УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Шикуц Ф.И. Дневник солдата в Русско-японскую войну:

В 2-х ч. / Гос. публ. ист. б-ка России. — М., 2003.

 

От редактора

Часть первая

На полях Манчжурии
Часть вторая

В плену у японцев

 

От редактора

 

Автор настоящего „Дневника" поступил на военную службу по набору 1892 года и был зачислен рядовым во 2-й драгунский С.-Петербургский полк. По прошествии трех лет службы в полку он был командирован на два года в С.-Петербург, в офицерскую кавалерийскую школу, на берейторские курсы. По окончании последних, автор был произведен в звание берейтора и, уволившись в запас, поступил по вольному найму на должность берейтора в 1-ю бригаду 36 пех. дивизии, где обучал правильной верховой езде конных ординарцев и желающих штаб- и обер-офицеров. В конце 1897 года автор вновь зачислился на действительную сверхсрочную службу в 51-й драгунский Черниговский полк и пробыл на ней до 1901 г. 1 июня 1904 г., во время мобилизации он призван был в ряды войск, назначенных на театр военных действий, и зачислен старшим конным ординарцем в 286 пех. Кирсановский полк, с каковым полком и был отправлен в манчжурский поход.
За боевые отличия он был награжден всеми четырьмя степенями знака отличия Военного Ордена, а по возвращении из плена, во время представления государю императору в санитарном поезде, в Царском Селе, 20 февраля 1906 г., был произведен в корнеты, и в этом чине продолжает службу в одном из уланских полков.
Издавая „Дневник" Ф. И. Шикуца, я, как издатель и редактор, считаю долгом заметить, что в выборе материала я ограничился только временем пребывания автора на войне и в плену и потому закончил печатание его на дне прибытия автора в Россию. В этих пределах „Дневник" напечатан -3- мною почти целиком, с весьма незначительными сокращениями, причем в редакционном отношении, я только старался сгладить некоторые встречавшиеся шероховатости стиля и, насколько возможно, весь текст оригинала оставлял без всяких изменений.
Что касается оценки „Дневника" по существу, то я думаю, что, обладая высокими достоинствами правдивости и краткости в изложении, он будет прочитан интересующимися войной лицами с огромным интересом.
В. Пржевалинский
С.-Петербург
4 августа 1909 г. -4-

 

Часть первая

На полях Манчжурии

 

22 сентября 1904 года, в б часов вечера, к вокзалу станции Мукден прибыл наш воинский поезд. Поезд остановился, и солдаты начали, было, выскакивать из него, но немедленно же получился приказ: не выходить из вагонов, так как нас переведут сейчас на запасный путь. Все выскочившие вновь заняли свои места, и поезд тронулся. Поманеврировав взад и вперед, он, наконец, остановился у платформы.
Воспользовавшись свободной минутой, я, прежде всего, поспешил осмотреть стоявшие невдалеке санитарные поезда. Приблизившись к ним, я услышал стоны раненых. Тяжело было слушать эти жалобные, исполненные страданий и муки, стоны и вопли... Волей-неволей каждому из нас приходила в голову мысль, что, быть может, через несколько дней и нас так же повезут, израненных и изувеченных, и другие люди так же, как и мы сейчас, будут смотреть и жалеть нас и так же затем покорно пойдут на поле битвы, как и мы в настоящее время... С тяжелым душевным настроением вернулся я к своему вагону, а стоны раненых все время не выходили из моей головы...
Но вот вскоре раздалась команда выгружаться. Быстро стали выносить и вытаскивать все из вагонов. Я приказал запрягать лошадей в коляску, денежный ящик в лазаретную линейку и в патронную двуколку, а также оседлать всех верховых лошадей. Когда все было сделано, я подошел к заведующему хозяйственной частью и доложил, что все готово; он, в свою очередь, доложил об этом командиру полка.
Командир полка скомандовал 1-й роте: „Слушай, на караул! Под знамя!" Музыка заиграла, и, когда знамя заняло свое место, мы тронулись походным строем со станции Мукден прямо на поле брани.
Стало очень темно, и пришлось зажечь фонари. Пехота пошла впереди, а мы — за ней следом.
Я ехал с ординарцами во главе обоза. Вдруг, слышу, -5- сзади передовые номера кричат: „Стой! Стой!...". Я подъехал и вижу, что лазаретная линейка свернула с дороги влево и попала в глинистую вязкую грязь; лошади не в силах были сдвинуть ее с места, и только при помощи народа нам с большим трудом удалось вывезти ее на дорогу. Мы тронулись дальше. Продвинулись немного вперед, как вновь раздался крик: „Стой!" Оказалось, что у той же линейки в темноте зацепился за тумбу валик и обломился. Сейчас же заменили другим валиком, пристегнули постромки, и мы опять тронулись в путь. Но не успели мы проехать и нескольких сажен, как опять кричат: „Стой!" На этот раз оказалось, что на пути стоял солдат, который остановил нас и объяснил, что он поставлен тут для того, чтобы никого не пропускать по этой дороге, так как из-за ям, канав и невылазной грязи по ней нельзя ездить. Волей-неволей пришлось повернуть, и мы поехали вправо, по другой, указанной солдатом, дороге. Я выехал вперед, чтобы осмотреть дорогу. Вдруг вижу, навстречу мне бежит оседланная лошадь; я ее поймал, и оказалось, что это была лошадь нашего полкового казначея. Вскоре, прихрамывая, подошел и сам казначей, который объяснил, что в темноте он наехал на какую-то канаву, лошадь прыгнула, но неудачно, и он полетел в канаву, а лошадь убежала назад. Казначей вновь сел на свою лошадь, и ' мы повели за собой обоз и ординарцев дальше. Дорога и тут была невыносимая: приходилось в темноте срывать бугры и заваливать канавы, и неоднократно помогать лошадям вытаскивать из грязи застрявшие повозки. Наконец, с горем пополам, мы добрались до бивака. Обоз разбили в ветлах, лошадей привязали к коновязям, по порядку №№, справа и слева поставили дневальных, и я пошел к командиру полка доложить о благополучном прибытии; но оказалось, что командир полка еще не возвратился от генерала Куропаткина, и поэтому адъютант первого батальона приказал мне ехать навстречу командиру, чтобы указать ему дорогу и место нашего расположения.
Я сел на коня и поехал. В темноте сбился с дороги и, вдобавок, попал в какую-то яму; конь повалился набок, а я, хотя и соскочил с неге, но сильно выпачкался в глине. После -6- этого я повел уже коня в поводу, скоро вышел на дорогу, где встретил командира, и вместе с ним вернулся на бивак. Кухня приготовила ужин, мы поужинали, напились чаю и легли отдыхать. Ночью было очень холодно и сыро.
23 сентября. — Утром поднялись чуть свет. Вскипятили чай, попили его с сухарями, напоили и накормили лошадей.
Мне было приказано назначить ординарцев в командировки: одного — в штаб корпуса, двух — в штаб дивизии, двух — бригадному командиру и по одному — в каждый батальон нашего полка, так что при командире полка осталось со мной еще 5 человек и полковой штаб-горнист.
Все это было мной скоро исполнено, и я, подседлав лошадей себе и командиру, подвел их к палатке. Было часов восемь утра. Командир полка вышел, поздоровался с солдатами, поздравил с первым походом и скомандовал полку: „Под знамя". Сняв фуражки, мы перекрестились и пошли под звуки походного марша на юго-запад.
Пройдя несколько верст, сделали маленький привал; отдохнули немного и опять двинулись в путь. Перешли полотно железной дороги, повернули влево и через 4 версты пришли на бивак, где уже стоял Мценский полк, одной с нами дивизии.
Солдаты поставили рядами палатки, а мы, конные ординарцы и обозные, разбили за полком коновязи, расседлали коней и поставили их в высоком гаоляне. Вскоре поспел обед; мы пообедали, напились чаю, а через 2 часа напоили лошадей и задали им корм; вместо овса, кормили ячменем, который был куплен еще дорогой до Мукдена, а за неимением сена, накосили чумизы и риса.
После обеда я объезжал командирских лошадей, готовя их к завтрашнему дальнему походу. К вечеру из гаоляна построили себе шалаш, в котором и легли спать. Ночью опять было холодно, и все спали, не раздаваясь.
24 сентября. — Утром, еще до рассвета, мы все уже были на ногах; напоили и накормили лошадей, затем для себя согрели чай, напились чаю и стали седлать лошадей. Я пошел к командиру полка, чтобы узнать, какую лошадь приготовить  -7- для него, но он сказал, что лошадей седлать не надо, так как сегодня будет дневка. Я приказал расседлать лошадей и почистить снаряжение и оружие. Вскоре нам выдали сухари, крупу, сахар и пр., что нам полагалось, а для лошадей в последний раз дали овса, так как во всей Манчжурии его нигде не сеют, и добыть его уже негде было.
После обеда мне приказали ехать к генералу Б., объездить новокупленную им в Сибири лошадь. Я поехал, объездил его лошадь, а, вернувшись, объездил еще по разу и командирских лошадей. Затем я позвал кузнеца подкрепить подковы некоторым лошадям, с чем и провозился до темной ночи. После ужина мы легли спать в своем шалаше, только на этот раз я лег уже, раздевшись, даже сапоги снял. Но лишь только я заснул, как меня разбудили и позвали к полковому адъютанту. Он сказал, что нужно назначить двух конных ординарцев в пешую охотничью команду, которая выступает в 3 часа ночи для осмотра впереди лежащей местности. Вернувшись, я назначил ординарцев и лег было опять спать, но через несколько минут меня вновь позвали передать полковнику маленький электрический фонарик; я передал и опять лег, поспал немного, как вдруг опять будят, чтобы выдать ординарцам, которые поедут с охотниками, продовольствие и фураж на двое суток. Я выдал и опять лег. Уснул я очень крепко и вдруг слышу, кричат, что поздно и надо вставать. Оказалось, что приехал заведующий охотничьей командой и сердился, что ординарцы проспали. Так и не дали как следует уснуть; устал ужасно...
25 сентября. — Утром согрели чай, попили с сухарями и только что оделись, как послышался сигнал собираться и строиться в походную колонну; я стал седлать сперва лошадь полковника, а затем — свою. Подседлав свою лошадь, я хотел подъехать к лошади командира, но ее уже не оказалось на месте: пока я седлал свою лошадь и садился на нее, кто-то раньше меня увел ее к командиру; видя это, я поспешил туда, и, когда подъезжал к командиру полка, он уже садился на лошадь. Но лишь только он поднялся на стремя, как вдруг лошадь взвилась на дыбы, дала свечку и свалилась вместе с полковником на землю, причем придавила ему ногу. -8- Я сейчас же подбежал к нему и помог подняться. Поднявшись, командир выругал меня за то, что лошадь опрокинулась, но я тут не был виноват, так как конюх, пехотный солдат, подал лошадь без меня, причем так туго подтянул ей заднюю подпругу, что лошадь и дохнуть не могла, почему и упала.
Полковник рассердился и не сел на свою лошадь, а сел на мою, а я — на его.
Полк уже ушел, но мы его сейчас же нагнали. Командир полка послал меня к бригадному, спросить, кто охраняет обоз 2 разряда и через какое время обозу двигаться за боевыми частями. Я поскакал и передал, что мне было приказано. Генерал ответил, чтобы обоз держался в 6 верстах от своего полка, а охрана назначена от второй бригады. Получив ответ, я талевым галопом поскакал обратно; вдруг мой конь споткнулся, и я, полетев через голову, угодил прямо в лужу и весь выпачкался. Поймав коня и обтерев, насколько возможно было, грязь, я стал продолжать прерванный путь, а в голове моей проскользнула мысль: „Ну и не везет же мне: на первых же порах все попадаю в ямы; видно, не миновать мне и настоящей ямы, т. е. могилы". Подъехав к полку и доложив ответ генерала командиру полка, я присоединился к своим товарищам ординарцам, и поехал дальше с ними. Прошли мы верст 5, и перед нами открылось непроходимое болото: вода разлилась по оврагам и по дороге. Мы сделали привал. Солдаты натаскали гаоляновых снопов и загрузили ими воду, чтобы можно было проехать артиллерии и пройти пехоте. Все это было сделано быстро, и мы благополучно перебрались через эту грязную желтую лужу и пошли дальше.
Проехали какую-то лужайку, а за ней — небольшую возвышенность с кустами и китайскими могилками. Начальство сошло с коней. В это время проезжала 10 артиллерийская бригада. Спускаясь с возвышенности, лошади побежали рысью; вдруг одна лошадь, на которой сидел ездовой солдат, упала; солдат успел соскочить в сторону, но на лошадь наскочило орудие и переломило ей обе задние ноги. Ее быстро заменили другой лошадью и поехали дальше. Дойдя до деревни -9- Пендиандза, остановились биваком на ночлег. К вечеру поднялся сильный ветер, пошел дождик, стало очень холодно; лошади не стоят спокойно, вертятся во все стороны. Пехотные солдаты поставили для себя палатки, но у нас их не было, и мы кое-как, с трудом, соорудили для себя шалаш и переночевали в нем.
26 сентября. — Воскресенье. Утром встали, по обыкновению, очень рано, — чуть светало; напоили и накормили лошадей и позавтракали сами. Нам объявили, что будет дневка, и всем людям православного исповедания приказано было исповедоваться и причаститься. Я тоже пошел на исповедь, но меня вскоре позвали к полковнику. Он приказал мне подседлать лошадей, себе и мне, и его коня подать к палатке бригадного командира, что я немедленно же и исполнил.
Но полковник поехал не верхом, а в коляске, а я повел его лошадь вслед за ним, в поводу. Мы направились к тому месту в поле, где собралось много высших начальников. Когда мы приблизились, все сели верхами на лошадей и поехали осматривать впереди лежащую местность, чтобы выбрать подходящие боевые позиции, на случай появления противника.
Командир нашего полка был нездоров и, кроме того, у него болела нога от ушиба, полученного им 25 сентября, когда упала лошадь и придавила ему ногу; поэтому наш бригадный генерал предложил ему остаться на первой же выбранной позиции и ждать их возвращения. Мы остались и принялись рассматривать карту этой местности.
Спустя немного, полковник и говорит мне:
— Шикуц, как ты думаешь, не разбегутся наши солдаты при первой встрече с японцами?
Я ответил, что русские войска никогда не уступят японским, а он мне отвечает на это:
— Да ведь разбежался же полк 54 дивизии, когда ранили командира полка; так и побежали все назад.
Тогда мне захотелось пошутить, и я сказал:
— У нас не разбегутся, ваше высокоблагородие, так как нас с вами не убьют: я такое „слово" от вражьих пуль знаю. -10-
Полковник усмехнулся и проговорил:
— Ну, дай Бог, если ты правду говоришь.
Через несколько минут после этого разговора вернулись все начальники, и мы поехали к своим частям. Тем и кончился день нашей дневки.
Вечером легли спать уже с охраной кругом: везде были поставлены сторожевые посты.
27 сентября. — Утром поднялись по обыкновению рано, убрали палатки, подседлали лошадей и через несколько минут услышали команду: „Под знамя! На молитву! Шапки долой!" Все сняли шапки, помолились, и затем полк двинулся в боевом порядке: охотники и дозоры — впереди и по бокам, так как все предполагали, что сегодня же придется встретиться с нашим врагом.
Мы дошли до деревни Шиулиндзя и, остановившись тут, услыхали первый сильный гул орудийных выстрелов.
Скоро последовало распоряжение занять позиции и укрепить их. Мы быстро принялись за работу и нарыли окопов, редутов, а также и закрытий от вражеских снарядов для орудий.
Китайцы в своих фанзах, все, как один человек, тотчас же затопили свои печи, и дым от них очень высоко стал подниматься над деревней. Это они делали для того, чтобы японцы издалека видели, что у этой деревни находятся русские войска. Таким образом, враг знал, где у нас расположены боевые военные силы и наверняка наводил свои орудия, если только было близко до цели. Но на этот раз, несмотря на сигналы, ничего не произошло: мы всю ночь простояли наготове, без сна, а если кто и прикорнул в окопе, то был залит водой, гак как ночью пошел дождь, и все окопы наполнились водой.
28 сентября. — Утром, часов в 9, получен был приказ выступить вперед, к дер. Сандиандза. Мы быстро собрались и двинулись в путь. Впереди слышалась канонада и, по-видимому, шел сильный бой. Пройдя несколько верст, нам навстречу стали попадаться кое-где идущие и едущие раненые; иногда встречные солдаты вели в поводу раненых артиллерийских и казачьих лошадей; мимо нас, отступая, -11- прошел какой-то полевой госпиталь. Словом, видны были следы жаркого боя.
Дошли мы на место поздно, когда солнце было уже на закате. Лишь только мы остановились, как к нам подскакал офицер с просьбой о помощи генералу Г., говоря, что они уже два дня дерутся без отдыха и без пищи; наш командир обратился к бригадному за разрешением послать подкрепление, но тот без разрешения корпусного командира не мог сделать никакого распоряжения. В это время другой офицер был послан к 285 Мценскому полку. Командир того полка погорячился и сам послал один батальон на помощь, о чем и доложил генералу Б., но тот за это страшно рассердился: „Как, — говорит, — вы осмелились это сделать без моего приказания?! Пошлите вернуть ваш батальон назад!". Но вернуть было уже поздно, так как батальон успел вступить в бой и отлично выручил товарищей.
Наш полк стал рыть окопы. За работу принялись усердно, несмотря на то, что сегодня не получали обеда; при выступлении, кухни не пошли за нами, гак как предполагалось вступить в бой, и им велели доставить обед только вечером, когда будет достаточно темно; но в темноте они сбились с дороги и попали в другую часть, где не ели уже два дня; там, конечно, проголодавшиеся солдаты набросились на наши кухни, и к нам прибыли одни порожние котлы; но так как кухни накормили голодающих товарищей, хотя и другой части, то виновникам ошибки ни от начальства, ни от солдат нашего полка неприятностей не было. Одна только офицерская кухня прибыла к нам с пищей; но большинство офицеров было занято в разных местах, и только некоторые свободные, а также и командир полка поели из кухни, остальное же докончили мы. Ночью никто не прилег до самого рассвета, а мы, ординарцы, и лошадей всю ночь в руках продержали.
29 сентября. — Утром все были готовы к бою и с большим напряжением ждали японцев. Командир полка собрал батальонных и ротных командиров и передал им распоряжение, что нам велено наступать на впереди стоящую деревню. Он объяснил всем, кому и как двигаться, какого -12- держаться направления, и стал показывать на карте соответственные места. В это время раздался оглушительный орудийный выстрел. Все вздрогнули, перекрестились и подумали, что вот, началось, быть может, роковое для каждого боевое дело. Но, оказалось, что это была ошибка: бомбардир, наводчик 10-й артиллерийской бригады, разряжая орудие, нечаянно произвел выстрел. К счастью, все обошлось благополучно, и только двух солдат воздухом с ног сшибло.
Командир полка приказал начать наступление. Было часов 9 утра. Охотники и дозоры вышли вперед, четвертый батальон рассыпался в цепь, а остальные пошли колоннами позади. Только что успели мы подойти под деревню и стали окапываться, как по передовым частям открылась ружейная и пулеметная пальба японцев, и в это же время, как на грех, на горизонте появились и наши кухни, и патронные двуколки. Некоторые из нас подумали: „Ну, слава Богу, кухни едут! Поедим как-нибудь!". Но не успели мы и глазом мигнуть, как японцы их тоже заметили и открыли по ним убийственный артиллерийский огонь. Ужас, что было тогда! Рев, стон, свист, гул, земля столбами пыли кверху поднималась. Все снаряды летели над нашими головами, как из наших 16-ти орудий, так и из японских, потому что японцы, приняв наши кухни и патронные двуколки за нашу артиллерию, направили на них огонь. Вскоре, однако, кухни скрылись, кто куда, и благополучно вернулись обратно. Тогда противник начал брать цель ближе и ближе и почти моментально перенес огонь к нашим окопам. Полковник сошел с лошади и отдал ее мне, а сам сел в окоп. В это время около него, не далее как шагах в десяти, разорвался снаряд, лошади вырвались и разбежались, а я от сотрясения воздуха упал на землю. Когда я вскочил на ноги, то увидел, что полковник поднялся из окопа и смотрит на меня: в это время, как нарочно, возле него ударился в землю и взорвался другой снаряд. Полковник упал в окоп, у меня зашумело в ушах, но я скоро овладел собой и бросился к окопу; смотрю, полковник сидит на земле и только изумленными глазами смотрит на меня:
— Ты, — говорит, — жив?
— Жив,—отвечаю я. -13-

—-Да как же это? У твоих ног снаряд разорвался! А я ему в ответ:
— Да ведь и у ваших ног тоже разорвался снаряд!
После этого враг перенес огонь на нашу батарею. Воспользовавшись затишьем, наши войска стали наступать на деревню и завязали с неприятелем горячую перестрелку.
Когда войска наши вошли в деревню, то японцы опять перенесли весь свой огонь на нас. Ужас, что было тогда! Полковник послал меня передать приказание 14 роте зайти влево за деревню, и я попал в адский огонь. Удивительно, как меня не убило и не ранило тогда!..
В деревне поймали одного хунхуза, который флагами показывал японцам, где находились наши солдаты, и они наверняка разбивали наших. После уничтожения хунхуза враг не стал так метко стрелять по нас.
Стало темно, а за темнотой в скором времени прекратился и сам бой. Я вернулся к полковнику и доложил обо всем, что видел.
Вскоре, после прекращения боя, полил дождь. Раздались оглушительные раскаты грома, молния прорезывала темный покров ночи, и после ослепительных вспышек ее темнота казалась такой непроглядной, что в двух шагах ничего не было видно.
Часов в 11 было приказано всем командирам полков явиться к бригадному генералу Б. Наш командир и я поехали к тому месту, где должен был находиться бригадный генерал.
Дождь не унимался, гром и молния и оглушали, и ослепляли нас, и в этой непроглядной тьме командиру почему-то показалось, что мы едем не туда, куда нужно. „Да знаешь ли ты дорогу?" — спрашивает он меня; я отвечаю, что знаю. Едем дальше. Вдруг он останавливается и начинает меня ругать: „А еще разведчик 1-го разряда, и значок носишь на груди, а сам ничего не понимаешь". Я ответил, что мы едем верно, но он закричал: „Врешь, дурак! Молчи, если не знаешь!.. Болван". Я замолчал. Командир повернул коня и поехал влево; я, конечно, за ним. Ехали-ехали и доехали до деревни, в которой дрались. -14-
При блеске молнии мы увидели разбросанные по земле вещи, винтовки и трупы наших товарищей. Тогда полковник и говорит: „Да, Шикуц, ты прав, не ты, а я сбился с дороги". На обратном пути мы наехали на наши первые окопы и уже отсюда еле добрались по невылазной грязи до генерала Б. Здесь все уже были в сборе и ожидали приезда нашего командира.
Генерал получил приказ, чтобы ночью, незаметно от японцев, отступить, и стал показывать на плане, где и как кому двигаться; чтобы лучше рассмотреть карту, зажгли фонарики; кроме того, некоторые солдатики закурили китайские трубки; я тоже забрался в канаву и закурил папироску из китайской махорки. В это время неприятель заметил свет от фонарей или от неосторожно зажженной спички (ночью свет папироски и то виден далеко), да как запустит по нас орудийный залп! Хорошо еще, что случился перелет, и снаряды упали в озеро, но и без этого залп произвел у нас полнейший переполох. Лошади повырвались из рук, а стоявшие солдаты и начальствующие лица попадали кто куда: иные в канавы, иные попали прямо в озеро, так как было темно, и ничего не было видно.
Японцы выпустили по нас три залпа, не причинив нам, однако, большого вреда, гак как поранили только двух наших ординарцев и убили одну лошадь.
По прекращении пальбы мы сейчас же разъехались по своим частям и начали отступать. Шли всю ночь, а дождик не переставал и без милосердия лил, как из ведра.
В начале сегодняшнего боя произошел у нас и комический эпизод. Когда охотники пошли вперед, то прапорщик запаса, бывший помощником пешей охотничьей команды, шел очень бодро и неоднократно говорил: „Мы их разобьем вдребезги! Эй, вестовой! Давай-ка сюда мою бутылочку, я хвачу для смелости". Так повторялось несколько раз и с обязательным прикладыванием к бутылочке „для смелости". Но когда японцы открыли сильный артиллерийский огонь, то прапорщик, закричав: „Да ведь это не война, а смертоубийство!" — моментально сорвал с себя погоны, шашку, фуражку и, бросив все на землю, убежал за бугорок. Все думали, -15- что он помешался.
30 сентября. — Утром мы дошли до деревни Шиулинзы. Здесь нас встретил командир корпуса, поздравил с боевым крещением и поблагодарил за первую отличную боевую службу. Мы остановились за деревней. Там уже были построены походные госпитали, и было в них много раненых и умерших от тяжелых ран; им же мы сдали и наших раненых. После сдачи мы пошли дальше, и нам объявили, что мы будем теперь в резерве. Когда мы дошли до деревни Пендсандзы, остановились и расседлали лошадей, я немедленно же сварил два котелка чая: один себе, а другой — полковнику и адъютант)'; вскоре же подоспели и кухни с обедом. Подали сигнал к обеду, и наши солдатики бросились с бивака к кухням; я тоже побежал туда, но не успел набрать в котелок борща, как ко мне подбежал полковой горнист и говорит: „Беги скорее к командиру полка". Я сейчас же передал свой котелок артельщику, чтобы он оставил мне борща, и побежал к командиру полка. Не успел я добежать до него, как раздался сигнал тревоги. Солдаты начали ругаться, так как 3 дня уже не ели ничего горячего, да и теперь, как говорится, из-под носа обед увертывался; но на их ругань никто не обращал внимания: и здесь и там раздавалась команда: „Стройся в колонну!".
Солдаты спешно бегут, кто порцию в зубах держит, кто котелок с борщом торопливо несет, кто уже сел на землю и спешит на скорую руку поесть, но, на его горе, борщ очень горяч, и есть его быстро невозможно.
Я скоро подал коня полковнику, и мы поехали вперед, а за нами двинулся и полк.
Пошли немного вправо от той дороги, по которой сюда шли. Долго мы двигались в боевом порядке, и стало уже темно, когда, наконец, остановились и сделали привал. Через несколько времени подвезли кухни, и тут уж мы успели поужинать. Моего котелка я уже не нашел и поел с товарищами. Но только что мы поужинали, как подъехал казак с распоряжением, чтобы мы повернули влево к какой-то деревне и дожидались там нового распоряжения.
Мы поднялись и пошли в указанном направлении, но в -16- темноте пробродили всю ночь и не нашли искомой деревни; перед рассветом остановились привалом, так как все сильно устали. Каждый ткнулся в землю, кто как мог, не выпуская из рук винтовок, а мы еще и лошадей в руках держали. Было очень плохо, сыро и холодно, и мы еле дождались белого дня. Когда же рассвело, то оказалось, что мы всю ночь кружились около той самой деревни, которую искали, и остановились недалеко от нее.
1 октября. — Утром мы выступили в боевом порядке, так как получено было приказание двигаться в сторону неприятеля, на деревню Куслимту. Пройдя в этом направлении верст семь, мы заметили впереди себя какие-то мелкие беспорядочные колонны. Когда мы рассмотрели их, то оказалось, что это идут гурьбами китайцы, китаянки и их дети, тащат свое имущество и гонят скот: ослов, мулов, свиней и пр. Маленьких детей китайцы несли на коромыслах, в корзинах, побольше — сами шли, шли также пешком и китаянки. Но жалко было смотреть на этих несчастных женщин, так как ноги их с детства уродуются, и они носят такие маленькие башмаки, которые вряд ли полезли бы на ногу пятилетнего европейского ребенка; они шли с палками, чтобы ветер не сшиб их с ног, так как ноги их, по слабости своей, не выдержали бы далее небольшого ветра. Я ехал с полковником рядом и сказал ему, указывая на китайцев:
— Верная примета, что сегодня будет бой в том месте, откуда бегут, спасая свою жизнь и имущество, эти китайцы.
— Да, — проговорил полковник, — несчастные, бедные люди! Все-то их обижают!...
И только лишь проговорил он эти слова, как начали раздаваться раскаты орудийных выстрелов. Наша бригада, двигаясь сперва на дер. Куалимпу, потом повернула на дер. Шиулиндзу, затем опять на Куалимпу, и стали мы подходить уже к деревне, как пошел сильный дождь и моментально превратил землю в невылазную грязь. В это время к нам подъехал офицер из 6 корпуса и передал приказание корпусного командира, чтобы поспешить на помощь Юхновскому и Епифановскому полкам. Мы быстро прошли через дер. Шиулиндзу и лишь только вышли на другую сторону, как -17- видим, что эти два полка отступают, и солдаты бегут, кто и как попало. Японцы, видя их бегство и смятение, стали осыпать бегущих снарядами, которые начали достигать и наших частей. Полковник послал меня вернуть 3-й и 4-й батальоны нашего полка, которые были впереди и левее нас. Я поскакал карьером, передал приказание и поскакал обратно. Но не успел я проскакать и ста шагов, как был осыпан снарядами и спереди, и сзади, и сбоку; чтобы сколько-нибудь укрыться от них, я вскочил в группу ветел, где были китайские могилы, быстро соскочил с лошади и сел за высокой могилой под деревом. Пока я сидел, ко мне собралось много беглецов из разбитых полков: кто без винтовки, кто без вещей, а один солдатик прибежал в одном сапоге. Я его спросил:
— Что ты в одном сапоге, ранен, наверное?
— Нет, — говорит, — не ранен, а, бежавши, в грязи увяз, еле выскочил, сапог там и остался, да и винтовку там же бросил.
Я велел было ему идти за винтовкой, но он так меня выругал, что небу жарко стало:
— На что она мне нужна? Мало их у нас, что ли?..
Как только притихла орудийная пальба, я стал продолжать свой путь.
Полк наш пошел через деревню Куалимпу. В этой деревне был винный, или, вернее, ханшинный завод и несколько магазинов и мелких лавок. Все бежавшие солдаты набросились на завод, напились до положения риз и принялись грабить дома, лавки и магазины. Китайцы начали было сопротивляться, но солдаты, в возбуждении бегства и опьянения, стали стрелять по ним. В это время через эту деревню проезжал наш корпусный командир, генерал от инфантерии С, и одна из пуль чуть не задела его; тогда стали кричать, что в деревне хунхузы и стреляют по генералу; тот погорячился и приказал бить всех хунхузов. Тут уж пьяные солдаты принялись избивать беззащитных китайцев, не разбирая ни пола, ни возраста. Я доложил нашему командиру полка обо всем происшедшем, он, в свою очередь, доложил генералу, и тогда тот приказал послать одну роту выгнать пьяных мародеров. От нашего полка была послана на усмирение -18- 12-я рота. Я сам видел, как несколько детишек были проткнуты штыками и выброшены через окна на улицу; одна женщина искала спасения на крыше, но безжалостные солдаты и там достали и прокололи ее штыками. Душа содрогается при воспоминании об этих зверствах! Чего только там не было! Боже мой, женщины и дети кувыркались на улицах, поднимались, снова падали и плакали, кричали, стонали, молили о пощаде, но пощады не было, даже в бездыханные трупы солдаты втыкали штыки и бросали их в озеро или, вернее сказать, в пруд, который находился возле завода. Когда повыгнали из деревни этих злодеев, то у каждого из них оказались за плечами узлы и мешки, в которых был разный хлам: шелк, чесуча, женские и детские платья, а один захватил даже мешок с женской обувью, которая так мала и уродлива, что решительно никому на свете, кроме китаянки, не может быть годна.
Мы остановились на ночлег недалеко от этой деревни. Дождь не переставал. К нам присоединился эскадрон 52 драгунского Нежинского полка, который до нас стоял в этой деревне 5 суток, и очень хорошо отозвался о жителях этой деревни, говоря, что они очень добрые, смирные и никогда хунхузов там не замечалось. Всю ночь мы провели наготове, не раздеваясь, и с оружием в руках.
Для офицеров мы сделали из гаоляна шалаш. Полковник, войдя в него, велел подать две лошадиных попоны, одну, — чтобы под стелиться, а другую, — чтобы укрыться. Я подал и остался в шалаше, послушать офицерские разговоры.
— Да, — проговорил полковой адъютант, — многие из нас в прошлый Покров кутили, а в настоящем году в России за нас другие кутят, а мы здесь даже чаю напиться не можем, кухни не доставили пищи, вьюки не пришли, а у солдатиков нет даже и сухарей...
Я в это время подошел поближе и попросил разрешения сварить для них чай. Полковник разрешил, но с тем, чтобы не было видно огня. Я взял 2 котелка, пошел в деревню, вскипятил чай и принес один котелок им, а другой себе оставил. Принес им также и 4 сухаря, которые нашлись у меня -19- в кобуре у седла. Они выпили по кружке солдатского чая и говорят:
— Не совсем хорош! Чесноком воняет и на зубах хрустит, да и маловато. Нельзя ли еще один котелок сварить?
Желая исполнить их просьбу, я подал им и свой котелок; они посмотрели и говорят:
— Что он такой серый и густой?
— Воду из колодцев выбрали, — ответил я,— и всю взмутили, поэтому она и белая, как из лужи.
Они усмехнулись и сказали: : — Ну, ладно, сойдет для праздничка Покрова. Другие прибавили:
—; Вот так праздничек Покрова Пресвятой Богородицы! Задал нам перцу, век не забудем его!
2 октября. — Утром, когда стало совсем светло, командир полка собрал батальонных командиров и поехал с ними осмотреть места, где и как проехать, чтобы выбрать удобную позицию. Когда мы подъехали к позиции Епифановского полка, японцы заметили нас и начали засыпать снарядами, но, благодаря перелету, не причинили нам вреда и скоро прекратили пальбу. Мы вернулись в деревню Северную Безымянную, куда к нам подошел и весь наш полк. Враг вновь открыл по нас артиллерийский огонь, но мы укрылись за деревней и за стенами китайских фанз.
Скоро мы нарыли окопов и, заняв позицию, стали ожидать наступления японцев. Но ни они, ни мы в этот день не наступали.
Наша артиллерия расположилась в лощине, позади деревень Северная Безымянная и Доалентунь. Командир нашего полка был назначен начальником этого боевого участка и потому поехал осмотреть, как поставлена артиллерия, и мне велел ехать вместе с ним; одной роте он приказал идти для охраны батарей.
Одна батарея была поставлена в лощине, за озерком, за группой сосенок, а другая — немного впереди и влево, в гаоляне, который хорошо закрывал ее.
Рота, назначенная для охраны батареи, выйдя из деревни, очутилась на открытом месте, неприятель тотчас заметил -20- ее движение и открыл по ней артиллерийский огонь, но огонь был очень редкий и, кроме того, с сильным перелетом снарядов.
Полковник приказал мне провести роту оврагом. Только что отскакал я несколько сажен, как на меня градом посыпались снаряды. Я соскочил с лошади и бросился в глубокий и узкий овраг, где и прилег к земле, притаив дыхание. Кругом снаряды так и рвутся, а конь, мой добрый конь, спустился в овраг и стал щипать траву. Минуты через две неприятель прекратил стрельбу, и я поднялся на ноги и выглянул из оврага. Смотрю, ко мне бегут два санитара с носилками и фельдшер с. сумкой. Бросились ко мне и спрашивают, во что ранен. „Бог миловал, пока ни во что", — ответил я. „А нас, — говорят, — полковник послал к вам, говорит, что или убит, или ранен в овраге мой ординарец Шикуц". Когда я вернулся к полковнику, он очень удивился тому, что ни одна граната не задела меня.
В это время приехал к нам генерал-майор, командир 2-й бригады 55 дивизии и передал приказание открыть огонь с наших батарей по неприятельской батарее. Полковник опять послал меня к нашим батареям, чтобы те открыли стрельбу по деревне Чанляпу, где стояла японская артиллерия. Когда я доложил об этом командиру батареи, то в ту же минуту раздалась команда и наши бомбы полетели к японцам. .
Я, желая посмотреть, как работают наши орудия, слез с коня и стал смотреть, немного заткнув руками уши; но конь мой не стоял на месте и все уходил в левую сторону; тогда я взял коня и хотел сесть на него и уехать обратно в полк, но лишь только я поднял ногу в стремя, как раздался оглушительный взрыв и треск, конь мой исчез, и я упал. В голове шумело, в глазах мутилось... Но я скоро очнулся, вскочил на ноги, взглянул на наши орудия и — о, ужас! — переднее орудие лежит на боку, одно колесо разбито вдребезги, а кругом валяются убитые и раненые артиллеристы; на том месте, где я стоял минуту тому назад и откуда оттащил меня мой конь, земля от разрыва снаряда была взрыта, и на ней образовалась большая яма. Опомнившись, я перекрестился и, поблагодарив -21- Бога за столь чудное спасение, пустился бегом к своей части. Когда я прибежал к полку, то коня моего уже успели поймать и держали под уздцы, а командир полка с адъютантом стояли невдалеке от него и разговаривали о чем-то. Подойдя к ним, я доложил полковнику, что приказание его на батарею мною благополучно передано. Полковник, увидав меня живого и даже не раненого, очень удивился и обрадовался: „Ты, жив?! А я, увидя, что лошадь пришла без тебя, думал, что уж не увижу тебя в таком молодецком виде. Счастливец, Шикуц! Дай Бог нам всем такое счастье, чтоб снаряды кругом рвались и никого не убивали!...". А у самого слезы так и блестят на глазах.
Весь день простояли мы около этой деревни. Я с ординарцами устроил под толстой стеной закрытие, куда мы натаскали соломы, поставили лошадей и сами поуселись, кто как мог: кто дремал, кто спал. Полковник, адъютант и еще один батальонный командир поместились вместе с нами. Обеда никто не получил, только вечером привезли нам сухариков на вьючных ослах. Мы сварили чаю, напились сами и напоили наших начальников.
Всю ночь мы провели в тревоге, каждую минуту ожидая какого-нибудь происшествия. Китайцы, на день попрятавшиеся от смерти в погребах, ночью повылезли на землю и просили, чтобы им разрешили варить кушанья, так как днем им было воспрещено топить печи, чтобы они дымом не могли давать знать японцам о нашем месте нахождения. Просьбу их удовлетворили, но потом велели им совсем убраться из деревни к Мукдену, чтобы они не смущали солдат, а то последние часто принимали их за хунхузов и нередко убивали.
3 октября. — Утром нашему полку было приказано передвинуться немного вправо, за кирпичный завод, и наступать на деревню Южная Безымянная. Полк начал двигаться вправо, как вдруг видим, везут обед. Все обрадовались; но оказалось, что это кухни Епифановского полка. На наше счастье, нам все же выдали на каждые два человека по одному котелку борща с китайской капустой, потому что Епифанский полк 1-го октября был сильно разбит и людей в нем -22- осталось мало: в иной роте всего только по несколько человек. Закусив немного горячим, или, как говорят, заморив червяка, мы стали продолжать наше передвижение и делали перебежки частями, чтобы противник не заметил нас и не открыл огня. Пока мы делали перебежки и выравнивались в боевую, линию, к нам подъехал казак и подал донесение о том, чтобы не стрелять по впереди лежащей местности, так как она занята 288 Куликовским полком. Прочитав донесение, полковник все-таки велел продолжать передвижение как можно незаметнее и со всеми предосторожностями. Таким образом, мы дошли до густого и высокого гаоляна. Командир полка с адъютантом и я поехали верхами вперед и, вдруг, видим: в гаоляне стоят какие-то странные, высокие зарядные ящики. Стали их рассматривать в бинокль, но ничего не могли разобрать. Я попросил у полковника бинокль и тоже стал смотреть и заметил, что кто-то там как будто то встает, то опять садится; в другом месте тоже кто-то шевелился... Я передал бинокль полковнику, и он увидал в него то же самое и был очень удивлен, так как казак только что донес ему о занятии этой деревни русскими.
Я попросил, чтобы меня пустили осмотреть эти странные предметы поближе, но полковник не соглашался, говоря, что этот обман нарочно устроен японцами, и дал свое согласие только по просьбе адъютанта С, но советовал мне быть крайне осторожным. Я выхватил из ножен шашку и поехал к тому месту, где стояли кажущиеся ящики. Вдруг слышу слабый голос: „Земляк, спасите!.. Земляк, спасите!". Голос был слабый и глухой, точно из-под земли, и кричавшего нигде не было видно. Но неожиданно я заметил его движение: он махал фуражкой, что издали мы и приняли за вставание и опускание человека.
Увидя его, я обрадовался, но он был в таком положении, что, глядя на него, сердце кровью обливалось, и слезы невольно потекли из глаз. Он сидел на гаоляне; левая нога, которую он держал зубами за привязанную к ней веревочку, и левая рука были перебиты; лицо было страшно бледное, и во рту виднелись какие-то белые лохмотья. Он объяснил мне, что, кроме него, тут есть еще много таких; иные отстали, -23- иные уползли вперед; он тоже уполз с Уз версты от того места, где его изувечило, только благодаря тому, что упирался правой ногой и левой рукой в землю, а разбитую ногу подтаскивал зубами за веревочку. Многих его товарищей перебили в окопах 1 октября.
Я поехал дальше и увидел в овраге еще двух чуть живых и не могущих говорить солдатиков; смотрю дальше: у китайских могилок, в ямочке, сидят еще 4 человека, пригнувшись друг к другу. Они стали просить меня спасти их. Я быстро повернул коня и поскакал доложить полковнику о том, что я увидел. Сейчас же были посланы носилки и фельдшера, которые и подобрали этих несчастных. Один из них сказал, что тут же где-то должен быть их израненный ротный командир, который ночью был еще жив, так как стонал недалеко от них.
Я поехал дальше, в надежде найти еще кого-нибудь из забытых на поле битвы раненых.
Проехав немного вперед, я увидел, что среди гаоляна стоят наши 4 зарядных ящика и тут же лежат 28 убитых лошадей в хомутах, а кругом — трупы солдат в разных позах, кто вверх, кто вниз лицом, кто боком, кто в одиночку, а в некоторых местах — целыми кучами, друг на друге. По-видимому, они стреляли под прикрытием трупов своих же товарищей, и рядом с убитыми умирали и сами славной и почетной смертью.
При виде всего этого, в моей душе что-то дрогнуло, похолодело, и сделалось страшно, жутко и тяжело. Я тронул коня вперед, но и конь, точно понимая, где он находится, начал беспокойно фыркать и неохотно трогался с места. Я оглянулся назад и увидел, что наши войска приближаются ко мне, но находятся еще верстах в двух позади меня. Я проехал еще немного вперед и наткнулся на самую ужасную картину, при виде которой у меня, от охватившего меня ужаса, по всему телу пробежали ледяные мурашки и кровь в жилах застыла... Передо мной тянулись по земле наши окопы, переполненные трупами солдат 220-го пехотного Епифановского полка. Они лежали грудами, в самых страшных беспорядочных позах, как сваленные кучами дрова на тесных -24- дровяных дворах. Остановившись здесь немного, я поехал было дальше, но лишь только я перебрался за окоп, как мой умный добрый конь внезапно бросился в сторону и назад, и в то же мгновение на меня посыпался со всех сторон град взвизгивающих и свистящих пуль. Они летели и сзади, и справа, и слева. Мой конь не требовал понукания, он летел во весь дух, не обращая внимания на встречавшиеся по пути препятствия. Вдруг он вздрогнул всем телом и, сделав еще несколько скачков, грохнулся о землю и заржал каким-то неестественным, душу надрывающим голосом. Он захотел приподняться, но уже не смог и только жалобно застонал и повалился на бок. Что было дальше с моим другом, неоднократно спасавшим мне жизнь, я не видел, так как, не думая уже ни о чем, я пустился бежать без оглядки за видневшийся невдалеке бугорок. Забежав за него, я оказался уже в безопасности от неприятельских пуль. Оглянувшись в сторону наших войск, я увидел, что к этому же бугорку были посланы два орудия, чтобы прикрыть отступление наших частей; но лишь только артиллеристы хотели повернуть орудия дулами к неприятелю, как наши солдаты пустились наутек. Командир полка соскочил с лошади и вместе с прочими офицерами старался шашками и криком остановить убегающих. Ротный командир капитан Р. схватил свалившийся с плеч дождевой плащ и, размахивая им в воздухе навстречу бегущим, стал бить им убегающих солдат. Но все старания их не привели ни к чему, и все разбежались в разные стороны. Видя это, и прибывшие орудия дали тягу, так как оставаться без пехотного прикрытия им было невозможно. Когда прекратилась стрельба японцев, я побежал к полковнику и доложил ему, что коня моего убили, а я каким-то чудом остался цел и невредим. Увидя меня живым, он обнял меня, поцеловал и, заплакав, стал благодарить меня: „Большое, -— говорит, — тебе спасибо! Ты спас мой полк! Если бы японцы не открыли по тебе огня, я повел бы полк дальше и был бы разбит; теперь же только ранено несколько нижних чинов и 1 офицер. Хотя и не жаль бы было этой орды!... Видел ты, как разбежались во все стороны?... О, Господи! Да что же с ними делать на войне, когда они, не видя даже врага, -25- бегут от одних выстрелов!... Что же будет, когда придется драться врукопашную?! Да разве их заставишь? Они разбегутся все и нас бросят на произвол судьбы".
После этого мы отступили к кирпичному заводу, где нас уже ожидали разбежавшиеся солдаты. Было темно. Выслали дозоры, поставили впереди посты и послали охотников в секрет, а затем уже и сами расположились ночевать. Для полковника устроили шалаш в кучке ракиток, а мы, ординарцы, попривязывали лошадей к деревьям и, кто лежа, кто сидя на земле, стали в полголоса разговаривать обо всем пережитом за этот день. Мне дали лошадь офицера, которого сегодня ранили. Прошло некоторое время, вдруг, слышим, на левом фланге нашего полка раздались редкие выстрелы, а за ними и залп. Полковник скомандовал: „В ружье!". Команда эта мигом была исполнена, и все ждали приказания стрелять, но полковник молчал. Взяв меня с собой, он поехал на тот фланг, где поднялась стрельба. Оказалось, что наши стреляли по своим же и убили 6 человек. Случилось это таким образом. Посланные вперед чего-то испугались и бросились бежать назад; наша цепь в темноте приняла их за японцев и открыла по ним огонь. Один добежал было до окопов, крича: „Свои! Свои!" — но тут же был заколот штыками.
Этим печальным происшествием и закончился день 3 октября.
4 октября. — Утром я попросил разрешения у полковника съездить к моей убитой лошади, чтобы взять с нее седло и мои вещи. Долго полковник не соглашался отпустить меня, но, наконец, разрешил, велев только взять с собой еще двух ординарцев и не ехать, а идти пешком. Я взял ординарцев, и мы пошли к тому месту, где лежал мой убитый конь. За ночь бродячие собаки успели уже попортить его. Осмотрев коня, я увидел, что весь зад его был разбит нулями. Мы сняли с него седло, уздечку и хотели закопать в землю, но, к сожалению, не захватили с собой лопаток. Отсюда мы прошли к убитым артиллерийским лошадям, сняли с них 2 новых хомута, а я захватил еще валявшуюся на земле шашку, и мы благополучно вернулись на свой бивак или, вернее, на -26- свою боевую позицию.
К вечеру полковник со своим штабом перешел с этого места на кирпичный завод; сам он поместился в фанзе, а мы — в горне, где китайцы выжигали раньше кирпичи; лошадей поставили в яме, из которой бралась глина. За фанзой было небольшое озеро. Вечером, как только стемнело, нам привезли обед, которого мы уже три дня не получали. При виде горячей пищи все точно ожили, поели, как следует, а некоторые с голодухи объелись и заболели животами, но, впрочем, вскоре же и оправились от болезни. В этом кирпичном горне, к нашему удовольствию, чая можно было варить сколько угодно, так как не было видно света от огня.
5 октября. — Сегодня начали копать окопы, ложементы и землянки для помещений. Обед, хлеб и порции стали привозить вечером, когда смеркнется, чтобы враг не заметил и не открыл по кухням огня. Боя не было.
6 октября. — Утром ходили за кормом для лошадей в сторону неприятеля, где лежали убитые артиллерийские лошади и стояли зарядные ящики. Набрали чумизы, сняли 2 хомута и, взяв еще несколько вещевых мешков с убитых солдат, благополучно вернулись к своим. По возвращении, я, во главе с ординарцами, стали просить полковника разрешить нам вывезти из гаоляна наши зарядные ящики, но полковник, опасаясь заложенных мин, не разрешил этого. Вечером я сопровождал его в штаб дивизии, находившейся в дер. Куалимпу, той самой, которую грабили 1 октября наши пьяные солдаты. Назад мы вернулись пешком, ведя лошадей в поводу, потому что везде были ямы и канавы, и командир боялся свалиться с лошадью в них. Таким образом, мы дошли благополучно до кирпичных заводов.
7 октября. — В 11 часов дня японцы заметили наши войска за работой над землянками и открыли по ним артиллерийский огонь. Выпустили более ста снарядов, но лишь ранили несколько человек нижних чинов и разбили несколько винтовок, стоявших в козлах за работавшими.
8 октября. — Сегодня я сопровождал полковника, ездившего вместе с генералом Ф., исполнявшим за болезнью бригадного командира Б. его обязанности, в дер. Куалимпу -27- на ханшинный завод для осмотра и распределения большого количества гаоляна, чумизы, гороха, кукурузы и пр. зерна, найденного на заводе солдатами. Там же, в угольном мусоре, нашли 20 шт. пудовых банок с керосином, который отдали нашему полку и артиллерии; кроме этого, в навозе нашли еще ящик с одеждой и разным китайским богатством; все эти вещи были разобраны солдатами.
9 октября. — Сегодня командир полка ходил со мной пешком осматривать выкопанные окопы и бойницы, а также, чтобы указать места, где нужно было нарыть волчьих ям на случай, если бы неприятель вздумал наступать на наши позиции. Вечером писали список отличившихся в боях, и меня записали первым.
10 октября. — Сегодня я получил 3 письма из великой и дорогой для меня родины; два из них от товарищей, а одно — от сестры. Сел я за фанзой, прочел письма и, хотя некоторые известия: и были приятны, но, в общем, письма навеяли на меня тяжелую грусть. Вспомнились недавно еще проведенные с ними дни, и стало на душе так тяжело, что захотелось плакать. Но почему-то стыдно стало предаваться грусти, и я, чтобы развлечься, поспешил пойти за чумизой для лошадей и за дровами, чтобы погреться и сварить чай; за этим делом я и развеял свою грусть.
11 октября. — Утром, после уборки и завтрака, я оседлал свою лошадь и проездил ее. Командир полка велел мне проездить и его лошадь. Оседлав его лошадь, я проехал за деревней к тому месту, где стояли зарядные ящики, но их уже не оказалось там: они, были увезены в эту ночь японцами. Я хотел было проехать дальше, но меня заметили и дали по мне несколько выстрелов. Я быстро повернул влево, чтобы спрятаться за бугорок, но тут неожиданно попал на позиции другого полка. Меня задержали, и когда я задержавшим назвал мой полк и свое звание, они не поверили мне: из-за моих берейторских погон они приняли меня за какое-то подозрительное лицо и под конвоем отправили в наш полк. Здесь все выяснилось, но за то, что я самовольно поехал в такое опасное место, да еще на лошади полковника, мне досталось от него порядочно; но все-таки, под конец, он похвалил -28- меня за то, что я ничего не боюсь.
12 октября. — Утром, после чая, я устроился за фанзой, на доске, писать ответы на присланные мне письма. Вскоре к нам в полк приехал священник и полковой казначей для выдачи суточных денег. За получением денег приехало еще несколько человек офицеров. Неприятель, очевидно, заметил эту кучку, да как пустит по ней 6 снарядов! Счастье наше, чг'о все снаряды перелетели через головы и попали в озеро за кирпичным заводом, отчего, кроме переполоха, вреда нам не сделали. Один только снаряд разорвался в воздухе, и несколько шрапнельных пуль попали в фанзу и побили чайную посуду, а одна пуля пробила вьючное седло командира полка, которое лежало возле фанзы, недалеко от лошади его.
13 октября. — Сегодня ходили очень далеко в поле собирать чумизу для лошадей, которую и складывали затем в скирды на зиму или, вернее, на то время, когда на полях ее уже более не будет. Часов в 5 вечера приехал заведующий оружием и доложил, что без вести пропал солдат, который был при обозе I разряда, с вьючной лошадью командира полка. Солдат этот был у нас в полку 9 октября, приносил белье командиру и в тот же день ушел обратно в обоз. В полку думали, что он в обозе, а там, видя, что он не явился, решили, что он, вероятно, оставлен при полку, поэтому о нем и не докладывали до сегодняшнего дня. Сейчас же были посланы люди для розыска, которые сегодня же и нашли его в овраге с распоротым животом; внутренности его валялись в канаве, но деньги его, 4 р., были целы; при нем же уцелела и винтовка его за плечами, из чего можно было заключить, что его убили местные китайцы за какое-нибудь насилие над ними.
14 октября. — На рассвете к нам привезли 8 мортирных пушек и поставили в овраге, под деревней, чтобы вечером разбить и до основания сжечь дер. Чанлянпу, так как в ней расположились и укрепились японцы. Часов с 10 утра из японских батарей началась сильная канонада по всему нашему фронту и по батареям 6-й артиллерийской бригады, которая была у нас на правом фланге, т.е. между деревней -29-Шиулиндзу и кирпичным заводом.
Противник начал уже было пристреливаться, но вскоре перенес огонь влево и стал делать сильный перелет, так что своими снарядами доставал до деревни Куалимпу и разбил там два передка от орудий и ранил несколько лошадей и людей. В это же время открыли огонь и все наши батареи. Ужас, что было тогда! Гул от орудий, вой шимоз, треск рвущихся снарядов, пыль от разрыва вражеских ядер!... Через несколько минут этого страшного боя наши батареи заставили замолчать неприятельские, и вслед за ними — и сами прекратили огонь.
Вечером к нам приехали казаки и несколько офицеров из штабов корпуса и дивизии. С ними вместе прибыли поручик С. и вольноопределяющийся Б. 51 драгунского Черниговского полка. Все они зашли к нашему командиру полка, пили у него чай и расспрашивали, как лучше пробраться до дер. Южная Безымянная. Услышав об этом, я стал просить у командира полка, чтобы он отпустил меня с ними на разведки. Но он не согласился, говоря, что еще будет время отличиться, так как нам самим придется делать разведки. В 9 часов вечера началась бомбардировка дер. Чанлянпу из мортирных пушек. Мы все вышли смотреть, как будет загораться деревня. Долго ничего не было видно, кроме огненных столбов от разрывов падавших бомб. Но вскоре, в темноте ночи, стало разгораться зарево от двух загоревшихся фанз. Японцы быстро, однако, потушили пожар, и вес небо опять почернело.
После этой стрельбы наши охотники вместе с капитаном Н. и другими офицерами пошли атаковать деревню Южная Безымянная.
Говорят, тут была горячая схватка, дрались всю ночь, и лишь под утро, закричав „Ура!", наши взяли деревню штурмом. Потеряли мы лишь несколько нижних чинов да ранили в живот капитана Н. Утром его принесли на носилках к нам в полк, а от нас отправили в Мукденский госпиталь.
15 октября. — Утром командир полка приказал солдатам вырыть ему землянку сбоку кирпичного горна и сделать потолок потолще, чтобы не мог его пробить снаряд, а нам — -30- вырыть глубокую канаву за фанзой для стойла лошадям. Весь день мы работали, но не успели докончить своей земляной конюшни.
Вечером получили приказ, чтобы из мортирных орудий выпустить 160 бомб по деревне Чанлянпу и уничтожить ее до основания. Была ужасная, чудовищная ночь! Наша мортирная батарея разбивала японскую дер. Чанлянпу, а японцы — нашу дер. Южную Безымянную, которую только вчера взяли штурмом наши охотники.
Поднялся оглушительный грохот. 8 мортир беспрестанно извергали гром и молнию, и казалось, что земля стонала и дрожала под ногами, а тут еще вспыхнули два пожара от неприятельских снарядов. Хорошо еще, что нашим охотникам вечером приказано было очистить дер. Безымянную и занять сел. Вуджуин, почему японская батарея не причинила нам никакого вреда, но зато несчастные китайцы понесли огромные убытки, так как все селение было буквально уничтожено.
16 октября. — Сегодня с утра принялись заканчивать конюшню и к вечеру окончили; сделали из перекладин стойла на 14 лошадей. Солдаты тоже окончили землянку; осталось лишь поставить печь, и можно было бы переходить на новоселье, но это уж отложили на следующий день. Но, к сожалению, нам не пришлось стоять здесь до завтра. Только что все поутихло, и кто уже спал, кто сидел возле лошадей и, согнувшись, храпел, как вдруг подъехал казак и подал полковнику пакет с распоряжением, чтобы сегодня же ночью мы перешли в дер. Шиулиндза, верст за 5 вправо от нашего места. Ординарцы стали ругаться: „Вот так поработали и пожили в фанзе!". Мы ведь предполагали, что, когда полковник перейдет в землянку, то мы займем его освободившуюся фанзу, да нашим мечтам не пришлось осуществиться, почему и без ругани не обошлось. Но рассуждать было некогда. Приказано было сделать передвижение как можно тише, незаметно для противника. Хотя и жаль нам было оставлять наши труды без пользы, но делать было нечего, и мы скоро собрались и поехали вместе с полковником вперед, а за нами двинулся весь полк. Всю эту ночь мы провели, не слезая с -31- лошадей: то ездили по новой позиции и расставляли роты, согласно диспозиции, то выбирали места поудобнее для боевой обороны. Мы предполагали, что японцы скоро перейдут в наступление, и готовились встретить их.
Мы поместились с полковым штабом в деревне, в фанзе без окон и дверей и только с одним котлом и теплым каном, на котором было хорошо спать, так как сверху, хотя было и холодно, но зато снизу хорошо согревало. Жаль только, что нельзя было долго спать. ,
17 октября. —- Утром рано командир полка поехал со мной осматривать новую позицию, чтобы хорошенько ознакомиться с ней. Кроме меня, он взял с собой еще двух ординарцев казаков, которые были прикомандированы к нам для посылок. Объехав позицию и осмотрев впереди лежащую местность, полковник указал места, где нужно было сделать , окопы и землянки для людей; после этого мы вернулись обратно.
18 октября. — Днем, часов в 11, с японских батарей началась артиллерийская пальба. Немного погодя, наши стали отвечать им, но перестрелка, не причинив никому вреда, скоро прекратилась с обеих сторон. Часов в 10 вечера у нас послышалась сильная ружейная перестрелка. Полковник закричал: "Шикуц!" Подавай лошадей!" Я быстро подал ему коня, он сел, поехал, а за ним и я со всеми остальными ординарцами. Оказалось, что перестрелка началась по недоразумению. Охотники открыли стрельбу, неизвестно по кому: кому-то что-то почудилось, и начали стрелять. Ни раненых, ни убитых, ни с той, ни с другой стороны не найдено. Мы вернулись благополучно в фанзу и, не расседлывая лошадей, и не раздеваясь, легли отдыхать. Дежурные и дневальные не спали всю ночь.
19 октября. — День прошел спокойно, без стрельбы, и мы с командиром полка и начальником штаба дивизии ездили по позициям, своей и артиллерийской. Проездили почти до самого вечера. Ночь тоже прошла спокойно, хотя мы из предосторожности и не раздевались. Ночью полил дождь, и поднялся сильный ветер. Лошади наши, стоявшие под открытым небом, стали беспокоиться и не стояли на месте, -32- часто отрывались от коновязи, бродили по двору и дрались с другими лошадьми, почему нам, в конце концов, пришлось продержать их всю ночь в руках.
20 октября. — Часов в 12 дня к нам привезли обед для солдат; приехало одновременно 16 кухонь. Их скоро заметили японцы и засыпали шимозами. Кухни, конечно, понеслись во весь дух, куда попало, и скоро скрылись из виду. Неприятель успел поранить двух лошадей и разбить один котел, но все же мы кое-как пообедали. После обеда приехал казначей выдавать жалованье офицерам. Некоторые из них прибыли сами, а за остальными посланы были 2 ординарца. Из-за этого началось движение по позициям полка, которое не ускользнуло от внимания противника, и он открыл огонь, причем оказалось двое убитых и трое раненых.
21 и 22 октября. — Вчера все было спокойно, а сегодня у нас праздновался полковой праздник. Собрались офицеры и по 10 человек нижних чинов от каждой роты полка. На площади поставили столик, пришел священник, отслужил обедню, благодарственный молебен о здоровых и панихиду о воинах, на бранном поле убиенных, и обо всех умерших. По окончании богослужения командир полка поздравил присутствовавших с полковым праздником и пожелал всего хорошего на многие лета и победы над врагами. Угощения никакого не было, потому что его негде было достать.
Сегодня я получил два письма: одно из Москвы — от сестры, и очень радостное, а другое — из г. Тамбова, очень печальное. Но и печаль, и радость, —- каждое известие с далекой родины очень дорого и мило, и я тотчас же сел писать ответы на родину своим родным и знакомым. Чтобы поздравить нас с полковым праздником, во время обеда приехали к нам начальник дивизии, генерал Б., с начальником штаба; наш полковник и я с двумя казаками сопровождали их по позиции. По осмотре позиции, генерал Б. с начальником штаба ухали в штаб, а мы с полковником отправились в дер. Вуджуин, чтобы раздать отличившимся охотникам 5 георгиевских крестов. Командир полка сам навешивал на грудь героев кресты и целовал каждого в щеку. Потом собрались офицеры, и я подал им две бутылки вина, которые им следовали -33- за полковой праздник. После этого мы поехали обратно в свою деревню.
Вернувшись, полковник и говорит мне: „Виногто им дали, а закуску и забыли захватить. Вот головка сыра, коробка сардин и кусок копченого окорока — все это нужно отослать им". Л попросился у полковника отвезти закуску сам. „Что ж, — говорит, — можешь, если желаешь; но только будь поосторожнее, не обнаруживай себя и не езди на посты". Я захватил закуску, сел на другую лошадь, отдыхавшую до обеда, и скоро очутился у охотников. Когда я подал офицерам закуску, они стали выпивать и меня угостили коньяком. Один из них, подпоручик Р., очень храбрый офицер, выпив сам, говорит мне: „Пей, ординарец, да и пойдем захватим японца в плен". Конечно, я согласился, и мы, взяв с собой бинокли и ружья, да человек 6 охотников похрабрее, пошли. Шли мы недолго, потому что японцы находились близко от нас. Чтобы лучше рассмотреть, где расположился их пост, я забрался на дерево, а остальные пошли дальше. Не успел я еще рассмотреть что-нибудь, как раздались выстрелы, и мимо меня засвистали японские пули. Одна, ударившись в дерево, с рикошета попала мне в подбор сапога. Я с испуга свалился на землю, но очень удачно, так как было невысоко от земли.
Смотрю, — наши три солдата бегут обратно. Я спрашиваю их: „Где же остальные?" Они отвечают, что все ползут обратно по гаоляну. Тогда, видя, что попытка наша овладеть японцем не удалась, я пустился бежать в деревню, взял коня и благополучно вернулся в полк. К вечеру, смотрю, несут на двух носилках одного солдата и офицера, того самого, который угощал меня коньяком. Он объяснил мне, как у них все это произошло; оказалось, что, когда я уехал обратно в полк, они снова вернулись к японцам попытать счастья, но японцы их уже подстерегали и сильно поранили; волей-неволей им пришлось отступить; и хорошо еще, что их успели вынести из огня 4 охотника, а то бы нам больше не видеть их живыми. Офицер был тяжело ранен 4 пулями: 2 пули — в грудь, 1 — в руку и 1 — в левую ногу; охотник тоже ранен был двумя пулями. -34-
Сегодня ночью в двух местах завязывалась перестрелка, но скоро прекращалась.
23 октября. — Командир полка, узнав о вчерашнем происшествии, поехал со мной в дер. Вуджуин, узнать все подробности. Когда он услышал, что и я принимал там участие, то стал пробирать меня, и здорово мне досталось от него на орехи!
В это время к охотникам прибыла конно-охотничья команда Бузулукского полка и взвод Оренбургских казаков для несения сторожевой службы и постановки застав между деревнями Шиулиндзя и Вуджанин. Заставу поставили у фанзы, на дороге, возле дер. Вуджанин. Впереди этого места был небольшой сосновый лесок и в нем — высокие китайские могилы.
Командир полка объехал позиции и приказал всем быть повнимательнее, в особенности ночью, потому что японцы были очень близко и могли внезапно сделать на нас нападение. После этого мы вернулись в свою деревню; конные ординарцы и караул были там тоже настороже. Часов в 11 ночи послышалась сильная стрельба из винтовок. Мы все были наготове и ждали какой-нибудь команды. Командир полка приказал подавать ему коня, как вдруг к нему подлетел казак и с растерянностью доложил: „Ваше высокоблагородие! Поскорей уезжайте отсюда! Нас японская кавалерия объезжает! Всех нас с постов сбила!". Полковник прогнал его и послал ординарцев передать всем нашим ротам, чтобы они не уступали и бились до последней капли крови. После этого мы поехали с ним на позицию. По дороге нам встретились человек 20 конно-охотничьей команды Бузулукского полка, которые доложили полковнику, что их с постов и застав согнали японцы, что японцев очень много, и сильная кавалерия обходит деревню со всех сторон. Не обращая внимания на эти донесения, полковник погнал их на свои места, и сам поехал с ними. Стрельба стала утихать. Мы подъехали к нашим охотникам, которые все еще стояли на своих местах и были в недоумении от быстрого исчезновения японцев; они даже не верили этому и ожидали какого-либо ловкого обмана со стороны неприятеля. Кругом слышался лай, вой и визг -35- одичавших собак, которых в этой местности бродило великое множество.
На расспросы командира полка, кто и в каком месте видел неприятеля, охотники ответили, что они сами никого не видели, но открыли огонь по указанию казаков; всех японцев отбили, и, наверное, в леске, около могил, будут найдены убитые и раненые.
Из-за темноты ночи мы не пошли разыскивать раненых и убитых и простояли всю ночь наготове в сильном напряжении. Кроме лая и воя собак, ничего не слышали, и японцы больше не наступали.
24 октября. — Утром, когда совсем прояснилось, и туман поднялся, мы пошли осмотреть лесок и подобрать японских раненых. Что же мы увидели, когда подошли поближе?... В одном месте лежали две раненые собаки, в другом — три убитых, дальше еще попались две убитых и четыре раненых, там — еще и еще, но нигде не нашли убитых или раненых японцев.
Произошло все это таким образом. Казаки стояли в главной заставе сзади, Бузулукские охотники — спереди, в секретах и на постах. Так как ночью с коней ничего не видно, то они спешивались и, пригнувшись к земле, следили в темноте за горизонтом, не появится ли там какое-нибудь передвижение. Надо заметить, что в этой местности собаки водились в ужасном количестве, и можно было нередко встретить стаи из полусотни и более собак; вот эти-то собаки, бегая в роще и прыгая с могилы на могилу, и привлекли внимание охотников, которые, видя в темноте массу скачущих силуэтов, приняли их за неприятельскую кавалерию и, открыв огонь, дали знать на заставу, а казаки донесли нам и нашей охотничьей команде.
25 октября. — День был покойный, и перестрелки не было. Сегодня к нам приезжал начальник штаба дивизии узнать подробности позавчерашнего ночного происшествия, так как ему было уже донесено, что японская кавалерия делала наступление, но была отбита и удалилась.
26 октября. — Сегодня получили за полковой праздник угощение: по две китайских груши, по 1/2махорки (русской -36- „Дунаева"), по 12 кусков сахара, по 1 ф. ситного хлеба и на 6 чел. — один фунт копченой ветчины, а водку обещали выдать на отдыхе, когда будем в резерве, после 30-го октября. Вечером, часов в 9/4, раздалось на левом фланге несколько ружейных выстрелов, и получилось донесение, что ранен в руку командир 11 роты штабс-капитан Г., который, словно предчувствовал, что будет ранен, и, ссылаясь на свою болезнь, хлопотал об освобождении его от службы в действующей армии. Признавая его способным нести боевую службу, ему все отказывали, но теперь он достиг-таки своего, и сегодня же был отправлен в мукденский госпиталь.
27 октября. — Утром командир полка поехал со мной по позициям и заехал в 11 роту узнать, как случилось, что японцы ранили их ротного командира. Фельдфебель и солдаты объяснили, что вечером, когда привезли ужин, и первая часть, поужинав, сменила вторую, которая тоже пошла ужинать, фельдфебель стал расставлять посты, и вдруг раздался выстрел и крик ротного командира: „Ой! Ой! Меня ранили японцы!". Когда они подбежали к нему, ротный рассказал им, что когда он проходил по тропинке к постам (чего он раньше никогда не делал), то к нему подбежали несколько японцев и, выстрелив в него, убежали. Дав несколько выстрелов в том направлении, куда, по указанию ротного, убежали японцы, солдаты прекратили стрельбу и заняли свои места, а ротного командира отправили на перевязочный пункт.
После обеда прибыли две пешие охотничьи команды Кромского и Борисоглебского полков в помощь нашей, а также и для ознакомления с этой местностью, так как их полки должны были вскоре сменить нас на этой позиции. Как я предполагал, что ночью будет тревога, так как прибыли новички, — так и случилось: ночью новоприбывшие охотники открыли стрельбу и уверяли, что приближались японцы, но были ими отбиты и прогнаны.
28 октября. — Командир полка ездил со мной в дер. Вуджулин. Там мне один охотник дал два шелковых носовых платка и сказал, что он нашел закопанные в земле три слитка серебра весом, в общем, в 26 фунтов. Полковник пошел -37- к офицерам, а я остался держать лошадей возле костра, у которого охотники варили себе обед и чай. Здесь я видел, как наши новоприбывшие охотники тащили из фанз все оставленное китайцами имущество, как-то: сундуки, шкафы и даже из кумирни вытащили „богов" с „боженятами", и все это жгли на огне. Я начал было объяснять им, что это нехорошо, но на меня посыпалась такая ругань, что я не рад был, что вмешался. „Разве,— говорят,— ты не православный, что заступаешься за китайских идолов? Ты, значит, тоже нехристь!" и т.д.
Через несколько минут вышел полковник, и мы поехали обратно.
Вечером полковник мне приказал, чтобы недежурных лошадей расседлать, так как к нам прибыло 6 человек донских казаков, и сегодня, если куда понадобится, будем их посылать. Было уже часов 10 вечера, пошел небольшой дождик, и стало очень темно. Только что я успел передать приказание, чтобы расседлали лошадей, как послышалась редкая одиночная стрельба. Я побежал доложить об этом полковнику, но он мне ответил: „Ничего, это новые охотники что-нибудь выдумали или опять собак испугались".
Тем временем, однако, приготовили лошадей, и всем велено было быть наготове. Мы с командиром вышли послушать перестрелку. Трескотня была ужасная, стреляли, казалось, все, и ничего нельзя было разобрать, но все выстрелы слышались из наших винтовок, а японских не замечалось. Только, было, полковник приказал подавать лошадь, как подлетел казак и говорит, что 2 батальона японской пехоты наступают на дер. Вуджулин. Мы вскочили на лошадей и выехали на дорогу. Смотрим, бегут два солдата. Полковник остановил их:
— Куда вы и зачем?
— Больные, ваше высокоблагородие, ротный командир отпустил!
Едем дальше, смотрим: еще то 2, то 3 попадаются.
— Вы куда? — спрашивает полковник.
— Живот болит, ваше высокоблагородие. Полковник всех и вернул назад, так что, пока доехали -38- до места, то набрали таких встречных человек до 30-ти, и это по дороге на расстоянии каких-нибудь 3 верст.
Приехали мы в деревню и видим: сидят наши в окопах, головы спрятали за вал, а стволы винтовок выставили кверху и сами безостановочно стреляют. А со стороны противника тихо: ни одна неприятельская пуля не прожужжала мимо нас. Полковник приказал остановить стрельбу. Все утихло, и он стал спрашивать, кто видел, что 2 батальона японцев наступали? „Да вот,— отвечают, — охотники Кромского полка видели". Стали спрашивать их, как они видели, где и по какому месту двигались японцы, или по какой дороге и какими колоннами? Кто говорит: я видел столько-то, шли здесь; другой говорит: я видел 2 роты, вот тут шли и т.д. Все говорили, кто как хотел. Вдруг выскочил один солдатик и, желая отличиться перед командиром полка, доложил: „Я, ваше высокоблагородие, больше всех видал! Когда они шли, то я у многих фонарики видал, они, ваше высокоблагородие, вот тут прошли", — добавил он, указывая на гаолян. Мы стали всматриваться и увидели, что, действительно, что-то мелькало, вроде огоньков, но что именно — разобрать было совершенно невозможно. Мы подошли ближе и увидели, вместо фонарей, каких-то светящихся жуков, которые, когда сидят, то не светят, а как полетят, то издают какой-то фосфорический свет, который наши охотники и приняли за неприятельские фонари.
29 октября. — Утром прибыл к нам осматривать позицию командир 5 корпуса и начальник 54 пехотной дивизии. Они должны были сменить нас 30 октября, а мы назначены были в резерв. Осмотрев позиции, они уехали обратно. День и ночь прошли спокойно, и никакой тревоги не было.
30 октября. — С утра мы с лихорадочным нетерпением ожидали, что вот-вот придет Мокшанский полк сменять нас. Полк прибыл к вечеру, но до темноты сменяться было невозможно, так как нас заметили бы японцы.
Солдаты Мокшанского полка расположились около нашей деревни, а начальство их — в фанзах, из которых мы вышли к лошадям; но только что хотели мы выезжать и вести на смену новые войска, как вдруг раздались зловещие выстрелы, -39- и привезли донесение, что дивизия японцев наступает на нашу позицию. Минут через 5 привезли второе донесение: японские орудия идут по дороге на дер. Вуджулин. Сейчас же эти донесения посланы были в штаб корпуса, и оттуда получилось распоряжение, чтобы смены не производить, а новоприбывшими войсками усилить позицию. Новые войска пошли за нами поближе к дер. Вуджулин, а мы в это время думали: вот так сменились! Отдохнули в резерве!
Подошли мы к деревне, заняли позиции и ждем, что-то будет; но кругом было тихо и спокойно. Ночь была очень холодная, и мы все сильно продрогли. Простояли мы так всю ночь, и ничто не нарушило ночной тишины. Наши охотники напрасно постреляли, даже собак нынче не убили.
31 октября, — Утром вернулись в деревню начальники и стали советоваться, как донести о вчерашнем происшествии в штаб корпуса. Так как ночью были посланы два донесения, что идут японцы в количестве 1 дивизии, то волей-неволей нужно было объяснить, как и чем кончилось их наступление. По совету командира Мокшанского полка, решено было донести так, что будто бы японская дивизия действительно наступала; китайцы донесли им о прибытии новых войск, они и хотели выбить их из позиции, да наткнулись на нас, и мы их отбили; подобрав убитых и раненых, японцы отступили. Так и донесли в штаб корпуса, а оттуда получили большую благодарность за то, что 2 полка целую японскую дивизию победили. Нам приказано было смениться, и мы ночью отошли незаметно назад за деревню, и стали ждать дня.
Все были радостно настроены, молились и крестились, благодаря Бога за то, что благополучно отстояли на передовой линии, и теперь можем идти в резерв на отдых.
1 ноября. — Часов в 9 утра весь наш полк собрался к деревне Пендиандзи. Позавтракали, отдохнули, а мы с командиром полка поехали в штаб 54 пех. дивизии доложить о благополучной смене. Вернувшись оттуда, повели полк с музыкой по дороге в дер. Бай)any, где мы должны были стоять в общем резерве. Вскоре пошел дождик, хотя и небольшой, но из-за сильного и очень холодного ветра так -40- больно хлестал в лицо, что невозможно было глаз открывать. Пройдя верст 7, сделали привал. Дождик перестал, но ветер еще более усилился, и пошел снег. Стало морозить. Из-за холода мы слезли с лошадей и вели их в поводу. Музыканты играли марш. Таким образом дошли мы до станции Суетунь. Тут к нам подскакал подполковник Ч. 51 драгунского Черниговского полка и, подъехав к командиру полка, предупредил его, что здесь близко японская позиция, и что музыка наша может обнаружить местонахождение войск. Музыку прекратили. Увидя меня, подполковник узнал меня, поздоровался и выразил удивление, почему я служу в пехоте, а не в кавалерии, так как он помнил меня с тех пор, как я служил с ним вместе в 51 драгунском полку: я объяснил причины и, пожелав ему всего хорошего, поскакал догонять свой полк. Перейдя полотно железной дороги, мы повернули влево и увидели высокую китайскую башню, которая стояла в дер. Байтапу. Когда мы пришли на место, то стало уже смеркаться, и было очень холодно. Сейчас же раскинули палатки и начали пить чай. Нам, конным ординарцам, приказали поместиться в деревне. Мы пошли и стали проситься у китайцев, чтобы они отворили ворота, но они не соглашались, тогда солдаты выломали гаоляновые ворота и вошли сами. Я приказал очистить двор и поместить в нем лошадей. Сами же мы заняли одну половину фанзы, а китайцам отдали другую.
Вонь в фанзе была невыносимая, изо всех углов пахло чем-то отвратительным, но, несмотря на это неудобство, переночевали вместе с китайцами, хотя и не раздеваясь.
2 ноября. — Нам приказали перейти на другой двор, а в нашем устроили околоток для больных. Мы перешли в крайнюю фанзу, где оказалось место только для лошадей, хотя и под открытым небом, но возле стены, где все-таки было затишье от сильного ветра.
Фанза была битком набита китайцами; их согнали всех в один угол, и мы кое-как переночевали вместе с ними.
3 ноября. — Сегодня пошел сильный дождь со снегом, дул резкий ветер, и притом очень холодный, так что лошади не стояли и вертелись во все стороны. Командир полка обратил -41- внимание на то, что лошадям было неудобно стоять, тем более, что тут были и две его лошади, и он приказал сделать для них сарай и покрыть сверху гаоляном. Но как его сделать и на какие деньги купить материл?... Я пошел спросить денег на покупку его, но полковник ответил, что денег на постройку разных временных шалашей не отпускают. „Сделай как-нибудь, из кое-чего. Видишь, как делают солдаты землянки: и лес есть для потолка, и кирпич для печек, а денег тоже не дают". Делать нечего, надо было строить сарай, и я приказал всем ординарцам поехать и привезти для сарая леса. Ординарцы живо поехали в другую деревню, разломали две фанзы и привезли таких славных жердей, что лучше и не надо. Принялись за работу. Возле толстой глиняной стены сняли в глубину слой земли на пол-аршина, так что до верха стены стало 4 арш.: потом, отступя от стены на 4 аршина, врыли 3 столба, на эти столбы положили толстую жердь, которая заменила нам балку; затем, положили несколько жердей одним концом на стену, а другим — на балку, так что получились поперечины, и на них уже наложили хвороста и гаоляна, а поверх насыпали навоза. Таким образом, сделали хорошую конюшню, за что полковник, осмотрев ее, похвалил меня и велел передать всем ординарцам „спасибо".
4 ноября. — Утром, когда я вышел из фанзы и посмотрел на двор командира полка, который находился рядом с нашей фанзой и отделялся от нее толстой глиняной стеной, я заметил, что маленький кирпичный сарайчик, находившийся во дворе полковника, разобран за ночь. Очевидно, кому-то понадобились кирпичи для устройства печки в землянке.
Тогда полковник поставил часовых возле наших фанз. Вся деревня была разделена на 4 части, по 1 части на каждый полк, и какому полку принадлежали какие фанзы, тот уже своих не трогал, а если встречалась в чем-либо надобность, то ходили добывать в чужом участке. Иначе поступать было невозможно. Было приказано делать землянки и печки, следовательно, нужны были двери, окна и прочий строительный материал, денег же на него не отпускалось; поневоле солдаты ходили и ломали целые деревни, хотя не-42- раз попадались на этом и отвечали по закону, но отвечали, собственно, не за то, что ходили на добычу, а за то, что попадались на месте преступления.
Тогда солдаты ухитрились поступать иначе и, не трогая жилых помещений, где жили офицеры, стали разбирать кумирни и т.п. здания, за которые никто не ловил и не наказывал.
5 ноября. — Сегодня наши хозяева, китайцы, уехали от нас в город Мукден и фанзу оставили в наше распоряжение. Мы оклеили окна новой бумагой и всю фанзу почистили. К нам поставили караул, который охранял деревню и квартиру командира полка.
6 ноября. — Утром, часов в десять, наш 1-й батальон пошел на дежурство в дер. Шаландзи, на поддержку Орловскому полку. Вечером я возил донесение об этом в штаб 6-го сибирского корпуса, в дер. Тхоусяньтунь, находящуюся от нас верстах в двенадцати.
7 ноября. — К нам привели сто лошадок монгольской породы, очень маленьких и худых, предназначавшихся для охотничьей конной команды. Командир полка, послал меня осмотреть, в каком виде находятся лошади и как им устроить коновязи на открытом воздухе. Так как я 10 лет прослужил в кавалерии и 2 года учился в кавалерийской офицерской школе, то считался специалистом по этой части.
8 ноября. — Сегодня я с ординарцами ездил за 9 верст в поле собирать гаолян для топлива; так как казенного топлива не выдавали, а близко уже не было, — весь был подобран, то всем приходилось ходить и ездить далеко. Собирают и складывают в запас на зиму.
9 ноября. — Сегодня в 9 часов утра я объезжал командирскую лошадь, а в 12 часов все генералы и полковники с адъютантами нашей дивизии и 10 артиллерийской бригады ездили осматривать дороги и впереди лежащую местность, находящуюся в стороне от железной дороги. Вернулись в 6 ч. вечера.
Ночью была слышна большая артиллерийская стрельба около станции Суетунь. Говорили, что побили много японцев. -43-
10 ноября. — Утром, в 10 час. наш 2-й батальон пошел сменить первый батальон. Я послал с ними двух ординарцев для ознакомления с местностью, на тот случай, что если придется посылать с донесением, то чтобы они знали дорогу. Сегодня на обед варили китайские бобы, но никто не мог их есть: уж очень они вонючие и мылистые, и все вылили обед вон.
11 ноября. — Днем командир полка послал меня со своей лошадью в штаб дивизии, куда сам должен был приехать в коляске и, пересев на лошадь, ехать с начальником дивизии на ту позицию, куда ходят наши батальоны на дежурство. Я сел на его лошадь, а свою отдал вести в заводе другому ординарцу и поехал в дер. Тхоусянтунь. Когда я выехал в деревню, то увидел, что навстречу шел корпусный командир с князем М, своим адъютантом. Я коня подобрал по-кавалерийски и поехал мимо генерала. Когда я поравнялся с ним, он крикнул мне: „Здорово, молодец!" Я ответил и остановился напротив него. Он спросил, чей такой конь, какого полка? Я ответил на все вопросы. „А почему у тебя такие погоны?". Я объяснил, что погоны берейторские, за окончание офицерской кавалерийской школы. Тогда он спросил меня, где я раньше служил и отпустил меня, сказав: „Молодец! Спасибо! Поезжай с Богом!" Я повернул коня и поскакал в штаб дивизии, где ожидал приезда своего командира полка. Сюда уже собралось много начальников частей нашей дивизии. Они долго советовались о чем-то в канцелярии штаба и никуда не поехали. Таким образом, я простоял до вечера и вместе с полковником вернулся домой, в дер. Байтапу."
12 ноября. — Утром было приказано всем готовиться к смотру, так как ожидался приезд главнокомандующего армией генерала Куропаткина. Всюду поднялась чистка, уборка, в лагерях подмели и все привели в должный порядок. Наш полк выстроился, а рядом с нами выстроились и другие полки, стоявшие в этом же месте.
Ждали главнокомандующего из Мукдена — по большой Мандаринской дороге, но он выехал совсем с другой стороны, из деревни Юсаньтунь. Скомандовали „смирно", музыканты -44- заиграли встречу, и смотр начался с нашего полка, с левого фланга.
Осмотрел, поблагодарил за молодецкий вид и сказал: „Братцы, нужно победить нашего врага, только тогда и поедем домой, а то нас жены не примут, засмеют нас все". Солдаты грянули: „Постараемся, ваше высокопревосходительство!" То же повторилось и в других полках, и главнокомандующий уехал к себе под громогласные крики солдатского „ура".
13 ноября. — Часов в 10 утра к нам приехал ординарец с донесением от корпусного командира, генерала С. О чем было донесение, он. объяснить не мог, но у меня явилось подозрение, не хочет ли он взять меня к себе в ординарцы. Так оно и вышло: подзывает меня к себе полковник и говорит, что генерал С. просит его выслать ему такого человека, который мог бы выезжать лошадей под верх, но не назвал, кого именно. Командир полка и говорит: „Кого бы ему послать?" Тогда я доложил, что корпусный видел меня на лошади командира и спрашивал про мое занятие до войны, а потому не думает ли он взять меня к себе. Полковник ответил, что он меня не отдаст, а пошлет другого. Но когда послали другого, то его через день же вернули с запиской, чтобы выслать меня. Не знаю, что ответил корпусному полковник в запечатанном письме, но только мне сказал, чтобы я шел к доктору и заявил ему, что болен; а я как раз в то время действительно болел и даже прихрамывал от ревматизма.
14 ноября. — В 10 часов утра наш 3-й батальон пошел на смену 2-го батальона на дежурство. Я сходил к старшему врачу О. Тот осмотрел меня, дал порошки и втирание для ног и освободил на два дня от езды.
15 ноября. — Сегодня весь день я не выходил никуда по службе и все время пролежал на китайском кане. Пользуясь свободным временем, я написал три письма: в Москву, в Орел и в Тамбов.
16 ноября. — Получен приказ по 6-му Сибирскому корпусу, чтобы все представленные к знаку отличия Военного Ордена явились завтра, 17 ноября, в штаб корпуса, в деревню Тхоусянтунь, к 2 час. дня. А о тех, кто по случаю -45- ран отправлен в Россию, должны быть представлены списки.
17 ноября. — Сегодня наш полковник уехал к корпусному командиру раньше нас, в коляске, а я со всеми отличившимися отправился вслед за ним верхом, хотя все пехотные шли пешком. Когда мы выстроились во дворе штаба, корпусный командир вышел, поздоровался и поздравил нас с наградой — знаком Св. Георгия, после чего, подойдя к нашему полковнику, что-то говорил с ним и указывал на меня пальцем. Полковник пожал плечами и сказал, что „он может большую пользу принести в боевом деле; теперь у нас формируется конно-охотничья команда, и он может там быть хорошим заместителем офицерской службы". Командир корпуса лично пришпиливал всем на грудь Георгиевские кресты. Когда очередь дошла до нашего полка, я, как стоявший крайним фланговым, первым подошел к нему; он навесил крест и говорит: „Желаю тебе заслужить все 4 степени". „Постараюсь, ваше высокопревосходительство!" После этого он расспросил меня, какой я губернии, женат ли, и когда я ответил, что холост, он остался доволен и заметил: „Это очень хорошо, потому что все женатые — трусы".
Когда мы вернулись домой, то командир полка поздравил меня и, сказав, что он произведет меня в зауряд-прапорщики, дал мне 10 р. на угощение товарищей.
18 ноября. — Сегодня весь день все гуляют. Офицеры тоже получили награды, угощали своих солдат и кутили сами. Музыка играла весь день.
19 ноября. — День прошел спокойно. 4-й батальон пошел в дер. Шаландзи сменить 3-й батальон. Вечером, часов в 10, командир полка отправился к бригадному командиру, генерал-майору Б., а я, проводив его, вер1гулся обратно, лег спать и крепко заснул. Не помню, сколько времени я спал, вдруг слышу, крик и шум по всему двору, и голос полковника: „Шикуц! Давай скорее лошадь!" Я соскочил, как угорелый, и не мог понять, в чем дело, и побежал к полковнику, чтобы узнать, одна ли лошадь ему нужна, или и мне ехать с ним. Когда я спросил его, он только повторил приказание: „Скорее давай лошадь! Ведь тревога!" Я бросился седлать лошадей. Ночь была темная, лошади не стоят, а командир -46- все кричит: „Скорее давай коня, мне надо к полку ехать!". О, господи! Вот горячка-то поднялась!... Подал я ему коня, а своего еще не успел оседлать. Пока я седлал своего, все уехали. Я наскоро оделся, захватил все, что надо, и догнал командира полка. Он тогда вдруг напустился на меня, почему я опоздал, и вот из-за этого он хлыст свой потерял и не знает, где он теперь. Полк выстроился походной колонной, все крестятся, молятся, думая, что прямо идут в поход, на боевую позицию. Потом слышим, раздалась команда: „Полк, смирно! Господа офицеры!". Видим, подъезжает генерал Б., командир 1 -й бригады, и здоровается с солдатами: „Здорово, молодцы! Спасибо за молодецкий и скорый выход по тревоге", — и сам поехал дальше. Слышим, в следующем полку повторил то же самое, и солдаты так же, как и мы, ответили: „Здравия желаем!" и „Рады стараться!". Тогда он скомандовал: ,,Полки, по палаткам, на свои места, марш!". И все разошлись и разъехались по своим местам.
20 ноября. — Было отпущено по чарке водки за скорый выход по тревоге. Я получил сегодня два письма с родины. Ночью слышалась стрельба на передовых позициях.
21 ноября. — День был покойный: ездили за гаоляном в поля, а я проезжал лошадей и случайно встретил генерал-майора Ц., бывшего командира 51 Черниговского полка, в котором я служил под его начальством. Он узнал меня, поздоровался, поздравил с Георгием, который висел у меня на груди с двумя медалями: одна — за коронацию, а другая — за спасение погибавших. В полку разнесся слух, что много японцев побито и взято в плен во время вчерашней перестрелки.
22 ноября. — Получили полушубки и очень много нового шинельного сукна для портянок. Я тоже получил кусок в 8 верш, длины и во весь кусок ширины и, докупив у другого солдата 8 вершк., отдал сшить себе теплые сапоги, какие шьют из черной бурки.
23 ноября. — Сегодня весь день провозился с гаоляном. По приказанию командира полка, нужно было проверить на весах, сколько весит каждый пучок гаоляна, приготовленного для похода каждому солдат}' для варки чая в дороге. В -47- некоторых ротах оказалось, что были пучки по 10 ф., по 8 и по 12 фунтов, попадались и по 6 ф., а было приказано, чтобы во всех пучках было по 10 ф. Сегодня же получали валенки.
24 ноября. — Я позвал кузнеца перековать командирских лошадей и заодно перековал и свою. Ночь прошла покойно.
25 ноября. — Сегодня ночью у нашего казначея украли из его палатки, в нестроевой роте, денежные письма на сумму 900 рублей. Вор пока не обнаружен. Деньги обещают выдавать, вычитая из жалования казначея. Ночью слышна была с двух сторон артиллерийская стрельба.
26 ноября. — Сегодня праздник Святого Георгия, почему всех нас, георгиевских кавалеров, пригласили на обед в деревню Юсуньтунь.
Со всего 6-го корпуса набралось очень много георгиевских кавалеров. Был парад и молебствие, на котором присутствовало много генералов, полковников и обер-офицеров. После молебна прошли церемониальным маршем, а затем — в большие балаганы, на обед. На обеде каждый получил 1 булку, 1 ф. колбасы, %о водки, 1 бут. пива, 1 ф. мяса, рисовый суп и потом — чай. Играла музыка четырех полков, пели песни, начальников на „ура" поднимали, а некоторые солдатики так напились, что тут же и передрались.
27 ноября. — Получены казачьи седла для охотничьей конной команды. Мне приказано было показать „пехотным драгунам", как следует седлать лошадей, потому что многие никогда и не видели, как седлают лошадей, и подседлывали задом наперед. Провозился с ними весь день до вечера. Ночь прошла покойно.
28 ноября. — Сегодня показывал правила, как становиться в конном строю в две шеренги, как ровняться и рассчитываться для слезания и влезания и на отделения. Потом указал правила посадки и управления лошадью. Все слушали со вниманием, но когда я скомандовал: „Садись", — то многие полетели, кто куда. Кто сам упал, у кого лошадь упала, у кого „козла дала" и всадника сбросила на землю, а некоторые со страха не могли даже и попробовать приема. Ночью слышна была стрельба близ дер. Ломатунь. -48-
29 ноября. — Часов в 9 утра было приказано подать лошадь командиру полка. Он собирался ехать со всеми штаб-офицерами своего и Мценского полка и с командиром бригады к начальнику дивизии, с которым уже все вместе должны были отправиться для осмотра позиции, которую нам предстояло занять 1 декабря. Я подал коня полковнику, и сам поехал за ним. Таким образом, мы проездили весь день до поздней ночи; были на позиции, осмотрели окопы, редуты и даже дорогу, по которой удобней пройти с обозом и кухней.
30 ноября. — Весь день готовились к походу. Сдавали в цейхгауз ненужные вещи, более нужные получали на руки, и упаковывали вьюки, кобуры и вещевые сумки, а также получили жалованье. Я тоже получил за месяц 2 р. 25 коп. Так незаметно кончился наш резервный месяц.
1 декабря. — Сегодня с утра стали собираться в поход. Оседлали коней, пешие и конные, с полной амуницией, выстроились в походную колонну. Вдруг видим, подъехал ординарец Орловского полка и передал командиру полка донесение. Прочитав записку, полковник сказал нам, что поход отложен до завтра и скомандовал: „По палаткам!". Все разошлись по своим землянкам, а мы вернулись на свой двор, в котором уже не было сарая: мы его разобрали, весь материал сложили вместе с разными полковыми вещами и хотели перевезти на новую позицию, где и предполагали выстроить новый сарай. Но исполнить это не пришлось нам.
2 декабря. — Утром, в 9 часов, приехал к нам штаб Севского полка и стал занимать наши помещения, причем все, что принадлежало к землянкам, принимали по списку, как то: двери, окна, печки и все, что было при фанзах. Они, в свою очередь, должны были все сдать нам, что было на позиции, где мы их сменим. В 2 часа пополудни мы выступили в поход. Солдаты несли на себе все вещи, валенные сапоги, ватные одеяла и по одному пучку гаоляна для варки чая и обогревания себя на первых порах, пока не привезут гаолян на лошадях. После месячного отдыха солдатики шли очень бодро и весело. Но под конец все-таки совсем приустали, хотя расстояние было всего верст в 20. Когда пришли на место -49- и стали сменяться, сделалось уже совершенно темно. За этой сменой так и прошла вся ночь. Одни выходили из окопов, а наши залезали в них и становились в порядке.
3 декабря. — Утром, когда рассвело, мы стали расставлять лошадей за деревней. Деревня оказалась совершенно уничтоженной, уцелела только одна фанза для полковой канцелярии да кумирня. Мы, ординарцы, заняли землянку без дверей и без печки, потому что Севский полк, уходя, все разрушил. Лошадей поставили под закрытием стены и, кроме того, в овраге, так что лошади были укрыты от снарядов, но не от холода, ибо стояли прямо под открытым небом.
4 декабря. — Весь день я проходил с командиром полка по редутам, для ознакомления с позицией и расположением на ней частей нашего полка: где какая рота заняла окопы, и где какие находятся землянки. Часов в 5 вечера японская артиллерия обстреляла нашу позицию, но вреда никому не причинила, так как давала большой перелет.
5 декабря. — Днем японская батарея все время стреляла по деревне Сахепу, рядом с нашей позицией, где стоял Мценский полк. К нам тоже попало несколько шимоз, но с перелетом на реку Шахе, которая была за нашей позицией в 500 шагах. Ночью была ружейная перестрелка: охотники имели стычку с противником, но потерь не было, и все обошлось благополучно.
6 декабря. — День праздника Св. Николая Угодника и у нас ротный праздник 14 и 16 рот. Прибыл полковой священник, отслужить обедню и молебен. После молебна корпусный командир с начальником дивизии и адъютантом прибыли на позицию, с ними и все наше начальство, и все отправились на ротный праздник. Я тоже пошел, так как всегда ходил с полковником. Пришли в редут № 9, где стоял 4 батальон. Стали в глубоком и широком овраге, за Высокой солкой, и священник отслужил здесь обедню, после которой все присутствовавшие стали подходить к кресту. Военный фотограф снял группу со всех. По окончании богослужения начальство пошло в землянку батальонного командира подполковника Ф., где пробыли не больше часа, выпили и закусили там, а я зашел к фельдфебелям и тоже выпил и закусил -50- с ними. После этого все вышли и пошли окопами в деревню Сахепу, где стоял Мценский полк. Обошли редуты и вышли с другой стороны позиции, на реку Шахе. Идем потихоньку домой и слышим — играет хор музыкантов нашего полка: было приказано играть музыкантам ради праздника. И только лишь кто-то из нас проговорил: „Как бы японец не разыграл орудиями лучше", — как вдруг начали раздаваться орудийные выстрелы, и по всему нашему расположению посыпались снаряды. Все войска полегли в окопах, мы тоже присели за обрывистой сопкой, и из-за нее нам видно было, как рвались снаряды, то вправо, то влево, то позади, то впереди нас. А потом неприятель вдруг навел орудия на нашу фанзу, где была канцелярия и квартировал генерал Б. и наш полковник. Всю фанзу моментально разбили, и наше начальство говорило: „Хорошо, что мы здесь стоим, а не в фанзе, а то бы нас там всех поколошматили; хотя там и должен быть кто-нибудь, да, может быть, Бог спасет каким-нибудь чудом". Так оно и вышло: кроме часового, там в это время никого не было, потому что, когда заиграла музыка, то все поспешили к ней, чтобы ближе послушать ее. Оставались там только 3 лошади телефонщиков, и из них одну убило, да так ее разорвало, что половину туловища ее нашли выброшенным через стену. Часового, стоявшего у знамени, засыпало землей, но он, опомнившись, сполз в землянку, где было знамя, и просидел в ней все это страшное время. Когда враг прекратил стрельбу, начальство пошло дальше окопами, и так дошли до реки Шахе, где стояли наши орудия. Командир 6 Сибирского корпуса приказал всем батареям открыть огонь по японской позиции. И тогда поднялся гром от наших орудийных выстрелов, земля стонала и дрожала от ударов; и тут мы, кажется, здорово поколотили врага, так Что он не мог даже отвечать на наш огонь и после этого три дня молчал, пока не оправился.
10 декабря. — Сегодня с утра стали ожидать прибытия командующего 3-й армией генерала барона К. Часов в 11 поприезжали все наши генералы и начальники штабов для встречи его и ждали с нашей стороны, но он приехал со стороны деревни Сахепу и пошел осматривать Мценский полк. -51-

Конечно, все тотчас же узнали об этом по телефону и пошли туда. Когда командующий осмотрел мценцев и пришел к нашему полку, полковник отрапортовал ему о благополучии полка,, и он поздоровался с ним, а потом, увидев меня, стоявшего сзади с орденом Св. Георгия и с медалями, подошел ко мне, поздоровался со мной и спросил, как я заслужил крест. Я ответил, что крест получил за отличие 3-го октября, когда обнаружил сильную неприятельскую засаду и спас полк от больших потерь. Командир полка подтвердил мои слова, и тогда он поцеловал меня и сказал: „Молодец! Желаю тебе все степени Георгия получить". Затем командующий осмотрел наш полк, говорил с некоторыми солдатами, и потом мы его проводили пешком, за реку Шахе, где он сел верхом на лошадь и уехал в следующий корпус.
11 декабря. — Сегодня прибыла партия запасных для пополнения рядов в ротах на место убитых. Им сделали разбивку по ротам, сколько в какой не хватало, и заместили ими недостающие ряды.
12 декабря. — День прошел спокойно, но ночью была сильная перестрелка наших охотников с японскими, У нас одного убили и двух легко ранили.
13 декабря. — Днем, после обеда, японская артиллерия обстреливала наши позиции, и один снаряд разорвался около землянки 4 взвода 12 роты. Одного унтер-офицера убило в голову, а другому все тело, от пояса к низу, сорвало, и он скоро умер; разбило также несколько винтовок, стоявших возле землянки в козлах.
14 декабря. — Сегодня была прекрасная погода, и я делал проездку лошадям. Лошади стали было худеть, так как им давали мало корма, всего по 2 снопа чумизной соломы и по 2 котелка гаолянового зерна. У нас за утесом всегда варят чай солдаты и для костра носят из полей гаолян с головками. Я стал обрезывать головки с зернами и давать лошадям, и от этого они скоро поправились.
15 декабря. — Утром, часов в 10, я вышел к кострам нарезать головок гаоляна для лошадей. Смотрю, наш командир полка и командир 2-й бригады идут возле утеса и о чем-то разговаривают. Когда они подошли ближе, я скомандовал: -52- „Встать, смирно!" — тем солдатам, которые сидели и варили здесь чай.
Генерал этот, как оказалось, был прислан на смену нашему генералу Б., и вся наша бригада должна была смениться, но полк наш не соглашался уйти с позиций и желал простоять здесь весь месяц, Мценский же полк согласился, потому что мценцы не получали обеда из кухни, а варили в котелках, в окопах. Им нельзя было подвозить кухни, так как японцы сейчас же разбивали их, по причине более открытой позиции полка.
16 декабря. — Сегодня приехал начальник дивизии, добрый такой старичок, всегда ходит с палкой, а когда взбирается на гору, то подпирается ею. Обошли с ним позиции, объявили Мценскому полку, что завтра ночью их полк сменит Куликовский, а они пойдут в резерв на отдых.
Потом стал он прощаться с начальством, а я стоял за полковником, и он мне тоже подал руку и говорит: „Ну, и ты прощай, георгиевский кавалер. Я, — говорит, — считаю героев, лучше губернаторов, и надеюсь, что ты сможешь в нужное время заменить офицера".
17 декабря. — С утра открылась стрельба с японских батарей; сперва обстреливали Путиловскую сопку, а затем стали бросать снаряды до дер. Кудядзя, где стоял наш обоз 1-го разряда. Три шимозы попали в самую деревню, не причинив, однако, никакого вреда.
18 декабря. — Сегодня наши батареи выпустили несколько снарядов и замолчали; японцы на эти выстрелы не ответили.
19 декабря. — После уборки лошадей напились чаю, позавтракали, и я уселся писать письма; некоторые уже написал и стал укладывать в конверты, как вдруг земля вздрогнула, и около нашей землянки с оглушительным треском разорвался снаряд. Я выскочил посмотреть, что случилось, и вижу, что снаряд разорвался на том месте, где солдаты перед тем варили себе чай. Солдат уже не было, и только двое из них валялись невдалеке от места разрыва. Подбежав к ним, я увидел, что они были живы, и их, по-видимому, только оглушило взрывом. Одновременно со мной подбежали -53- еще несколько человек, и мы унесли их к себе в землянку, где они скоро очнулись. Когда снаряд разорвался, то землей их отбросило в сторону, отчего они немного ушиблись и порядочно-таки испугались.
20 декабря. — Утром был мороз и сильный ветер, поднимавший большую пыль. После уборки и завтрака я хотел отправить письма, и только что я собрался идти в канцелярию, как вдруг прибегает денщик командира полка и говори!-: „Скорей к барину идите". Я наскоро оделся и побежал к полковнику. Он и говорит мне: „Поздравляю тебя с производством в зауряд-прапорщики. Но смотри, будь поосторожней, не лезь зря и не попадайся японцам! А теперь сходи и позови ко мне начальника охотничьей команды". Я пошел туда, где стояли охотники, приблизительно верстах в полутора от нас. Спустившись пониже, в лощину, и, идя скорыми шагами, я стал уже подходить к фанзе начальника охотничьей команды, и только что хотел свернуть с дороги, на которой стояла кухня, и солдаты бежали за обедом, как в эту минуту возле упала шимоза. Все солдаты попадали, лошади убежали, а котел с задними колесами, сорвавшись от крутого и быстрого поворота, опрокинулся и упал на землю. Ужас и страх овладели мной: я думал, что всех перебило, но не успел еще хорошенько прийти в себя, как все встали и бросились в окопы. Раненых оказалось только двое, и то легко, и одной лошади оторвало кончик уха; мне один осколок попал в ножну шашки и отбил кусок ножны, а другой попал в обшлаг левого рукава и чуть задел рубашку, и больше ничего. Я вбежал в фанзу, доложил поручику О., что его просит к себе командир полка, и мы вместе пошли обратно. По дороге я невольно подумал: „Долго ли человеку до смерти?" Сегодня командир полка произвел меня в прапорщики, и сегодня асе смерть чуть было не произвела меня в покойники.
21 декабря. — Возил на почту телеграммы и, сдавая их, сдал и свои письма. Сегодня же был приказ о моем производстве. Слава Богу! Вот и дослужился! Жалованье, суточные и столовые — всего буду получать 103 р. в месяц. К вечеру японцы сильно обстреливали Путиловскую сопку, а наши батареи в ответ японским стреляли по Троухайской -54- сопке.
22 декабря. — Сегодня день очень солнечный и теплый. На позициях молчали и наши, и японцы.
23 декабря. — С утра я получил приказание от командира полка передать свою обязанность старшего ординарца другому унтер-офицеру, а также сдать и все состоящее у меня по описи имущество. В 2 часа дня была сильная стрельба с обеих сторон. Ночью японцы освещали наши позиции прожектором с Хоутхайской сопки, но стрельбы не было.
24 декабря. — С утра было приказано всем нам быть наготове к встрече противника, так как, по слухам, японцы предполагали сделать на нас наступление под праздник Рождества Христова. Вечером приказали прийти Кромскому полку к нам на помощь. Они пришли, и их послали на передовую позицию. В это время охотники подняли тревогу, и началась стрельба. Я, по приказанию полковника, передал двум ротам распоряжение усилить редут № 9 и пошел вперед, где была стрельба. Отошел с версту и слышу, кто-то шелестит в гаоляне; затем, смотрю — вышли на дорогу двое людей и идут прямо на меня. Кто-то из них говорит: „Только смотри, не бежать!" Я пригнулся к земле и вижу, что они взяли ружья на руки. Я узнал в них русских солдат и закричал, зачем взяли наизготовку? В этот момент один из них выстрелил, и пуля просвистела мимо меня. Я подбежал к ним, а они чуть было штыками не закололи меня.
— Какого полка? Почему вы здесь?
— Кромского. Мы заблудились, потеряли своих товарищей и не можем найти их.
Но они не заблудились, а просто убежали назад, когда услышали стрельбу впереди. Я их вернул и привел в полк, и когда их спросили, почему они выстрелили в меня, они сказали, что думали, что идет японец. Всю ночь до утра мы простояли в окопах, но японцы не наступали, а только постреляли немного.
25 декабря. — Утром мы увидели, что на Хоутхайской сопке у японцев стоит флаг, и японцы кричат по-русски: „Ура!" Некоторые из нас, по случаю праздника, вернулись на заднюю линию. Я зашел поздравить с праздником командира -55- полка. Он спрашивает меня, почему я не надеваю офицерскую форму.
— Ты, — говорит, — получил 100 рублей на обмундировку?
— Нет еще, не получал.
Тогда он дал мне 25 рублей и велел ехать в Мукден, купить все, что нужно, а когда получу амуничные, то должен буду возвратить ему занятые деньги обратно. Я, взяв деньги, выбрал вестового и поехал с ним в Мукден, но, по случаю праздника, все русские лавки были заперты, и я остался ночевать в городе.
26 декабря. — Сегодня лавки тоже были заперты. Тогда я пошел по городу погулять, чтобы ознакомиться с Мукденом и посмотреть, какие у китайцев лавки, но ничего порядочного не видел. От встреченного мной одного георгиевского кавалера я узнал, что Порт-Артур взят японцами, но это хранилось в секрете, и не велено было никому говорить об этом, пока не получится подтверждение известия из России. Вернувшись с прогулки, я поехал обратно в полк. Было часов 6 вечера. По дороге я заехал в дер. Татарзятунь, где была наша канцелярия и стоял обоз 1-го разряда, чтобы получить, если есть, письма. Там я заехал к полковому адъютанту. В это время у него была пирушка, и я был приглашен на нее, но я скоро отделался и уехал на позицию.
27 декабря. — Сегодня получен приказ по дивизии о зачислении меня на должность помощника начальника кон-но-охотничьей команды, и к вечеру же я вступил в должность. Когда стемнело, я с 1-й полусотней охотников пошел на разведку. Благодаря богу, ничего не случилось, хотя, как оказалось, японцы стояли недалеко от нас, но стрельбы не открывали. В 12 часов ночи нас сменил начальник нашей охотничьей команды со 2-й полусотней.
28 декабря. — С утра ездил на станцию Суетунь, чтобы повидать там своих товарищей, бывших сослуживцев 51-го драгунского полка, желая показать им, что я успел уже получить георгиевский крест и чин зауряд-прапорщика, но никого там не застал, так как полк ушел в набег с генералом -56- М. в тыл японцам, к г. Инкоу. Вечером я пошел с полусотней в сторожевое охранение, расставил посты в окопах Смоленского дивизиона и на китайских могилах, выслал секрет к большому дереву, стоявшему немного впереди, а сам вернулся к заставе, к остальным солдатам. Не прошло 5 минут, как ко мне бегут мои секреты и говорят, что идет; много японцев. Я скомандовал „в ружье", взял с собой тех, которые убежали из секрета, и пошел к тому месту, где они видели японцев. Но их не оказалось там.
29 декабря. — Разнесся слух, что отряд М. много японцев забрал в плен, сжег их склады, попортил линию железной дороги и отбил орудия и обозы, одним словом, солдаты стали толковать, что скоро будет мир, потому что у японцев уже ничего нет: ни съестных припасов, ни одежды. Днем была артиллерийская стрельба, но без вреда. Моя смена с 12 час. ночи до утра прошла благополучно.
30 декабря. — Сегодня, после обеда, взяв с собой три человека и подзорную трубу, я пошел рассмотреть днем, где стоят японские посты. Таким образом, я дошел почти до того места, где многие указывали, что здесь находится японская засада. Я осторожно стал подаваться вперед, и вдруг на меня посыпались пули. Я спрятался в канаву. Было еще светло. Я взял пучок гаоляна, надел на него папаху и высунул из канавы. Моментально же посыпались пули в папаху. Тогда я выждал темноты и под ее покровом благополучно вернулся в команду. На разведку ходил с 12 часов ночи до утра, отстоял благополучно.
31 декабря. — День был хороший, теплый; было солнечно, и со стороны японцев покойно. К ночи мы стали готовиться к встрече японцев и Нового года. По этому последнему случаю собрались компанией, выпили немного и закусили. Сегодня с вечера идти в разведку нужно было моему командиру, но, по случаю Нового года, он предложил мне идти с первой сменой, а он уж сменит меня со второй. Я взял свою полусотню и отправился в поле. Расставил посты, секреты, обошел все линии своих постов и с остальными сел в заставе. В 11 Уг час. вечера наши войска запели „Боже, царя храни", и нам в тишине ночи было хорошо слышно это пение. -57-

Вдруг слышим, японцы стали кричать что-то непонятное и затем закричали: „Банзай! Банзай!"... Наши уже кончили пение, а японцы все еще продолжают кричать, и вышло как-то очень смешно, хотя и непонятно. Когда они перестали кричать, я взял двух хороших охотников и пошел по тому направлению, где были слышны их крики. Ночь была туманная, был иней и мороз, и немного снега. Когда я далеко прошел от своих постов, тогда оставил на дороге одного охотника для наблюдения за пройденным путем и охраны его от охвата, а с другим направился дальше. Отойдя еще большее расстояние, я, чтобы не попасть в ловушку, оставил тут и другого охотника, а сам пошел или, вернее, пополз дальше. Снег от мороза сильно скрипел, и я, таким образом, дополз до тех окопов, где у нас японцы осенью взяли 24 орудия. Окопы эти были глубокие, и я, пройдя еще немного вперед окопом, остановился и стал прислушиваться к звукам ночи. Слышу, где-то раздается какой-то подозрительный скрип. Желая узнать, что это такое, я взобрался на вал и высунулся, было, из окопа, но не успел я еще и разглядеть что-либо, как по мне раздался выстрел, и пуля просвистала мимо меня. Я соскочил в окоп, упал, зацепился за что-то и, словно в чаду от охватившего меня страха, закричал во всю мочь: „Ура! Ура!" — и стремглав бросился бежать. В это время японец схватил меня за полу шинели; я шашкой успел ударить в его сторону и при этом отхватил кусок полы своей шинели, благодаря чему и спас свою жизнь. Вырвавшись, таким образом, из рук японца, я опять пустился бежать, а оставленный мной охотник, слыша мои крики „ура", сам тоже начал во все горло орать: „Ура, ура!". Добежав, таким образом, до своих товарищей, мы открыли перестрелку, во время которой у нас убили одного солдата Федорова и ранили двух. Но все-таки мы не отступили, а выждали присланную нам поддержку и тогда прогнали японцев назад.
1 января 1905 года. — День Нового года прошел благополучно. Японцы на Хоутхайской сопке опять выкинули свои флаги и кричали: „Банзай!", — а ночью освещали наши позиции прожектором. Наша конная команда сменилась нашей же, вновь сформированной пешей охотничьей командой, -58- состоящей из ста человек, которые и зашли наши места.
2 января. — С утра началась сильная артиллерийская стрельба. У нас убило одну лошадь и двух ранило. К вечеру прекратили стрельбу, а мы лошадей перевели в более безопасное место.
Ночью была тревога. На передовой линии завязалась небольшая перестрелка, но без жертв с нашей стороны, а к утру полк наш сменился, и мы пошли в резерв, в деревню Юсоньтунь. Пешая охотничья команда наша осталась на позиции.
3 января. —- Утром, как только стало светло, мы были уже на ногах, и пошли в дер. Татарзятунь, находившуюся на полпути до деревни Юсоньтунь. Здесь мы сделали привал, сняли с лошадей тяжелые вьюки, сложили их в одно место и, оставив при них дневальных с 5 больными лошадьми, поехали с остальными в дер. Тхоусянтунь, где должно было быть наше конное учение. Приехав на место, мы остановились на большой колонной дороге и стали ждать временно назначенного к нам для обучения правильному конному строю подъесаула С. 10 Оренбургского казачьего полка. Он не заставил нас долго ждать и скоро приехал. Поздоровался, показал кое-какие кавалерийские приемы манежной езды и отпустил, приказав завтра к 9 часам собраться опять на этом же месте. Мы поехали назад, забрали наши вьюки и затем отправились в дер. Юсоньтунь. Там мы нашли готовые землянки, но очень холодные и почти все без дверей, без окон и с разломанными печками. Наш солдат, когда уходит с какого-нибудь места, то считает почему-то своей обязанностью все перепортить и переломать, как будто бы, оставляет это место не своим же товарищам, а неприятелю. Для лошадей мы заняли конюшни, устроенные в глиняных стенах нашего двора, а сами поместились в землянках, т.е. охотники и я, поручик же наш поселился в ближайшей фанзе, в деревне. Вечером пришел полк, и у меня в землянке поместились еще два прапорщика, Ч. и 3. Первую ночь от холода еле пережили, но зато было покойно и тихо.
4 января. — Утром, в  часов, я скомандовал всем идти -59- на конюшню, снять все вьюки и подседлать лошадей. Все это было скоро исполнено; я вывел эскадрон со двора, построил в эскадронном порядке и проверил, правильно ли оседланы кони, а также, нет ли больных лошадей. Осмотрев все и сделав расчет по порядку, по взводам, по два, — для влезания и слезания и по отделениям, — я послал доложить командующему эскадроном поручику О., что эскадрон готов. Он пришел, поздоровался и мы, сев верхом, поехали на место нашего учения. Там мы производили учение по 1 и по 2 и делали повороты отделениями по всем направлениям и кавалерийским правилам, хотя и не совсем так, как настоящие кавалеристы, но все-таки довольно хорошо. Ночь прошла тихо.
5 января. — Утром, как и вчера, поехали на ученье. К нам приехал наш эскадронный командир подъесаул С. Через часа нашего занятия к нам подошел командир нашего 6-го корпуса со своим адъютантом и свитой. Так как паше ученье производилось возле деревни Тхоусяньтунь, где стоял штаб корпуса, то генерал, гуляя, и подошел посмотреть на наше ученье. Поздоровавшись с нами, он сказал, что нам нужно догнать в ученьи охотников всех прочих охотничьих команд, которые начали занятия еще с декабря прошлого года. Заведующий командой поручик О. и я сказали ему, что постараемся подтянуть наших молодцов, так как я настоящий кавалерист. Тогда генерал произнес: „Да! Мне говорил ваш полковник Н. о вас". И протяггул мне руку, сказав: „Пожалуйста, позаймитесь поусерднее, я буду вам очень благодарен" — и, простившись, ушел к себе в штаб, а мы после учения уехали домой. После обеда я подал рапорт о зачислении ко мне в качестве казенной прислуги рядового Бури-лова, который, хотя уже и был при мне, но без зачисления до сего времени. Ночь прошла весело: играли в карты, и я выиграл 38 рублей.
6 января. — Сегодня, по случаю праздника, у нас было богослужение. На нем присутствовал весь полк с офицерами. Во время литургии к нам подошли начальник дивизии и бригадный командир. По окончании богослужения генералы со всеми поздоровались и поздравили с праздником, после -60- чего начальник дивизии объявил всем, что наша 72 дивизия поступает в общий резерв главнокомандующего и будет отдыхать впредь, до распоряжения. По с.1гучаю праздника, на эскадронное учение не ездили, а вечером устроили маленькую выпивку и играли в карты. Спать легли в 4 часа ночи.
7 и 8 января. — Вчера и сегодня дни проводили однообразно: то же эскадронное учение, уборка и кормежка лошадей и прочее.
9 января. — Утром — учение, а вечером к нам приезжал прапорщик Л. и рассказал о стычке их с японцами. Дело было так: охотничья команда Борисоглебского полка с двумя офицерами захотели проползти до того места, где стояли японские посты и где меня японцы под Новый год чуть было не захватили за иолу шинели. Они тоже хотели поступить так же, как и тогда, и надеялись на более лучший исход, но вышло иначе. К одному офицеру приехал в гости брат. Ну, конечно, не обошлось без выпивки, и в голове у всех кружилось. Когда офицер проводил своего брата, то надумал с другим офицером той же охотничьей команды напасть врасплох на японцев и захватить в плен часового, а, если удастся, то снять и весь пост. Сказано — сделано. Взяв команду, двинулись в путь. По дороге расставили часовых и с частью команды пошли вперед. По всей вероятности, шли, не обращая внимания на серьезную опасность и без особенного соблюдения мер предосторожности, почему и были замечены противником около тех окопов, где чуть, было, меня не поймали. Японцы открыли но ним огонь, и с первых же выстрелов оба офицера пали убитыми вместе с несколькими своими охотниками. Команда, видя, что офицеры убиты, в паническом страхе обратилась в бегство, не попытавшись даже унести трупы своих начальников и товарищей. На эту тревогу подоспела пешая команда нашего Кирсановского полка, которая должна была сменить Борисоглебскую на 2-ой смене. К тому же времени японцы прекратили перестрелку, и наши охотники со всеми предосторожностями пробрались вперед, и к утру успели подползти к погибшим героям и благополучно вынести трупы их. Один из офицеров был убит на месте моментально, но другой, раненый несколькими -61- пулями в ногу и руку, прополз до окопов, где и спрятался в них. Его нашли уже мертвым, в сидячем положении, держащим в руке револьвер. Предполагают, что он мог бы быть спасен, если бы был вскоре найден, но от потери крови он лишился сознания и в таком положении замерз.
10 января. — Утром был сильный ветер и снег, но, не смотря на это, в 9 часов утра мы выехали на ученье. При заездах „повзводно", „направо", „кругом" левый фланг быстрым аллюром налетел на занесенную снегом канаву, и штук 6 лошадей упали в нее. Одна лошадь так неудачно упала на бок, что перебила ногу рядовому Д. пополам, а другая вывихнула ногу себе в путовом суставе. Остальные отделались легкими ушибами. Раненого сейчас же отправили в госпиталь, да и сами мы скоро окончили ученье и поехали к себе в дер. Юсоньтунь. Ночью слышалась артиллерийская пальба на правом фланге, почему мы предположили, что генерал Г. перешел в наступление.
11 января. — Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего: те же занятия, та же уборка и то же учение. Впрочем, есть и новость. Среди солдат распространился слух, будто генерал Г. со своей армией на правом фланге наголову разбил японцев, захватила массу оружия, боевых снарядов, фуража и проч. и взял очень много в плен. Говорят, что японцы стали даже просить мира и пощады у русских, потому что у них ничего не осталось для продолжения войны: ни оружия, ни патронов, ни снарядов, ни фуража, ни одежды, словом, совершенно растрепаны и разбиты. Многие этим слухам не придавали значения, но были и такие, которые глубоко верили всем этим известиям. Сегодня я получил 100 р. на обмундировку.
12 января. — С утра, как и всегда, было конное ученье. После обеда я делал ученье спешенным охотникам по конному для лучшего понимания и усвоения конных построений. Слухи о том, что японцы просят мира, среди солдат усиливаются, а один предугадчик уверял даже, что мир будет заключен к 20 января с. г., и что если его предсказание не сбудется, то он согласен простоять известный срок под ружьем с полной выкладкой, и таких угадчиков было немало.-62-
Сегодня я писал письма и послал родным деньги. Ночь прошла спокойно.
13, 14 и 15 января. — Все эти дни прошли однообразно. Кроме конного ученья, принялись изучать еще и сигнализацию флагами. Разговоры о мире усиливаются с быстротой молнии. Сегодня, 15 января, на наше ученье приходили командир корпуса, начальники дивизий, бригадные командиры и командиры полков, нашего и Мценского, и смотрели на наши занятия. Они признали, что команда наша успела догнать своими приемами прочие команды, которые начали учиться за месяц раньше, за что и похвалили нас. После занятий осматривали лошадей и седла, и прочее снаряжение, и говорили, что выдано на каждую конно-охотничью команду для покупки лошадей и прочего снаряжения по 15 000 руб., а все-таки и лошадки плохонькие, и снаряжение никуда не годно.
16 января. — Ночью был получен приказ нашей бригаде выступить на правый фланг, в армию генерала Г. Наш полк утром же собрался и ушел в дер. Тасядепу, верст на 25 от нас, а мы остались на месте, заниматься дальнейшим обучением. Сегодня мы занятий не производили, но случаю выступления полка в поход. Вместе с полком было взято из конной команды 16 человек охотников для несения ординарческой службы. После обеда занимались сигнализацией флагами.
17 января. — День прошел, как всегда. Изучение сигнализации флагами подвигается вперед очень туго. После занятий я случайно зашел в землянку, где стояли солдаты нашего полка, и увидел там массу разбросанных боевых патронов. Я зашел в другую — и там оказалось то же самое. Тогда я велел своим охотникам обыскать все землянки и собрать разбросанные в них патроны, которых, таким образом, набралось более 30 тысяч. Мы их нагрузили на арбу и отправили в полк, за что я получил благодарность от командира полка.
Наших охотников и лошадей перевели на довольствие в Борисоглебский полк, и мы должны были все получать из Борисоглебского обоза 2-го разряда, который стоял в дер. -63- Татарзятунь. Я натурой получал только хлеб, а все остальное покупал на свои деньги вместе с поручиком О. Ночью была слышна сильная артиллерийская и ружейная стрельба возле Путиловской сопки и дер. Сахепу.
18 января. — Сегодня конного ученья не было, и наш эскадронный командир С. был у нас в гостях. Тут же собрались начальники команд Епифановского и Мценского полков, и мы с поручиком О. хорошо кутнули, немного поиграли в макао, и я проиграл 12 руб. Потом все они собрались и поехали в Байтапу, а я пошел в свою землянку и лег спать. Но только что я разделся и уже лег на свою постель, как невдалеке раздались 3 ружейных выстрела, потом еще несколько, и что-то пронеслось мимо моей землянки. Я моментально вскочил на ноги, быстро оделся и выбежал из землянки. Смотрю, стая собак убегает от выстрелов и где-то, не вижу, а только слышу, свистки: „Трррт, трррт", — и крик: „Что вы делаете? Вы убить меня хотите!". Тут я увидел скачущих ко мне офицера и ординарца. Я быстро вернулся в землянку, наскоро набросил пальто и, надев шашку, выскочил узнать, в чем дело. Заметив меня, офицер подскочил ко мне и стал кричать пьяным голосом: „Что вы здесь людей убивать, что ли, вздумали!? Я вас под суд отдам!". Я сперва, было, опешил, но потом вижу, что налетевший на меня поручик сильно пьян и лезет на меня с конем, а сам чуть не падает. Тогда я обратился к нему с вопросом: „Господин поручик! Кто вы такой? И куда вы должны ехать?" — „Я еду с поручением к генералу Л., а вы меня хотели убить! Вы изменник! Я вас застрелю!" И он начал копаться рукой возле кобуры с револьвером. Эти слова взорвали меня. Я моментально схватил его коня под уздцы и так круто повернул налево, что поручик, как сноп, полетел на землю. Я в то же время крикнул: „Охотники, ко мне!" — и снял с него револьвер и шашку. Тогда, видя, что дело принимаете серьезный оборот, поручик стал просить меня, чтобы я поговорил с ним один на один. Но я в ответ сказал, что дам ему 6 человек охотников и его вместе с ординарцем отправлю к генералу Л., так как он сам заявил первоначально, что едет к нему с поручением. Тут поручик еще более смягчился, хмель, -64- по-видимому, стал улетучиваться из головы, и он сделался очень вежлив и стал опять просить дать ему поговорить со мной наедине. Я пригласил его в свою землянку, и тогда он обратился ко мне со словами: „Господин прапорщик! Я очень виноват перед вами в том, что позволил себе оскорбить вас. Простите меня великодушно, и пусть этот инцидент останется между нами. Ни к какому Л. я ни еду, и сказал вам это так, сгоряча. А теперь позвольте в знак дружбы выпить по маленькой и забудемте об этом случае, невольно познакомившем нас друг с другом при таких печальных обстоятельствах", — и, сказав это, он приказал своему орди-napiry принести коньяка и закуски.
Когда коньяк и закуска были на столе, мы устроили такую мировую, что он еле-еле залез на лошадь и поехал в Байтапу. После его отъезда я узнал, как все это случилось. В нашей местности развелось очень много бродячих собак, которых после ухода полка стало еще больше, так как полк оставил после себя массу разных отбросов, в особенности около кухонь. Наши охотники и вздумали открыть по собакам огонь и наделали такой скандал с офицером. Конечно, я наказал стрелявших по собакам и 4-х из них, более виновных, поставил под ружье. Часов в 11 ночи приехал поручик О. и был очень доволен моим поступком и долго смеялся над тем офицером, которому, наверно, было не до смеха.
19 января. — С утра ездили на занятия и делали уже полное эскадронное учение: спешивались „обыкновенным порядком" и „усиленно, для боевой обороны", пускали „в карьер" (т.е. „в атаку"), причем у нас двое охотников упали, но благополучно, не причинив себе серьезных ушибов, и только упустили коней. После обеда делали передаточную почту: сигнализировали флагами на расстоянии 2-х верст, но еще очень непонятно, так как плохо выучились.
20 января. — Сегодня, после эскадронного ученья, к нам присоединили еще 3 эскадрона и составили, таким образом, кавалерийский полк. К нам приехал подполковник К. 10 Оренбургского казачьего полка для производства полкового учения. Он стал командовать, но первые же движения оказались очень плохи. Он приказал нам подтянуться и, простившись -65- и распустив нас по домам, уехал к себе.
После обеда я с поручиком О. ездил в дер. Байтапу за жалованьем. Я получил 66 руб. 56 коп.
21 января. — С утра мы поехали на эскадронное учение, где занимались только один час, а затем из нас по-вчерашнему составили полк. Нужно признаться, что если бы кто-нибудь со стороны глядел на наше ученье, то ему и в голову не пришло бы назвать нас полком, а разве только какой-то конной ордой, потому что при поворотах или при заездах у нас все путалось и сбивалось в самую беспорядочную толпу.
Долго нас гоняли, но, наконец, распустили, и мы с песнями поехали по дороге к дер. Юсоньтунь.
Лошади были сильно уморены, и потому мы их поставили нерасседланными, а через 2 часа, когда они совсем высохли, мы их расседлали и, напоив, дали гаолянового зерна. Сами мы уже пообедали и принялись за сигнализацию флагами. Вечером к нам приезжали в гости 2 эскадронных командира; один был наш подъесаул С, а другой —- ML, оба 10 Оренбургского казачьего полка. Все вместе хорошо кутнули и играли в карты. Ночь прошла почти без сна.
22, 23, 24 и 25 января. — Все эти дни я водил команду на занятия один, так как мой заведующий командой не выходил ни на какие занятия. Солдаты теперь стали говорить, что мир будет 1 февраля, потому что 20 января по какой-то неизвестной причине не состоялся.
26, 27, 28 января. — Сегодня, отпустив команду с эскадронного ученья под начальством вахмистров, мы, по приглашению эскадронных командиров, поехали к ним в гости, где и прогуляли до поздней ночи. Время прошло весело: выпивали по-казачьи, закусывали по-драгунски и играли в карты, как охотники. Казаки проводили нас затем до нашей дер. Юсоньтунь!
Спать пришлось немного. Скоро меня разбудили, и я, было, встал и хотел уже готовиться ехать на ученье, как вдруг мне подали записку от эскадронного командира: он пиал, что 27 и 28 января ученья не будет. Тогда я лег на другой бок и снова уснул и проспал до 2-х часов дня, когда -66- меня разбудили, и я пошел на занятие с флагами.
29 января. — Нам приказано как можно усерднее заняться сигнализацией. После обеда мы сигнализировали флагами, а вечером — зажженными фонарями. Прошел слух, что скоро будут экзамены всем сигнальщикам, и той команде, которая будет хорошо и скоро передавать и понимать сигнальные депеши, будет выдано в награду 100 р. Под влиянием этого слуха, наши охотники принялись усерднее заниматься изучением сигналов. Сегодня сигнальную линию с флагами расставили на две версты, но выходило плохо; когда же вечером стали сигнализировать фонариками, то результаты получились лучше: сигнальные огни далеко видны, и сигналы делались разборчивей. Ночь у нас прошла благополучно, но с позиций доносилась артиллерийская и ружейная стрельба.
30 января. — После обеда расставляли сигнальные линии от дер. Юсоньтунь до дер. Байтапу. Депеши получались правильно. Вечером фонарями спрашивали своего эскадронного командира, какие завтра будут занятия, и получили от него ответ сигналами же, что завтра кавалерийского учения не будет, а будут испытания сигнальщикам, для чего собраться к 9 часам утра в дер. Тхоусянтунь, где находится штаб 6 Сибирского корпуса.
31 января. — Утром сделали репетицию своим сигнальщикам и затем отправились на экзамены. На испытании оказалось, что не все хорошо передают депеши, но зато были и такие охотники, которые очень хорошо могли сигнализировать. По окончании испытания нам сказали, что назначенные призовые, вознаграждения выдадут тогда, когда люди докажут на деле пользу своих знаний, а пока приказали подзаняться получше. Видя, что обещание не исполняется, солдаты начали роптать, что это обман, что наши деньги, наверно, зажилили, пропили, а нам только приказывали: работай, трудись день и ночь на пользу высшего начальства, — и так плохо стали заниматься, что и те, кто хорошо передавал депеши, перестали заниматься и не хотели исправиться.
1, 2, 3 февраля. — Первые два дня отдыхали, а на третий — на -67- ученьи производили усиленное спешивание и делали примерную оборону от наступления врага. Когда скомандовали: „Цепь, вперед и ложись!" — у кого-то произошел нечаянный выстрел. К счастью, все обошлось благополучно, и пуля никого не задела, но было только очень странно, что пуля пролетела около уха многих лиц. Например, после выстрела я чувствовал и говорил другим, что пуля пролетела мимо меня, около самого уха, а другой, стоявший против меня, уверял, что пуля пролетела мимо его головы, а третий, находившийся сбоку от меня, тоже заявлял, что он ясно слышал свист пули около его уха. В общем, оказалось, что пуля пролетела возле каждого уха. Это случилось, вероятно, потому, что при внезапном выстреле этой непрошеной гостье поклонились почти все.
4, 5, 6 и 7 февраля. — Дни тянутся до того однообразно, что и описывать нечего. Успехи охотников стали много хуже, и они совершенно не хотят стараться.
Вчера, 6 февраля, получил посылку из Москвы: прислали табака, конфет, спичек и т.п.
Сегодня я занимался с охотниками возле моей землянки, вдруг к нам подъезжает неизвестный человек в полушубке и с красным крестом на рукаве. Сперва я принял его за доктора. Подъехав, он поздоровался и спросил, где находится квартира ген. Стесселя. Я сказал, что Стессель — в Порт-Артуре, а здесь такого нет. „Виноват, — говорит, — я ошибся, я хотел сказать, где квартира генерала Линевича'?". Тогда я указал направление, по которому ему следовало ехать, и он поехал. После его отъезда я стал тревожиться:
„Уж не японский ли это шпион?" — мелькнуло у меня в голове, и я сейчас же послал 6 человек охотников догнать и привести его обратно. Охотники полетели и за 1 или Г/г версты нагнали его и привели к нам. Еще издали я видел, как они возвращались к нам, и мне показалось очень странным, что мои охотники ехали кучей впереди, а шпион ехал сзади, совершенно свободно. Когда они подъехали к нам, я сильно пробрал за это старшего, указав ему, что если бы они напали на ловкого шпиона, то он одним револьвером мог бы свободно убить их несколько человек, остальные бы разбежались, -68- и шпион благополучно улизнул бы у них из рук. Осмотрев незнакомца, я не мог решить один ничего, и потому отвел его к заведующему, который был болен и никуда не выходил. Там незнакомец объяснил нам, что он доброволец санитарного отряда и был в Мукдене и едет в 1-ю армию, в подвижной госпиталь. При этом он показал нам письма, писанные в Мукдене и адресованные в 1-ю армию, белье, которое он вез туда, и отпускной билет. Тогда мы убедились, что это свой человек и, извинившись за причиненное беспокойство, отпустили его. Сегодня с передовой линии слышится сильная артиллерийская и ружейная пальба. За последнее время она часто слышалась, но все маленькая, а теперь, по-видимому, происходило что-то серьезное.
8 февраля. — Сегодня, по случаю моих именин, занятия не было. Ко мне приехали некоторые офицеры наших охотничьих команд, немного подвыпили и играли в карты. С позиций по-вчерашнему доносились звуки артиллерийской и ружейной перестрелки.
9 февраля. — С утра, по обыкновению, было конное учение, а после обеда — занятия с флагами. Сегодня я выслал 100 руб. в Москву на имя сестры.
10 февраля. — Сегодня нашим эскадронам был окончательный экзамен конного учения, и наш эскадрон отличился лучше всех, за что я с поручиком получил благодарность от корпусного командира. После обеда я получил 100 рублей военно-подъемных и 21 руб. 75 коп. суточных. В отдалении перестрелка всю ночь не унималась.
11 и 12 февраля. — Эти два дня занятий не было; мы чинились, мылись, исправляли амуницию, словом, — все приводили в порядок. Сегодня пришел с правого фланга наш полк и занял старые землянки. В мою землянку собралось 5 человек за\ ряд-прапорщиков, и много было тут разговора о военных делах минувшего и настоящего, и выпивки за счастливое будущее. Все прапорщики у меня же и переночевали.
13 февраля. — С утра дует сильный ветер из-за Байкала, со снегом, отчего весь день было очень холодно. Солдаты говорят, что это „дует русский ветерок". -69-

14 февраля. — Утром получили приказ немедленно выступить на помощь на левый фланг, так как там с 10 февраля идет ожесточенный бой. В 11 часов дня мы уже выступили в поход и шли форсированным маршем до 12 час. ночи. По дороге нам нигде не попалось ни одной деревни, которая не была бы разрушена и сожжена мародерами, и поэтому пришлось ночевать в ущелье, между гор, под открытым небом. Никто, конечно, не мог как следует отдохнуть, и все кое-как подремали до утра. Так как предсказания о мире не исполнились, то солдаты перешли к другой крайности и стали говорить, что наш русский белый царь не принял японских уполномоченных и велел казнить всех, кроме одного, которого и отпустил обратно к „японскому Микаде" для того, чтобы тог передал ему, как Россия отвечает на предложение о мире. Пока мы не возьмем „Японию и Токио", до тех пор о мире чтоб никто не смел и заикаться. А с позиции, словно в подтверждение этих слов, доносился гром от орудийной перестрелки, и по небу, подобно вспышкам зарницы, пробегали отблески от орудийного огня.
15 февраля. —Было еще темно, когда мы поднялись на ноги и тронулись в путь. С каждым шагом, с каждой пройденной верстой, все слышнее и слышнее доносилась трескотня ружейной перестрелки и адский грохот орудийных снарядов. Порой, точно громовые удары, раздавались артиллерийские залпы и на минуту заглушали собой ружейную трескотню. С приближением к позиции мы стали встречать массу раненых, которых несли и везли в полевые госпиталя. Нам приказано было перейти еще один перевал, налево, к дер. Подзявы, и занять позицию, на которой было уже много выбитых из строя. Мы прибыли туда на закате солнца и сейчас же послали пехоту в бой. Мы, конные охотники, пока остались ночевать под высокой сопкой; как прошла эта ночь, нетрудно догадаться. Спать было совершенно невозможно, и мы всю ночь провели на ногах, а гром от орудийных залпов, беспрерывная трескотня винтовок, гул, рев и вой летящих снарядов и свист от их разрывов сливались в какой-то адский хаос. Все это было в одно и то же время и торжественно, и страшно, и ужасно! Каждый взрыв снаряда уносит десятки -70- человеческих жизней, а их ежеминутно разрывалась масса. И сколько в эти минуты гибло жизней людей молодых, полных сил и здоровья, жаждавших этой самой жизни! ... Какой-нибудь ничтожный осколок снаряда — и шедшие в бой с надеждой остаться живыми и, вернувшись на родину, рассказывать о всех этих ужасах и о геройской смерти погибших, падают бездыханными на трупы своих же товарищей с тем, чтобы через минуту быть самим заваленными новыми и новыми убитыми... И незаметна будет славная смерть этих героев, положивших жизнь свою за дорогую им родину, и только дома, где они оставили свою семью, своих жен, детей, только там пожалеют их, будут плакать и вспоминать о них...
16 февраля. — Утром мой командир заболел и сдал мне свою команду охотников. Мне приказали сменить казаков 8 Сибирского казачьего полка и занять все летучие посты почтовых станций возле самой позиции. Боже мой, какой был тут ужас!... Раненых несли безостановочно, и они непрерывно кричали, стонали, и все это сливалось в какой-то мучительный вой... Трупы же убитых бойцов сбрасывались вниз, по крутому склону высокой сопки, и они, стремглав падая, по много раз перевертывались в воздухе, пока, наконец, не достигали до дна ущелья, где и наваливались друг на друга в огромную и даже грандиозную кучу.
Я пошел доложить полковнику 10 Восточно-Сибирского стрелкового полка, что мы заняли летучую почту, и там, на позиции, увидел громады мертвых тел, валявшихся и на горе, и под горой, и в оврагах. Волосы дыбом поднимались, глядя на эту картину! А ночью что было!!... Солдаты по гребням гор камнями отбивали нападение японцев, кололи их штыками, били прикладами, а они, как муравьи, лезли наверх, схватывались с нашими солдатами и, сцепившись, вместе сваливались вниз с горы. Массы убитых японцев валялись кругом, как дрова, беспорядочными кучами.
17 февраля. — Сегодня было то же самое, что и вчера: те же стоны, те же ужасы. Подойдет подкрепление, отобьет немного назад японцев, оставив и своих с половину мертвыми, -71- а они, глядишь, опять лезут и лезут неустрашимо наверх. ..
18 февраля. — Сегодня на меня возложили новую обязанность: следить, чтобы боевые патроны всегда были в достаточном количестве. В эту ночь опять патронов не хватило, а заведующего патронами убили, и пришлось отбиваться камнями и прикладами. Не знаю, как я справлюсь с двумя делами: и за 6 постами нужно зорко следить, а тут еще и патроны на шею навязали. Днем я поехал по позициям, разузнать, много ли патронов осталось, и в дороге у меня ранили лошадь в копыто; она упала, а я полетел в глубокий овраг, в котором была масса трупов наших солдат. Я еле-еле выкарабкался из него. Осмотрев ящики с патронами, я убедился, что патронов осталось очень мало, но зато кругом валялась масса трупов убитых солдат, и я распорядился собирать патроны с убитых. Они лежали во всевозможных позах: кто вниз, кто вверх лицом, кто на боку, — словом, как попало, друг на друге, целыми кучами, в том окоченелом состоянии, в каком они были спущены с вершины сопки. Днем их, конечно, убирали и хоронили в одной общей могиле и под одним крестом.
Сегодня весь день шел сильный и ожесточенный бой, а с наступлением ночи он еще более усилился. Наши отбили пять бешеных атак неприятеля, причем японцы понесли громадный урон, и к утру бой начал слабеть.
19 февраля. — Сегодня на рассвете японцы перестали лезть напролом на наши позиции и ограничились только стрельбой издали, да обстреливали весь день артиллерийским огнем. Их снаряды стали поражать через позицию и бить по нашей батарее и по деревне Подзядзы, где разбило снарядом землянку штаба нашего корпуса, но, слава Богу, никого там не убило.
После этого приказано было саперам сделать землянку за сопкой, где опасность была меньше. Ночью опять был такой же ожесточенный бой.
20 февраля. — Утром бой затих совсем, и мы все обрадовались, что победили врага и прогнали его обратно, почему все стали кричать: „Ура! Ура! Наша взяла!“. Противник -72- отступил, и я вместе с другими пошел посмотреть японские позиции. И, Боже мой, какую же картину мы увидели! Без ужаса вспомнить невозможно! В лощинах, в окопах, на косогорах и на сопках столько было навалено убитых японцев, что буквально нельзя было никуда ступить ногой, чтобы не наступить на чей-либо труп.
Тут наши солдаты много набрали оружия и вещей. Я тоже принес 3 винтовки, шашку, бинокль, котелок и баклагу с вином. Когда мы возвращались обратно, то натолкнулись на раненого японца; он был еле живой, и мы стали его поднимать, но когда он открыл глаза и увидел, что его берут русские, то начал кусаться зубами, визжать, кричать и не давался нам; насилу мы дотащили его к себе.
День был не так страшен, ходили подбирать убитых и зарывали их. После обеда хотели перейти в наступление, но почему-то не перешли. Стояли всю ночь на старой позиции.
21 февраля. — С утра и до вечера было тихо. Изредка раздавались орудийные выстрелы, и все думали, что противник не в силах более бороться с нами, и потому японцы ушли, и мы скоро погоним их назад к Лаояну.
Но не так вышло, как мы предполагали. К вечеру пришел приказ, чтобы ночью как можно скорее отступить на Мукденские императорские могилы, потому что враг обошел нас с правого фланга и идет на Мукден, чтобы отрезать нам путь отступления. О, Господи, что тут было тогда! Никто не верит, говорят, что это ошибка, и что вернее всего, что надо наступать, а не отступать: но когда мы дождались ночи, то убедились, что действительно надо поскорее уходить. Всюду запылали громадными кострами склады запасов фуража и провианта, и в багровом свете их зарева солдаты с ожесточением стали уничтожать свои землянки. Мне приказано было собрать патроны и представить их в склад 5-го корпуса, для чего мне прислали 10 арб. Пока мы их нагружали, стало уже темно, а когда тронулись в путь, то одна из арб попала в овраг и опрокинулась, лошадь убилась, а помогать было некому, и я так и оставил эту арбу с китайцем в овраге. Потом я получил распоряжение остаться на старом месте, где мы стояли с охотниками в последнее время, и -73- ждать, пока не пройдут все войска, и только тогда следовать за ними в арьергарде и прикрывать их отступление. Начали проходить войска, но очень медленно, и все думали, что будет перемена приказания. Меня послал генерал Б- проверить и узнать, все ли войска ушли с позиций вниз. Пока я обходил эти проклятые сопки и горы, то войска уже спустились с них, и ни одного русского солдата не оставалось наверху, и только я один переползал с одной сопки на другую. И так мне стало жутко, что я один очутился среди тысячи трупов наших братьев, что от одной этой мысли у меня мороз по коже пробегал, и так и казалось, что вот-вот японцы схватят меня; или вдруг чудилось, что мертвецы шевелятся, подымаются и идут; то вдруг слышался душу надрывающий стон раненых. . . Просто не понимаю, что делалось тогда со мной, какой-то кошмар наяву видел я, и громадных нравственных усилий стоило мне проползти все эти ужасные места. Но зато, когда я стал спускаться с горы, то, вероятно, от поспешности оборвался и полетел кувырком вниз. Слава Богу, нигде не попал на камень, и по снегу, как на санях, скатился до самого низа и даже не ушибся; потом добрался до лошадей, собрал свои посты и поехал с ними по направлению к войскам. Тут уже и наши склады загорелись, и мы тогда поняли, что дело бесповоротно проиграно, и враг наш стал победителем. Солдаты начали тащить из склада, что только хотели: сухари, сахар, табак, а также и водку, которой была непочатая бочка; но из-за водки многие, не раненные, но опьяневшие, в руки потом японцам попались.
Так мы шли всю ночь, без отдыха, до деревни Шихуй-чен, где сделали привал.
22 и 23 февраля. — Утром, на рассвете, мы подошли к деревне, где были интендантские склады. Сделали привал, покормили лошадей. Корма тут не жалели. Кругом валялись по земле гаоляновое зерно, чумиза, крупа, рис, сухари, консервы, табак, папиросы, спички, — словом, бери, чего хочешь, если только не лень нести, а то все равно через час все будет сожжено. И тут наши солдаты набрали всего, насколько только силы хватило, но не надолго, и мало-помалу по дороге все повыбрасывали, так как в походе каждый лишний -74- фунт составляет большую тяжесть. Недолго пробыли мы в этой деревне и двинулись дальше, а вслед за нашим уходом запылали и подожженные нами склады и вся деревня.
Так мы продолжали двигаться двое суток, без отдыха, делая лишь кое-где небольшие привалы, и только пройдя деревню Хуйхе, мы остановились поздно вечером на отдых биваком. Хотя отдых этот и был плох, потому что было сыро и нельзя было уходить из рядов, тем не менее, несколько солдат запрятались за полевые борозды и спали там в самых разнообразных позах. Я нашел какую-то большую пещеру в земле, оказавшуюся маленькой баней, и мы, 5 человек, настлав на пол гаоляна, переночевали на нем, точно на перинах; было мягко и тепло, хотя воздух, как вообще в банях, был и не особенно хорош, тем не менее, наша ночевка всем понравилась.
24 февраля. — Утром мы поднялись, напились чаю, поели консервов, накормили и напоили лошадей и стали рассуждать о том, что нас ожидает сегодня. Собралась здесь почти вся 1-я армия, все сбились в кучу, стояли зря, как вдруг поднялась тревога, и стали говорить, что японцы в 2-х верстах от нас и наступают с большой скоростью. О, Госпо-ди! Что только было тогда! Скомандовали: „Двигаться дальше!“ Все обозы и артиллерия пошли вперед, а пехота — за ними, двум же охотничьим командам, в том числе и нашей, приказано было перейти реку Хуйхе и задержать противника, пока не пройдут наши войска и артиллерия. Мы вскоре были за рекой Хуйхе и уже прошли несколько вправо, к деревне, как к нам прискакал казак и донес, что рядом, в соседней деревне, подошли 2 полка японской пехоты й один полк кавалерии. Не входя в деревню, мы остановились под ее прикрытием и выслали разведчиков осмотреть, действительно ли там находятся японцы и много ли их. Как раз с той стороны дул чрезвычайно сильный ветер, так что из-за пыли невозможно было держать глаза открытыми. Спустя немного, к нам подъехал разъезд казаков и сообщил, что японцы хотят окружить нашу деревню с западной стороны и делают уже перебежки. Я скомандовал поставить лошадей за деревней, за берегом реки Хуйхе, и стал готовиться к встрече -75- противника. Ко мне подъехал командир конноохотничьей команды Тарусского полка штабс-капитан В. и спросил, где наш старший офицер поручик О., на что я ответил, что он уехал к генералу с докладом об обходе японцами этой деревни и еще не возвратился. „Тогда мы с вами, — сказал штабс-капитан, — должны защищать Царицынский полк, пока он не пройдет со своим обозом“. Я выбежал из деревни и вижу — впереди бегут японцы, а позади них стоит уже горная артиллерия и готовится обстреливать дорогу, по которой должны идти части Царицынского полка. Я скорей вернулся назад, и мы все, штабс-капитан В. и еще один зауряд-прапорщик, вместе с командой забежали за деревню и залегли в китайских могилах, откуда и начали обстреливать японцев. Японцы, открыв по нас огонь, продолжали наступать перебежками, и то их вовсе нет, то, как из земли, вылезут и бегут на нас. Потом видим, что японцы идут уже колоннами, да еще и кавалерия их скачет на другой конец деревни. Мы сделали еще несколько залпов и бросились к лошадям за деревню, а там коноводы уже кричат и машут нам руками: „Скорее! Скорее! А то отобьют яионцы!“. И действительно, кавалерия их быстро двигалась вперед, но мы не растерялись и дали по ней несколько залпов, чем принудили ее спрятаться за деревню. Воспользовавшись этим временем, мы быстро сели на коней и ускакали за реку и ущелье, за высокую сопку.
Слава Богу, что наши войска успели пройти, потому что сами-то мы уберемся, раненых у нас было всего человек 5, да один куда-то пропал вместе с лошадью; вероятно, его или убили, или отрезали и захватили в плен, когда он ездил на разведки.
Но, оставляя деревню, мы потеряли дорогу, по которой ушли наши полки, а по настоящей дороге ехать было невозможно, так как она была уже занята японцами.
Тогда мы взяли себе в проводники китайца, и он нас повел по таким горам, что не только ехать на лошадях, но даже и в поводу вести их было трудно, а к тому же, на вершинах гор ветер был до того резкий и сильный, что сбивал с ног и засыпал глаза песком. -76-
К вечеру мы перевалили самый опасный перевал и нагнали наши войска. Обеда у нас не было и для лошадей корма — тоже; но у нас были консервы и сухари, и мы стали есть консервы, а сухари отдали лошадям. Сделав большой привал, поехали дальше, и всюду встречали нас пожары наших богатых запасов. Таким образом, часов около 11 ночи, мы добрались до бивака, и, хотя никто не раскидывал палаток, но, кто мог, ложился прямо на холодную землю и засыпал мертвым сном. Некоторые хотели сварить чаю, но не оказалось ни капли воды, так что даже бедных лошадей нечем было напоить. Войска было много, все шли по одной дороге и отдыхали почти на одном месте, и потому передовые войска моментально выпивали всю воду, и позади идущим полкам уже ничего не доставалось.
25 февраля. — Утром, чуть свет, меня позвали к генералу Б., и он приказал мне взять человек 30 охотников и, вернувшись назад, к японцам, рассмотреть, где они находятся, так как говорят, что они очень близко от нас, всего верстах в двух. Я взял охотников и выехал на первую гору, но японцев оттуда не видел. Я переехал еще один большой перевал, высмотрел, насколько возможно было, всю местность и расставил посты для наблюдений, но японцев пока не было видно. Вдруг слышу, где-то пошла частая стрельба, точно из пулеметов. Мы поскакали вперед, но нигде стреляющих не видели, и тогда я послал донесение генералу Б., что японцев не видно, и где-то за перевалом, на юге, идет сильная перестрелка. Сами же мы остались наблюдать дальше.
Вдруг видим, недалеко от нас, из ущелья скачут наши солдаты на обозных лошадях, некоторые бегут пешком, побросав винтовки, и все с испуганными лицами и кричат: „Кавалерия!... Японская кавалерия окружила яас!...“. Мы тотчас же бросились туда, и за одной горой видим, стоит обоз какого-то полка, повозки и патронные двуколки его горят пламенем, а около суетятся человек 10 японских кавалеристов. Тут же в стороне бродят и брошенные солдатами быки, которых гнали при обозе.
Когда мы подскакали к обозу, то захватившие его японские кавалеристы, видя, что им не справиться с нами, ускакали. -77-
Оказалось, что этот обоз, отстав от своих и, заблудившись ночью в горах, остановился в ущелье на ночлег. Всю ночь жгли костры и полагали, что японцы далеко. Но японцы шли по пятам, и один из их кавалерийских разъездов напал на него. Не разобрав действительной силы неприятеля, наши быстро раскидали головни костров по обозу, чтобы сжечь его, и сами бросились наутек. Обоз загорелся, загорелись и патронные двуколки, и от этого началась такая трескотня, точно стрельба из пулеметов.
Я приказал 3-м нашим охотникам гнать быков в наш полк, и был очень доволен своей удачей, как вдруг, смотрю, ко мне на помощь спешит полуэскадрон нашей команды с поручиком О.; но лишь только он подъехал к нам, как примчался ординарец с криком: „Скорей, скорей уезжайте, а то нас с запада японцы обступают и скоро отрежут отступление!...“. Бока я собирал с постов охотников, О. со своей командой ускакал уже, неизвестно куда. Я приказал гнавшим скот бросить его и присоединиться к команде, после чего мы все и поехали туда, где стоял наш полк, но его там уже не застали: он тоже ушел куда-то вместе с обозом.
С горы видно было все поле, покрытое отступающими войсками, и все шли какими-то беспорядочными кучами, и кого ни спроси, никто ничего не знал не только что о чужом полке, но и свои-то роты растеряли, и все старались только поскорее уходить, уходить и уходить.
Собрав свою команду, я поспешил туда, куда двигалась громадная серая масса отступающих войск. Проехав вперед версты три, я увидел необыкновенное и ужасное зрелище — панику отступавших, среди пожаров, обозов и войск. В паническом страхе все зачем-то бегали, суетились,' кричали, орали, бранились, молились, одни запрягали повозки, другие выпрягали их, словом, происходил какой-то хаос бессмысленной сутолоки движения. Иные, стараясь спасти что-нибудь из необходимых вещей, спешно накладывали их в запряженную повозку; другие, желая спасти только себя, торопливо обрывали и обрезали постромки, выпрягали из повозок лошадей и удирали на них, тут же бросая свое оружие. Иной солдат, сидя на повозке, немилосердно погонял -78- лошадей и, для облегчения их, выкидывал по дороге нагруженные на повозку вещи. В одном месте разбивали посылки, присланные из России солдатам и офицерам, выбирали из них вещи, какие получше, водку, колбасу и проч. съестные припасы, а ненужное все бросали на землю. Некоторые пьяные солдаты кричат: „Эй, народ! Подходи, бери чего надо!../1. Но никто не обращает на эти крики внимания, и каждый спешит только бежать и бежать подальше от японцев. Чтобы не видеть этих безобразий, я вместе с охотниками поехал дальше, но всюду было то же самое, и всюду горели громадные интендантские склады. Там без седока несется по полю оседланная лошадь, там скачет лошадь в хомуте, там опять мчится с мотающимся под брюхом седлом, там, глядишь, навьюченный осел лежит в овраге вверх ногами, в другом месте попадаются 2 распряженные лазаретные линейки с ранеными, которые охают, стонут, кричат от боли и бессилия, потому что кучера выпрягли лошадей и ускакали на них, неизвестно куда. Доктора и сестры милосердия, спасая свою жизнь, тоже ушли и оставили их на произвол судьбы. Смотрю, в одном месте куча пьяных солдат обступила двух сестер милосердия и кричат, что это японские шпионы, и начали обыскивать их> нет ли у них каких-нибудь бумаг. Я подскакал к ним и приказал им оставить сестер в покое, и, хотя трудно что-нибудь сделать с пьяной толпой, но, к счастью, они меня послушались, и я вывел сестриц на Мандаринскую дорогу. Как их звали, я не помню, хотя они и называли мне себя, но в то время не до того было. Желая объехать эту беспорядочную массу, я поехал вперед, но объехать было не так-то легко, так как она была бесконечна, и повозки двигались в один ряд, а где — в два и даже в три, одна за другой, без малейшего интервала. И если у кого-нибудь ломалась повозка или почему-либо останавливалась лошадь, то ее моментально убирали в сторону от дороги, и тогда уже не было никакой возможности опять въехать в ряды, а нужно было ждать, пока вся движущаяся масса пройдет вперед. Тогда солдаты садились верхом на лошадей, если только они могли еще волочить ноги, и удирали по полю, бросая повозки на месте, с чем бы они ни были. Проехав дальше, смотрю, -79- стоит толпа обозных и строевых солдат, которые окружили трех штатских. Оказалось, что это ехал маркитант со своим товаром; тут у него было много коньяка, водки, рома, ликеров и проч. дорогих вин и закусок, а лошади, выбившись из сил, стали и не могли тронуться с места. Тогда маркитант подозвал солдат и говорит им: „Бери, пей, душа мой, пусть японец не доставался, душа мой!“. И солдаты не заставили себя просить и моментально расхватали все спиртные напитки, так что некоторым даже не хватило. Тогда те, которым не досталось ничего, набросились с криками на другие повозки маркитантов: „Давай все, что у тебя есть!“ — и даже поколотили его за то, что он неохотно отдавал остальное. Напившись водки, солдаты перешли в драку, а некоторые начали даже стрелять, из-за чего в других местах подумали, что это наступают японцы, и паника еще более усилилась. Я поехал влево, поближе к железной дороге, думая найти где-нибудь свой полк.
Около двух часов пополудни мы остановились, дали корма коням и, закусив сами имеющимися у нас консервами, стали продолжать прерванный путь, предварительно выслав направо и налево несколько человек, чтобы разузнать, где находится наш полк, или, по крайней мире, по какой дороге он прошел. Мои охотники поехали по назначению, а мы на время остались на месте, чтобы выждать их возвращения. Но из 16 человек ко мне вернулись только двое, а 14 пропали, неизвестно где. Делать было нечего, поехали дальше без них. Повернув к железной дороге, мы услышали ежеминутные жалобные тревожные свистки паровоза. Оказалось, что ехало два поезда с ранеными, один за другим, и очень медленно. На них налезла масса солдат, и в вагоны, и на вагоны, и на площадки, и на ступеньки, и даже на буферах, словом, — кто, где мог, там и цеплялся, да еще кричат: такой-то полк, сюда! Шум и крик сливались во что-то невообразимое. Тут я увидел одного нашего солдата и от него узнал, что полк пошел на Телин. До Телина было не очень уж далеко, но я все-таки не направился туда, так как лошади сильно устали, и мы ночью не могли найти дороги, а потому заехали переночевать в одну большую деревню, вроде местечка, называвшуюся -80- Ил. Тут мы и заночевали в овраге, около деревни. Здесь же стояли обозы разных корпусов и обоз с понтонными лодками и мостом. Всю ночь мы не могли заснуть от холода и жгли костры под берегом, в овраге, кипятили себе чай и грелись сами, и так, с горем пополам, провели эту ночь.
26 февраля. — Утром, чуть свет, я объявил команде, что мы идем на Телин, и приказал готовить лошадей. Напоив их, мы отправились в путь. Невдалеке, в овраге, мы увидели лежащей молодую красивую и большую лошадь в хомуте; она была до того измучена, что мы не могли поднять ее на ноги, и так там и оставили ее. Приехав в Телин, мы не нашли нашего полка, хотя кое-где попадались наши солдатики, и стоял обоз с кухнями нашего полка, но никто не видел, чтобы наш полк проходил вперед. Тогда я заключил, что полк должен быть сзади; повернул охотников и поехал назад, расставив своих людей цепью, в надежде где-нибудь наткнуться на него. Проехав верст 5, я услышал где-то далеко артиллерийскую пальбу. Потом вижу, в куче обоза, в полевом экипаже, едут наши корпусный командир и начальник штаба с адъютантом, и все дремлют, так как было еще рано, часов 10 утра. Еду дальше, смотрю, едут 4 патронные двуколки Мценского полка, и на одной из них сидит командующий полком полковник М. Увидев меня, он спросил, не встречался ли мне где-нибудь его полк. „Я, — говорит, — заболел, а теперь и догнать полк не могу.“ Я, конечно, ответил, что не видел, и, в свою очередь, спросил, не попадался ли им наш полк. Он сказал, что наш полк недалеко и должен быть там, где идет бой. Узнав это, я рысью поспешил туда, и вижу, идет какая-то батарея и обоз. На одно из орудий забрался какой-то пехотный поручик, не знаю, какого полка, так как на погонах не было №№, но петлички и околыш — красные. Вдруг, откуда ни возьмись, из-за меня выскочил какой-то артиллерийский генерал и закричал на этого поручика: „Вы кто такой? Откуда? Почему залезли на орудие? Ранены, что ли?“. Тот ответил, что не ранен, а устал и ищет свой полк. Генерал ужасно рассердился и еще пуще набросился на него: „Да как вы смели на орудие забираться! Когда -81- вы не ранены, то вон отсюда! Ишь, роту потерял, так и на орудие забрался! Стрелять, говорит, буду! Что за беспорядки?! Поручик соскочил — и давай бог ноги! Дальше я не знаю, чем все это кончилось, так как я поскакал на звуки выстрелов и скоро был на месте, где нашел свой полк, и даже всю 72 дивизию. Тут же был и Мценский полк, который разыскивал встретившийся мне полковник М. на патронных двуколках. Оказалось, что он не полк искал, а сам убежал от боя, который туг действительно шел и на котором присутствовал даже сам генерал Куропаткин и распоряжался нашей 72 дивизией. Японцы хотели сбить наших и захватить обоз, но это им не удавалось. Командир нашего полка полковник Н. неустрашимо летал все время по всей линии, и, Бог миловал, он не был даже ранен, а между тем, наших там легло немало. Меня с командой в 18 человек охотников и 2-х ординарцев выслали на разведки, правее железной дороги, чтобы следить за тем, где собираются японцы, и тут у меня ранили одного ординарца и двух охотников. Генерал Куропаткин сам смотрел на дорогу, по которой шел всякий сброд: обозы, лошади, ослы, солдаты всех сортов, между ними были и такие, которые тащили за плечами огромные узлы разного хлама, и без винтовок. Это случалось, когда солдаты набирали разных вещей из обоза, или, ограбив китайцев; и так как все это нести было тяжело, то они, жалея бросать узел с награбленным добром, бросали сперва патронташ с патронами и патронные сумки, а затем, так как идти все-таки было тяжело, бросали уже и винтовки, а штык затыкали за пояс, и так шли дальше. Неся ношу и слыша выстрелы, им мерещился обход японцев, и тогда, побросав свои сокровища, они удирали без оглядки, но, опомнившись, им стыдно было бежать со штыком без винтовки, и они бросали и штык, а взамен брали палку. Когда нет никого, такой беглец идет и палочкой подпирается, и ему легче идти, а если кто новый попадается навстречу, то он начинает хромать, будто бы ранен в ногу, и опирается на палку, как на костыль. Такими судьбами они пробирались даже до Харбина, откуда их высылали по этапу в свои части, и начиналась опять та же история. -82-

Наш полк и несколько сборных рот дрались до ночи и простояли всю ночь, отбивая атаки японцев.
27 февраля. — Сегодня мы отступили назад и влево, в огромные сопки, овраги и ущелья, где тоже по пути были схватки с японцами. Тут к нам присоединились два батальона Мценского полка и Тарусский, и Куликовский полки нашей дивизии. Мы заняли вершины сопок, а в лощину были посланы на разведки один эскадрон драгун 52 Нежинского полка и 1 сотня казаков. Моя часть охотничьей команды тоже была послана на разведки. Всю ночь мы следили, куда направлялись японцы, а они все передвигались направо, к железной дороге.
Немало мы наголодались тут, так как сухари все вышли, мяса нет, кухни не подходят, и для лошадей фуража не было, и купить его в горах негде было. Жителей тут очень мало, да и те совершенно разорены и их выгоняли в Телин. На наше счастье, нам удалось взять у проходившего обоза 26 мешков сухарей, когда я ездил к одному нашему бывшему в засаде батальону, чтобы знать, куда нужно будет ехать на случай, если бы пришлось давать знать об отступлении. Могло случиться, что никто из нас не знал бы дороги к батальону, и он мог быть отрезан неприятелем. Этими сухарями мы отчасти подкрепили свои силы; все сухари были разделены на весь полк, и на роту досталось меньше двух мешков, но для лошадей ничего нельзя было добыть. Тогда мы стали щипать с сопок сухую траву возле кустиков и ею кормили их. Хорошо бы было во время ночного холода подкрепиться горячим чаем, но огня нигде разводить было нельзя, чтобы не открыть себя неприятелю.
28 февраля. — Утром, еще до рассвета, наш полк передвинулся вправо, навстречу к японцам, и занял позицию. Меня послал командир полка высмотреть, где хотят наступать японцы и в каком направлении идут.
Я взял с собой 8 человек хороших охотников и, переехав 2 больших хребта, по долине доехал к деревне Суетунь, где увидел, что японцы на одной сопке устанавливают свою батарею, а пехота их идет колоннами и поднимается на высоты сопок. Наша батарея обстреливала неприятеля, но неудачно. -83-
Нам со стороны видно было, как японцы обманывали наших артиллеристов. Дело было таким образом: наблюдатели-артиллеристы, видя, что японцы находятся на сопке, указывали, куда наводить орудия; на самом же деле там было только несколько человек японцев, которые, совсем в стороне от своих войск, то пробегали по сопке вниз, то, вновь поднявшись, спускались опять; сильная же пехота их шла безо всякого вреда низом под нашими выстрелами, и наши, поддаваясь обману, зря обстреливали свободную сопку. Мы, было, проскочили вперед, но японцы открыли по нас огонь, и тогда мы повернули и пошли по лощине назад. Но тут мценцы, не узнав нас и пришв нас за японцев, дали по нас залп, и только, благодаря тому, что был глубокий овраг, в который мы успели спуститься, нам удалось спастись от русских пуль. Отсюда мы послали к мценцам одного охотника с предупреждением, что это едут свои, и тогда они прекратили стрельбу. Вернувшись, я доложил, что японцы находятся там-то. Тогда наши батареи начали попадать удачнее и порядком положили неприятеля. По возвращении, охотники стали готовить в овраге обед в котелках; у одного охотника нашелся маленький запас сушеной капусты, а у других — консервы, и изо всего этого они для меня приготовили очень вкусный обед. Я предложил командиру полка и адъютанту покушать нашего обеда, чему они очень были рады, но только они сели обедать, как невдалеке от нас что-то прожужжало и шлепнулось. Мы сперва не поняли, что это такое, но вскоре ударилась невдалеке и 2-я шимоза и разорвалась, к счастью, с перелетом. Тогда мы поняли, что неприятель открыл огонь по нас с той батареи, которую я заметил при начале ее установки, немедленно было послано донесение корпусному командиру, что японцы поставили орудия, и снаряды их достигают нас. Ординарец поехал в Телин, но корпусного штаба не нашел там и вернулся обратно ни с чем. Тогда послали 3-х ординарцев с донесениями об одном и том же, и они кое-как разыскали его и получили приказ, чтобы мы ночью незаметно отступили. Ординарцы, привезшие приказ, говорили, что видели часть нашей охотничьей команды с поручиком О. в деревне, к северу за Телином. -84-
Мне приказано было до ухода нашего полка с позиции строго наблюдать за движением неприятеля, и я с командой простоял незаметно всю ночь. Когда стало рассветать, мы увидели японцев очень близко от нас. Они открыли по нас огонь, на который и мы тоже ответили. За это время полк наш успел отступить к Телину, и за нами был прислан казак с приказанием, немедленно же отступить вслед за полком.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU