью я сброшу и ту ношу, которую я добровольно на себя взял, что кончились все мои пспытания, что снова я стал человеком, — я не выдержал и заплакал от счастья!
Когда мы, уя;е офицерами, возвращались в казармы, нам навстречу проехал генерал, но мы уже не услышали обычной в таких случаях для нас команды: „ Смирно ! Равнение на лево !", наш ротный командпр вместо этого сказать: „Господа офицеры!" и мы молча с достоинством прошли дальше, но каждый из 'нас чувствовал, как без-конечно он вырос в эту минуту.
А что было в училпще, когда мы с лихорадочной поспешностыо стали сдавать всю свою тяжелую амуницию и облачаться в новенькую блестящую форму. Только за одне эти счастлпвыя минуты можно было еще раз пережить все то, что пережид я с того дня, когда вопнский началытк впервые сказал мне, как нижнему чину, „ты".
Счастье делаѳт человека хороншм, добрым, готовым на все высокое и хорошее, и каждый из нас был готов на любой подвить, жаждал скореѳ идти на фронт и там умереть во славу русского оруягия.
И как много таких счастлпвых юношей понесли с радостью свою яшзнь на алтарь отечества ! Как много пз нпх умерло в блогородном порыве с сознанием своего долга. Мир праху их, велпким героям, честным сынам своего отечества, безвестно угаснувшим в расцвете сил своих! Пусть ваши имена не войдут в историю, пусть неблогодарное потомство не оценит вашей жертвы, пусть кровь, пролитая вами, не утолить -18- кровожадного мира — вы доблестно исполнили свой долг и умерли героями... И там, куда ушли вы, там, на небесах вас ждѳт заслуженная награда! А здесь, на развалишах мировон войны, когда всюду торжествуѳт только зло, кто оценит эти жертвы? Не те ли изверги, которые потрясли наши святыни и надсмеялись над вашими могилами, предатели, которые низвергли в пропасть великую державу, злодеи, отдавшиѳ Россию на разграблениѳ ? ! Не наши ли союзники, которых спаслп вы ценою собственной жизни и которые отвернулись от России в тяжелую годину. Не те ли вершители судеб всех европейскпх народов, представители культурной Европы, великиѳ создатели Лиги наций, которые, прикрываясь ловкой дипломатией, жмут руки убийц и палачей, грабят вместе с ними Россию, спекули-руют на ѳя гибели и зансчиво мнят, что они несут мир всему миру?
Европа! Ты, старая ханжа, лукавая торговка! Напрасно ты кичишься своей культурой, вековой цпвилизацией, развитиѳм гуманитарных наук! Не тебе, лукавой бабе с подлыми замыслами, с алчностью продажной жидовки на чужое золото, говорить о высшей правде и справедливости, о культуре и человеколюбии, о равѳнстве всех народов, о союзе всего мира! Не миртовую ветвь несешь ты миру, а предательство и измену. Вы лжете, представители мировой политики! Вы прикрываетесь высокими идеями, вы кричите о международной помощи умирающей России, но мы не верим вам, мы знаем ваши замыслы. Вы ищете гибели России, вы изде-ваѳтесь над несчастной страной! Разве не вы дьяводьским умом своим создали ѳя растлителей большѳвиков. Разве не вы предали ее в руки своих послушных убийц, разве не вы четыре года разрываете ее на части, изменнически поддерживая -19- большевиков, расхищаете ѳя сокровища, участвуете вместе с ними в грабеже и набиваете карманы краденным золотом! Полноте! Бросьте эту маску сострадания и любви к погибающему народу! Покажите свои зубы и руки! Они у вас в крови . . . Вед вы вместе с большевиками терзаете сердце русского народа, вместе с ними по-дружески правите свой кровавый пир победы. Нам нужна великая Россия, а вы шцетѳ падали, чтобы как коршунам спуститься на эту падаль и питаться ею многие годы.
Да, много страданий перенес и перенесет еще русский народ! Много слез и много жертв уне-сет поток страданий несчастного народа! Но верю, что много силы скрыто в. его недрах, глубока душа его, все выдержит мощный народ, ценою великих страданий: он искупить свои заблуждения и отступничество от Бога. Не могут погибнуть сокровища, заложенный в глубину русской души, не может свет потонуть навсегда во мраке ночи, настанѳт светлый день, день великого возрождѳния, день славной победы его»над духом зла! И выйдет великий народ на светлый путь к новому царству!
Я вышел в тот же 33-й запасный полк и был назначѳн взводным офицером 2-й роты. Несмотря на всю добросовестность, с которой я проходить занятия в роте и в Военном Училище, не смотря на все свое желаниѳ быть настоящим офицером и добросовестно исполнять свой долг, — я чувствовал, что все-таки вышел „штатским". Как только я надел офицерскую форму и почувствовал себя человеком со свободной волей и всемп правами личности, я сразу стал тем же, кем был до военной службы. Я но мог в отношении солдат -20- проявлять ту необходимую твердость и решимость, которыя требовались от меня, как офицера. Еще так недавно я сам был солдатом и испытал на себе всю тяжесть суровой дисциплины, еще так живы были мои переживания, так близок был мне солдат, что я не мог ставить между собой и им непроходимую грань. Очень часто я не знал, как поступить, и делал очевидные промахи. Так, во время обхода помещения 3-й роты в качестве члена санитарной коммиссии вместе с одним капитаном, я встретился с моим бывипим взводным. Увидя меня, он буквально пѳребежал весь двор, бро-сив свою команду, с которой занимался, и радостно сказал: „Здравия желаю, ваше блогородие . . . поздравляю вас !" Я тоже очень был рад его видеть и протянул ему руку, как своему хорошему знакомому. Я стать разспрашивать его, как он жил это время, какия произошли перемены в роте. Взводный все время стоял вытянувшись, руки по швам, и отвечал по военному: „Так точно, покорно блогодарю" с прибавлением „вашего бла-городия", что меня страшно стесняло. Странно" мне было чувствовать себя пѳрѳд ним, опытным ста-рым солдатом, который знал, вероятно, службу болеѳ, чем я, офицером, высоко стоявшим над ним по лестнице субординации, когда всего четыре месяца тому назад он был моим непосредствен-ным начальником, распоряжения которого были для меня законом. И тем не менее, когда мы вышли из казармы, капитан сделал мне дружеское наставление, обясняя, что мое положѳние офицера не допускаѳт простых или товаршцѳских отношений с нижним чином, хотя я и был по прежнему своему положению в приятельских с ним отно-шѳниях. А потому я не должѳн был протягивать ему руки, тем болеѳ, что это было на глазах -21- другпх солдата. Я молчал, так как понимал, что с точки зрения общого духа дисциплины он был прав, но как я мог быть со своим недав-ним приятелем, хотя и.солдатом, только строгпм и холодным офицером — я себе нѳ прѳдставлял.
"В другой раз, производя следствиѳ в учебной команде, я в канцѳлярип неожиданно встретпл своего соседа по солдатской койке — Михаила Русого. Он так, бедняга, и не попал в школу прапорщиков. Мечта не сбылась. Не осилпл он премудрости математики! Но блогодаря своей скромности и покорности вышел в учебную команду и был зачислен в писаря, что спасало его от фронта и до известной степени его устраивало. Увидя его, я уже дернул руку, чтобы поздороваться, но видя, как вытянулись передо мной все писаря и он сам, я вспомнил, что я офицер, а он нижний чин, и очень неловко постарался замаскировать свой невольный жесть. Однако, мне было очень не по" сѳбе и я долго не мог успокоиться, пока, наконѳц, я не встретил его как-то в городе и не поговорить с ним по человечески.
То, что я „штатский", скоро заметпло п мое начальство. Меня постоянно назначали по производству различных следствий или в различныя коммиссии санитарныя, строительныя, экзаменационныя и пр. А после того, как мне очень оригинально удалось найти 20 тысяч, пропавших у казначея штаба полка, который умудрился оставить эти деньги на окне в уборной, — я стал, кажется, постоянным следователем с освобождѳнием от ротных занятий в течѳниѳ всего производства следствий.
И чем более я занимался деламп, более близкими мне по моей специальности, чем военное искусство, тем менее я чувствовал себя способ-ным на ратноо дело и мой первоначальный ииыл и -22- жажда военных подвигов, как-то незаметно угасали.
В начале мая мы перешли в лагери. Так как всем офицѳрам было предписано поселиться в лагере при своих взводах, то и я устроился вместе с однпм прапорщиком вь лагерной палатке, что мне очень понравилось.
Помню, как хорошо было, когда после жар-кого дня, наступала темная, теплая южная ночь и когда, лежа в палатке, можно было видеть небесный свод с мерцающими звездами, а вдали темные контуры горы Чатыр-даг, или когда холмистыя поля, горы, лагерь, длинные ряды палаток, все, все далеко кругом было залито лунным светом и казалось таинственным и одухотворенным.
Жизнь вь лагере но была лишена своего интереса. Занятия с солдатами интересовали большинство молодых офицеров и потому к ним относились добросовестно. Общая тесная жизнь в постоянном общѳстве только что выггущѳнных в офицеры, общность интересов, сравнительная свобода, новизна положѳния — все это создавало веселое, бодрое, жизнерадостное настроение. Свободные вечера проводились большой компанией в обществѳнном саду на музыке, в театре, кинематографе, а также в частных домах. Многие завели в городе знакомства, нашли „увлечения" и отдались им со всей свежестью молодых сил. Молодежь веселилась, жадно хватаяГ удовольствия и торопясь пользоваться жизнью, быть можѳт очень для них непродолжительной, а потому в настроении компании всегда чувствовалось нервное возбуждѳниѳ. Состав офицеров постоянно менялся. Не успеют отправить сотню, другую, на фронт, как прибьгваѳт столько же новых, а те, кто ушли, редко возвращались иазад. Ну, как тут не кутнуть на прощанье, -23- когда у ишого прапорщика, можно сказать, и вся-то жизнь прошла только за это время пребывания его в Симферополе!
Я очень долго переписывался со всеми моими товарищами по роте и училищу, но постепенно один за другим они покидали меня, кончая в большинстве случаев жизнь свою на поле сражения.
Я был в полку уже около двух месяцев и многиѳ мои товарищи уже отправились на фронт, когда я получил отпуск и выехал в Севастополь, чтобы повидать своих друзей и знакомых. Я чувствовал себя радостно и так легко было у меня на дупге. Я вспомнил тот вечѳр, когда я блуждал по бульвару, обдумывая свое решение идти добровольцем^ Я нарочно пошѳл к воинскому начальнику и постоял около его крыльца, оживляя в своей памяти воспоминания и те чувства, которыя пришѳли меня к тому же крыльцу семь месяцев тому назад. Сколько воды утекло с тех. пор и как многое изменилось во мне самом! Мне было стыдно сознаться, но прежняго порыва, прѳжних чувств во мне уже не было. Я понял, что сделал большую ошибку, допустив мое производство в офицеры. Я чувствовал, что солдатом я был-бы готов идти на фронт хоть сейчас, а офицѳром я просто боялся... не за себя, нет, но боялся той ответ-ственности, которую я должен был взять на себя за других. Я понял, что во мне не было главного, что нужно было для командного состава: я мог повиноваться, но не приказывать другим. Я чувствовал себя „штатским" болеѳ, чем когда-нибудь.
В Севастополе я попал в общество, в кото-ром ул;е давно не был. Это был тыл со всеми специфическими свойствами. Никто не понимал моего былого увлечения идти на фронт, когда я, как юрист, мог быть более полѳзньгм в тылу. Конечно, -24- общия разсуждѳния меня вряд ли бы могли убедить, но я получил предложение, которое меня весьма заинтересовало. Мне предложили занять должность помощника начальника контр-ркзведывательного от-деления Штаба Командующого Черноморским фло-том. Деятельность для меня совершенно новая, но настолько интересная, что я не мог не согласиться.
Вернувшись в полк, я узнал от полкового адютанта, что я был помещен в список от-правляемых на фронт, но что командир полка вычеркнул меня, сказав, что такой офицер больше пришесет пользы, оставаясь в полку. Это незначительное обстоятельство утвердило меня в мысли, что я действительно негодный офицер и что я хорошо сделал, согласившись принять сделанное мне прѳдложение. По ходатайству командующого Черноморским флотом я был прикомандирован к его штабу в качестве офицера для поручѳний. Моя новая должность была такова, что оглашения ея в приказе не полагалось, и я вступил в свою должность под покровом государственной тайны. -25-

 



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU