УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




1 марта. — Утром, по дороге к Телику, я нагнал наш полк. Впереди ехал начальник дивизии. Я скомандовал: „Смирно!“. Он поздоровался и сказал: „Большое спасибо, молодцы, за славную сторожевую службу!11. И, подав мне руку, спросил: „Что же у вас мало охотников?". Я доложил ему, что со мной 22 человека. Но тут полковник ответил за меня, что с 25 февраля большая часть команды с заведующим где-то пропала, а я с маленькой командой справлялся за всех и везде очень хорошо. Тогда генерал еще раз подал мне руку и поблагодарил меня.
В Телине еще были целы склады и запасы. Мы поехали туда, набрали корма лошадям, консервов, сахара, сухарей, риса, одним словом, что кому было угодно; потом подошел весь полк и тоже набрал запасов, и вскоре после этого все эти склады запылали. О, Господи, какая была трескотня! Горели большие скирды чумизы, гаоляна, жмыхи, крупа, мука, сухари, соленой рыбы около 100 бочек, — всего и не перечтешь. Патроны — и те были сожжены. Сперва хотели, было, здесь держаться и дальше неприятеля не пускать, но потом почему-то передумали, и нам приказано было перейти через большой мост. Вскоре же, после нашего перехода, этот мост взорвали. Взрыв был ужасный, и его слышали на далекое расстояние.
Пройдя за мостом верст 6, мы нашли нашего заведующего командой в деревне, с обозом и санитарными линейками. С ним было 63 человека охотников с разными пойманными чужими лошадьми, хотя своих четырех не было: ушли куда то.
Ну, слава Богу! Теперь легче будет нам всем вместе, но все-таки заведующего сильно пробирал командир полка, говоря: „Корпусному командиру доложу, под суд пойдете! Как -85- вы смели пропадать шесть дней!?“. „Я, — оправдывался заведующий, — все искал полк и не мог найти его“. Здесь мы сделали небольшой привал и пошли дальше; шли до поздней ночи, а за нами громовыми раскатами взрывались железные мосты. На ночь остановились в деревне Чилчигову, где кое-как и переночевали до рассвета.
2 марта. — Утром, чуть свет, мы уже были в пути и шли, как самые задние, в арьергарде. За нами все рвали и сжигали: мосты, сторожевые будки, железнодорожные станции. .. Ночью остановились на одном месте в ущельях, и выбрали позиций. Тут мы простояли 3 и 4 марта, думая встретиться с японцами, но не пришлось их видеть. У нас прошел слух, что будто японцы пошли обходом на Харбин.
5 марта. — Утром снялись с позиции и пошли назад, к Гунжалину и Сапенги. Долго мы шли. Обеда нынче тоже не было: уже 8 дней не видели кухонь и варим в котелках, что придется. Прошли реку и около города Коуяджана сделали привал. Тут купили кое-чего, сварили обед и чай. В этом городе есть много китайцев христиан-католиков. Они носят крестики и даже показывали нам иконы на полотне; одна из них была Рождество Христово, а другая — Вербное Воскресенье. После отдыха мы опять шли до ночи и остановились возле 3 фанз; с версту от нас было еще 4 фанзы, это была дер. Тойминза. Мы расположились, было, в овраге, но командир полка приказал перевести нас вперед, к противнику. Там оказалась глубокая лощина с кустарниками, что было для нас очень кстати, так как мы привязали к ним своих лошадей и так простояли всю ночь. Прошла она покойно, и было только холодно.
6 марта. — Утром, часов в 9, мы снялись с бивака и начали отступать. Пройдя верст 6, мы остановились, так как нам было приказано задерживать наступление противника, пока все войска не отойдут подальше. У нас было 8 орудий, наш полк и 2 батальона Мценского полка.
Часов в 5 позиция была занята и устроена. Вскоре кто-то донес генералу Б., что японцы очень близко и приближаются в количестве 6 эскадронов. Тогда мне приказали ехать на разведки, и капитан Генерального штаба дал мне схему. Я -86- взял 38 чел. конных охотников и поехал к дер. Синдагову, где мы только что оставили наш бивак. Там мне сказали, что японцы находятся верстах в 5 от нас. Я подумал, что если они за 5 верст, то это ничего: мы их не допустим к себе; но не прошло и нескольких минут после моего размышления, как по нас откуда-то открыли огонь, да не за 5 верст, а версты за три. Мои охотники вдруг повернули назад, и давай бежать!.. Я начал, было, кричать: „Куда вы?! Куда вы?!“ но они, точно бешеные, улепетывают от меня, так что со мной осталось только 7 человек.
Впереди нас был довольно глубокий и широкий овраг. Мы скорее спустились туда и стали стрелять по деревушке, которая была недалеко впереди, перед оврагом. Видя, что не все убежали, но часть осталась и открыла огонь по японцам, мои охотники понемногу опомнились и вернулись ко мне. Все мы спешились, засели в овраге и залпами стали бить по деревушке. Смотрю, японцы начали выскакивать из нее, то по одному, то кучками. Я сейчас же послал донесение, что японцы выгнаны, хотя и не все еще, и просил дать мне взвод пехоты. Но мне прислали целую роту под командой капитана Г. Еще до прибытия роты мы успели уже выгнать японцев и занять эту деревню. Все расположились в овраге, и капитан Г. вдруг доносит, что 6 эскадронов японцев атакуют нас, и выдержать атаки нельзя. Не зная ничего о его донесении, я тоже донес, что „японцы из деревни выбиты, и я занял эту деревню. Японской кавалерии видел всего 4 разъезда, до 6 и по 8 человек. Они собрались и двинулись к железной дороге. Я слежу за их движением“. Послав это донесение, я расставил посты и сам с тремя охотниками поехал к железной дороге. Было уже темно. Проехав немного, слышу, кто-то кричит по-русски, недалеко, позади нас, т.е. с нашей стороны. Я крикнул: „Что тебе надо?!“ Тот переспрашивает: „А кто вы будете?!". Я ответил: „Русские, а ты кто?“ „Я — казак 10 Оренбургского полка, 5-й сотни, заблудился, ездил с донесением к генералу Б.“ Ну, думаю, свой, если знает, как зовут нашего генерала, и говорю ему: „Подъезжай ко мне и на всякий случай держи винтовку в правой руке. Едем к железной дороге, а потом я укажу тебе, куда надо ехать к твоей -87- сотне“. Он, было, поехал, но когда я направился на юг, к японской стороне, то казак наш вдруг повернул коня и дал тягу. Так как ночь была темная, и я не разговаривал из нежелания обнаружить себя противнику, то он принял нас за японцев. Увидя, что он поскакал от нас, мы, в свою очередь, приняли его за переодетого японца и решили поймать его. Скоро мы стали настигать его; он на лету кричал и три раза выстрелил в нас, но впотьмах ни в кого не попал, и тут же слетел кубарем в канаву вместе с лошадью и закричал: „Ой! Ой! Ой!“ Ничего не зная, что с ним, мы подъехали к канаве, а он кричит оттуда: „У меня мать, жена, дети! Отпустите душу на покаяние! Пожалейте!“, Мы его взяли и привели к себе на заставу, а оттуда отпустили в его сотню, указав ему дорогу. Вся ночь прошла в сильном нервном напряжении.
7 марта. — На рассвете мы заметили японские разъезды, подбиравшиеся к нам оврагом. Мы вовремя встретили их огнем и прогнали на юг. Я написал донесение обо всем происходившем ночью и о появлении японского разъезда, и к нам прислали еще две охотничьих команды Кромского и Епифановского полков. Мы с епифановцами поехали к той деревне, где собирались японские разъезды, и хотели незаметно охватить их и взять в плен, но проклятые китайцы сидели на крышах и, заметив наше приближение, вероятно, донесли о том японцам, и японцы из-за этого успели ускользнуть, и за деревней, по оврагу, пробраться до железной дороги. Мы заехали в деревню, где только что стояли японцы, и там нашли вареный и выброшенный на землю рис, который японцы приготовили, было, себе на завтрак, и один воткнутый возле огня штык. Объезжая деревню Сидцагову, мы сорвали в ней японский флаг — белое полотно с красным кругом, означавшим, что деревня эта занята японцами.
Вскоре японские разъезды стали показываться около железной дороги. Тогда мы вернулись к себе на заставу. Я взял своего вестового и 2-х охотников Кромского полка, прапорщик тоже взял 3-х охотников, и мы все опять поехали к железной дороге. Было часов 12 дня. Ничего не подозревая, мы ехали свободно; но литпь только мы подъехали к дороге на более близкое расстояние, как из железнодорожной -88- выемки по нас раздались ружейные выстрелы. Мы, конечно, кто как мог, бросились обратно в лощину. За нами, жужжа и свистя, летели пули, но ранили только одну лошадь. Тогда мы возвратились к своей заставе и, взяв с собой большее число охотников, вернулись обратно, к железной дороге, выбили японцев из засады и прогнали их на юг. Ночью наши посты особенно внимательно наблюдали за неприятелем и не дали японцам высмотреть наши арьергардные силы, которых было слитком мало; и хотя китайцы с нашей стороны, быть может, и перебегали к японцам, но, вероятно, не могли подробно объяснить, какие у нас войска и где они стоят.
8 марта. — Утром все было спокойно. Японцы неоднократно пытались со всех сторон разузнать наши арьергардные силы, но мы их не допускали близко. Я написал и послал донесение о благополучном и удачном отражении японских разъездов бригадному командиру и командиру нашего полка.

Таким образом, все обстояло у нас благополучно, и одно лишь было плохо, что мы несколько дней не получали из кухонь горячей пищи. Наши кухни шли впереди нас, верст за 20 или за 30, с обозом, из опасения, чтобы враг не захватил их, как это случилось в других полках. Приобрести что-нибудь от китайцев тоже нельзя было, ни за какие деньги, так как мы от самого Мукдена шли все время в арьергарде, и у китайцев к нашему приходу уже ничего не оставалось: все отчасти покупали, отчасти же грабили впереди идущие войска. Забирали все: кур, свиней, яйца и даже ослов, мулов и лошадей. Кур, свиней и пр. съедали, а на ослах, мулах и лошадях удирали поскорее в Харбин. Дорогой их продавали или бросали за негодностью и набирали новых. Встречается, например, китаец с арбой, в которую впряжены 2 — 3 лошади или мула, безразлично, солдаты, если не было вблизи офицера, тотчас выпрягали их и ехали, как на своих, к Харбину. Бывало так, что пехотинец, не зная ухода за лошадью, навьючивал на нее массу всякого хлама, и притом обматывал вокруг разными веревками и так туго их закручивал, да еще сам поверх садился, что лошадь через сутки гибла, а он -89- брал у китайцев другую и с ней проделывал то же самое. Это продолжалось до тех пор, пока солдат не стали ловить и отправлять в комендантскую, а комендант, набрав их целыми партиями, отправлял по своим частям. Я потому упомянул об этих проделках, что мне пришлось покупать съестные припасы, и я ничего не мог купить. Раз прислали мне 10 руб. на фураж и довольствие, и кое-как мне удалось купить свинью на мясо солдатам, но они все были недовольны этим и говорили: „Дайте нам лучше деньги на руки, а мы уж сами все купим, как для лошадей, так и для себя“. Но я, зная, что они не купят, а если что найдут у китайцев, то возьмут у них насильно, даром, а мне скажут, что купили — в этих просьбах отказывал. Когда иногда узнаешь об этом и начнешь их пробирать, то они говорят, что китаец не хотел брать с них денег и дал им все это „с благодарностью”. Конечно, все это была неправда, но по рассказам всегда выходило именно так. На самом же деле — идут в деревню, которая поближе, разыскивать якобы японцев, выгоняют китайцев из фанз и берут все, что им надо, после чего уходят. Если же китаец начнет противиться или упрекать, то его же и приколют, говоря, ч то он хунхуз, шпион и проч.
Вечером я получил предписание от генерала Б. и благодарность за хорошие разведки и задержание противника. Нам приказано было продержаться еще как-нибудь одну ночь, так как завтра, в 6 час. утра, арьергард будет продолжать отступление, и нам велено отступить через 3 часа после их выхода, т.е. в 9 час., и незаметно двигаться по большой колонной дороге, поближе к железнодорожному полотну.
9 марта. — Ночь прошла благополучно, без больших тревог. Японские разъезды то и дело появлялись на горизонте и разъезжали около деревень Ладогову и Сандогову, но на рассвете скрылись за перевалом. Часов в 7 ушла наша рога, которая была прислана к нам на помощь, а часам к 9 прибыл к нам на смену 5-й эскадрон 52 драгунского Нежинского полка. Они заняли наши посты, а мы поехали догонять свой полк.
Когда мы выехали на большую дорогу, по которой прошли почти все наши армии, то ужасно было смотреть на -90- нее: на каждом шагу лежали дохлые лошади, быки, ослы, мулы, которые без воды, без правильного ухода и от страшного изнурения падали, как мухи. Мы доехали до станции железной дороги. Подожженная нашими войсками, она вся была объята пламенем. Там мы ничего не нашли, кроме бобовых жмыхов. Мы взяли по одному кругу на каждую лошадь и поехали дальше. Проехав возле полотна железной дороги верст пять, сделали привал в дер. Элдехеза, где сварили чай и обед и накормили лошадей. После обеда, напоив лошадей, стали продолжать прерванный путь. Дорога сама указывала, куда ушли наши войска, так как почти на каждой версте лежала какая-нибудь падаль: то лошадь, то осел, то мул, а также и рогатая скотина. По этой дороге дошли мы до деревни Ченгондзя, где была расположена биваком наша бригада.
10 марта. — Утром, на рассвете, мы тронулись в поход вместе с полком. Спустя некоторое время, нам приказано было расставить маяки до г. Каоляна, для указания двигающимся вслед за нами войскам надлежащей дороги при ее разветвлениях. Я расставил маяки и поехал к городу, где вместе с капитаном К. выбрал и наметил, кому какую фанзу занимать: генералам, полковникам, штабам и по одной фанзе для офицеров на каждый батальон. После этого разбили всю местность на бивачные участки. Вскоре стали прибывать части и занимать назначенные им места для бивака. Мы с заведующим поместились в фанзе, а команда — возле полка, в кустарничках. Весь день и вся ночь прошли благополучно.
11 марта. — Сегодня у нас дневка. Послали за кухнями, которых, наверно, никто не видел с 23 февраля. Тут стали появляться и некоторые, потерявшиеся при отступлении, офицеры, и множество нижних чинов. Их пригоняли по этапу со ст. Гуиджулин и других пунктов. К вечеру приехал казначей выдавать жалованье, суточные и столовые, которые не выдавали с января месяца. Многие, как и я, думали, что получим много денег, но наши ожидания не оправдались: оказалось, что денег не было, так как денежный ящик корпусного казначейства был взят японцами при отступлении от Мукдена; из России еще не успели выслать, ну, и выдавали -91- поэтому на самое необходимое, понемногу. Но все-таки дневка была веселая: разжились водочкой и закуской, выпивали и говорили о пережитых днях и о родине. Одному солдату всыпали 50 розог за мародерство, хотя не очень сильно, а больше для примера другим. Сегодня же явился мой денщик, который также пропадал с вьюком, неизвестно где, с 23 февраля. Его прислали тоже по этапу, но благодаря тому, что он ничего не растратил, а еще и приобрел, ему ничего не было: он привел одну лошадь, бежавшую из-под Мукдена. Благодаря тому, что явился мой вьюк, я переменил белье, почистился и вымылся.
12 марта. — Утром получили приказ отступить на север и, заняв позицию, укрепить ее и держаться на ней до тех пор, пока не пройдут части, которые были сзади и охраняли нас. Слухов теперь целая тьма: одни говорят, что японские силы подходят с юго-востока, другие, что неприятель уже подошел к Харбину, третьи, — что он уже занял Гирин, четвертые, — что балтийская эскадра разбила японский флот, а есть и такие, которые утверждают, что японцам нельзя уже дальше двигаться, так как русские все уничтожают при отступлении, вернее же всего, что никто ничего не знает.
Мы скоро собрались и отправились по назначению. Конно-охотничья команда пошла немного на юг, разузнала, что японцев нет, и, вернувшись в полк, заняла сторожевое охранение версты на две к югу от полка. Расставили посты и, для связи, разъезды. Ночь была очень холодная, но все ночевали на боевой линии.
13 и 14 марта. — Два дня простояли мы еще на этих позициях. Днем посылали разъезды к югу, чтобы следить за противником. Я сам ездил с 30 охотниками и узнал, что японцы находятся около угольных копей, верстах в 25 от нас; вечером, вернувшись, я доложил об этом бригадному командиру, за что он поблагодарил меня. Ночью опять мы охраняли полк сторожевыми постами, но ничего не заметили, кроме идущих и едущих в нашу сторону китайцев со своим скарбом. Это была верная примета, что японцы тоже надвигаются вслед за нами к северу.
15 марта. — С утра очень много шло и ехало китайцев -92- и китаянок с детишками, которые гнали перед собой домашний скот: свиней, ослов, мулов и пр. Часов в 9 нам было приказано отступать на север, к городу Мамакай. Полк и артиллерия скоро собрались и ушли. Через 2 часа после них и мы снялись с постов и пошли в арьергарде, охраняя свои части от неприятеля. Таким образом, мы дошли до деревни Соупангой, где и переночевали на биваках. Ночью было холодно, а к утру пошел снежок, хотя и небольшой, но зато нас сильно донимал холодный северный ветер.
16 марта. — Утром рано снялись с бивака и стали отступать к Мамакаю. Днем было солнце, снег растаял, и стало тяжело идти, потому что образовалась скользкая и липкая грязь. Вечером пришли к Мамакаю. Тут было уже много войск другой дивизии, они заняли места для бивака с южной стороны, а нам пришлось еще пройти город и стать с западной стороны. К ночи мы кое-как устроились. Ночевать было очень плохо: шел сильный снег с ветром, мороз крепчал, так что даже во дворе лошади не могли стоять спокойно. Мы спали в крупорушечном сарае, где ужасно воняло бобовым маслом и чесноком.
17 марта. — Утром снялись с бивака и пошли к Гунд-жу-лину, но он был еще очень далеко от нас. Говорят, что там устраивают хорошие укрепления, на которых мы должны будем сразиться с врагом и защитить город Харбин.
Мы перешли реку Худжехе; тут нам приказано было остановиться и пропустить мимо себя обозы и штабы разных корпусов, почему мы и простояли здесь около 4-х часов.
Мимо нас проехал командир нашего корпуса со своей свитой и сотней казаков и конно-охотничьей командой. Раньше он ездил с обозом, но между Мукденом и Телином японцы отбили почти весь обоз, и он спасся каким-то чудом в лазаретной линейке, и после этого взял себе для охраны сотню казаков. Подъехав к нам, генерал поздоровался, потом подошел к одному охотнику и спросил его:
— Сколько у тебя патронов?
— 180, ваше высокопревосходительство! — затем подошел еще к некоторым с тем же вопросом, и те ответили то же, что и 1-й, а один сказал, что у него 50 патронов. -93-

— Почему так мало?
Охотник объяснил, что расстрелял их по японцам.
— Ого, значит молодец! — похвалил генерал и отошел к дороге, где в это время проходил обоз Борисоглебского полка. Заметив какого-то конюха, который ехал с вещами, вроде санитарных, он остановил его.
Ты какого полка?
 — Борисоглебского, в. в. пр.
— Сколько повозок у нас?
— 3 шт., в. в. пр.
— А сколько у тебя патронов?
— У меня нет патронов, в. в. пр.
— А где же ты их все растерял?
— Дорогой, в. в. пр. Все потеряно, даже винтовку, и то потерял.
— А за плечами у тебя какая же?
— Это, в. в. пр., мне другую дали.
— Как же это так случилось? Где?
— Да в тот самый день, когда в. в. превосходительство с нами двое суток из-под Мукдена утекали.
— Молчать, дурак! Не рассуждай! Позвать заведующего обозом!
— Я здесь, ваше высокопревосходительство, — высунувшись вперед, отозвался с толстым брюшком штабс-капитан, по-видимому, притом немного подгулявший.
— Вы заведуете обозом?... Я бы вам советовал поступить в роту, а то у вас зауряд-прапорщики ротами командуют, а вы с тремя повозками ездите! Где у вас денежный ящик?
Штабс-капитан замялся, но ему на помощь явился тот же обозный конюх, говоря:
— Наш денежный ящик и обоз вместе с вашим обозом, денежным ящиком и вашей большой коляской японец отбил, так что у него все и осталось, когда вы поехали в лазаретной линейке.
Тут уж все присутствующее офицеры тихонько захихикали, а корпусный генерал не на шутку рассердился и приказал: -94-
— Пошлите этого дурака в строй. Пусть там его дурь вытрусят из головы! — и сам сел на лошадь и уехал дальше.
После его отъезда все долго хохотали над умным ответом глупого малого.
Вскоре после этого мы и сами двинулись дальше и прошли еще верст 20 и остановились биваком около дер. Сенпентунь, Солдаты разбили палатки, а мы стали во дворе и заняли фанзу. Ночью пошел снег и дождь.
18,19 и 20 марта. — Три дня простояли на одном месте. За это время к нам прибыло еще несколько отсталых, ушедших, однако, чуть не до самого Харбина. К нам их доставили по этапу. У каждого из них было по вьюку всякого хлама, награбленного у китайцев. Кое-что поотобрали от них и роздали другим, что подходило к одежде, а остальное отдали бедным китайцам дер. Сенпентунь. Так как мы службы не несли, то я воспользовался свободным временем и написал 5 писем в Россию и послал 10 руб. своей крестнице. В общем, время прошло незаметно и весело.
21 марта. — Утром получили приказ сняться с бивака и вернуться назад за город Мамакай, так как японцы отстали очень далеко от нас, верст на 60. Скоро мы собрались и пошли в обратный путь, хотя сильно не хотелось этого. Сразу же появились заболевающие и отсталые, т.е. слабые, которые, между тем, при отступлении от Мукдена все время бежали впереди нас на несколько верст. Мне приказали расставить по дорог е маяки. Я уехал, а мой заведующий командой заболел волосяным ревматизмом и остался в госпитале, при обозе 2 разряда. Когда мы дошли до г. Мамакая, то было уже темно, и я думал, что здесь будем ночевать, но мы прошли еще версты 3 и только тогда остановились около деревни Сеохетунъ, где и расположились на ночлег биваком.
22 марта. — Утром все быстро поднялись, так как из-за холода ночью никто не мог спать, да к тому же еще и с лошадьми было много беспокойства. Мы поставили их во дворе, огороженном пучками гаоляна, и к этим пучкам привязали лошадей, но пехотные солдаты брали эти пучки себе на костры и все их уничтожили, из-за чего нашим охотникам пришлось держать лошадей в руках. -95-

Часам к 10 полк выстроился в походную колонну и двинулся в путь. Никто из нас не знал, куда мы идем. Оказалось, что мы шли к деревне Подзелин, сильно разбросанной, так что фанза от фанзы стояла на 500 — 600 шагов одна от другой. Часам к 12 мы пришли к этой деревне и распределили фанзы ее, по несколько штук на каждый батальон. Мы заняли один двор с двумя фанзами; к нам поместили и музыкантов. И тут нам объявили, что мы будем стоять здесь на отдыхе некоторое время.
23 марта. — Сегодня все устраивались, как кому было удобнее, мылись, купались и приводили как себя, так и лошадей и оружие в порядок.
Узнав; что мы на отдыхе, к нам после обеда приехал наш заведующий командой, поручик О., вылечившийся от волосяного ревматизма, и полковой казначей для выдачи жалованья и суточных. Я тоже получил много денег, за февраль и за март: жалованье, суточные и дровяные. Сегодня я получил 17 писем и очень был рад, что они не пропали в Мукдене. Много было в них приятного, было и печального немного, но все они показались мне очень радостными.
24 марта. — Проспал я сегодня так, как пи разу не спал за всю кампанию: до 9 часов! Раздетым, на теплом кане спалось так хорошо и сладко, что просыпаться просто грех было. Но проснуться все-таки было необходимо, потому что, мне нужно было послать домой и деньги, и письма. Часа в 2., к нам приехали три китайских мандарина, т.е. офицера, из ; них один подполковник. Они были в гостях у наших офицеров и пригласили всех нас к себе в деревню Чандиопя, находящуюся недалеко от нас. Несколько человек офицеров изъявили согласие. Командир полка разрешил взять с собой полковую музыку, и 30 человек охотников. Мы скоро собрались и поехали. Когда мы стали подъезжать к деревне, то увидели, что там были развешаны русские и китайские флаги, а у ворот шпалерами стояли китайские солдаты, и некоторые из них играли на каких-то длиннейших трубах в 2—3 арш. длины. Когда мы подъехали к ним, они все стали кланяться нам и что-то вскрикивали, потом ввели нас в какую-то большую крепость, внутри которой стояли покоем три -96- фанзы. Когда мы вошли в фанзу, то увидели, что полы в ней застланы циновками, а каны — коврами, а на них установлены четыре маленьких столика и на каждом столике красовалось по бутылке вонючей ханши (китайская водка), и лежали конфеты, пряники, вареные яйца, цветочный хороший чай и посуда всевозможных сортов и форм. В фанзе находилось несколько китайских офицеров, и все они нам представились: после них, смотрим, идут из другой половины фанзы женщины и тоже кланяются каждому из нас: сперва берут под козырек, которого у них, конечно, не могло быть, а затем подают руку, и так все 7 женщин, после чего все они и удалились на свою половину.
Пили мы, кто что хотел: водки пили мало, потому что, хотя она была и лучшего качества, но все-таки вонючая: чай был действительно хорош, сахар — китайский. Музыка играла на дворе, и много китайцев из ближайших деревень пришло послушать ее. Потом заставили мы некоторых солдат плясать и петь песни, за что китайский татаде-капитан, т.е. большой или, вернее, старший офицер, вынес нашим музыкантам на блюдечке 10 руб. Тогда мы, в свою очередь, дали 15 руб. китайским солдатам. После этого все простились и уехали обратно. Китайские офицеры провожали нас верхами, а с ними — человек сто пеших китайских солдат с флагами и четырьмя иерихонскими трубами, на которых играли все время. Но игра их не могла никому понравиться, так как напоминала собой нестройный рев нескольких ослов. По дороге нам было нужно проезжать через одну китайскую деревню; когда мы к ней подъехали, то к нам выбежало несколько плачущих китайцев, упали перед нами на колени и что-то говорили китайским офицерам. В это же время мы увидели с другой стороны деревни бегущих русских солдат. Нас это заинтересовало, и мы обратились к переводчику за разъяснением; оказалось, что наши солдаты грабили их. Посланные нами охотники живо их поймали и привели к нам. Это были солдаты Епифанского полка. Пока их ловили, мы въехали в деревню и увидели, что в фанзе все было перевернуто вверх дном, а на дворе лежали куриные головки, и между ними — даже две гусиные. Солдаты пришли в деревню, -97-взяли кое-что из одежды, наловили кур, забрали яйца, не забыли также и двух гусынь вместе с их полунасиженными яйцами. Курам и гусям моментально поотрубали головы и потащили к себе, а яйца забрали в сумку, предполагая сделать из них яичницу.
Когда мародеров привели к нам, то куры и гуси были уже наполовину ощипаны, а в одном разбитом гусином яйце виднелся наполовину сформировавшийся гусенок. Один из грабителей, сильно перепугавшийся, даже винтовку бросил, когда наши охотники ловили его. Мы сложились и хотели уплатить китайцам за их убытки, но они денег не приняли, по всей вероятности, китайские офицеры не велели принимать им.
Странно было то, что, когда некоторые наши офицеры побили этих грабителей и сказали, что они пойдут под суд, китайцы упали на колени и просили простить их, и даже согласились взять деньги. Нам очень было неловко от всего этого, и невольно казалось, что все китайцы, а в особенности офицеры, думают: „Ну, нечего сказать, хороши русские солдаты! А еще христиане!"
Простив, по настоянию китайцев, мародеров-солдат и прогнав их в загривок из деревни, мы продолжали путь, и все доехали до нашей стоянки, где китайские офицеры простились с нами и уехали к себе со своими солдатами.
25 марта. — Сегодня утром, по случаю праздника Благовещения, прибыл на своем „Могучем" наш полковой священник и отслужил обедню. Я также был у обедни. После обедни заготовили список отличившихся в бою под Мукденом и Телином и еще в некоторых других стычках. Меня записали на 3 степень Георгия за 6, 7 и 8 марта. Отличия мои в декабре, январе и феврале как-то пропали. Правда, дела еще было много впереди, война не кончена, успею еще отличиться, но все же и обидно было. Сегодня же был получен приказ из штаба корпуса, чтобы все команды корпуса собрались к 4 час. дня к деревне Лянимяу. Приказ был быстро исполнен, и мы все прибыли в эту деревню. Отсюда мы, под общей командой есаула С., выехали на разведки на правый фланг, в Монголию, на реку Ляохе, где, по донесениям, собирается -98- будто бы масса хунхузов под начальством японских офицеров и намеревается нас обойти. Вот мы и должны были разведать эту местность. Мне было поручено выступить вперед на 5 верст и осмотреть квартиры для команд в большой деревне Каньдиофань. Я взял свой разъезд и поехал рысью, т.е. переменным аллюром. Доехав до деревни, я выбрал несколько фанз и дворов для лошадей, но тут подскакал ординарец от С. и передал, что отряд здесь не будет ночевать, а поедет дальше. Я собрал своих квартирьеров, и мы поехали, по указанию ординарца, к деревне Коллулай, где, выставив со всех сторон сторожевое охранение, переночевали.
26 марта. — Утром рано сняли посты и поехали дальше. Мне сказал есаул С., чтобы я остался в арьергарде и снял по дороге схему и записал названия всех ближайших к дороге деревень. Я все это исполнил, и мы, продолжая путь в юго-западном направлении, приехали в дер. Калядзяй, где и остановились на ночлег. Я был в арьергардном охранении. Ночь прошла благополучно, хотя никто не спал до самого утра, так как мы имели дело с хунхузами, которые во всякое время могли внезапно напасть на нас.
27 марта. — Утром я снял некоторые посты, которые на день считал лишними, так как местность была без деревьев, везде открытая, ровная, и далеко было все видно. К вечеру меня сменила команда Тарусского полка.; я забрал своих охотников и поехал к начальнику отряда, где был и наш заведующий командой. Там образовался резерв главных наших сил и штаб нашего отрядного начальника. Некоторые команды были высланы вперед, в летучий разъезд, для обнаружения хунхузов или японцев. Ночью я отдыхал хорошо, лошади были расседланы, и люди спали раздевшись.
28 марта. — Утром начальник отряда приказал сменить те разъезды, которые были около реки Ляохе, верст за 15 от этой деревни. Бросили жребий, кому ехать, и он достался нашей команде. Мы должны были идти на самое опасное место, на юг, туда, где, как говорят, хунхузы переправляются через реку Ляохе, в деревню Эрхотунь. Наш поручик хотел, кажется, заболеть, да уж было поздно и совестно. Команду -99- разбили на два полуэскадрона, и он, как старший, послал меня в более опасное место, говоря: „Вы — кавалерист и хорошо знаете кавалерийскую службу, поезжайте, пожалуйста, туда, а я, тем более больной, буду в таком-то месте; если что случится, я, по донесению, немедленно же помогу вам", — и он поручил мне отыскать то место, где хунхузы переправляются через реку Ляохе в Монголию. Я выехал со всеми предосторожностями, взяв с собой 16 рядов, т.е. 32 человека охотников. По дороге я записывал все деревни на схеме себе в книжку, заезжал в них и спрашивал, нет ли хунхузов. Приехав в одну деревню, я спросил старого китайца: „Ходя! Чеко шима. минза пуза“, т.е.: „Товарищ! Как зовут эту деревню?“. Он сказал: „Пуцегову“. „Ходя! Хунхуз Пуцегову ю? Мию?‘~, т.е.: „ Хунхузы в Пуцегову есть? Нет?" Он понял меня и ответил: „Ю, ю, талехо, талехо Эрхотунь Ченчегову тата ю, лянга байго“, т.е.: „Есть, есть, далекодалеко, в Эрхотуне и Ченчегову много есть, до 200 чел.“ Но когда к нам подошли молодые китайцы, то на тот же вопрос они ответили: „Миюла, миюла", т.е.: „Нет, нет“. И тот же старик при них не решился повторить своих слов и повторял вслед за другими: „Мию, мию“.
Я повернул коня и поехал дальше. По дороге попались еще две деревни, и все были Пуцегову. Встречные китайцы с любопытством смотрели на нас. Проехав еще около 3 верст, мы увидели большую китайскую крепость, а в ней виднелось четыре фанзы. Я, думая, что это Эрхотунь, подъехал к ней с вестовым, чтобы спросить, как зовут эту деревню, но смотрю, ворота заперты, а через высокие стены торчит много китайских голов. Я спросил, как зовут эту деревню, на что мне ответили: „Путунда, путунда", — и из-за стен показалось еще больше китайских голов. Я спросил: „Ходя, хунхуз мию?" Они что-то косо на меня посмотрели и говорят: „Мию Питунда“. В это же время я заметил из бойницы ствол ружья. Пока я переговаривался, охотники ушли вперед, и я поехал догонять их; но лишь только я повернул к ним, как по нас посыпались выстрелы; мои охотники бросились было бежать, но я вовремя успел удержать их, скомандовав: „Направо, кругом, к кумирне, марш! К пешему строю готовсь!“. -100-
Все моментально спешились и, поставив лошадей за кумирней, бросились к стенам. В это время стрельба усилилась, но вреда нам не наносила, так как мы стояли вплотную у стен. Тем не мене, у нас уже был один раненый, его ранили в ногу с первыми выстрелами, и я оставил его с лошадями. Мы тоже открыли огонь залпами, и пошла перепалка. Хунхузы осмелели и стали было показываться на стенах, но мы как дали залп, они моментально и попрятались за стены, и только из бойниц наугад стреляют по нас. Я закричал: „ Бей во всю!" Некоторые из охотников, по-видимому, струсили и говорят, то тот, то другой: „Я поеду за помощью". А я говорю: „Не надо". И крикнул: „Ребята! Взять во что бы то ни стало крепость!". Один молодец, охотник, бросился на стену и увидел, что хунхузы за ней бегут и прячутся уже за другую стену. Тогда он прыгнул внутрь крепости и отворил нам ворота, которые были изнутри подперты бревном, и мы ворвались в крепость. Но ко второй стене нас не допускали, сильно отстреливаясь из окон и угловых бойниц. Вдруг видим: из одной бойницы торчит ствол ружья очень необыкновенной толщины. Я бросился к этой бойнице, а за мной еще два охотника, Сергеев, который первым перепрыгнул через стену, и ефрейтор Толкачев, храбрые солдаты. Я подпрыгнул и, ухватившись за ствол ружья, хотел выдернуть его из бойницы, но в этот момент из него раздался выстрел, и сам стрелявший убежал. Тогда Толкачев и Сергеев подняли меня на руках, и я вытащил это гигантское ружье из бойницы. В э го время с другого угла дали по нас несколько выстрелов. Меня Бог миловал, но Толкачеву попали в грудь, навылет. Его подобрали охотники и хотели было уходить, но я наскоро рассмотрел в дверную щелку, что хунхузы куда-то бегут назад, за фанзы, и крикнул своим охотникам, чтобы часть их забежала за стену, к заднему выходу. Они бросились туда, а хунхузы уже выскакивали через окна и выбегали потайными ходами, и тут опять поднялась с ними горячая перестрелка. Я поставил нескольких охотников за углами, чтобы им можно было незаметно стрелять по бегущим, а с остальными бросился в середину. Тогда хунхузы уже окончательно кинулись на утек, кто как мог: кто прыгал через стены, а кто -101- убегал через потайной ход. Сергеев подлез под ворота второй стены и открыл нам их. Мы вбежали во двор, по углам которого стояли бойницы, и кинулись к ним. Бойницы были с подмостками, и на них лежало по 2 и по 3 трупа хунхузов. Остальные, бросив свое оружие, убежали. Тут мы взяли 16 больших ружей, 6 шт. охотничьих дробовиков, 8 японских ружей старого образца, с медными красными пулями, и 2 ружья какой-то непонятной системы; 4 очень тяжелых тесака и 12 шт. шестов с острыми кинжалами на концах, вроде пик; ящик пороху и много патронов большого калибра, 16 кожаных сумок с зарядными припасами, 11 патронташей, вроде бурских, и во дворе около 80 лошадей, 14 арб, 18 хороших мулов, 16 шт. рогатого скота и несколько ослов. По двору были разбросаны карты, домино, кости и прочие принадлежности для игр; в фанзе, на столах, нашли расставленными всевозможные сладости и закуски, и было много ханши (водки). Пока мы рассматривали кое-что, во дворе бывшие по углам в это время часовые закричали: „Едут! Едут!“ Но неизвестно кто. Я скомандовал всем приготовиться, думая, что это хунхузы или японцы, так как издалека не разберешь, да и темновато становилось, было уже около 7 часов вечера. Но, оказалось, что это подъехала к нам конноохотничья команда Куликовского полка из 36 чел. с одним офицером. Приехав к нам, офицер объяснил, что он шел сменять разъезд Кромской охотничьей команды, но, услышав перестрелку, поспешил к нам на помощь. Но все уже было кончено, и мы с ним стали рассматривать во дворе разные вещи, как вдруг опять слышим крики: „Едут! Едут!“. Мы выскочили, думая, что на этот раз вернулись хунхузы, но оказалось, что это была команда, составлявшая летучий разъезд Епифановского полка, который мы должны были сменить. Услышав перестрелку, разъезд сам явился на помощь к нам. По дороге сюда он видел беспорядочную конную орду, подъезжавшую было к этой деревне, но при виде его все бросились на юг, к неприятельской стороне.
Посоветовавшись все вместе, мы решили взять с собой оружие, пики и проч. вооружение, а также порох и другие огнестрельные припасы, отбитые у хунхузов, запрячь две -102- арбы, одну — для раненых, а другую — для оружия, и все это, вместе с четырьмя пленными хунхузами, отправить под конвоем к начальнику отряда, в дер. Каледзяй, а с остальными охотниками окружить деревню и утром обыскать ее получше. Но, опасаясь быть окруженными, в свою очередь, той ордой, которую видел Епифановский разъезд и которая в любое время могла вернуться значительно усиленной, мы решили на ночь отступить к дер. Пуцегову, т.е. версты за 3 отсюда, и уже оттуда наблюдать за этой деревней. Мы так и сделали, и расположились на ночь, предварительно выставив сторожевые посты. Ночью было видно, что у китайской крепости появлялись какие-то огоньки, вроде фонариков, которые двигались взад и вперед. Но ночью мы не решились наступать, потому что силы наши, и без того небольшие, еще убавились, так как несколько человек пришлось отправить в конвой с ранеными, пленными и оружием, да, кроме того, нужно было держать охрану, и мы решили отложить все дело до утра.
29 марта. — Утром, лишь только стало светать, мы, все три команды, собрались и поехали к крепости, чтобы сделать гам подробный обыск. Когда мы приблизились, то увидели на крепостной степе стоящего хунхуза. Заметив нас, он моментально скрылся, а через несколько минут из-за крепости поскакало 6 хунхузов по направлению к югу. Когда мы окружили крепость и вошли во двор, то там почти ничего не нашли из оставленного нами накануне. Хунхузы за ночь почти все перевезли неизвестно куда. Мы долго обыскивали и нашли только несколько зарядных сумок и патронташей, два свистка и в обмазанной глиной корзине порох и еще кое-какой хлам. Солдаты при обыске стали рыться в разном мусоре и нечаянно подожгли одну фанзу. Мы хотели было потушить огонь, но побоялись, потому что кое-где были маленькие взрывы. Собрав всю команду, мы вернулись в дер. Пуцегову, чтобы посоветоваться, как нам донести теперь о том, что мы все ночью прозевали и упустили из рук. В это время раздался сильный взрыв, а за ним немедленно и еще два взрыва. Выскакивая, мы думали, что это стреляет японская батарея, незаметно подъехавшая к нам, когда мы отходили -103- к Пуцегову. Но, когда мы взглянули по направлению к крепости, то увидели над ней высокие столбы всевозможной пыли, дыма и пламени. По-видимому, был взорван пороховой погреб. Пожар, начавшийся при нашем отъезде, распространился по крепости и дошел до порохового погреба. Узнав причину взрыва, мы хотели вернуться в фанзы, но в это время заметили несущуюся к нам с севера какую-то кавалерию, около сотни. Мы, было, скомандовали „в ружье“ и „занять места для встречи неприятеля41, предполагая, что это объехал нас противник и появился у нас с тыла. Но когда кавалерия приблизилась, то мы увидели, что это летят к нам наши, и действительно, оказалось, что это прибыл наш начальник отряда со своей сотней. По приезде его, мы опять поехали к крепости, осмотреть, что там случилось. Оказалось, что под одной фанзой был пороховой погреб, который своим взрывом уничтожил ее до основания и даже задел половину и другой фанзы, сбив все на сторону. Начальник отряда приказал закопать трупы убитых хунхузов и очень жалел, что нет ни одного пленного, так как те 4 хунхуза, которых мы отправили к нему ночью, по дороге хотели совершить побег и бросились с моста в воду. В них, конечно, посыпались выстрелы, а так как они были связаны между собой косами, то стали тонуть, и все потонули. Оружие доставили в целости, а из 14 лошадей двух самых лучших упустили. Начальник отряда благодарил меня за распорядительность и храбрость и велел ехать в дер. Эрхотунь, чтобы выследить, нет ли и там такой же шайки хунхузов или каких-нибудь японских разъездов. Я немедленно собрал своих охотников, которых осталось у меня 18 человек, и отправился в путь. К дер. Эрхоту нь мы прибыли поздно ночью; было очень темно, вступать в деревню, не разведав ее, было опасно, почему я и расположился на поле, в лощине, и всю ночь мы наблюдали за деревней, охранив себя постами и держа лошадей в руках; но все обошлось благополучно.
30 марта. — Утром я послал два разъезда осмотреть деревни, которые были недалеко от нас, и только по возвращении разъездов мы, по всем правилам, въехали в деревню Эрхотунь. -104-
Тут мы отыскали брод через реку Ляохе, которым обыкновенно переправляются в Монголию. Хунхузов и японцев не было видно, а большая часть китайцев, опасаясь наступления, перебралась со своими семействами в Монголию. Для ночлега я, из осторожности, опять выбрал место в поле и вечером незаметно выехал из деревни.
31 марта. — Утром я послал донесение начальнику отряда обо всем, что я мог разузнать и что только китайцы переправляются через реку Ляохе в Монголию, но ни хунхузов, ни японцев не видно. С донесением я послал трех охотников, так как местность была опасная, и втроем ехать было надежнее, чем одному. Со мной осталось 15 человек. На ночь я выбрал новое место стоянки, немного подальше, чтобы китайцы не заметили нас и не донесли японцам и™ хунхузам, что всегда можно было ожидать от них. Ночь прошла хорошо, но мною приняты были все меры предосторожности; курить свободно нельзя было, а пищу варили днем в деревне, в фанзах.
1 апреля. — Сегодня утром прибыли обратно мои молодцы, которых я посылал с донесением. Они привезли мне приказ вернуться назад к отряду. Я собрал охотников и благополучно вернулся к своей старой деревне, где находился начальник отряда со своим штабом. По прибытии туда я удостоился массы благодарностей от начальника отряда и других офицеров, и мне был обещан крест 2-й степени.
2 апреля. — Утром получили приказ вернуться по своим полкам, так как наше место займет 51 драгунский Черниговский полк, и мы часов в 7 уехали назад. По дороге произошел такой случай. Я, взяв с собой 12 человек охотников, поехал с ними в головном разъезде и ехал в расстоянии одной версты от всего отряда. Выехав из одной деревни, мы заметили, что в стороне, на бугорке, стоят чьи-то лошади и казаки, и офицер-топограф снимает карту местности. Когда они нас заметили, го, приняв нас за японский разъезд, скорее сели на лошадей и моментально скрылись. Мы, в свою очередь, признав их за скрывающихся японцев, бросились вслед за ними в погоню. Но когда доехали до того места, где они снимали каргу, то по оставленным ими вещам узнали, что -105- это были действительно наши казаки с топографом, и вернулись на свою дорогу, а через некоторое время и топограф с казаками появились продолжать свое дело, узнав в нас русский разъезд. Когда же мы проехали еще верст 6, то услышали уже, что где-то кричат: „Здравия желаем, ваше высокопревосходительство !“ — и затем этот крик повторился, но где кричали, нам из-за бугорка не было видно. Выскочив из-за него, я увидел, что наши войска занимают новые позиции, и командующий 2-й армией генерал К. объезжает их в сопровождении своей свиты. Я тогда со своим разъездом приостановился и, дождавшись отряда, присоединился к своей команде, где передал поручику О., что близко находится командующий 2-й армией. Тогда мы оправились, подтянулись и молодцевато прошли мимо генерала, как раз стоявшего у нас на пути. Он поздоровался с нами, похвалил за бравый вид и за уничтожение хунхузов. Он уже знал, как была разбита эта шайка, и пожал руку поручику О. и мне. После этого мы проехали дальше, к дер. Кандиофань, и здесь сделали привал, во время которого сварили себе обед из кур, купив их дорогой по 25 коп. за штуку: пришлось по одной курице на каждого два охотника. После трехчасового отдыха мы поехали дальше, в штаб 6 Сибирского корпуса, куда и прибыли часов в 8 вечера и поместились при полку в нашей старой фанзе.
3 апреля. — Утром меня позвали к командиру полка, чтобы я лично объяснил ему, как я взял крепость хунхузов. Я все подробно объяснил, и он очень благодарил меня и сказал: „Большая вам благодарность за 12 лошадей, которые присланы вами, а также и за две арбы; у нас в обозе много не хватает лошадей и повозок, и это как с неба свалилось. Теперь вы получите 2-ю степень Георгия; 3-я уже в приказе отдана, да не рискуйте очень своею жизнью, а то Бог знает, что, может быть, могли ведь и вас так же ранить или убить, как Толкачева“. Тогда я доложил ему, что меня хотят взять в Монголию, для тайной разведки, на несколько дней, по приказанию корпусного командира. Предполагалось ехать с подъесаулом Г., который пожелал меня взять с собой, как опытного разведчика, да, кроме того, я был уже там и знаю, -106- где есть переправа через реку Ляохе. Командир полка сказал, что мы завтра идем на передовую линию в Сипингай, и он меня не пустит, так как нам самим нужно будет делать разведки и вылазки, и написал записку генералу Б., чтобы меня не брали из полка. После этого я простился с полковником и написал реляцию отличившихся девяти человек. О себе упомянуть тоже не забыл и подал списки через есаула С. в штаб корпуса.
4 апреля. — Утром было приказано нашей бригаде выступить в 8 часов в местечко Сипингай, чтобы сменить там первую стрелковую бригаду и занять их позиции.
Мы двинулись в путь, а нашей конно-охотничьей команде было приказано выйти на 2 версты вперед, в авангардном порядке, и на пересечениях дорог оставлять маяки для указания направления, куда прошли впереди идущие войска.
Мы пошли дорогой, которая была хотя и дальше, но хорошая, а генерал повел свою бригаду ближайшей. Пехота, обозы и кухни пошли вслед за нами. Часов в 12 полил такой дождь, что через 10 минут насилу вытаскивали ноги из грязи. Таким образом, дошли до реки Шахедза и с большим трудом переправились через нее, так как вода после дождя очень быстро прибывала, и берега были такие топкие, что некоторые лошади попадали и завязли в грязи, так что пришлось вытаскивать их веревками. Артиллерия и обозы сделали большой круг, чтобы переправиться через мост. Так мы прошли Сипингай и остановились в дер. Шооншоузо, где и сменили 19-й и 20-й стрелковые полки.
5 апреля. — С утра лил дождь. Нас послали в разъезды по передовой линии. Я ездил осмотреть впереди лежащую местность и обратил внимание на то, что между нашим правым флангом и стрелковым левым имеется пустое пространство, никем не занятое. По возвращении, я доложил об этом генералу Б., и тот приказал занять это место нашей команде.
Пока я ездил по позиции и возвратился обратно, поручик О. успел уже заболеть, и занимать опасный пост с командой пришлось мне одному.
Был уже вечер, и стало совершенно темно, почему я не -107- успел расставить посты, и всю ночь пришлось разъезжать взад и вперед, делая разъезды то до нашего правого фланга, то до стрелкового левого. Я разделил команду на 4 разъезда, и разъезд за разъездом сновал взад и вперед, чтобы как-нибудь не пропустить неприятеля.
6, 7 и 8 апреля. — Утром я занял пустое пространство между флангами дугообразной линией сторожевых охранений на расстоянии пяти верст. Сделал 3 заставы и от каждой заставы выставил посты. Ночью для связи высылал разъезды, а днем на крышах фанз ставил часовых для наблюдения за деревнями, занимаемыми нашими заставами и называвшимися одним именем Шооншоудзо. Таким образом, мы простояли гут до 9 апреля без всяких приключений. Японцы не показывались, и лишь изредка бродили вокруг мародеры разных частей войск, стоявших позади нас в резерве.
9 апреля. — Сегодня, часов в 11 дня, ко мне прибегают три китайца, падают на колени и говорят: „Салдуза чушка кантрами, тоу тоуза карапчи, пшполя давайла лянго ма лая, капитан Шанго!“ — т.е.: „Солдаты свинью убили, картошки украли, подзатыльников надавали, на двух лошадях прибыли, начальник хороший!11 — и просили меня заступиться за них. Я сел на коня и с тремя охотниками поехал с ними в их деревню Сейтанга, находящуюся сзади от нас в 1 1/2 верстах.
По дороге мы увидели двух нагруженных мешками лошадей и идущих рядом с ними четырех солдат. Когда их задержали, я осмотрел мешки, и в них оказались три убитых поросенка, две курицы, мешок чумизы и мешок картошки. Они сказали, что все это они купили у китайцев, а китайцы твердят одно и то же: "Карапчи пилюли давайда" — т.е.: „Украли и били“. Но, кроме этого, китаец указывал еще на свой халат и па солдата, говоря: „Карапчи, карапчи“... Я осмотрел остальные мешки с чумизой и нашел в них два халата, штаны и платок. Вытащив их из мешка, я спросил солдата: "А это зачем? Тоже кашу варить?". „Никак нет, это китайцы нам так дали, а мы продадим китайцам же в другом месте, потому что деньги на Пасху нам нужны, вот они и подарили"... "Врешь, — говорю. — они тогда не пришли бы ко мне жаловаться". Тогда один из них начал было объяснять: -108- "Нас батарейный командир послал для праздника приготовить"... Но его перебил другой: "Нечего путать командира, ведь мы ушли тайком, он ничего не знает. Мы лучше уплатим, сколько стоит". "Ну, — говорю, — платите!" Китайцы утверждают, что все это стоит 20 рублей, а у солдат было всего 15 руб., тогда я взял эти 15 руб. и отдал китайцам в уплату за свиней, а картошку, чумизу и халаты возвратил им обратно и солдат отпустил; это были солдаты 10 артиллерийской бригады 5 батареи. Доносить на них я не стал и поехал в свою деревню. По дороге смотрю, в соседнюю деревню приехали солдаты на 2-х парных подводах и 30 лошадях верхом и забирают чумизу, гаолян, горох, словом, все, что ни попадало под руку. Но оказалось, что когда они все, что надо было, забрали, то китайцу дали на подпись готовый счет на 68 рублей; китаец, ничего не понимая, подписал, а они ему вместо 68 руб. дали 3 руб. и уехали. Тогда китайцы подбежали ко мне, плачут, кланяются и, показывая на солдат, объясняют, в чем дело. Я их остановил и потребовал объяснения. Но старший фейерверкер С. заявляет, что он уплатил сполна 68 рублей, китаец же говорит, что получил только 3 рубля. Тогда я собрал 5 человек китайцев и, дав им 6 человек охотников в конвойные, всех послал к батарейному командиру, куда они должны были вести фураж. Видя, что дело принимает плохой оборот, мародеры стали просить прощения и у меня, и у китайцев и уплатили им недоданные 65 руб.
Это была только одна из многих мошеннических проделок наших солдат, но, к сожалению, не все они ловились подобным образом.
Ночь прошла благополучно, без всяких тревог, а китайцы, в благодарность за оказанную им помощь, прислали моим охотникам кур и яиц.
10 апреля. — Часов в 12 дня ко мне прибежали китайцы и кричат: "Капитан Шанго! Салдаза пушанго карапчи!" И один из них показал мне свою избитую физиономию с размазанной по ней кровью. Все они пальцами указывали на южную сторону. Из китайских слов я понял, что солдаты их ограбили и избили, но, судя по указанию на юг, я подумал, -109- что это сделали японцы, и живо приказал моим охотникам быть готовыми, а сам стал смотреть в ту сторону в бинокль и увидел, что идут девять русских солдат и прямо на нашу деревню. Все несут что-то за плечами. Когда они заметили, что мы стоим возле деревни и ждем их, то стали расходиться в разные стороны и хотели убежать, но я приказал своим охотникам догнать их и привести на заставу ко мне, что и было немедленно исполнено. Когда их привели, то у них в мешках оказалось: у одного — зарезанные куры, у другого — 5 уток, из которых две уже задохнись, у других — яйца и разный хлам (халаты, платки и пр.), а у остальных — свиное, не опаленное еще мясо. Они убили свинью и разделили ее на 4 части, а один нес еще большой горшок бобового масла. Видя, что дело плохо, они согласились уплатить китайцам и стали собирать деньги, но набралось у них всего 7 рублей. Этих денег было мало, и я, передав деньги моим 12 охотникам, приказал им доставить при записке мародеров и жалобщиков китайцев к генералу В. Мародеры принадлежали Люблинскому полку.
Приказание мое было исполнено в точности, и охотники привезли мне от генерала Б. записку, в которой он благодарил меня за оказание помощи бедным китайцам и за поддержание порядка в моем районе.
11 апреля. — Утром рано, едва только рассветало, я услышал где-то три одиночных выстрела, затем еще два, и тогда понял, что они раздавались из деревни, находящейся на юге от нас. Не разобрав еще, чьи это выстрелы, я подумал, что, вероятно, японцы подобрались к нам. Я скомандовал: „По коням садись!“ — и сам, сев на коня, поскакал с охотниками по полю оврагом к деревне. Только что стали мы подъезжать к ней, как раздались еще три выстрела, и теперь я уже по звуку узнал, что это стреляют русские. Подъехав ближе, мы увидели, что четыре солдата бегают за свиньей и стреляют в нее из винтовок. Свинья визжит и кувыркается, так как она была уже ранена, и одна нога перебита. Я закричат на них: "Что вы делаете? Брось, не смей стрелять!". И хотя они и неохотно послушались меня, но, видя, что со мной была команда охотников, покорились и прекратили охоту за -110- свиньей. Ко мне прибежали китайцы, старухи и дети и, плача, крича и кланяясь, повели меня во двор, где я увидел двух небольших убитых свиней и трех зарезанных кур. Я спросил мародеров, какого они полка, и оказалось, что это люди пешей охотничьей команды 34 пехот. Минского полка. Я спросил их, для чего они так сделали, и куда ходили, что оказались тут. Они ответили, что их послал прапорщик Г. приготовить чего-нибудь к празднику Св. Пасхи. Но я уже знал, что они все так говорят и лгут, ссылаясь на своих начальников. А потому, написав донесение генералу Б., я отправил под конвоем и мародеров, и жалобщиков китайцев, вместе с убитыми свиньями и зарезанными курами, к бригадному командиру.
Кур и свиней положили на арбу, мародеров поставили за ней, а конвой расположился с боков и сзади и, таким образом, все двинулись в путь. Бригадный командир отправил мародеров под конвоем в полк, а свиней и кур приказал заведующему кухней принять но весу мяса по 5 руб. за пуд.
По возвращении ко мне охотников, к нам пришла на смену пешая охотничья команда и одна рота 164 Закаталъского полка, который сегодня ночью сменил наш полк на позиции. Нам приказано было смениться завтра, т.е. 12 апреля.
12 апреля. — Утром, к 8 часам, я собрал всю команду в занятой мною деревне для того, чтобы отправиться к полку в резерв, к городу Мамакай. Китайцы, узнав, что мы уезжаем, сильно жалели о нас.
В 9 часов мы оставили свою сторожевую службу у Шоо-шоудза и тронулись в путь. Пройдя полдороги, мы сделали привал. Вечером, часов в 8, мы прибыли на старое место, но полка уже не застали: он перешел на новую стоянку, в деревню, отстоящую верст на 5 к северу от этого места. Мы повернули влево и благополучно прибыли в полк, где и расположились в двух небольших дворах; сами мы заняли две фанзы, в которых удобно поместились и, раздевшись, легли спать.
13 апреля. — Утром, после уборки лошадей, мы поехали в обоз I разряда за фуражом, но там его не оказалось. Тогда я послал 20 человек при ст. унтер-офицере купить фураж, а остальным приказал получше устроить двор для лошадей и поставить их по порядку, как должно быть по-кавалерийски, что и было прекрасно исполнено.
14 апреля. — Сегодня у нас исповедовались те, кто не успел раньше, а потому и наша конно-охотничья команда тоже была у исповеди. Наш полковой священник служил в 10 артиллерийской бригаде, где тоже многие исповедовались. На исповедь мы ездили верхом, так как туда было верст 7.
После исповеди мы с поручиком О. и заведующим обозом 1 разряда поручиком К. ездили закупать фураж, причем захватили с собой охотников и обозных. Фуража купил много и очень дешево: гаоляновое зерно — по 60 коп. за пуд, а чумизная солома — по 1 коп. за сноп; по справочной же цене гаоляновое зерно стоит 1 р. 20 к. за пуд и чумизная солома— по 5 руб. за сотню снопов.
15 апреля. — С утра мне приказано было взять 30 чел. охотников верхом и вместе с поручиком К. поехать по деревням, забрать купленный вчера и еще не забранный фураж, и прикупить еще на несколько дней, потому что поблизости купить будет не у кого, так как все деревни около дороги были уже объедены. Да, кстати, приближалась Пасха, и надо было устроить так, чтобы в первые дни нам не пришлось покупать фуража. Вечером я получил жалованье за апрель и две посылки из Москвы от сестер, чему я был очень рад, так как теперь было чем разговеться, и разговеться российским кусочком, присланным из родной семьи, из рук дорогих сестер. Все это наводило меня невольно на мысль, почему это я так далеко от родной семьи, и нет мне возможности разговеться в домашнем кругу моих родных... В одной посылке были присланы: водка, закуска, конфеты и много русских папирос, а в другой были белые кителя, три пары новых погон, портупея, темляк, кушак, фуражка, иконочка Иверской Божьей Матери и часы, которые мне были очень нужны: в эту же посылку было вложено и письмо, и, развернувши все присланное мне, я далеко-далеко унесся мечтами в гот далекий край, откуда пришли мне эти вещи, к тем лицам, -112- которые любили меня, покупали и упаковывали все присланное мне на далекий театр войны.
17 апреля. — Сегодня с утра весь полк начал готовиться к завтрашнему великому и радостному дню Светлого Христова Воскресения. Хотя и нечем было его хорошо отпраздновать, но все-таки каждый стремился, насколько возможно, торжественней встретить этот праздник всех праздников. Но, как на грех, получился очень нас опечаливший приказ: нам приказали перейти в другую деревню, а наше место уступить 220 Епифановскому полку. Все неохотно стали собираться, потому что здесь все уже прибрались, и все уже было готово для встречи праздника, а в другой деревне нужно было все наново устраивать. Но делать было нечего, и мы перешли в назначенную нам деревню. В пей было всего 4 фанзы, которые и заняли наши начальники, а нам пришлось поместиться в палатках. Я расположился во дворе, вместе с охотниками. Там был полуразвалившийся сарайчик, в котором я отгородил палаткой угол для себя и устроил из камня, которым китайцы выжимают бобовое масло, столик и на нем установил, покрыв его предварительно циновкой и палаткой, все присланное мне из Москвы угощенье, а самое главное — бутылочку „монопольки" с белой головкой и 3 штуки яиц, которые были даны на охотничью команду китайцами. Спасибо, что они дали нам яиц, а то к Пасхе яйца продавались по 8 руб. сотня, так что в полку солдатам досталось по одному яйцу на каждые три человека, а у нас на каждого охотника по два яйца. Жаль только, что не было белого хлеба, взамен кулича. Приготовив все, что было возможно, я растянулся, да на новоселье так крепко заснул, что чуть было не проспал всю заутреню, и застал только конец ее, так что едва успел похристосоваться со священником. По окончании богослужения командир полка пригласил к себе всех офицеров и прапорщиков разговеться. Мы все собрались, похристосовались, выпили, закусили, а в это время полковая музыка играла туши, марши, попурри и др. веселые пьесы, чтобы, насколько возможно, развеселить собравшееся общество. Но многих она не могла развеселить, так как, несмотря на веселую музыку, в голову лезли не веселые -113- мысли, а наоборот — грустные вспоминания. Почти каждый думал: „Эх, война, война! Зачем ты нас держишь в этой дальней Манчжурии! Так ли бы справлялся нами этот великий праздник в России, в кругу родных, в кругу' друзей! А здесь... Да и там, дома, у многих невесело: у многих отняты мужья, отцы, братья, о которых теперь еще больше нашего скучают а, может быть, и плачут, глядя на незанятое место у пасхального стола, не зная, жив ли тот, кто должен его занимать; может быть, он уже убит, или, весь израненный, стонами встречает и провожает этот великий день, или еще хуже, изувеченный и искалеченный, не в силах далее и стонать, и лежит живым мертвецом, не сознавая торжества наступающего дня. С такими тяжелыми мыслями в душе все вскоре простились с нашим добрым командиром и разошлись но своим палаткам.
17 апреля. — Вернувшись в мой сарайчик, я пригласил к себе своего заведующего поручика О. и, похристосовавшись с охотниками и поздравив их с праздником, уселся с ним за импровизированный столик; еще выпили и закусили, поболтали кое о чем, и он ушел к себе, а я лег спать. Но не спалось мне, в голову лезли неотвязные мысли.
Немного погодя, мне принесли письмо с дорогой родины от сестер и 9-летней племянницы, сиротки, воспитывавшейся раньше у меня. Они поздравляли меня с праздником, звали на праздник к себе, и очень жалели, что меня нет с ними, а где-то далеко, на Дальнем Востоке, проливаю кровь за отчизну! Я прочел это письмо, и невольно слезы затуманили глаза, сердце мучительно сжалось, и мне безотчетно хотелось рыдать и хоть этим облегчить свою грусть и тоску, но, вспомнив почему-то слова песни: „... пей, тоска пройдет! — я пододвинулся к столику и, как и многие, быть может, в моем положении, стал выпивать и закусывать, чтобы поскорее отуманить голову... Но не успел я еще и выпить, как ко мне на помощь пришли мои товарищи, два зауряд-прапорщика, в гости; компания собралась веселая, и я было развеселился, да не надолго. Гляжу, входит поручик О. и говорит:
— А вы знаете новость? -114-
— Какую?
— А вот какую! — и показывает мне приказ, в котором говорится, что утром, 18 апреля, мы должны в полном составе выступить в отряд генерала М. для несения передовой разведочной службы, со всем имуществом и вьючными лошадьми. Вот так клюква! Вот так отдохнули и провели весело праздничек! Но делать нечего, нужно было распорядиться, чтобы к утру все было готово. Мы собрали охотников, объявили им о полученном приказе, о его содержании и приказали, чтобы все было в полной исправности. Заведующим нашей командой было выдано всем жалованье. К вечеру собраны были все охотники, находившиеся для ординарческой службы при штабах корпуса и дивизии, так что, в общем, составилась команда из 100 человек.
18 апреля. — Утром, перед выездом в поход, я хотел сдать свои деньги казначею, но его не оказалось, и я сдал их в количестве 270 руб. заведующему обозом I разряда капитану Г. и просил его, если меня убыот, то отправить их моей сестре П. в Москву. Пока я хлопотал с деньгами, лошади были напоены и накормлены, и мы, напившись сами чая и позавтракав, были уже совершенно готовы к походу.
Я скомандовал седлать лошадей и, когда лошади были оседланы, вся команда выстроилась в эскадронную шеренгу, справа налево, и я пошел доложить заведующему, что все готово. Тут же подошел к нам и командир полка, поздоровался и пожелал счастливого успеха в разведочной службе и счастливого пути. В 8 часов мы тронулись в путь.
Сильный ветер дул прямо в лицо и не давал свободно сидеть в седле. Так мы дошли до Сипингоя, где сделали привал, отдохнули, выкормили лошадей и, напившись чаю, в 3 часа пошли дальше в дер. Соонсоудзе. Там мы ночевали, но не раздеваясь, и даже едва ли кто спал, потому что было близко от неприятельской позиции, к тому же мы не знали, где именно он может находиться. Вместе с тем, ночь была темная и местность для нас совершенно незнакомая. Ночевали со всеми предосторожностями: вокруг всей деревни были расставлены посты, которые зорко наблюдали, чтобы японцы не напали на нас врасплох. В таком напряженном -115- состоянии мы провели всю ночь.
19 апреля. — На рассвете мы расседлали лошадей, чтобы дать им возможность отдохнуть и полежать без седел. Ночью было опасно расседлывать, так как, в случае какой-нибудь тревоги, в темноте легко могла произойти суматоха и паника, не то, что при дневном свете: оседлать можно в один момент. Напившись чая и позавтракав, мы в 9 часов собрались в путь и поехали в г. Чулешу, где должны были присоединиться к отряду генерала Т. В Чулешу мы прибыли к 4 часам дня. Генерал вышел к нам, похристосовался и, пожелав нам успеха в сторожевой службе, приказал переночевать в городе, а завтра ехать в деревню Эршелемпу, где мы должны будем поступить под начальство подполковника К. 10-го Оренбургского казачьего полка и нести сторожевую и разведочную службу. На ночь мы поместились во дворе, где стояла конвойная сотня генерала Т. Я, поручик О. и вольноопределяющийся Д. расположились втроем в маленькой фанзе и переночевали благополучно, а я за китайской свечкой даже написал два письма в ответ на полученные мной 17 апреля, и лег спать, не раздаваясь, при полной боевой амуниции. Солдаты спали при лошадях, под охраной часовых и дневальных.
20 апреля. — Утром, часов в 8, мы выехали с проводником казаком в деревню Эршелемпу. Казак вел нас разными оврагами и лощинами, чтобы незаметно пройти от внимательных наблюдений японцев. Так мы дошли до главной заставы, где находился подполковник К., и явились к нему. Он приказал нам сегодня отдохнуть, а завтра занять сторожевую линию и приняться за разведочную службу у деревни Эршелемпу. Мы поместились в одной фанзе с начальником отряда подполковником К. К вечеру приехали к нему 5 казачьих офицеров, которые занимали сторожевые посты и делали разведки.
Начальник позвал их к себе и объявил, что завтра нужно сделать набег на японскую заставу у деревни Дальний Эршелемпу. Этих деревень под названием Эршелемпу очень много на расстоянии 60 верст. Затем подполковник К. объяснил, что завтра утром, в 8 часов, мы выйдем с охотниками -116- и полусотней казаков, которые были при начальнике отряда; тех же, кто был на передовых заставах, приказано собрать на Мандаринскую дорогу, в лощину, к 9 часам, т.е. к нашему приезду к этой лощине. Получив приказания, все офицеры уехали по своим заставам, а мы объяснили нашим охотникам, что им нужно будет делать завтра, и что половина команды должна занять заставы, а другая участвовать в набеге на японцев.
Для того, чтобы безобидно разделить команду пополам, для двух разных целей, мы решили бросить жребий и приготовили два билетика: на одном написали: „Набег на японцев“, а на другом: „Застава", — и кому какой билет достанется, тому луда и ехать. При 1-й полусотне остался заведующий командой, как старший офицер, а при 2-й — я. В фуражку положили билеты, и один охотник вынул один для меня, а другой — для поручика О. Мне с моей полусотней досталось идти на заставу, а поручику О. — в набег. Увидя это, он весь побледнел, я же, видя его испуганный вид, предложил ему заменить ст о и идти с его полусотней в набег, а ему с моей полусотней занять заставы. Но он не согласился, говоря, что я и так уже не один раз заменял его и что ему даже стыдно за это. Так мы и остались при тех полусотнях, с которыми нам пришлось идти по жребию. Вечером легли спать, не раздеваясь. Вокруг деревни стояли охраной казачьи посты.
21 апреля. — Утром рано я вышел к охотникам и отдал приказание, чтобы все были готовы к 8 часам для выступления, и вернулся в фанзу. Гляжу, мой заведующий, поручик О., еще лежит в постели и держится за голову, говоря, что очень голова болит.
Я, зная его уже хорошо, промолчал. Тогда, немного погодя, поручик О. обращается ко мне и говорит: „Вот, вы, Федор Иванович, желали меня заменить вчера, так, если не раздумали, — пожалуйста, будьте любезны, замените! А то я совсем не могу долго сидеть на лошади при продолжительной езде, у меня ужасно голова болит, а на заставе все-таки легче, и для головы покойнее: нет столько тряски, а то моя голова...“. Я, конечно, согласился и сейчас же доложил начальнику -117- отряда о нашей перемене. Он одобрил наше соглашение, и мы вскоре выехали в поход и через час уже были на назначенном месте. Там нас ожидали уже 6 полусотен казаков с офицерами. Поручик остался здесь, на заставе, а я приказал своей полусотне облегчить лошадей, т. е. снять вьюки и оставить их на заставе, для того, чтобы, в случае нужды, лошадям было легче бежать.
Начальник отряда собрал к себе начальников разъездов и объяснил всем, как кому ехать, по какой местности и в каком направлении. Было сказано так: сбить противника с передовых постов и захватить большую деревню Эршелемпу, которая стояла на Мандаринской дороге. Там была, как предполагают, японская кавалерийская застава. Мне с моими охотниками приказано наступать по Мандаринской дороге, прямо на эту деревню, а казакам: 2 полусотни — с одной стороны, и 2 полусотни — с другой, обойти неприятелю в тыл, и во что бы то ни стало взять эту деревню. Начальник отряда подполковник К. оставил при себе одну сотню казаков в резерве и сказал, что если кому будет нужна помощь, то он из своего резерва вышлет поддержку. Он с резервом шел недалеко и мог видеть все происходившее у нас.
Лишь только выехали мы из лощины на возвышенное место, как раздались выстрелы, и по нашим разъездам посыпались японские пули, но редкие и безвредные, потому что японские часовые, улепетывая от нас, стреляли прямо с лошадей и на ходу. Таким образом, мы выгнали их из двух деревень и прогнали в деревню, которая стояла на Мандаринской дороге. Заняв вторую деревню, которую только что очистили японцы, я спешил охотников и открыл огонь по дер. Эршелемпу, в которую, отступая, собирались японские разъезды. Но ту г прискакал ординарец от начальника отряда и передал приказание наступать на деревню, где засели японцы. Я приказал коноводам держать лошадей, по шести каждому, т.е. усиленным спешиванием, и поставил их за деревушкой, в овраге, а с остальными перешел в наступление пешим строем, хотя лично сам и два охотника, заменяющие ординарцев, ехали верхами, дабы в нужный момент иметь возможность послать донесение. Мы стати перебег ать частями -118- под прикрытием лощины, так что японцы, хотя и стреляли, но не могли никого поранить или убить. Но когда мы вышли на более открытое место, то моментально двое были ранены. Тогда я соскочил с лошади и подбежал к бугорку, приказав и всем охотникам также спешить в закрытое место, под небольшой бугорок, и усилить огонь по японской деревне. Деревня эта была уже очень близко от нас, всего шагов около 500.
Когда все охотники подползли к бугорку, я выглянул, чтобы рассмотреть, где и как удобнее можно будет перебежать дальше. Но лишь только я поднялся, как пуля ударилась мне в правую ногу выше колена и перебила кость. Удар был такой сильный, что я не смог даже вскрикнуть: у меня дух перехватило, и я упал. Видя это, ко мне подбежали два охотника, сняли с меня револьвер и шашку, связали две винтовки револьверным шнуром и портупеей и на этих импровизированных носилках хотели унести меня, но идти нельзя было, так как пришлось бы пройти довольно большое открытое место, где все равно мы все были бы убиты, так как с тяжелой ношей скоро не пробежать это открытое пространство, и я решил остаться на месте и лежа руководить боем, пока к нам на помощь не подоспеют казаки, которые должны были окружить деревню. По казаки долго не являлись, почему я заключил, что они отбиты, и послал одного охотника за помощью к начальнику отряда. Но лишь только он сел на лошадь, как лошадь была ранена и тут же упала. Тогда другой охотник побежал пешком к коноводам, но не добежал, так как его убили японцы, зашедшие уже с другой стороны и начавшие бить по нас продольным огнем. Тут у нас моментально стати вскрикивать то тот, то другой раненый, и унести меня уже не было никакой возможности. Я закричал, чтобы мне подали мою лошадь, думая уехать как-нибудь верхом. Но только вывели ее из оврага, как она жалобно заржала и упала, потом еще раз поднялась, закружилась и грохнулась бездыханная на землю. Помощи ни откуда не видно, а тут еще слышу крик: „Вот, вот японцы обходят!“. Я взглянул и закричат: "Братцы! Спасайтесь скорее, кто может, да и меня возьмите, тащите как-нибудь". Но не -119- успел я и договорить это, как уже ни одного охотника возле меня не было. Все они бросились куда-то назад, и около меня осталось только трое убитых и один раненый унтер-офицер, который хотел, было, помочь мне, но как раз его в это время ранили, и он кое-как уполз от меня в овраг, думая этим как-нибудь спасти свою жизнь. Но было уже поздно, японцы бежали близко от нас и кричали: „Ой! Ой! Гана, га-на, гоя, гоя!“, т.е.: „Эй! Эй! Вот, вот, они, они!“ — и стреляли по убегавшим охотникам. Пули сыпались градом около меня, и я думал, что наступили последние минуты моей жизни, и невозможно описать, какой хаос мыслей закружился в моей голове! Крестясь, я молился: „Христос Воскресе!“. Читал „Богородицу“, но слова не складывались в молитву, так как в это же время в голову назойливо, с лихорадочной поспешностью врывались воспоминания о моей прожитой жизни: родные, знакомые, полк со всеми товарищами и начальниками, и жажда жизни, страшная жажда все это еще видеть и слышать охватывали все существо мое... Мне было и жалко и страшно умирать, и я хотел молиться и в то же время вспоминал и жалел о том, с чем должен был навеки проститься... Между тем, пешие японцы обежали меня, и никто не заметил меня или же думали, что я мертв. Я сорвал с пальто погоны и бросил их подальше от себя, а ордена отцепил и засунул в карман, так как я неоднократно слышал, что японцы добивают офицеров и мучают ужаснейшим образом, в особенности же казачьих, за кого они могли и меня признать. Я поднял голову и увидел, что несется какая-то кавалерия. Приняв ее за наших казаков, которые должны были объехать эту деревню, я замахал фуражкой, желая, чтобы они заметили меня и спасли, но, при их приближении я узнал, что это была японская кавалерия, которая неслась прямо на наше побоище, и я, наверно, обнаружил себя фуражкой, и скоро буду убит, подумал я, и во мне опять заволновались чувства страха смерти и жажды жизни, и в голове закружились вихрем воспоминания, мешавшие мне даже творить молитву, которую я силился прочесть.
Вся эта конная орда проскочила мимо меня и понеслась догонять моих охотников. Но они были уже далеко и скрылись -120- за горизонтом. Тогда японцы вернулись назад и стали подбирать оружие, брошенное нашими ранеными и убитыми, подошли к моей лошади, сняли седло и уздечку и взяли еще двух раненых лошадей, стоявших в овраге. Далее, вижу, тащат ко мне двух убитых охотников. „Ну, — думаю себе, — еще одна секунда, и я погиб, погиб от мучительной японской казни!“... И у меня вдруг мелькнула мысль застрелиться. Я потянулся уже рукой за револьвером, который всегда был у моего пояса, но его не оказалось, и я вспомнил, что его не было потому, что его сняли охотники, когда шнуром и портупеей связывали две винтовки для носилок, которые и до сих пор валялись невдалеке. Но когда я пошевелился, то обратил внимание японцев на себя, и они целой толпой бросились ко мне, и один из них, желая, вероятно, поднять меня, дернул меня за руку кверху, да так сильно, что сдернул меня с места, и моя перебитая нога отшвырнулась в сторону, а я от внезапной сильной боли потерял сознание и не помню, что было потом и как меня унесли оттуда.
Очнувшись, я увидел, что лежу во дворе той деревни, на которую мы наступали, и тут же лежали 5 убитых и 17 раненых нами японцев, и стояло много японских солдат, а возле меня два офицера и фельдшер с перевязочными средствами. На перебитой ноге все было разрезано: и сапоги, и шаровары, — и сделана уже перевязка. Увидя, что я пришел в себя, оба офицера подошли ко мне и стали что-то говорить и протягивать руку, как бы подавая мне ее; они то протягивали ее мне, то принимали обратно, то вновь протягивали и как-то странно трясли ей передо мной, и я догадался и подал им свою. Они пожали ее и один из них что-то заговорил: „Си-кан, чуй? Шей? Той?“, т.е.: „Офицер? Чин? Корнет? Поручик?“ Я показал на офицерские погоны, которые были на мундире под пальто, но они и так уже видели их, когда приводили меня в чувство. Потом они указали мне в сторону. Я взглянул туда и увидел моего охотника унтер-офицера Степана Замараева. Он был ранен в левую ногу навылет через кость в то время, когда хотел помочь мне. Слава Богу, что его не убили! Все-таки веселее будет вдвоем, чем одному. Потом нам указали на наших трех убитых, которых хоронили -121- недалеко от деревни. Жаль мне было их всех, но одного в особенности: это был герой нашей команды ефрейтор Леонид Сергеев, кавалер 4 и 3-й степени Георгия, всегда отличавшийся храбростью во всех делах с неприятелем. Остальных двух я не мог разглядеть. Японцы нас туг ни о чем не спрашивали и не обижали, и приказали китайцам сделать из мешков какие-то носилки. Когда носилки были готовы, те же китайцы понесли нас под конвоем из пяти кавалеристов, которые следовали за нами и подавали нам воду, когда от жары и мучений пересыхала глотка. На этих носилках несли недолго. В какой-то деревне запрягли в китайскую арбу двух ослов и на ней повезли нас. Сколько горя, сколько мук пришлось перенести на этой проклятой арбе! Трясла она без милосердия, а так как подо мной ничего не было подостлано, то нога моя билась о доски и удержать ее не было никакой возможности. Она была переломлена и прыгала на досках, как плеть. Я мучился ужаснейшим образом, и, казалось, мученьям моим не будет конца, и я умру, не доехав до места. Я кричал на китайца: „Маманди, маманди!“, т.е.: „Подожди, подожди!“, — а японцы кричали: „Какойде, какойде!“, т.е.: „Поскорей, поскорей!“, — потому что было уже поздно, а ехать до города Чентофу, где был японский полевой госпиталь, оставалось еще верст 16. И, чтобы не запоздать до темной ночи в дороге, они торопили китайцев, и я от нестерпимой боли кричал, как безумный. К вечеру кое-как мы доехали до города Чентофу, и до самого госпиталя нас провожала большая толпа китайцев и японцев.
Когда въехали во двор и стали снимать меня с арбы, то потревожили ногу, и я опять от боли потерял сознание, а когда очнулся, то уже лежал на операционном столе, и около меня возились два доктора и офицер с переводчиком. Последние начали было расспрашивать меня о наших войсках, но доктор, ввиду моей слабости, воспретил им меня беспокоить, и они оставили меня в покое. Я спросил через переводчика у доктора, что с моей ногой. Он мне ответил, что у меня сильный перелом ноги с раздроблением кости, а на вопрос мой, неужели моя нога будет отрезана, доктор, покачав головой, заметил, что сегодня ничего нельзя сказать -122- определенного, но завтра будет известно, так как, если будет сильный жар, то придется ногу отрезать, потому что иначе может приключиться „антонов огонь“ — и смерть. Повыше перелома мне сделали подкожное впрыскивание, перевязали ногу, вложили ее в лубки и проволочную форму и отнесли меня в фанзу, где положили на разостланных двух одеялах на китайском кане. Лежать было очень твердо, и я попросил, чтобы мне дали матрац, но мне отказали, говоря, что на матраце переломленная нога не может хорошо и ровно лежать. Я лежал в фанзе один, а для ухаживания за мной приставили двух санитаров. О, господи! Как я мучался, лежа на этом твердом кане, но больше всего меня страшила мысль, что мне могут отнять ногу. Что буду я делать без ноги?... На что я буду годен?... И всю ночь я не мог уснуть от боли и от разных дум. Меня до такой степени устрашала эта мысль, что я и молился, и даже дал обет пройти на костылях от того места, где меня освободят из плена, до Москвы, для поклонения Иверской Божьей Матери, и так, не смыкая глаз, я дождался белого дня. -123-

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU