УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Никольский Е.А. Записки о прошлом

/ Сост. и подгот. текста Д.Г. Браунса. — М.: Русский путь, 2007

 

Предисловие
Часть I. Семья, школа, служба
Без отца
Начало военной службы
На Дальнем Востоке
Охота в Уссурийском крае

Часть II. Назначение в Главный штаб
Особое делопроизводство Главного штаба
О времени между войнами
Часть III. В Турции и Финляндии
На службе у султана Турции
В Финляндии. Оставление военной службы
Часть IV. Беженцы в Великую войну 1914-1918
Введение к IV части
Начало войны
Первые беженцы
Служба в передовом уполномочии по устройству беженцев
Страдный путь с беженцами через Пинские болота
Работа помощником товарища главноуполномоченного по устройству беженцев
Покупка хлеба и фуража в центре России Ревель. Революция. Смерть жены. Отъезд на Дальний Восток
Приложение
Краткое описание Святого Афона

 

Предисловие

 

Судьба, а быть может, беспокойный дух заставляли меня постоянно менять место моей жизни. Детство мое протекло в деревне в Финляндии, где учился в деревенской школе. Юношество прошло в Санкт-Петербурге и в Москве.
Самостоятельную жизнь начал на военной службе в городе Одесса. Служил в Польше, на Дальнем Востоке*. Затем — в Пекине (Китай) и снова в Польше**. Потом Санкт-Петербург, Македония (Турция), Финляндия, Белоруссия, Польша, Рига, Ревель, Владивосток, Харбин. Наконец, Калифорния — Сан-Франциско на берегу Тихого океана и Сан-Карлос.
Сначала военная служба, потом гражданская; опять военная и снова гражданская; наконец, эмигрант.
Как много перемен мест и деятельности! Как много разнообразного, подчас очень интересного я встречал и слышал! Мне кажется, что на склоне жизни я могу рассказать кое-что, возможно, почти никому в настоящее время не известное.
Быть может, вдумчивый читатель поймет тогда некоторые истинные причины проигранных царским правительством войн с Японией и Германией, причины падения Великого Российского государства.
Повествование захватывает период времени более пятидесяти пяти лет, мало касаясь личной жизни, рассказывая только про то, что видел и слышал, в чем сам участвовал.

Автор

 

Примечания


* Около границ России, Китая и Кореи. —Здесь и далее, если нет другой пометы, — примечание автора.
** Воспоминания о пребывании автора в Китае, а затем в Польше утеряны. — Примеч. сост. -7-
 

Часть I. Семья, школа, служба
Без отца

 

Мой прадед Григорий Маркелович был первым ректором Казанского университета, с 1830 года. При открытии университета он прочел первую лекцию о своих новых исследованиях бесконечно малых величин. Он был выдающимся математиком. В 1834 году по именному указу императора Николая I ректору Казанского университета профессору Г.М. Никольскому было даровано за заслуги перед Отечеством 2200 десятин земли в Бузулукском уезде Самарской губернии при селе Никольском.
Мой дед Маркел Григорьевич был инспектором рыболовства на реке Волге.
Отца своего, Александра Маркеловича Никольского, я не знал, так как он умер в ссылке в Архангельской губернии вскоре после моего рождения. Он был в конце 60-х годов замешан в политическом деле, известном под общим названием «Дело Худякова»*. <.. .>
Участники этого дела были судом приговорены к суровому наказанию — расстрелу, ибо все они были из дворян. Осужденные -9- были приведены к месту казни на Царицын луг в Санкт-Петербур-ге. Им завязали глаза, и воинский отряд уже ждал команды офицера, чтобы произвести залп, как вдруг прискакал на белом коне флигель-адъютант Его Величества и, размахивая белым платком, остановил казнь.


* Александр Никольский и Иван Худяков приходились друг другу свояками — их жены были сестрами. Дело Худякова было фактически частью дела Дмитрия Каракозова, неудачно пытавшегося 4 апреля 1866 года застрелить императора Александра II. После покушения были проведены многочисленные аресты. Были арестованы Дмитрий Каракозов и его друг Николай Ишип. Были арестованы обвиненный в соучастии Иван Худяков и его родственник Александр Никольский. Худяков действительно не раз помогал Каракозову, и, по-видимому, именно он дал деньги на покупку револьвера. По решению специально созванного Верховного Уголовного суда Каракозов был повешен. Николаю Ишипу, Ивану Худякову, Александру Никольскому и другим в последнюю минуту смертная казнь была заменена каторжными работами. Уже находясь в ссылке, Иван Худяков записал свои воспоминания. Есть свидетельства, что под конец жизни он потерял рассудок. —Примеч. сост.



Он держал в руке царский указ о помиловании всех осужденных с заменой казни различными наказаниями. Худяков был сослан на каторжные работы в Сибирь без срока, мой отец — в один из северных городков Архангельской губернии, где скоро умер. Мать моя, имея на руках меня, менее чем годовалого, не могла последовать за ним.
Одновременно с отцом была арестована и моя мать, и ее заключили в тюрьму в доме Александро-Невской части, что на Невском проспекте около Николаевского вокзала. Мне в это время было только три месяца, и меня взяла к себе дальняя родственница П.Е. Казакова, которая была акушеркой в клинике детских болезней профессора Красовского в Медико-хирургической академии*.
В тюремном заключении мою мать продержали продолжительное время**, стараясь доказать, что она была активной участницей группы Худякова. На самом деле мать никакого участия в политике никогда не принимала и даже ничего не знала в этом отношении про отца.
Как она мне рассказывала, ее в тюрьме все время спрашивали — куда девала какой-то конверт с бумагами, якобы данный ей на хранение отцом, чего на самом деле не было. Наконец, ей принесли пищевую посылку, в составе которой находилась булка, и в середине ее оказалась запеченной записка, написанная рукою отца и им подписанная. В этой записке он просил написать ему ответ, куда она спрятала данный ей конверт. Ответ она должна была незаметно заделать в остаток булки.
Внимательно рассмотрев записку, мать пришла к заключению, что она написана не отцом, но весьма похожим почерком, а потому ей стало ясно, что это проделка сыщиков. Она, проведя ночь в молитве, написала ответ: «Ты, кажется, сошел с ума, пишешь мне про какой-то конверт, который никогда не давал, и сам знаешь отлично,


* Впоследствии она поможет автору перебраться с Дальнего Востока в Санкт-Петербург и устроиться на работу. —Примеч. сост.
** Более шести месяцев. -10-


что я не знала ничего про твое участие в политике, из-за которого меня уже более полугода томят в тюрьме, наш ребенок не знает ни матери, ни отца, находясь в чужих руках».
Через несколько дней мать была освобождена, но оставлена под надзором полиции, который выражался в том, что где бы она ни была, должна два раза в год являться в полицию для регистрации, и без заявления последней не имела права уезжать с места жительства. Этот «надзор» продолжался почти всю ее жизнь и тяготел над нею, как страшное постоянное воспоминание о мучительных месяцах, проведенных ею в тюрьме.
Впоследствии заинтересованный жизнью отца, я отправился в публичную библиотеку в Санкт-Петербурге, нашел там «Дело Худякова». Из обозрения я узнал, что главное обвинение, выставленное против участников группы, заключалось в том, что все они находили своевременным учреждение при правительстве законосовещательного органа, составленного из членов, свободно выбранных населением. Через этот законосовещательный орган проходили бы все проектируемые правительством законы, была бы предоставлена как возможность законодательной инициативы, так и проверка государственного бюджета. Во всяком случае, группа Худякова мечтала несравненно о меньшем, нежели то, что впоследствии даровал Манифест Николая II.
Сестра моей матери Неонила Александровна была замужем первым браком за Худяковым, сосланным на вечную каторгу и там скоро погибшим. Вторично она вышла замуж за профессора Н.В. Соколова, химика, известного своими работами в области взрывчатых веществ не только в России, но и за границей. Он впоследствии заменил мне отца своею ласкою и полным сердечной теплоты отношением. Брат матери Владимир Александрович Лебедев был видным инженером, ближайшим соратником инженера Путилова по созданию металлургического завода, впоследствии «Путиловского». В.А. Лебедев первым приспособил локомотив к топке углем. Он умер от туберкулеза молодым, отправившись на средства казны для лечения в Каир.
После освобождения матери из тюрьмы ее, совершенно больную физически и нравственно, взял к себе ее дядя* Григорий Васильевич Назаров, богатый человек, живший в Финляндии. Он был многолетним арендатором огромного имения, принадлежавшего


* Брат бабушки. -11-


казенному Сестрорецкому оружейному заводу, и по договору пользовался всеми правами завода по отношению к этому имению; права эти были установлены законом Петра Великого и носили все признаки прав удельного владения. Назаров был человеком, увлекавшимся различными изобретениями и растратившим все свое большое состояние на применение их к жизни. Как говорит наша устная семейная хроника, Г.В. Назаров нашел быстрый и дешевый способ выработки стали*, секрет которого хотел купить инженер Путилов. Путилов предлагал 500 ООО рублей, а дядя требовал миллион, на этом они и разошлись. Г.В. Назаров решил сам построить металлургический завод для реализации своего изобретения, так как нужная железная руда нашлась на землях арендуемого им имения. Но судьба решила иначе. На постройку завода дядя истратил большие деньги, однако, не успев закончить строительство, скоропостижно умер, оставив матери и мне 3/,0 своего имущества. Хотя имущество и было расстроено, но при ликвидации удалось кое-что сохранить в виде приличного имения с винокуренным заводом при Красном Селе**. Это имение было выделено казной в собственность наследников Г.В. Назарова при передаче финляндской казне всех земель Сестрорецкого завода, находившихся в пределах Финляндии.
Мы жили у дяди в большом старинном доме, окруженном громадным парком посреди Красного Села.
Во время войны со Швецией*** Петр Великий имел свою главную квартиру в этом доме и бывал в нем наездами в продолжение долгого времени; вблизи дома Царь**** собственноручно посадил несколько лип, из которых впоследствии образовалась довольно большая роща, существовавшая до последнего времени. Из Орловской губернии Петр переселил восемь семей на земли около большого дома, и эту небольшую деревню он сам назвал Красное Село. Потомки этих восьми семейств умножились и образовали кроме большой деревни Красное Село еще три — Паркино, Развоз и Новая деревня.
Еще при жизни дяди, когда строили металлургический завод, необходимо было поднять часть местности, для чего привозили массу песка, который брали из большой песчаной горы, находившейся около проезжей дороги. Однажды ночью дяде приснился сон, что


* Бессемер открыл этот способ позднее.
** Кивинебский уезд Выборгской губернии.
*** 1700-1708 гг.
**** Император Петр I. -12-


его рабочие нашли в песчаной горе труп человека. Дядя в то же утро рассказал свой сон домашним. Через несколько дней рабочие действительно, разрывая песок, отрыли труп человека, обратившийся в чистом песке в хорошо сохранившуюся мумию, но без головы; по металлическим пуговицам, истлевшим остаткам одежды, шелкового шарфа и погон можно было заключить, что это был офицер петровского времени. Отсутствие головы давало возможность предположить, что здесь имело место преступление.
Как только дядя распорядился похоронить найденное тело здесь же на горе, как в ближайшую ночь ему приснилось как бы продолжение сна. Он ясно увидел, что голова зарыта под старой огромной сосной, стоявшей вблизи горы у перекрестка дорог, и во сне кто-то ему сказал, что все тело должно быть предано земле на кладбище. Этот сон произвел на дядю сильное впечатление. Он сам отправился с рабочими к сосне, и они действительно вырыли в указанном месте череп человека. После этой находки дядя в своем присутствии велел также вырыть уже похороненные останки на горе, их соединили с головою, положили в гроб и после отпевания в церкви похоронили на кладбище. Все члены нашей семьи и рабочие присутствовали при погребении.
Впоследствии, в продолжение всего моего пребывания в Финляндии, я всегда с чувством страха проходил и проезжал мимо старой сосны, под корнями которой долгое время было углубление в том самом месте, где была найдена голова. Особенно жутко мне бывало, когда приходилось проезжать мимо сосны в ночное время — я тогда заблаговременно закрывал глаза. Прошло много лет, и, возвратясь с Дальнего Востока, я поехал однажды навестить места моего детства и молодости. Старая сосна все еще стояла, и я опять испытал то же чувство жути, когда проезжал мимо нее поздно ночью. Как сильны в нас ранние впечатления!
У нас на скотном дворе отдельно находился огромный породистый бык, которого из-за его свирепости никуда не выпускали. Однажды, как мне рассказывала мать*, бык вышел из своего помещения и пришел к парадному крыльцу, у которого я играл с песком. Бык набросился на меня, стоявшего почти вплотную к стенке крыльца, и с такою силою боднул меня, что его рога, не причинив мне никакого вреда**, вонзились в деревянную стенку крыльца и


* Сам я, конечно, ничего не помню, ибо мне было тогда около трех лет.
** Я оказался точно между рогами и близко к стене. -13-


вошли в дерево настолько глубоко, что бык не мог их освободить и остался в таком положении. На дикое мычание быка прибежали люди и моя мать, которые были поражены тем, что я, улыбаясь, стоял пригвожденный к стене и хлопал по голове зверя. Мать подошла и вынула меня из рогов зверя совершенно невредимого.
Во время моей шестидесятипятилетней жизни в редкие короткие мгновения счастья и очарования я искренне благодарил Господа Бога за то, что на заре моего существования он не дал быку прекратить мою жизнь. Однако гораздо чаще в долгие тяжелые промежутки жизни, полные тяготы и разочарований, думал:
«Почему же Создатель нашел нужным не дать дикому зверю возможность вонзить свой рог в мое тщедушное тело? Неужели краткие дни счастья окупают бесконечно долгое несчастье?»
Вскоре после смерти Г.В. Назарова мы переехали в оставленное нам казной имение на берегу озера Юски-Ярви, где я провел детство до двенадцати лет. Ходил учиться в сельскую школу, основанную в Красном Селе моею матерью, а потом был отдан приходящим в Александровский кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Мечтою моего детства было сделаться моряком. Мы жили на берегу довольно большого озера, и я привык все время проводить на воде, плавая на парусной лодке самостоятельно с малых лет. К сожалению, когда мать повела меня к директору Морского корпуса и просила его принять меня*, тот во время разговора заметил, что я заикаюсь, и отказал, сославшись, что «заик не принимают». В Александровский кадетский корпус, где нашлась вакансия, меня приняли по экзамену во второй класс.
Александровский кадетский корпус был основан военным министром графом Милютиным, одним из самых образованных и либеральных людей царствования Александра II. Милютин был ярым сторонником освобождения крестьян от крепостной зависимости непременно с землей и принимал самое деятельное участие в работе комиссии по освобождению крестьян. В те времена в кадетские корпуса принимались только дети дворян и офицеров. По инициативе Милютина в Александровский корпус могли поступать дети всех сословий, не исключая евреев. Так со мною в классе были два брата Гринфельд. В армии также служили евреи — офицеры. Но через год после моего поступления в


* Пришлось особливо просить, так как в то время в Морской корпус принимали предпочтительно сыновей моряков, и притом только дворян. -14-


корпус вышло правительственное распоряжение предложить евреям в армии или принять иное вероисповедание, или уйти. Разрешалось перейти в любое исповедание, даже в нехристианское. Часть евреев перешла в лютеранство, а другие ушли со службы. Из Александровского корпуса ушли все евреи, которых было всего пять человек.
На постройку корпуса были затрачены немалые деньги, и он был лучшим учебным заведением столицы по своему внутреннему устройству. Дисциплина в корпусе была чрезвычайно строгая. Являться на занятия надо было ровно без четверти девять часов утра. Если кто опаздывал, хотя на минуту, и не мог представить достаточного оправдания своему опозданию, то отсылался домой*. Тотчас после прихода кадеты выстраивались в зале, и воспитатель подробно осматривал, чисты ли руки. Затем приказывал расстегнуть мундир и показать, чистая ли одета рубашка, вымыты ли хорошо уши, иногда снимались сапоги и осматривались ноги. После осмотра начинались уроки, которые продолжались до трех часов сорока минут с перерывами для перемен**. Малейшая шалость строго пресекалась. Правда, карцеров не было, розог тоже. Но авторитет воспитателей и преподавателей стоял чрезвычайно высоко, достаточно было одного окрика, чтобы шалость или проделка кадета была остановлена. Наказание обыкновенно состояло только в оставлении сидеть в классе по окончании уроков час или два. За проступки, связанные с нарушением истины или чести, полагался перевод в третий разряд по поведению и, как высшая мера наказания при оставлении в корпусе, срывание погон, которое считалось самым позорным наказанием и применялось крайне редко. В продолжение всего моего пребывания в корпусе оно было применено только два раза. При приведении в исполнение этого наказания выстраивались все классы, являлся директор корпуса, вызывал виновного кадета, объявлял его проступки и затем резким движением срывал с мундира погоны, которые нашивались обратно через время, объявленное директором.
Первый и второй классы составляли младший возраст, третий и четвертый — средний, пятый, шестой и седьмой — старший. Кадеты одного возраста занимали один этаж в здании корпуса. Коридоров не было. Двери классов выходили в большой зал. Классы


* Все кадеты были приходящими, пансионеров в корпусе не было.
** Перемены: малая — 4 мин., большая — 20 мин. -15-


имели по три отделения, кроме четвертого и седьмого. Четвертый класс имел четыре отделения, а седьмой только два. Таким образом, всего в здании было двадцать одно классное помещение и три возрастных зала. Кроме того, был огромный гимнастический зал, танцевальный, портретный и приемный. Прекрасны были и отдельные классы: рисовальный, физический с различными приборами и естественный с помещением для коллекций.
Директор корпуса, Генерального штаба генерал-майор К.М. Рудановский был суровый, бездушный человек. За ним слепо следовал и весь персонал воспитателей и преподавателей, хотя последние были одни из лучших в Санкт-Петербурге*. Преподавание наук велось, основываясь исключительно на строгом отношении к ученикам, заставляя их страхом готовить все уроки. Страх получения дурной отметки был единственным импульсом, который толкал усидчиво заниматься и исполнять все требования учителей. Установленная программа обучения проходилась не только полностью, но даже с большим избытком, и кадеты получали действительно глубокие, прочные знания. Когда по окончании корпуса я держал конкурсный экзамен в Электротехнический институт, то, не взяв за все лето ни одной книги в руки, выдержал экзамен третьим из двухсот восьмидесяти молодых людей, желавших попасть в институт. Настолько хороша была подготовка Александровского кадетского корпуса. Вероятно, в славе нашего корпуса надо искать причину, почему многие мальчики аристократических фамилий учились у нас несмотря на то, что среди нас были и разночинцы. Так одновременно со мной в корпусе учились граф Игнатьев, братья князья Барятинские, князь Голицын и другие.
Все в корпусе было, казалось, великолепно, но не было... души, не было сердечной ласки и тепла. Все время проходило в криках воспитателей, вроде того как любил выражаться воспитатель младших классов Моисеенко:
— Я вам покажу! — добавляя иногда в моменты особого раздражения: — Зас...цы!
Само преподавание было самое сухое. Большинство учителей во время уроков даже не улыбались. Уроки задавались в больших размерах не только в учебный период, но и на каникулярное время. Так, например, в четвертом классе я имел переэкзаменовку по


* Некоторые из них давали уроки детям Государя и великих князей. -16-


алгебре: преподаватель Рунге задал мне на лето 100 задач, самых трудных из задачника Давидова. По естественной истории кадеты должны были все лето собирать растения и составлять гербарий*, собирать бабочек и т.п. Кроме сухой науки нам никогда не говорили ни слова о любви к людям, к своей Родине, ни об исполнении долга, ни о чести, ни о добре, ни о зле, ни о том, что было хорошего в нашем народе. А его было так много! При блестящем образовании, знании языков мы не знали своей Родины России, не знали наших предков, нам ничего не говорили о патриотизме, о величии русского народа.
Обыкновенно каждые два года в феврале или марте месяце корпус посещал император Александр III, иногда с императрицей Марией Федоровной. Так однажды Государь и Государыня приехали к нам. Они обходили все классы, радушно беседуя с кадетами. Они пробыли в корпусе около двух часов. При отъезде Государя и Государыни кадеты, несмотря на запрещение воспитателей, бросились их провожать в переднюю и почтительно стояли в некотором отдалении. Швейцар снял с вешалки ротонду императрицы. Император заметил:
— Неужели никто из вас не может помочь императрице?
Все кадеты бросились к швейцару и, вырывая друг у друга, разорвали верх ротонды. Испугавшись этого, разбежались, а ротонда упала на пол. Государь, увидев испуг кадет, добродушно рассмеялся и сказал, поднимая ее сам:
— Кадеты! Ведь это подарок Сибири! Соболиная ротонда стоит сорок тысяч!
Я был в пятом классе, когда Александр III приехал в корпус один. У нас в классах не было кафедр, а стол для учителя стоял примкнутым к первой парте среднего ряда. Я сидел на этой парте с правой стороны, обращенный к двери. Государь вошел в класс, сел на стул, пододвинув его к моей парте, дал мне свою фуражку, сказав:
— Возьми и держи! — а сам стал слушать, что отвечает кадет, вызванный перед приходом Государя учителем немецкого языка.
Я стал рассматривать фуражку и был удивлен, что она была подбита внутри чем-то мягким и простегана черным шелком. Как-то невольно я надел фуражку Государя — она была настолько велика,


* Не менее определенного числа растений. -17-


что закрыла мне глаза. Вдруг я услышал смеющийся голос Государя:
— Посмотрите, как она ему велика!
Услышав эти слова, я опомнился, снял с головы фуражку и стал из-за парты, растерянно держа ее в руке. Около Государя стояло все наше начальство, а директор корпуса с испуганным видом строго смотрел на меня. В этот момент кадет окончил свой ответ. Государь, обратясь ко мне, спросил значение по-немецки нескольких слов, которые я, к счастью, знал, и он похвалил меня.
Уходя, Государь немного задержался около двери, и я слышал, как он обратился к директору со словами:
— Прошу, чтобы поступок кадета не имел никаких последствий.
В последующей моей сознательной жизни я не был приверженцем самодержавного строя, но не знаю, почему воспоминания, связанные с редкими посещениями корпуса Александром III, всегда вызывали и вызывают у меня сильное волнение, полное глубокой симпатии к этому Государю. Думаю, что мягкое, сердечное его отношение было настолько противоположно отношению начальства к нам, что теплота Государя запечатлелась на всю жизнь.
Когда я был в седьмом классе, к нам приехал наследник престола Николай Александрович. Он прослушал внимательно ответы кадета, вызванного учителем истории, но не задал сам ни одного вопроса. За все время пребывания в классе он не произнес ни одного слова и произвел на нас впечатление очень скромного и как бы стесняющегося человека.
Всегда после посещения корпуса Высочайшими особами директор нам объявлял, что Государь повелел нас распустить на три дня.
При переходе в седьмой класс впервые после многолетнего перерыва все кадетские корпуса в составе старших классов были вывезены на лето в лагерь около самого Петергофа, недалеко от известного Петергофского дворца, в котором обыкновенно проводила лето императорская семья*.
В это лето в Петергоф приезжал с визитом к Александру III недавно вступивший на престол молодой император Германии


* В лагерях нас прекрасно кормили, и мы проводили все время в строевых занятиях и гимнастических упражнениях, военных прогулках, купались в море и т.д. Времяпрепровождение было самое здоровое и приятное, причем мы нисколько не уставали. -18-


Вильгельм II. Вильгельм пришел в Петергоф на яхте «Гогенцол-лерн» в сопровождении небольшой эскадры. На пристани Петергофа он был встречен нашим Государем. Около пристани стояли в строю наши кадетские корпуса в составе: Пажеского Его Величества, 1-го, 2-го, Николаевского и Александровского. После обхода императорами строя кадет они оба сели в коляску и поехали во дворец окружным путем по аллеям чудного Петергофского парка. Нас же бегом по короткой дороге быстро перевели в знаменитую большую аллею фонтанов, в конце которой находился гигантский фонтан «Самсон». Здесь около самих фонтанов кадеты вторично встретили императоров.
Фонтаны перед Большим Петергофским дворцом устроены таким образом, что образуют сплошную аллею высоко поднимающихся многочисленных струй воды. В конце этой водяной аллеи перед большой лестницей, ведущей к балкону дворца, бьет фонтан «Самсон», извергая массу воды и омывая лестницу сильными струями. Когда все фонтаны пущены, создается незабываемое великолепное зрелище.
Император Николай I, который очень любил кадетов*, каждое воскресенье приглашал их к себе и приказывал под потоками воды фонтанов и под мощными струями «Самсона» в одежде взбираться на большую лестницу к балкону. Кто первым из кадет достигал площадки перед балконом, тот получал из рук ожидавшего его императора золотые часы. В наше время этого уже более не бывало.
Через два дня после прибытия императора Вильгельма нам был назначен парад, который должен был принимать германский император.
Перед двумя великими императорами, распространявшими свое влияние почти на весь мир, мы, кадеты, исполнили ряд воинских построений, произвели примерную атаку и всё закончили церемониальным маршем. Вильгельм хвалил нас громким голосом на русском языке.
После смотра мы возвратились в свои бараки и начали раздеваться, снимая амуницию. Барак, в котором находился мой взвод, был крайним по отношению к плацу, на котором проходил смотр. Вдруг совершенно неожиданно в наш барак вошли без свиты оба императора. Мы замерли у наших коек как были полуодетые. Рядом с моей койкой стояла койка графа Игнатьева, семью которого


* Они стояли в тех же лагерях-бараках, в которых находились и мы. -19-


и его самого хорошо знал Вильгельм. Он подошел к графу, поздоровался за руку и начал разговаривать с ним о его семье. Около Вильгельма стоял Александр III, который вступил в разговор со мной. Посмотрев на меня долгим взором, он спросил:
— А вы — не тот ли кадет, который в классе надел мою фуражку?
— Так точно, Ваше Императорское Величество, это был я.
— Насколько помню, я приказывал вас не наказывать. Было ли это исполнено?
— Мне никто не сделал никакого замечания, Ваше Императорское Величество.
— Как ваша фамилия?
—Кадет Евгений Никольский, Ваше Императорское Величество.
Государь хотел задать мне еще какой-то вопрос, но в этот момент Вильгельм закончил разговор с Игнатьевым, и оба императора прошли далее по бараку к выходу.
Вопрос Государя о фуражке поразил меня остротою его памяти. Впоследствии мне говорили, что вообще все Романовы отличались замечательной памятью, а особенно Николай II.
На следующий день на море вблизи Петергофской пристани был зажжен фейерверк в честь тезоименитства императрицы Марии Федоровны. Тогда говорили, что он обошелся в 60 000 рублей. Все пиротехники и Военно-Пиротехническая школа работали более полугода, изготовляя небывалый в истории огненный фейерверк. Действительно, это было удивительное зрелище. Все ракеты, огни, «тучи» римских свечей* пускали и жгли на плотах на море. Складывалось впечатление, что миллионы огней исходили из морской пучины. А закончилось все появлением на небе огромного вензеля двух императоров и императрицы**.
Мы, кадеты, стояли во время фейерверка около беседки «Монплезир»***, из которой любовались представлением царственные особы с особо приглашенными.
На другой день состоялся большой смотр войск в Красносельском лагере, где были собраны войска как Петербургского военного округа, так и войска, подошедшие из других мест. На этом параде произошел следующий интересный случай.


* Вид фейерверка. — Примеч. сост.
** Не следует забывать, что в то время еще не было электрического освещения.
*** Беседка «Монплезир» была построена во времена Екатерины II. -20-


Накануне перед парадом Александр 1П назначил Вильгельма шефом Выборгского пехотного полка, который должен был участвовать в параде. Вильгельм на параде был одет в форму этого полка. Когда полк начал проходить церемониальным маршем, император Вильгельм встал перед полком своего имени и, проходя мимо императора Александра III, салютовал ему. Затем он сделал «заезд» и встал около нашего Государя. Рядом, как следовало по уставу, встал и командир полка. Тут Вильгельм заметил, что Выборгский полк имеет серебряные трубы. Он обратился к командиру полка с вопросом:
— За какой подвиг мой полк получил серебряные трубы?
Командир полка растерянно замешкался.
— Отвечайте, полковник! — приказал Александр III.
— За взятие города Берлина, Ваше Императорское Величество! — был его ответ.
После ответа командира полка Вильгельм повернулся к императору Александру и, протягивая ему руку, сказал:
— Теперь этого более не будет! — желая, видимо, подчеркнуть, что Германия и Россия в настоящее время так дружны, что вражды между ними более быть не может.
Незадолго до окончания мною корпуса моя мать продала наши 3/10 части имения в Красном Селе и все вырученные деньги доверила своему брату Александру Александровичу Лебедеву. Он уверил ее, что имеет возможность поместить их в верные руки под довольно большой процент. Из всех денег мать оставила 800 рублей, предназначив их для меня к тому времени, когда я закончу образование, и положила их в банк на мое имя.
Дядя вскоре простудился и заболел скоротечной чахоткой. За две недели до кончины он позвал меня к себе и обратился со следующими словами:
— Деньги сестры и твои я взял лично себе и выдал вам подложный документ от имени несуществующего лица. Проценты на капитал я платил вам сам. Хорошо знаю, что умру, потому сознаюсь в своей подлости перед тобою, Женя, и своею сестрою. Прошу простить меня, умирающего. После себя я оставляю без всяких средств не только вас двоих, но и свою жену с пятью детьми. Обращаюсь к тебе, своему родному племяннику, с последней великой просьбою, которую я, умирающий, умоляю тебя исполнить. Перед болезнью, нуждаясь до крайности в деньгах, я занял 800 рублей в обществе взаимного кредита, поставив на векселе поддельные -21- подписи поручителей. Если завтра вексель не будет выкуплен, моя семья унаследует опозоренное имя — имя преступника Лебедева. Женя! Пожалей моих четырех сыновей и дочь, твоих братьев и сестру. Пожертвуй своими 800-ми рублями, возьми их и завтра выкупи мой вексель! Я умру спокойно и завещаю своим детям уплатить тебе мой предсмертный долг. Женя, спаси!
На следующий день я принес выкупленный вексель дяде, который через две недели скончался. Как только я узнал, что дядя умер, тотчас пошел к нему. Он умер в большой гостиной, где лежал последнее время по совету врача. Между гостиной и столовой находилась большая передняя, отделенная от них дверями. Когда я пришел, дядю обмывали, и, окончив все, ушли. Детей в квартире не было. Его вдова была в отдельной комнате, прислуга на кухне. Оставшись один у тела покойного, я смотрел на него, думая о том, что теперь моя мать и я остались без всяких средств к жизни, об ожидающей нас нужде и совершенной бедности. С этими мыслями я поклонился телу и вышел из гостиной. Я плотно запер дверь из передней, прошел в столовую, тоже хорошо закрыв дверь, и присел к обеденному столу в совершенно удрученном состоянии духа. В квартире была полная тишина. Вероятно, я задремал, и во сне мне представилось удивительное явление, врезавшееся в память во всех подробностях на всю мою жизнь. Видение было следующее:
Я услышал, что с легким скрипом кто-то открывает дверь в переднюю из гостиной.
«Кто это был у дяди? Ведь я оставался у него довольно долго один, и когда вышел, никого у него не было!» — подумал я.
Слышу легкие шаги человека в туфлях или босиком, проходящего в переднюю. Смотрю на дверь из передней и вижу, как дверная ручка двигается и дверь медленно со скрипом открывается. На пороге стоит дядя, держа своей правой рукой ручку двери. Он был в том костюме, в который его только что одели при мне. Немного постояв, смотря на меня спокойными, ясными глазами, он сказал мне совершенно явственно:
— Женя, не плачь — все, что я у вас взял, тебе возвратится с избытком, и ты нуждаться не будешь. Не плачь!
Сказав это, дядя, не торопясь, закрыл дверь, и я слышал, как он прошел в переднюю и закрыл за собой дверь в гостиную.
Я пришел в себя — лицо у меня было мокрое от слез, а сам дрожал всем телом. Довольно долго я не мог успокоиться. Только когда кто-то позвонил с парадной лестницы, я смог встать и пойти. -22-
С тех пор прошло сорок восемь лет. Было время, когда у меня были средства, даже несравненно большие, нежели взял дядя*. Не знаю, что ожидает меня в будущем в эмигрантской жизни, если я буду еще жить, но до настоящего времени действительной нужды голодного человека я и семья пока еще не знали. Предсказанное несчастным дядей исполнялось. Что будет в ближайшем будущем? Кому это известно? Только всегда молю Господа Бога, чтобы и далее его благость не оставила меня и моих дорогих — жену и дочь. Благодарю Всевышнего, что предсказание дяди до сего времени исполнялось.
Я простил дяде его проступок сорок восемь лет тому назад, стоя у гроба. Но завещание дяди отдать мне 800 рублей никто из его детей и не подумал исполнить. В Харбине, будучи в крайне трудном положении, я обратился к одному из его сыновей, Владимиру Александровичу Лебедеву, совладельцу банка в Белграде, с просьбой помочь с устройством в случае моего приезда в Сербию**. На мое письмо он сам не ответил, а поручил своей сестре:
— Передай Жене, что русских нищих и так много в Европе, а потому ему здесь делать нечего.
 

Начало военной службы
 

Весною следующего года я окончил корпус и решил не идти на военную службу. Осенью я держал экзамен по конкурсу в Электротехническое училище Почтово-телеграфного ведомства, вскоре переименованного в Электротехнический институт.
Однако мое пребывание в высшем учебном заведении было недолгим. Начались различного рода беспорядки среди студенческой молодежи, и мне стало ясно, что окончание института отдаляется на неопределенное время. Материальное положение моей матери совершенно расстроилось. Я решил оставить институт и снова пойти на военную службу, чтобы как можно скорее начать помогать ей, хотя бы немного. В 1890 году я поступил в Московское военное училище***.


* Как и у многих, все эти средства пропали с приходом большевиков к власти.
** Денег у него я не просил.
*** Впоследствии — Алексеевское. -23-



Московское военное училище славилось тем, что было одним из самых строгих. Незадолго до моего поступления в училище умер полковник Галахов, бывший долгое время начальником училища. Он был известен своим строгим, почти зверским характером. Первоначально он служил в одном из гвардейских полков в Петербурге и командовал ротою. Солдаты его не любили за жестокость и черствое отношение к ним. Как-то он пришел в свою роту на занятия, здоровается с солдатами, а вместо ответа — полное молчание. Тогда он выстраивает всю роту, берет из комнаты фельдфебеля револьвер, подходит к правофланговому гвардейцу и, обращаясь лично к нему, здоровается. Тот молчит. Галахов стреляет в него — солдат падает убитым. Угрожая револьвером, Галахов здоровается со следующим — солдат громко отвечает ему. Здоровается со всей ротой — дружный ответ:
— Здравия желаем вашему высокоблагородию!
Галахов командует:
— Направо! — и проводит роту по бьющемуся в предсмертных судорогах телу гвардейца.
На докладе об этом происшествии Александру II последний наложил резолюцию «Галахов по уставу прав, но убийцы в гвардии не служат». Галахова перевели в армию*, а впоследствии назначили начальником Московского военного училища. Надо признать, что назначение Галахова начальником военного училища было явлением удивительным: убийца в гвардии служить не мог, а воспитывать молодых людей для службы Родине и Царю мог...
Галахов был гигантского сложения темный брюнет с блестящими сверлящими глазами. Когда он бывал сердит, из глаз его сверкали искры, и нередко юнкер, на которого он кричал, падал в обморок. Хотя он и завел в училище порядки дисциплинарного батальона, но молодая кровь юнкеров давала иногда себя знать если не в училище, то на стороне.
Однажды в праздник группа юнкеров оказалась в одном из «веселых» домов в Соболевом переулке. В те времена две улицы — Соболев переулок и Драчевка были сплошь заняты этими заведениями, причем на первой находились более дорогие, а на второй — более дешевые, посещавшиеся рабочими и солдатами. В самых дешевых, «солдатских», были порядки, о которых стоит упомянуть. Посетитель подобного заведения входил в переднюю, где



* Как будто для армии убийцы хороши.-24-

платил кассиру 25 копеек и получал взамен небольшую черствую сайку*, которую в общем зале посетитель предъявлял той девице, которая ему понравилась. Расходом на покупку сайки исчерпывались все расходы по посещению заведения.
В заведении, в которое пришли юнкера, оказалась большая группа студентов, которые начали выражать свое неудовольствие появлением юнкеров. Студентов оказалось значительное большинство, и юнкерам пришлось уступить. Они послали за помощью в училище, оттуда пришло много юнкеров. Они снова вошли в оставленное ими заведение и вступили в драку со студентами. Студенты были побиты, но появилась полиция, с которой юнкера тоже вступили в драку. Полиции тоже пришлось отступить. Только вызванная воинская часть оказалась в состоянии успокоить расходившуюся молодежь.
В наказание за этот скандал все училище было лишено права ношения холодного оружия во время отпусков в город. Галахову был объявлен выговор, и он, вероятно с горя, вскоре умер.
Вместе с новым начальником училища Московское юнкерское училище было переименовано в Московское военное училище, и в него стали принимать только окончивших средние и высшие учебные заведения, причем последних брали на одногодичный курс.
Генерального штаба полковник Н.П. Шатилов был прекрасный начальник во всех отношениях. При нем дела в училище были поставлены на самый высокий уровень. Отношение его к юнкерам было полно внимания и доброжелательности. Я уверен, что никто из бывших юнкеров не помянет его лихом.
Перед окончанием училища в конце второго курса со мной случилась неприятность. Во время одного строевого учения в манеже я напутал. Курсовой офицер капитан Бакмансон видел, что тем виновником был я. Сделав вид, будто он не заметил, кто именно напутал, он закричал:
— Какой дурак там врет?
По окончании строевых занятий я доложил о происшедшем ротному командиру с просьбой довести до сведения начальника училища, причем сказал:
— Дисциплинарный устав точно указывает, какие полагается налагать на виновных взыскания. Но не оскорбления!



* Особый белый хлеб, спеченный на соломе.-25-

На следующий день, когда вся наша рота была выстроена, в присутствии батальонного командира ко мне подошел капитан Бакмансон и сказал:
— Юнкер Никольский! Начальник училища приказал мне извиниться перед вами — я извиняюсь. Но, если вам моего извинения недостаточно, я по окончании вами училища буду в вашем распоряжении.
При разборе офицерских вакансий я взял вакансию в Свеаборгскую крепостную артиллерию* с прикомандированием к 12-му Саперному батальону, причем было заявлено, что через год я буду переведен в инженерные войска и командирован на электротехнические курсы в Петербург. Вскоре пришла телеграмма, что все юнкера, взявшие вакансию в артиллерию с прикомандированием к саперным батальонам, должны или отказаться от прикомандирования, или выбрать себе другую вакансию в какую-либо пехотную часть из числа свободных. Тогда мне пришлось взять вакансию в 6-й Стрелковый полк.
12-й Саперный батальон стоял в городе Одессе. На мое несчастье, я решил остаться в прикомандировании и переменил артиллерию на пехотную часть. Вообще, в специальных родах оружия, особенно в инженерных частях, находилось много поляков; так и в 12-м Саперном батальоне большинство офицеров были поляки. Командир полковник Сенницкий был заядлый поляк, который всеми возможными мерами старался подбирать офицерский состав из поляков. Из училища нас всего было прикомандировано трое, и все чисто русские; поэтому Сенницкий с первого нашего появления в батальоне стал относиться к нам недоброжелательно и через год дал нам неудовлетворительные аттестации, в которых написал, что мы, как окончившие пехотное военное училище, по своим знаниям не годимся для инженерных войск. После подобной аттестации все мы трое были откомандированы в свои полки, и я вместо Петербурга попал неожиданно в Польшу.
Губернский город Кельце, где стоял 6-й Стрелковый полк, был когда-то резиденцией примаса Польши. Примас жил в старинном дворце, окруженном большим тенистым парком. Все, приезжавшие к нему, не исключая царственных особ, должны были оставлять



* Около города Гельсингфорс (ныне — Хельсинки. — Ред.).-26-

своих коней около входа в парк, обыкновенно у отдельно стоявшей липы.
По преданию, Ян Собесский, идя в поход на защиту Вены от нашествия мусульман, привязал своего коня к этой липе, когда приехал в Кельце за благословением примаса. Дерево это существовало еще тогда, когда я прибыл в полк молодым офицером из Одессы. Все поляки весьма чтили историческую липу, и раз в год в день, когда, по преданию, Ян Собесский приезжал к примасу, из кафедрального католического собора к этой липе совершалась торжественная духовная процессия, и служилась панихида за примаса и Яна Собесского в присутствии огромного количества народа. Липа была окружена металлической решеткой, почиталась поляками как святыня и на ней была укреплена старинная икона Св. Яна. Липа росла в стороне от дороги и, казалось, никому не мешала. Недалеко от липы* были расположены баня и хлебопекарня нашего полка. Сама липа была основательно укреплена подпорками и железными лентами на винтах.
Однажды наш командир полка Генерального штаба половник Н.Я. Жданович по неизвестно какой причине объявил, что спилит эту липу. Все польское общество было крайне возмущено, и посыпались протесты нашему правительству. Правительство потребовало от Ждановича объяснения его распоряжению. Он ответил, что считает необходимым спилить липу, так как она может по старости упасть и искалечить солдат, проходящих мимо липы. Несмотря на столь наивно-глупое объяснение Ждановича, липа была срублена.
По всей территории Польши было разбросано много монастырей различных католических орденов. После восстания поляков 1863 года наше правительство постановило большую часть монастырей закрыть, так как было обнаружено, что именно они были очагами пропаганды восстания. Некоторые монастыри, как более виновные, были закрыты немедленно и совершенно. Другие оставлены, но существованию их были поставлены пределы — они могли существовать только до тех пор, пока будет жив хотя бы один монашествующий из тех, которые населяли монастырь в 1863 году; новых монахов быть не могло.



В помещениях закрытых монастырей** очень часто были устроены войсковые казармы, интендантские склады и т.п.
* Шагах в 500-600.
** Не исключая и храмов.-27-

Варшавским генерал-губернатором и командующим войсками округа был известный генерал Гурко, который главенствовал над Польшею в продолжение с 1883 до 1894 года. При оставлении им поста генерал-губернатора он был возведен в чин генерал-фельдмаршала и в прощальном слове своем сказал следующее: «Забота об охране чести и неприкосновенности моей Родины составили единственную цель моей жизни. Стоя более одиннадцати лет во главе войск Варшавского военного округа, я по мере моего разумения старался развить в них боевую готовность. Всю душу я вложил в дело боевого воспитания армии, посвятив на это все мои силы, стремясь создать из вверенного мне округа нерушимый оплот чести России».
Из приведенной выдержки из прощального слова генерал-фельдмаршала Гурко видна цель, которую он преследовал, будучи генерал-губернатором Царства Польского. Это не были пустые красивые слова. Всякому, хотя немного наблюдавшему и служившему во времена Гурко, ясно, что его управление целым европейским государством было проникнуто идеями неприкосновенности, величия и блага истинного России. Генерал Гурко был действительно государственный человек, движимый чувством долга и любовью к Родине.
Все мы военные, находившиеся в сотнях верст от столицы Польши Варшавы, в которой жил Гурко, всеми своими фибрами ощущали везде и всегда его волю и его заветы. Все войска Варшавского округа были как бы связаны невидимыми нитями с Варшавой. Мы все верили в своего командующего войсками и знали, что если настанет великое испытание, то он сумеет одолеть всякого врага своей Родины. Велика и непростительна ошибка нашего высшего правительства, что генерал Гурко, еще полный сил, был удален со своего поста.
Первоначально я жалел, что попал в Польшу, но скоро понял, что служба в Варшавском военном округе это прекрасная военная школа, хотя временами и тяжелая; понял также все значение власти талантливого высшего начальника.
Конечно, я не могу произвести какой-либо оценки фельдмаршалу Гурко, как администратору гражданской части управления Польшей, — я был молод и нисколько не соприкасался с гражданским управлением. Но волею судьбы почти через двадцать лет в той же Польше я стал гражданским чиновником, и мне пришлось убедиться, что в доброе старое время Гурко гражданское управление также было значительно лучше во всех отношениях. -28-
В мероприятиях Гурко видна была разумная мера, целесообразность, все стремилось к единой цели: создать в Польше «несокрушимый оплот» как в гражданском, так и в военном отношении. Причем из армии создавалась действительно боеспособная сила, которую возможно было бы бросить в трехдневный срок на врага. Преследовалась* активная оборона границ России, в противоположность положению, сложившемуся в Варшавском округе позже, перед началом Великой войны**.
По плану войны с Германией, составленному Главным штабом в бытность его начальником генерала Обручева и при участии Гурко, в Варшавском округе было сосредоточено до 40 % боевых сил нашей армии мирного времени***. После ухода Гурко части войск стали постепенно уводиться далее от границ****, и, наконец, перед самой войной 1914 года Польша была обнажена от боевой наступательной силы и даже от оборонительной, так как крепости***** большей частью были уничтожены******.
Имена генерал-губернаторов Польши графа Шувалова, генералов Черткова, Скалона, военных министров генералов Куропаткина, Сахарова, Редигера, Сухомлинова и начальника Генерального штаба Янушкевича должны быть записаны на черную доску, как вредителей нашей Родины.
Город Кельце — небольшой губернский городок, довольно чистый, старинной постройки. Жизнь в нем шла размеренным темпом. Все военные были поглощены службою; некоторое разнообразие вносили вечера в собрании и спектакли в местном небольшом театре. Польское общество чуждалось нас, русских, не только военных, но и гражданских чиновников. В общественном городском клубе никогда не было видно поляков, хотя немало их было записано членами. Поляки жили своею жизнью, мы, русские, — своею, совершенно не смешиваясь. Все попытки наших офицеров завести знакомства среди польского общества обыкновенно кончались



* Предпочиталась. — Примеч. сост.
** Первой мировой войны. —Примеч. сост.
*** В том числе всей нашей кавалерии, которая большей частью была расположена в самом близком расстоянии от границ с Германией и Австрией.
**** В угоду Германии.
***** Тоже в угоду немцам.
****** Этот вопрос, повлекший, несомненно, поражение России, рассмотрен более подробно в части IV настоящих записок. -29-

неудачно. Не знаю, кто был виноват в этой взаимной отчужденности? Думается, что общее направление политики по отношению к полякам, проводимое самим правительством из Санкт-Петербурга еще со времени последнего восстания, давало себя знать.
Несомненно, все ограничения, которым подвергались поляки, притом больше всего у себя на родине, были главною причиною их неприязненного отношения к нам. Отчужденность особенно была заметна среди интеллигентного класса, причем заметно недружелюбны были женщины. Я никогда не был особенным приверженцем поляков, но меня всегда, даже молодого, поражала несообразность того, что русские чиновники служили в Польше, а поляки — в России. В некоторых отраслях управления империей поляки имели значительное влияние, как, например, на железных дорогах, в контроле, в инженерном ведомстве и других. Как непонятно и странно, что учащейся молодежи в стенах учебных заведений запрещалось на своей родине говорить между собою на своем родном языке; запрещалось иметь вывески на лавках по-польски и т.п.
Небольшой по значению, но характерный случай произошел однажды с оркестром нашего полка, игравшим летом 1895 года на курорте: в один из вечеров компания польской молодежи попросила капельмейстера сыграть известный польский марш «Еще Польска не сгинела». Капельмейстер исполнил эту просьбу. Местный жандарм немедленно донес по начальству в Варшаву, в результате капельмейстер был уволен, полковой адъютант посажен под арест.
Неужели подобными несообразностями наше правительство думало убить в поляках чувство ко всему своему и переделать их в истинно русских людей? Какое глубокое недомыслие!
А между тем, по моим наблюдениям и в молодости, и двадцать лет спустя, среди поляков было немало искренне желавших дружного и мирного сожительства с русскими, только стоило нашему правительству признать в них граждан их же собственного отечества, имевшего древнюю славную историю.
Жизнь в гарнизоне текла тихо, мирно, никаких эксцессов вроде «Дуэли» Куприна или «Истории маленького гарнизона» Бильзе не бывало. Полк усиленно обучался, тренировался в ежедневных военных прогулках, которые всегда соединялись с наступательными маневрами. Особенно было трудно зимою. С утра до вечера надо было пройти не менее тридцати верст в оба конца и в промежутке -30- — маневр на расстояние от шести до восьми верст. Придешь, бывало, домой не ранее семи часов вечера, от усталости без обеда ляжешь в постель и проспишь до следующего дня. И это каждую пятницу. В строевых учениях никогда не было ничего показного, не было того церемониального марша, которым нас мучили в военном училище, особенно перед майским царским парадом, когда мы, юнкера, имея сто рядов в роте, проходили мимо царя, не дрогнув ни одним штыком винтовки, как вытянутая струна. Но зато стрелки отличались быстротою переходов.
Так, например, в 1892 году были маневры в присутствии генерала Гурко: с одной стороны маневрировали пехотные дивизии, а с другой — стрелковые бригады. Из штаба командующего войсками было получено приказание нашей бригаде занять к определенному времени высоты, находившиеся от нашего расположения в двенадцати верстах. Одновременно, как мы потом узнали, такое же приказание было дано и пехотной дивизии, маневрировавшей против нас, — занять ту же позицию, но которая находилась от этой дивизии всего в восьми верстах. Мы, стрелки, успели занять на указанных высотах позицию ранее пехоты. Когда пехота подошла к высотам, их уже занимала вся наша бригада и открыла огонь по подходящему «противнику». 2-я Стрелковая бригада прошла, а вернее, пробежала двенадцать верст за один час сорок минут. Германская военная печать того времени описала тот наш маневр; причем он был отмечен как весьма редкий случай подобного марша, исполненного крупной военной единицею.
Надо заметить, что стрелковые части и некоторые пехотные дивизии содержались по штатам военного времени; из них все стрелковые бригады, за исключением 4-й, стоявшей в городе Одессе, были расположены вблизи границы. Также около границ квар-тировалось почти 3/4 всей нашей кавалерии. Каждый кавалерийский полк имел особую «подрывную команду».
При мобилизации кавалерия немедленно двигалась к границам — она имела восьмичасовой срок для приведения в боевое положение. Вслед за нею выступали стрелковые части, которые имели трехдневную мобилизацию и назначение служить прикрытием для кавалерийских отрядов*. Подрывные отряды бросались энергично вперед. Главная их цель была по возможности разрушать -31-


* В случае их отступления принять на себя войска противника, теснящие наших кавалеристов.


 

узловые станции, находящиеся вблизи границы, прекратить водоснабжение, испортить стрелки и т.п., чем, понятно, нарушалась правильность и срочность мобилизации противника.
По плану Милютина-Обручева с первого дня объявления войны инициатива бралась в наши руки, и действия противника невольно подчинялись нашим наступательным действиям. Тем самым не давалась возможность германцам все свои главные силы направить на французскую границу. Это имело место в 1914 году, когда немцы, совершенно пренебрегая первое время нашим фронтом, бросили все, что могли, на Бельгию и Францию, оставив против России второочередные войска, а австрийцы, захватив инициативу в свои руки, перешли в энергичное наступление против нас. Полное пренебрежение талантливым планом, полное неумение, а может быть, просто нежелание нашего Генерального штаба заменить или переработать план согласно со временем обошлось России слишком дорого.
Каждое лето во времена Гурко после лагерей производились маневры в продолжение тридцати дней. В первый год моего пребывания в 6-м Стрелковом полку к нам в бригаду был назначен для руководства маневрами полковник Генерального штаба. В военном училище и в первое время моей бытности офицером я смотрел на офицеров Генерального штаба, как на лучших среди нас, действительно знающих военное дело во всех отношениях, стоящих несравненно выше армейских офицеров и составляющих «мозг армии». Но представьте себе мое разочарование, когда элегантный, блестящий полковник Генерального штаба, находясь во время маневра в авангарде нашего отряда, имея в руках топографическую карту достаточно крупного масштаба*, повел отряд в совершенно неправильном направлении. Вместо встречи с «противником» в назначенном по диспозиции пункте он завел в местность, отстоявшую более чем на десять верст в сторону от места предполагавшегося боя. В этот день мы прошли более пятидесяти верст, а «противник» прождал нас целый день и не дождался.
В следующем году после ухода фельдмаршала Гурко были большие маневры всего Варшавского округа под городом Пултуском. Все войска округа были разделены на две армии — Северную и Южную. В первую входили части войск, стоявшие в Варшаве и к северу от нее, во вторую — все, расположенные к югу от Варшавы. -32-


* 3 версты в дюйме.



Нашей стрелковой бригаде пришлось пройти более двухсот тридцати верст. Северная армия обороняла район Пултуска. Южная — неприятель, вторгнувшийся в пределы Польши, — должна была энергичным движением овладеть переправой через реку Нарев, которую защищали временные укрепления в районе Пултуска.
Я временно командовал ротой и был назначен прикрытием к артиллерии*. Следуя за батареей, я значительно удалился от своего полка. Во время боя батарея перешла на левый фланг нашего боевого расположения, внезапно для меня снялась с позиции и быстрым аллюром ушла. Я со своею ротою остался в одиночестве. Слева в небольшой роще я заметил скрытно расположенный полк нашей кавалерии. Присматриваясь, я заметил впереди себя на возвышенности небольшую цепь стрелков «противника»**. Не долго думая я отправился в рощу, нашел командира полка кавалерии и предложил ему произвести совместную атаку на небольшую цепь стрелков. Он согласился, но сказал, что проверит мое наблюдение и сообщит окончательное решение. Через короткое время ко мне подъехал офицер и передал, что командир полка просит меня вести роту в атаку и что он поддержит меня. Я пошел с ротою в атаку; продвигаясь быстро вперед, я вижу, как наш кавалерийский полк, в строю поэскадронно уступами, тоже пошел в атаку. Слышу сигнал «противника»:
— Открыть огонь!
Мы подошли к окопам «противника». Нас встречает ураганным огнем артиллерия и пехота — вместо небольшой стрелковой цепи перед нами из окопов встают стеною не менее двух пехотных полков. Огонь прекращается. Вперед выезжает генерал и объявляет командиру полка и мне, что мы взяты в плен.
Оказалось, что возвышенность была занята двумя полками пехоты с артиллерией, а окопы были прекрасно замаскированы. Против нас стояло 700-800 сабель драгун, 180 стрелков, более 6000 пехоты с артиллерией. С нашей стороны это было просто детское выступление, однако имевшее результатом поражение нашего «противника».
«Противник» обратил свое особенное внимание на фланги, предполагая, что южане произведут обход одного из флангов, потому главные резервы у них были расположены за флангами. Однако -33-


* В Южной армии. — Примеч. сост.
** Северной армии. — Примеч. сост.



командующий нашей Южной армией решил произвести главный удар на центр северян, ближе к их правому флангу. Когда по ходу боя это выяснилось, резервы северян были двинуты к центру. Резерв правого фланга, спеша на помощь центру, во время моей атаки как раз проходил атакуемую нами возвышенность, и генерал, начальник резерва, очевидно вспомнив из военной истории о полезности «движения на выстрелы», вместо исполнения данного ему приказания решил проявить инициативу — свернул к возвышенности и пошел по направлению выстрелов. Пока ошибка разъяснилась, он, конечно, потерял время и опоздал оказать своему центру помощь, который и был разбит превосходящими силами южан.
Я невольно вспомнил эпизод из войны с Японией. В сражении под Мукденом для противодействия обходу нашего правого фланга Куропаткин выставил отдельный отряд на этом фланге, довольно далеко впереди справа; решение правильное. К сожалению, этот отряд был чрезвычайно слаб и по своей силе не соответствовал своему назначению.
Как известно, во время Мукденского боя японцы действительно послали сильную обходную колонну в обход нашего правого фланга. Наш слабый противообходный отряд расположился на возвышенности, и японцы, обходя нас, шли как раз мимо отряда и настолько близко, что наши, не сходя с места, поражали их огнем, вырывая массу жертв из строя японцев. Но японцы, пренебрегая гибелью своих, шли неуклонно на запад. Наш отряд не решился атаковать и думал задержать движение вражеского обхода сколь возможно усиленным огнем, рассчитывая, что японцы остановятся, чтобы вступить в бой. Но они оказались умнее: несмотря на многочисленные жертвы, не остановились, а продолжали исполнение данного им приказа и шли в обход нашего правого фланга. Только пройдя наш отряд, японцы оставили из арьергарда соответствующее количество войск и сильным ударом разбили и прогнали наш отряд. Их колонны, несмотря на большие жертвы, исполнили свое назначение, ни на минуту не замедлив движения, и в результате... поражение Куропаткина.
Какая противоположность мышлению нашего Генерального штаба!
«Всякое действие оценивается по результатам».
С уходом фельдмаршала Гурко очень скоро пошло новое веяние. Заместитель его граф Шувалов начал свое управление с того, -34- что, прежде всего, старался как можно ярче выражать свое благоволение ко всему немецкому При Гурко было запрещено возводить постоянные каменные постройки вблизи границ с Германией. Разрешалось возводить подобные строения только на определенном расстоянии от границы. Цель такого распоряжения заключалась в том, чтобы в случае войны затруднить наступающим немцам создавать на нашей территории около границы ряд опорных пунктов.
Вскоре после вступления графа Шувалова в управление краем к нему поступило ходатайство миллионера немца Диттеля, владельца огромных фабрик, обрабатывающих хлопок, заводские здания которых находились около самой границы в Бендинском уезде Петроковской губернии. Диттель просил разрешить ему воздвигать каменные постройки взамен деревянных и приглашал генерал-губернатора лично удостовериться, что предполагаемые к постройке каменные здания не будут и не могут в случае войны сослужить пользу немцам.
Как ни странно, но граф Шувалов, не имевший до этого возможности посетить ни один город Царства Польского, нашел, однако, время поехать с немалой свитой к немцу Диттелю, не говорившему даже по-русски.
Немец устроил графу Шувалову пышную встречу, истинно царскую. Был дан ряд банкетов. Оркестры всех стрелковых, пехотных, кавалерийских полков и артиллерийских бригад, стоявших в Келецкой и Петроковской губерниях, были вызваны во владения Диттеля и услаждали музыкой слух приглашенных на торжества, которые были даны в течение трех дней в честь Его Сиятельства графа Шувалова. На устройство этих торжеств Диттелем были израсходованы огромные суммы денег.
Вскоре после отъезда графа Шувалова Диттель получил телеграмму, разрешившую ему строить все, что он хотел и как он хотел.
Через двадцать лет я был комиссаром по крестьянским делам Бендинского уезда. Я бывал не раз по делам в районе фабрик Диттеля на границе с Германией и убедился, что все постройки, возведенные им, могли быть в самый кратчайший срок превращены в оборонительное или казарменное помещение, а некоторые из них — в самостоятельные небольшие опорные пункты.
После ухода Гурко постепенно изменились и порядок службы, и даже жизнь войск. -35-

Интересно вспомнить вообще материальную сторону жизни воинских частей конца XIX столетия. Стрелки почему-то считались на правах так называемой «молодой гвардии», но отличались от обыкновенных пехотных войск только тем, что солдаты и офицеры получали незначительно большее жалованье, сравнительно с пехотными. Так, солдат получал больше на 3 или 4 копейки в четверть года, офицер на чин выше* получал больше на 1 рубль 25 копеек в месяц. Все получавшееся офицерами содержание слагалось из следующих частей: жалованья, столовых и квартирных. Кроме того, давалась небольшая сумма на освещение и отопление. Подпоручик получал жалованья — 26 рублей 25 копеек, столовых — 15 рублей, квартирных — 112 рублей в год и около 20 рублей на отопление и освещение. Жалованье и столовые выдавались помесячно, а квартирные деньги, на отопление и освещение — раз в три месяца. Всего в месяц — около 53 рублей.
Надо заметить, что были обязательные расходы: ежемесячно производились вычеты из содержания на офицерское собрание, библиотеку, в «заемный капитал», в обмундировальную артель, на устройство полкового праздника, на встречу Нового года, разговение в день Пасхи, разные вечера и встречи начальства и инспектировавших полк персон. Таким образом, младший офицер ежемесячно получал на руки при самой аккуратной жизни не более 30-35 рублей, из которых должен был уплатить за квартиру и в собрание за стол не менее 25-28 рублей. Что же оставалось на другие необходимые расходы, как, например, прачка, покупка нового белья?
Стрелок получал деньгами 54 копейки раз в три месяца. На продовольствие в распоряжение полка ему отпускалась стоимость V, фунта мяса с костями и салом, которого полагалось 6 золотников** в сутки и, кроме того, стоимость некоторого количества зелени — все по расчету на местные справочные цены продуктам. Вообще, весь отпуск на продовольствие солдата не превышал 7-9 копеек в сутки. Интендантство не в зачет отпускало ржаную муку и крупу гречневую и пшенную по расчету 2,5 <золотника> муки и 32 золотника гречневых или ячневых круп на человека в сутки. Вот и все, что давало правительство солдату; не было отпуска ни чая, ни сахара, ни кофе, ни масла, ничего вообще более.-36-


* Например, подпоручик.
** Старая русская мера веса, равная '/96 фунта, или 4,26 г. —Примеч. сост.



Встав утром, солдат пил, если имел свои деньги, собственный чай с небольшим кусочком своего сахара с черным казенным хлебом, которого ему отпускалось по расчету 3 фунта на человека. Если солдат денег не имел, то он пил одну горячую воду с хлебом зимой, когда была необходимость согреться хоть немного, встав с холодной постели. Но не во всех частях войск солдат получал свои 3 фунта хлеба на руки и мог его есть, когда хотел. В войсковых частях, в которых командиры соблюдали особенную экономию, применялось так называвшееся «довольствие с лотка». При этом способе солдатам отпускалось хлеба не по 3 фунта каждому в руки, а во время еды резали хлеб на куски. Солдаты брали из общей массы столько, сколько хотели. Редко кто из них при таком порядке был в состоянии съесть свои 3 фунта, часть хлеба не съедалась и получалась немалая экономия муки, за которую интендантство возвращало полку деньгами, поступавшими в полковые экономические суммы. Зато у солдата не оставалось хлеба для утра.
Нормально в армейских частях, расположенных в провинции, даже в специально построенных казармах не было отдельных помещений для столовых. Казармы строились и тем более нанимались у частных лиц возможно меньшего объема, причем преследовалась экономия в наемной плате, в отоплении и в освещении. Обыкновенно не было даже помещений для занятий словесными науками и обучения солдат грамоте, уставам. Занятия проводились прямо там, где они спали, солдаты при этом сидели группами на своих кроватях. Казарма состояла из одного большого помещения, в котором солдаты проводили все свое время занятий и отдыха, и двух отдельных комнат, из которых в одной помещался ротный цейхгауз, а в другой фельдфебель и ротная канцелярия. Иногда встречались небольшие комнаты для ротных мастерских.
В двенадцать часов дня был обед. Солдаты шли вразброд на кухню с котелками и получали щи или суп с крупой и зеленью, порцию вареного мяса, состоявшую из небольших кусочков, нанизанных на палочку*, и кашу с салом. Обед не был разнообразным. Супы — борщ, щи или картофельный, каши — гречневая или ячневая. Вот и все меню солдатского обеда. В посты Рождественский и Великий мяса не давалось, отпускалось на каждого для супа */2 фунта рыбы сушеной или соленой. Обыкновенно вобла или судак. На ужин в -37-


* Всего около 14-18 золотников каждая.


 

шесть часов солдаты получали остатки, если были, супа от обеда, и кашу. Вот и все, чем кормили нашу армию.
Гвардия имела больший денежный отпуск*, и части войск, стоявшие в селищах, имели свои участки земли, на которой разводили огороды, и потому на деньги, отпускавшиеся на зелень, улучшали продовольствие.
Спали солдаты или на общих нарах, или, если полк имел достаточные экономические суммы, на отдельных койках. Отпуска от казны на койки не было, также как и на подушки, одеяла и постельное белье — это солдаты имели, если могли, собственное. Полки, если экономические суммы были достаточными, заводили одеяла.
Экономические суммы образовывались главным образом из сбережений остатков от продовольствия, отпускавшегося непосредственно интендантством**, экономии на освещении казарм и их отоплении. Обыкновенно после занятий, т.е. в пять часов дня, в помещениях царил полумрак, так как горело самое ограниченное число ламп. Так же было и в холодное время года — печи топились не все, а по очереди, а между тем отпуск денег на отопление производился по расчету всех печей и на все холодные дни.
Вообще, в старых полках быт солдата был обставлен гораздо лучше, нежели в полках новых формирований, каковых, однако, в последнее время было большинство.
К сожалению, экономические суммы расходовались главным образом не на улучшение быта солдат, а прежде всего на покупку лошадей и экипажа для командира полка и часто начальника дивизии, на вспомоществование офицерскому собранию, на устройство полкового праздника и многих других торжеств. Не знаю, как в других военных округах Европейской России, но в Варшавском после Гурко стремление к увеличению экономических сумм доходило до отвратительных мер. Так, например, в моем полку, да и в других, соседи завели при каждой роте ротные лавочки, где стрелки могли покупать, кроме всего им необходимого, в неограниченном количестве водку и пиво. Тот ротный командир, у которого выручка лавочки бывала более других, удостаивался благодарности начальства и ставился в пример другим.
Стирку своего грязного белья солдаты производили в бане во время мытья. Посещали баню они раз в две недели, а между тем -38-


* Довольствие. — Примеч. сост.
** Мука и крупа.



деньги войсковые части на мытье людей и их белья получали отдельно по расчету числа солдат и на каждую неделю.

Интересно отметить, что расчет отпуска денег на освещение и отопление производился по нормам и правилам, изданным в начале XIX столетия для войск Варшавского военного округа, в котором в мое время было сосредоточено большинство первоочередных частей армии. Расчет дров происходил на трехаршинные поленья твердой породы, освещение — на сальные свечи, каковых, конечно, нигде в продаже не бывало. Каждые три месяца полк запрашивал городское управление о стоимости фунта сальных свечей и дров твердой породы, и «город» каждый раз отвечал, что цен на сальные свечи и дрова твердой породы трехаршинной длины у них нет, а есть — на стеариновые свечи и дрова сосновые или березовые. А если полку необходимы цены на сальные свечи и дрова твердых пород, то городское управление может их сообщить только за давно прошедшее время. Руководствуясь древними данными, нам и отпускали деньги на освещение и отопление.
Квартирные деньги давали смотря по местности. Все населенные пункты были подведены под разряды. Варшава была в 1-м разряде, губернские города числились во 2, 3 и 4-м разрядах, уездные города, посады и пр. — в 5, 6 и 7-м разрядах. Первый разряд получал 15 рублей в месяц, остальные — меньше, а последний — 3 рубля 50 копеек. Понятно, что за эти деньги нигде нельзя было иметь сносную квартиру, особенно семейному, поэтому многие офицеры пользовались либо старинным законом — правом «отвода» квартиры, либо жили по несколько человек вместе. Право требовать квартиры «по отводу» относилось к тому же времени, что и сальные свечи и ложилось тяжелым бременем на домовладельцев, по закону обязанных по требованию городского управления отводить свои помещения офицерам за ничтожные квартирные деньги, которые в подобных случаях полк вносил в распоряжение города. При «отводе» квартир постоялец мог требовать установленную законом обстановку, в том числе, как курьез, щипцы для снимания нагара с сальных свечей.
Войск в городах и местечках всей Польши в мое время стояло очень много, а потому квартирная повинность была для населенных мест не шутка и составляла немалую статью в налоговом бремени. К тому же квартирные деньги войскам платило не интендантство, а «город», так как по старым законам, которыми руководствовались, -39- квартирное довольство войск ложилось на жителей местности, где располагались войска.
Естественно, что подобный порядок не мог способствовать добрым отношениям поляков к русским вообще, и потому по мере развития наших военных сил поляки все более и более смотрели на нас как на нежелательный элемент в их стране. Наше правительство просто не хотело понять, насколько подобный порядок ненормален и несправедлив, что он был постоянной причиной недовольства нами местных жителей и их враждебности к нам.
Правы были поляки или нет — предоставляю судить читателю. Многие поляки, очевидно руководствуясь жизненным правилом «плохой мир лучше доброй ссоры», относились к нам по виду хорошо, но можно принять за правило, что только помещики* были с нами в добрых отношениях. Из городских жителей мы не имели среди наших знакомых ни одного поляка. Среди помещиков были хорошие знакомые, но всегда чувствовалось, что дружба их не искренна.
Я и мой приятель С. Соболев были увлечены охотой и имели среди помещиков Келецкой губернии сравнительно немало знакомых, таких же охотников. Однажды мы получили приглашение на охоту с борзыми к одному нашему приятелю помещику; он был весьма состоятельный и большой любитель охоты, имевший прекрасную конюшню и много собак.
Пан Завадский встретил нас весьма радушно. Было собрано большое общество и охотников, и дам. На следующее утро началась охота с борзыми, которых у Завадского была не одна свора. На пригорке среди небольшой дикой рощи расположилось общество дам и «не охотников с борзыми» наблюдать за ходом охоты. Соболев и я участвовали в этой охоте, и нам были подведены прекрасные кони, как заявил хозяин, специально для борзых дрессированные. Мне был дан красавец вороной конь.
Мы вышли на поле, и скоро стали выскакивать зайцы; борзые были спущены со смычков и пошли ходом за ними. Моя лошадь с первым зайцем что-то очень заволновалась, и меня это удивило. Через короткое время, помимо моего желания, она сама стала давать все больше ходу и вскоре понесла меня, причем было явно заметно, что она идет, как и борзая, за зайцем. Заяц пошел по встретившейся канаве — конь не отставал от него и иногда настигал, -40-


* Но не все.



пытаясь ударить зайца копытом. Меня это удивило, и я решил держаться как можно крепче в седле. Но вот ровное поле пересекается забором — заяц прошел под ним по канаве, конь, как стрела, взял забор и летит дальше. Впереди — роща. Борзые забора не взяли и отстали. Заяц — в рощу, ища там спасения. Мой конь за ним! Не помню, как пролетел рощу. Удивляюсь, как я остался цел, — роща была довольно густая. Все мои мысли и силы были сосредоточены только на том, чтобы не осрамиться — не упасть! Опять забор, опять поле, еще забор...
И, наконец, на ровном поле конь настигает зайца, бьет его копытом передней ноги, на миг останавливается, весь дрожа, и делает свечку, желая меня сбросить! Я не растерялся и, сняв фуражку, закрыл ею глаза коня. Он встал. В этот момент ко мне подскакали два егеря. Один поднимает затоптанного зайца, другой предлагает мне своего коня, но я гордо отказываюсь. Мы втроем возвращаемся к началу охоты, где меня встречают аплодисментами. Пан Завадский подъезжает ко мне и торжественно говорит:
— Браво, пан поручик, а я думал, что пан не справится с конем, и послал егерей его спасать. Этот конь был специально дрессирован бить зайцев — редко кто на нем может удержаться, а я совершенно забыл вас о том предупредить. Браво, пан поручик. Браво.
Опять аплодисменты всего общества.
Я на это ничего не ответил, только, не сходя с коня, дал ему резко шпоры, поднял его на дыбы и отдал честь, сделав общий поклон. И тут же решил, что это не сойдет пану Завадскому даром — мне стало ясно, что все было подстроено для того, чтобы сконфузить русского офицера в присутствии большого польского общества. Было заметно не только на самом хозяине, но и на гостях их разочарование, что я не оскандалился и не полетел с коня. Ведь конь был явно ненормален, страдал особого рода психозом, и на нем было опасно для жизни не только охотиться, но и просто ездить. Вот дружба поляка.
Мы в то время стояли лагерем около города Кельце. Возвратившись с охоты, мы рассказали про случай со мной всем офицерам и командиру полка, который сам предложил найти способ проучить Завадского.
У нас в полку была очень пугливая, но прекрасная породистая лошадь. Ее заносило, когда она пугалась. Если седок старался ее остановить, то она била обеими задними ногами и часто на них садилась. Не знавший этого ездок неминуемо слетал с нее. Соболев -41- и напомнил об этой лошади. Доложил командиру. Тот согласился устроить общий большой обед с дамами, пригласить Завадского и постараться заставить его проехать на нашей лошади, обставив поездку так, чтобы она испугалась.
Полковое собрание-палатка было расположено так, что свободное пространство было ограничено препятствиями — с одной стороны была передняя линейка, на которой стояли полковое знамя и денежный ящик с часовым, с другой стороны был крутой спуск, с третьей — свободное пространство, по краям которого стояли станки для стрельбы и прицеливания, а далее — довольно солидные окопы для учений. Конюх лошади был предупрежден, и ему было приказано возможно взволновать ее к определенному времени.
Пан Завадский с несколькими его друзьями принял наше приглашение. В одно из ближайших воскресений мы устроили обед в собрании. Пригласили также интересных дам. За обедом угостили на славу гостей. Пошел разговор о лошадях, о случае со мной на охоте у Завадского, который стал хвалиться, как то любят вообще все поляки, о том, что он не боится никакой лошади и всегда удержится в седле. Подводя искусно разговор, я предложил ему попробовать нашу лошадь. Ее привели. Он посмотрел, рассмеялся, говоря, что ребенок может усидеть на ней, и, ловко вскочив на седло, с места дал шпоры. Серый*, будучи ранее разгорячен, сразу дал ходу. Завадский, уже изрядно под хмельком, не успел его удержать, как Серый ударился грудью о прицельный станок, испугался, стал бить задними ногами, и ясновельможный пан Завадский кубарем через голову лошади полетел на землю, тяжело ударившись.
Когда мы к нему подбежали, он был без памяти. Доктор осмотрел, и его снесли ко мне в палатку; он сравнительно скоро пришел в себя, и оказалось, что, кроме небольших синяков, к счастью, с ним ничего не случилось.
Проспав до поздней ночи и придя окончательно в себя, Завадский, видимо, понял, что это была месть с моей стороны, но ничего прямо не сказал ни мне, ни кому другому. Но наша дружба с той поры прекратилась, и мы более не встречались никогда.
Для облегчения материальной стороны жизни офицера правительство предприняло некоторые меры, которые казались, на первый взгляд, как будто целесообразными, но ничего не стоившими -42-


* Кличка лошади.



самому правительству. Так, при всех частях войск имелись «офицерские заемные капиталы», которые образовывались путем отпуска ежегодно от казны 200 рублей, а также обязательных вычетов из содержания офицеров и процентов, взимавшихся по ссудам. Независимо от того, пользовался ли офицер ссудою или нет, подпоручик и поручик обязаны были вносить ежемесячно по 2 рубля — так называвшийся «обязательный взнос». Размер ссуды для подпоручика и поручика был не более 200 рублей, для штабс-капитана и капитана — 350 рублей, для подполковника — 500 рублей и полковника — 700 рублей. На погашение ссуды взнос соответственно не менее 4, 7, 10 и 14 рублей в месяц и 6% роста в год. Обыкновенно все офицеры, за весьма малыми исключениями, всегда были должны в «заемный капитал». Потому нормальный вычет на уплату этого долга составлял около 7 рублей в месяц.
Получая скудное содержание, офицер не был в состоянии прилично одеваться, а потому в частях были образованы «капиталы обмундирования», которые составлялись по правилам «заемного капитала», но без всякого отпуска от казны. Полк входил в соглашение с частным портным, и из сумм «капитала обмундирования» ему уплачивалось за исполнение заказов офицеров. Обыкновенно вычет в этот «капитал» был одинаков с вычетом в «заемный капитал».
Офицерское собрание существовало частью на пособие от казны, частью из экономических сумм полка, но главным образом на вычетах из содержания офицеров, для чего был установлен обязательный вычет 2 рубля в месяц. На полковой праздник, который всегда почитался праздником из праздников, на проводы командира полка, товарищей, на обеды по случаю смотров высшими начальниками, встречи Нового года, на Св. Пасху и т.п. офицерам приходилось платить самое меньшее по 5 рублей в месяц, а часто и более. Всего же обязательных вычетов из содержания офицера было около 21 рубля ежемесячно. Совершенно не понятно, как наши молодые офицеры могли существовать на те гроши, которые они фактически получали на руки каждый месяц.
Только после первой революции* правительство спохватилось, и главнокомандующий Петербургским военным округом великий князь Николай Николаевич отдал приказ, в котором обещалось в самом непродолжительном времени увеличить содержание как офицерам, так и солдатам и улучшить их быт. Действительно, вскоре -43-


* Вернее, во время ее.


было прибавлено содержание офицерам: младшим — на 25 рублей в месяц, старшим — соответственно более. Солдатам было назначено следующее жалованье: рядовому — 50 копеек в месяц и унтер-офицеру — несколько больше. Быт солдата был значительно улучшен: установили чайное и постельное довольствие, увеличен был отпуск денег на продовольствие.
Но и эти меры не были достаточны, так как и денежное довольствие нашей армии, и продовольствие, и вообще содержание значительно отставали от расходов на довольствие армий иностранных государств.
Надо признать, что улучшение быта армии последовало исключительно под угрозой первой революции 1905 года. Армия, особенно солдаты прекрасно это поняли вследствие пропаганды агитаторов, которые неустанно им твердили, что только революционный путь может принести солдатской массе явное улучшение, и приводили в пример приказ Николая Николаевича 1905 года.
Несомненно, что запоздалое, несвоевременное улучшение солдатской жизни исключительно под напором революционного движения 1905 года было одной из многих причин успеха и «великой бескровной революции».
Доминирующее большинство офицеров поняли причину внезапной заботы о них правительства, но, верные данной ими присяге на верность службы Царю и Родине, не хотели и не делали соответствующих выводов.
Однажды во время маневров нашего полка против 5-го Стрелкового полка, стоявшего вместе с нами в городе Кельце, я временно командовал ротою и был назначен охранять фланг нашего расположения. Пройдя среди кустов вперед на горку, я заметил, что на другой стороне под горкой в лощине стоит взвод противника, охраняя полковое знамя 5-го полка. Я сказал об этом своей роте, приказал незаметно окружить этот взвод и взять его в плен. Мои стрелки почти ползком подошли к противнику, который из-за леса ничего не заметил. Я шел с одной половиной роты, в то время когда другая зашла с противоположной стороны и оказалась на более близком расстоянии от взвода со знаменем. Я крикнул «Ура», и мы бросились без выстрела в атаку. К сожалению, моя вторая полурота, как более близкая к противнику, первая оказалась в непосредственной близости от противника, стрелки бросились к знамени полка, желая его взять, произошла краткая борьба. Когда я -44- подбежал, стрелки моей роты и 5-го полка расступились — на земле оказалось знамя со сломанным древком. По окончании маневра я доложил о происшедшем командиру полка, полковнику Жданову, который, как мне показалось, остался доволен тем, что случилось. Он был в размолвке с полковником Волошиновым, командиром 5-го полка, который, как старший, был начальником гарнизона. Через два-три дня, гуляя в парке, я встретил Волошинова и уже поднимал руку для отдания ему чести, как полагалось, за четыре шага до встречи, как услышал его грубый окрик: «Подпоручик Никольский! Арестую вас за неотдание чести на трое суток!» Это была его месть за сломанное древко знамени. Отсидел трое суток на гауптвахте. В это время пришел приказ по 2-й Стрелковой бригаде об аресте меня властью начальника бригады тоже на трое суток за допущенный мною беспорядок во время маневра. Оказалось, что Волошинов нажаловался на меня начальнику бригады. Отсидел еще трое суток. Волошинов, видимо, неудовлетворенный мягкостью наложенного на меня взыскания, приехал к нашему командиру полка в канцелярию полка, о чем-то с ним поговорил при закрытых дверях, и я получил еще два дня ареста.
Этот сравнительно незначительный эпизод произвел на мою психику сильное впечатление, и я стал думать, как бы мне уйти куда-либо из 6-го полка.
Как раз в это время было получено распоряжение Главного штаба предложить желающим офицерам перевод на Дальний Восток на усиление находящихся там войск. Не долго думая я выразил свое желание, однако вскоре позабыл про него.
В это же время мне кончался обязательный трехлетний срок службы в строевой части, и я получал право держать экзамен в какую-либо военную академию. Выбрал Инженерную. На следующий год выдержал хорошо предварительный экзамен при штабе Варшавского округа и затем поехал в Санкт-Петербург держать экзамен в академию. Но, к моему великому несчастью, с приездом у меня началась странная болезнь — появились на теле нарывы, и после нескольких визитов к доктору последний мне заявил, что это у меня происходит от нервного состояния. С трудом пошел на первый экзамен, благополучно его сдал. Уже только с большим напряжением воли мог выдержать второй, так как чирьи покрыли мое тело во многих местах, температура поднялась высоко. Доктор категорически потребовал, чтобы я лег в госпиталь и забыл -45- бы про экзамены. Я принужден был исполнить требования врача, подал рапорт о прекращении держать экзамены по болезни и, пролежав три недели в военном госпитале, возвратился в 6-й Стрелковый полк.
Неудача с экзаменами в академию произвела на меня еще более сильное впечатление, нежели история со знаменем. Потому, когда была получена телеграмма из Главного штаба, в которой спрашивалось о подтверждении моего согласия быть переведенным в одну из частей Дальнего Востока, выраженного мною в прошлом году, то я согласился. Так я был переведен в 9-й Восточно-Сибирский стрелковый батальон, куда обязан был прибыть не позднее мая месяца 1897 года.
1 апреля на пароходе Добровольного флота «Киев» я вышел из Одессы во Владивосток.


На Дальнем Востоке


Сибирская железная дорога далеко еще не была окончена, а жизнь на Дальнем Востоке интенсивно развивалась и вызывала усиленный приток новых людей из метрополии. Поэтому все пароходы, отходившие из города Одессы, были переполнены пассажирами. Весь первый класс и улучшенный палубный* были полны сверх нормы. Ехали вновь назначенные на службу офицеры, чиновники разных ведомств, коммерсанты, артисты и вообще люди, надеявшиеся найти счастье в молодой многообещающей стране. Всех офицеров, переведенных на службу в войска Дальнего Востока, одновременно со мной было двенадцать человек.
Пароход «Киев» был по типу постройки преимущественно грузовой: имел водоизмещение 10 400 регистровых тонн, принимал свыше 6000 грузовых тонн, имел около 60 мест первого класса и столько же улучшенных палубного. Предельная скорость— 14 узлов в час; обыкновенно он шел экономическим ходом не свыше 10-11 узлов.
Сорокадвухдневный переход по морям и двум океанам прошел весьма быстро. Совершенно новые впечатления, сама жизнь на большом пароходе, при хорошей погоде остановки в портах, постоянная перемена климатических условий — все было полно интереса -46-


* Второго класса не было.


и не оставляло времени для скуки. Кормили на пароходе прекрасно, но как-то несообразно, совершенно не применяясь к климатическим условиям. Так, например, при проходе через Красное море, которое считается самым жарким местом чуть ли не в мире, на обед подавали тяжелые русские кушанья — жирный борщ и кашу с маслом.
Первая остановка, в Константинополе, была очень краткой, всего три-четыре часа, почему большинство пассажиров не рискнули даже сойти на берег.
Такая же остановка на рейде городка Галлиполи в Дарданеллах дала все-таки возможность осмотреть маленький городок, не рискуя заблудиться и пропустить отход «Киева». Это был очень небольшой, грязный, полный пыли город, не имевший ничего достойного особенного внимания. На одной из пыльных улиц я заметил вывеску на турецком и... русском языках «Табачная торговля». Хотя я и не курю, но заинтересовался и зашел. Владельцем оказался старый русский матрос, бежавший много лет тому назад с русского военного судна и живущий здесь более тридцати лет.
Перейдя Средиземное море — остановка в Порт-Саиде, небольшом портовом городе, откуда начинается Суэцкий канал. Этот город, кажется, весь состоял из множества магазинов, полных европейских и азиатских товаров. На маленькой площади города стоит памятник строителю Суэцкого канала знаменитому французу, инженеру Лессепсу. В то время в Порт-Саиде процветала рулетка. Я не воздержался, зашел туда и был наказан — проиграл половину имевшихся у меня денег. Офицеры с «Киева» потом мне сказали, что эта рулетка была явно мошенническая.
Остановка в Адене — английской угольной станции при входе в Аравийское море. Город Аден не имеет совершенно воды. Она собирается во время дождливого периода в огромные цистерны, постройка которых относится к временам римского владычества. Здесь «Киев» взял большой запас угля, так как он в Адене стоил дешевле, нежели в других портах*.
Далее Коломбо, главный порт острова Цейлон с его очаровательной природой и древними буддийскими храмами. Обошел богатую часть города, где любовался прекрасными по оригинальной архитектуре домами богатых жителей, утопающими в роскошных садах. Посетил ботанический сад, как говорили, один из первых -47-


* Даже, чем в Одессе.


во всем мире по разнообразию и богатству представителей растительного царства.
Гуляя по чудным аллеям сада, я заметил в кустах продолговатый ящик; из любопытства подошел к нему и увидел, что с одной, узкой, стороны он имеет отверстие, закрытое железной решеткой из редких прутьев. Я поинтересовался, что это такое, и, присев на корточки, заглянул внутрь ящика. Так как ничего не было видно, то я приблизил свое лицо почти вплотную к железным прутьям решетки. Вдруг раздалось громкое рычание, и я почувствовал на лице щекотанье от щетины и смрадное дыхание, исходящее из раскрытой пасти огромного тигра, заключенного в этом ящике. В испуге я поднялся и бросился было бежать, но сообразил, что нет ничего опасного. Я вернулся к ящику и внимательно рассмотрел редкий экземпляр великолепного бенгальского тигра.
Обедал на обширной веранде прекрасного отеля, расположенного на высокой скале у берега океана. Наблюдал, как подошли лодки рыбаков сингалезов, местных жителей. Здесь же на берегу стояла небольшая часовня. Из нее навстречу флотилии рыбаков вышел священнослужитель, который, когда прибывшие вышли на берег, отслужил что-то вроде нашего молебна и как бы благословил весь улов рыбы. Буддизм запрещает убивать все живое, а рыбу ловить приходится. Поэтому, когда рыба засыпает, монах возносит молитвы о прощении рыбакам их преступления в том, что они наносят смерть живым существам. Без этого моления ни одна рыба не должна поступать в продажу.
Картина была весьма колоритная и просилась на полотно художника. Берег спокойного океана, угасающий день, яркий закат солнца, которое уже касается горизонта, умирающие лучи его веером отражаются на зеркальной поверхности спокойного бесконечного океана. Само солнце кажется необыкновенно большим, а вокруг — скалы, огромные пальмы. Тут же лодки, полные рыбы, коленопреклоненная толпа обнаженных рыбаков и среди них в живописном наряде — весь белый, высокий, красивый старик, вдохновенно молящийся.
Сингалезы, обитатели острова Цейлона, вообще красивый народ, высокий и стройный. Прекрасно сложены как мужчины, так и женщины.
По возвращении на «Киев» я застал на нем индуса фокусника, который на палубе первого класса показывал различные фокусы при участии мальчика лет тринадцати-четырнадцати. Между прочими -48- он показал два фокуса, неоднократно описанных путешественниками по Индии и, несомненно, основанных на массовом гипнозе всех присутствующих.
Вот первый: индус взял небольшой цветочный горшочек, наполненный землею, посадил в нее семя растения ману и закрыл на самое короткое время горшок куском материи. Когда он снял ее, то видно было, как появился небольшой отросток растения. Несколько раз он закрывал и открывал горшок и показывал, как на наших глазах растение все время росло, обратилось в небольшое деревце, на нем появились цветы, наконец, плоды. Весь процесс роста растения занял не более получаса времени.
Второй фокус состоял в том, что индус бросил высоко кверху веревку, сложенную кругами, которая, летя к небу, разматывалась. Нам показалось, что она свешивалась с неба, как будто за что-то там зацепилась. Индус дернул несколько раз веревку за свешивавшийся ее конец, и видно было, что веревка крепко держалась на чем-то в небе. Он что-то приказал мальчику, и тот, схвативши веревку за конец, быстро полез по ней вверх и скрылся в небе на наших глазах. После громкого окрика индуса мы увидели мальчика плавно спустившимся с неба по веревке вниз.
Вот и Сингапур. Мировой узел, через который проходят все суда, идущие изо всех стран света. Огромный многоязычный порт, на улицах которого снуют толпы народа со всего мира.
Сингапур знаменит своим зоологическим музеем и... единственной, я думаю, в мире Малай-стрит. Это большая широкая улица* со сравнительно небольшими домами с балконами и верандами, ярко освещенными и наполненными куртизанками всех народов земли. Все они бесстыдно раздеты. Мимо них проходит сплошная бесконечная толпа мужчин, жадно рассматривающих продающихся женщин, которые с веранд призывают их к себе, часто хватая за одежды, открыто соблазняя своими прелестями. Картина яркая, сочная, но удивительно отвратительная. Идя медленно с толпой, я думал: как низко падает человек, и в то же время ловил самого себя: а ведь и сам пошел смотреть на это ужасное торжище! Зашел в краеведческий музей и в вестибюле увидел чучело огромного бенгальского тигра, совершенно такого же, как видел в ящике в Коломбо в ботаническом саду. На лбу у этого тигра была видна, как раз между глаз, отметина от пули меткого стрелка, его убившего.-49-


* На которой нет ни одного магазина.


После Сингапура — продолжительный одиннадцатидневный переход, и мы в Нагасаки, в глубоком заливе, среди которого возвышается остров-скала; с этой скалы японцы сбросили в море первых католических миссионеров, прибывших в Японию проповедовать слово Божие. Недалеко от места стоянки нашего «Киева» стоял другой пароход Добровольного флота, «Екатеринославль», который пришел незадолго перед нами. Он около острова Формоза попал в сильный тайфун и ремонтировался. Даже издалека было видно, как он пострадал: были сбиты шлюпки, снесена одна мачта, во многих местах слезла краска, и вообще он имел печальный вид. Все пассажиры были с него сняты и на срочном японском пароходе отправлены во Владивосток на средства Добровольного флота.
Еще три дня — и 12 мая 1896 года в сумрачное, туманное, дождливое утро мы вошли в Золотой Рог, бухту крепости Владивосток.
Во всем Южно-Уссурийском крае почти весь май месяц обыкновенно идет дождь и температура воздуха довольно низкая. Особенно неприятная погода в этот период времени стоит во Владивостоке и его окрестностях.
Владивосток того времени был довольно грязный, без мостовых, небольшой город. Только одна Алеутская улица, идущая от вокзала еще неоконченной железной дороги на Хабаровск, была частью замощена булыжником. Постройки, за исключением нескольких домов, были все деревянные. Тротуаров не было, проложены были мостки из досок. В городе не было ничего интересного.
На следующей день отходил небольшой пароход «Новик»* в залив Посьет, около которого в двенадцати верстах было расположено урочище Новокиевское. Там квартировал 9-й Восточно-Сибирский батальон.
Дождь продолжал идти с раннего утра, и дул, казалось, небольшой ветер, но, когда «Новик» вскоре вышел в открытый океан, волнение, почти не оказывавшее никакого влияния на большой «Киев», качало маленький «Новик» преизрядно. Ни на палубе, ни в кают-компании нельзя было ни стоять, ни сидеть — можно было только лежать в каюте.
Залив Посьет находится в семидесяти милях от Владивостока, и пароход проходил это расстояние в семь-восемь часов. Сам за-


* 600 тонн.



 


 



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU