УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Бочарникова М. В женском батальоне смерти (1917-1918) // Доброволицы. – М.: Русский путь, 2001. С.173-236.
 

Глава 1. Ура! Я – солдат
Глава 2. У нас есть воровка
Глава 3. Батальон сформирован
Глава 4. Лагерь в Левашово
Глава 5. О печальном и веселом
Глава 6. Какие мы разные
Глава 7. Парад на Дворцовой площади
Глава 8. Бой в Зимнем дворце
Глава 9. Под арестом в солдатских казармах
Глава 10. Конец мечтам о фронте?..
Глава 11. Разъезжаясь по домам…
Глава 12. Я командую сводным взводом
Глава 13. Мы вступаем в борьбу
Глава 14. В тюрьме
Глава 15. На Дон
Вместо эпилога. Судьба командиров и доброволиц

 
 

Глава 1. Ура! Я – солдат
 

– Сестрица, можно к вам?
– Прошу, доктор! Ко мне в кабину вошла женщина-врач, держа в руках газету:
– Могу вас порадовать, вы все рветесь на фронт добровольцем, а в сегодняшней газете есть сообщение, что в Петрограде формируется Женский батальон смерти.
Я схватила протянутую газету.
– Боже, как вы покраснели! – засмеялась она. – Неужели поедете?
– Конечно! Немедленно дам телеграмму о принятии в батальон.
– Ну что ж, если решили, тогда с Богом! Этот разговор происходил в конце мая 1917 года, в городе Дильмане, в Персии, где я работала сестрой милосердия в местном госпитале. Через два дня я уже двигалась в двуколке к границе России (135 верст). Но как я ни торопилась попасть поскоpee в батальон, все же из Тифлиса проехала на дачу проститься с семьей. Почем знать, быть может, навсегда.
Через пять суток добравшись до Петрограда, на следующий день по прибытии я отправилась в Инженерный замок, где, как мне сказали, идет формирование батальона. В канцелярии на мое заявление о том, что мною была послана телеграмма из Персии о принятии меня в батальон, адресованная на Мытную набережную, председательница ответила:
– Там формировался отряд Бочкаревой. Мы ничего общего с ним не имеем. Наш батальон – первое регулярное женское Войско, разрешенное Временным правительством. Хотите в него поступить?
-173-
– Да!
– Сколько вам лет?
– Восемнадцать.
– Уже исполнилось?
– Нет, будет через два месяца.
– До восемнадцати лет требуется разрешение родителей. Вторая дама повернулась к ней:
– Я думаю, можно будет принять. Раз родители отпустили в Персию, думаю, не будут препятствовать поступлению в батальон.
– Хорошо, мы вас примем, но телеграмму об их согласии все-таки дайте. А сейчас отправляйтесь на медицинский осмотр. Начало в десять часов.
Большая комната была до отказа набита пришедшими на освидетельствование. Все были в элегантных костюмах Евы. Вдруг одна из присутствующих обратилась к молодой бабенке:
– Товарищ, да вы не беременны?
– Почему вы так думаете? – задала ей вопрос соседка.
– Я акушерка и вижу по признакам. Вопрошаемая смущенно потупилась:
– А хто его знает! Как шла-то записываться, думала, что это у меня просто так... Я издалеча, из Сибири. Пока доехала, сама вижу, как будто неладно.
Когда эта бабенка вышла после освидетельствования, в ее глазах стояли слезы.
– Ну что? Как? – посыпались вопросы.
– Доктор сказала, что четвертый месяц чижолая.
– Ай да молодец! Не только сама приехала, но и пополнение готовое привезла!
– А ты чего зубы скалишь? – одернула говорившую соседка. – У бабочки горе, а ей смешно!
После освидетельствования я временно была назначена в 3-ю роту. С сильно бьющимся сердцем вышла на плац, где происходило ученье, и невольно остановилась. Первое впечатление – казалось, что я попала на луг, усеянный яркими цветами. Яркие сарафаны крестьянок, косынки сестер милосердия, разноцветные ситцевые платья заводских работниц, элегантные платья барышень из общества, скромные наряды городских служащих, горничных, нянек... Кого здесь только не было! Мне невольно вспомнилось из «Бородино»: -174-
Уланы с пестрыми значками,
Драгуны с конскими хвостами,
Все промелькнули перед нами,
Все побывали тут.
А какое разнообразие лиц и фигур! «Левой!.. Левой!.. Шеренга, стой! Голову выше!.. Шевчук, чего ты, как коза, брыкаешь ногой? Ты носок вперед выноси!» – доносилось со всех сторон. Пока не было учебной команды, взводными и отделенными временно назначались приехавшие первыми, научившиеся только поворотам и маршировке, и пока только они были одеты в военную форму.
Рядом со мной стояла худосочная девушка, по-видимому заводская работница. По ее лицу текли слезы.
– Товарищ, чего вы плачете? – обратилась к ней проходившая доброволица.
– Не приняли. Мало-о-кровна-а-а-я, – зарыдала она, уткнувшись лицом в руки.
Вот движется взвод. Здоровенная бабища лет тридцати усиленно выпячивает и без того страшных размеров грудь, и за ее фигурой совсем не видно тоненькой соседки. Нос поднят кверху. Руки с ожесточением выкидывает вперед. А там, дальше, ухмыляясь, поминутно нагибая голову, чтобы взглянуть на свои ноги, которыми она усиленно отбивает шаг, плывет, по-видимому, мещанка. Некоторые маршируют, как заправские солдаты. Почти не касаясь земли, точно танцуя, движется хорошенькая блондинка. Не балерина ли?
Разыскав фельдфебеля, я была назначена им в 3-й взвод. Явилась к взводному. С первого вида эта женщина произвела на меня отталкивающее впечатление. Маленькая, грубая деревенская баба лет двадцати пяти. Круглая, как шар, голова с узким лбом, маленькие, злые глазки, безобразно курносый нос и большой узкий рот. Походка вперевалку, точно медведь на цепи.
Меня поставили в первую шеренгу. Построениям и винтовочным приемам я была еще в детстве обучена своим братом Павликом, знавшим мое намерение в случае войны обязательно пойти на фронт добровольцем. Мне было двенадцать лет, когда он десятилетним мальчиком был определен во Владикавказский кадетский корпус. Это он, приезжая на каникулы, своими рассказами -175- о подвигах Суворова и других русских героев зажег мое воображение. Тогда же он и начал мне передавать свои знания военного дела. Но так как перед ним я представляла из себя и шеренгу солдат и целую роту, то он поневоле вынужден был в строевых занятиях со мной многое опускать.
Раздалась команда: «Направо! Равняйсь! Смирно! На первый-второй рассчитайсь!..» И я с ужасом слышу, как приближается ко мне перекличка. Кому говорить мой порядковый номер, зачем, что дальше делать? Не знаю. Взводный же, наблюдая за тем, чтобы говорили быстро и отчетливо, идет вдоль фронта. В моей голове мелькнула мысль: «Вероятно, нужно говорить взводному», и, услыхав, как соседка крикнула «Первый!», я произнесла как можно тише «Второй!» и уж если соврала, то чтоб не так было заметно.
– Отставить! – Взводный остановилась, сверля меня злыми глазками. – Ты кому говоришь «второй»?
– Вам, господин взводный!
– На что мне твой второй номер? Головку не можешь повернуть к соседке? Клещами прикажешь рот раскрывать, чтобы говорила громче?
– Господин взводный, это новенькая, она сегодня первый раз в строю, – раздался голос сзади.
– А... Новенькая? Хорошо, что ты мне сказала... А за то, что ты разговариваешь в строю, возьми себе наряд...
Незаметно пролетело время до обеда. Одна из доброволиц, приставив руку ко рту, пропела, подражая горнисту: «Бери ложку, бери бак, хлеба нету – иди так!..» Разместившись на полу, мы с наслаждением уплетали из котелков незатейливый солдатский обед. Завязались разговоры. Справа я услышала взрыв смеха. Перед курносой, с тупым выражением лица бабой лет тридцати стояла хорошенькая девушка.
– Ты мне не веришь? – смеясь, спросила она.
– Никому не верю; только Богу и свому хахалю! – с выговором на «о» ответила та.
– Вот дурная, нашла кому верить! Как ты уехала, твой хахаль наверняка завел себе другую хахалку.
– Не... Никогда! – как баран, замотала она головой. – Ох и любит же он меня!..
– А я от своего убёгла, – рассказывает другая. – Ох и бил же меня, проклятущий! Половину волосьев повыдрал. Как
-176- услыхала я, что баб-то в солдаты берут, убёгла я от него и записалась. Пошел жалиться, а комиссар ему и говорит: «Теперя, апосля леворюции, слабода. Не смеешь бабу трогать, ежели она на хронт едеть защищать Рассею!» Так и уехала.
Я прислушалась к третьей группе. Одна, по-видимому горничная, рассказывала:
– Я ему говорю: «Вы, товарищ, несознательный элемент». А он мне в ответ: «Уж больно вы все ученые стали после революции. Взять бы хорошую дубинку да посчитать бы вам ребра. Сразу бы поняли, что и к чему».
– Строиться, строиться!.. – вбежала дежурная.
В один миг все были на ногах и бегом бросились на плац. Ученье кончилось; после переклички пропели «Отче наш» и «Спаси, Господи».
Мне указали место для спанья. Принеся пучок сена, я бросила его на пол, подложила под голову сверток из одежды и, засыпая, подумала: «Есть ли кто-нибудь на свете счастливее меня? Нет, во всем мире нет никого!..»

 

Глава 2. У нас есть воровка

 

– Товарищи, вставайте! Этот крик дежурной электрическим током прошел по рядам
спящих. В один момент все были на ногах. Весело перебрасываясь замечаниями, быстро оделись и бегом бросились на поверку. Первые дни омрачило одно неприятное событие: во взводе появилась воровка. Ежедневно кто-нибудь обнаруживал пропажу. Обыск не дал никаких результатов, а дневальная тоже ничего не заметила. На пятый день восемнадцатилетняя доброволица, вступившая на дежурство, решила ночью притвориться спящей и проследить, что с успехом и выполнила. Как только все успокоилось, она поставила стул так, что все лежащие были у нее на виду, и, облокотившись на него, засопела, зорко наблюдая за комнатой. Водном ряду приподнялась голова... Убедившись, что все спят, женщина встала на четвереньки и, поминутно оглядываясь, быстро поползла. Схватив что-то из вещей, скрутила и повернула обратно. -177-
– Стой! – раздался в полутемноте голос дежурной. Увидев, что она поймана, женщина швырнула краденое и хотела юркнуть на место, но дежурная схватила ее за шиворот:
– Товарищи, воровка поймана!
Воровку окружили. Как затравленный зверь, исподлобья оглядывая проснувшихся, она упорно молчала и не отвечала на все задаваемые ей вопросы.
– Говори, подлая, куда ты девала краденые вещи? А то как хлястну по роже кулаком, небось язык сразу развяжется!..
– Нет, товарищи, – вмешался взводный. – Мы ее утром отправим на суд к командиру, а до утра запрем в чулан. Вы же все пока ложитесь спать...
Утром, когда воровку вывели, пострадавшие от нее не выдержали. Размахнувшись, одна ударила ее по лицу. Та качнулась, но чей-то кулак отнес ее в другую сторону. Третья поддала коленом, и со всех сторон ее начали тузить. При каждом новом ударе воровка только по-щенячьи взвизгивала...
– Что вы делаете? Искалечить хотите женщину? Перестать сейчас же! – раздался голос ротного.
– Господин поручик, она воровка; сегодня ее поймали с поличным.
– Все равно! Самосудов устраивать не смейте! Ведите ее к батальонному.
Приговор капитана Лоскова был короток: «В 24 минуты вон из батальона!»
Ее привели обратно.
– Господин фельдфебель! – взяла под козырек М. Я не расслышала, что она говорила, понизив голос.
– Ве-ли-ко-леп-но!.. И для других послужит примером. Принесите лист бумаги, кусок веревки, несколько булавок и химический карандаш. А заодно прихватите и ее вещи. Мы ее к выходу и приукрасим. Я же пойду попрошу разрешения у ротного.
Через несколько минут вернулась: «Разрешил!..» Изгоняемой завязали назад руки, вложив в них узелок, на груди прикололи бумагу с надписью «ВОРОВКА».
– М. и Б., возьмите винтовки и поводите ее несколько кварталов по Петрограду. А там развяжите руки, и пусть убирается на все четыре стороны.
Мера подействовала. До конца существования батальона не произошло больше ни одной кражи.
-178-

 

Глава 3. Батальон сформирован

 

Все торопились поскорее расстаться с волосами. Предприимчивая Самойлова, поразительно похожая на мальчишку, купив гребень и машинку с ножницами, принялась за стрижку, беря по 50 коп. с головы.
Как-то, возвращаясь с ученья, мы застали двадцативосьмилетнюю бабу-гренадера в вольном платье.
– Куда вы собрались?
– Уезжаю домой!
– Это почему?
– Я не могу... Меня заставляют спать на полу и кормят борщом. А я привыкла спать на перине. У меня коровы, сметана, масло – я не так привыкла питаться...
– Счастливо дорогу до порогу, а за прогами до гуры ногами» (то есть «счастливо другу до порога, а за порогом вверх ногами»), – бросила ей насмешливо полька Б.
– Что ты говоришь?
– Счастливого пути тебе желаю.
– «Маслица, сметанки», – передразнила другая. – Да тебя самое, как корову, доить можно!..
– А ты хто такая? Ты мне не указ...
– Да бросьте, товарищи, охота вам связываться. Пусть катится колбасой – воздух чище будет.
Уезжающая, отругиваясь, вышла в коридор.
Постепенно жизнь налаживалась. Начали разбивать по ро-там. Я попала во вторую, в четвертый взвод. Боже! Какие лилипуты попали в четвертую роту! Было сформировано четыре роты, пулеметная команда, конные разведчики, команда связи, саперная команда, обоз, околоток. Однажды фельдфебель, подойдя к роте, начал отбирать тех, кто делал ружейные приемы отчетливо. Попала и я. «Завтра состоится Первый военный женский съезд, – пояснила она. – Вы назначаетесь в почетный караул. Завтра в восемь часов утра явиться ко мне чистыми и аккуратно одетыми».
Наутро, получив винтовки, мы выстроились на дворе. Под звуки бравурного марша нас вывели из ворот и, когда мы обогнули -179- здание, нас ввели в громадный зал и поставили в две шеренги по обе стороны. Раздалась команда командира батальона: «Для встречи справа и слева слу-шай!.. На кра-ул!» Винтовки вздрогнули, и мы замерли, устремив взор на входную дверь. В ней показалась, поддерживаемая двумя дамами под руки, «бабушка русской революции» – Брешко-Брешковская. Ей помогли встать на стулья; дама ее поддерживала. Сгорбленная, седая, с трясущейся головой, она обратилась к нам тихим старческим голосом:
– Здравствуйте, внучки! Здравствуйте, правнучки!..
– Здравствуйте, бабушка! – хором ответили мы, как было приказано.
– И мы в свое время боролись не только словами, но и с оружием в руках...
Не помню дальше содержания ее речи.
Вслед за ней выступала председательница Дамского комитета Милисон, нарисовавшая картину, с каким рвением доброволицы принялись за изучение военных наук, и третьей говорила дама, багровая от волнения, заявившая прерывающимся голосом, что она взволнована от счастья видеть перед собой борца за свободу Екатерину Брешко-Брешковскую.
После официальной части нас вывели.
– Эх, бабушка, бабушка! – качая головой и сокрушенно вздыхая, проговорила Л., убежденная монархистка. – Милая, славная ты старушка, жаль мне тебя! Но с какой бы радостью я всех твоих товарищей перевешала на первой осине за то, что они даровали «великую, бескровную»!..
Приближался день выступления в лагерь, в Левашово. В 10 часов вечера я почувствовала, что меня, спящую, кто-то тянет за ногу. Передо мной стояла дежурная:
– Товарищ, в караул!
Я была поставлена на дворе, около наваленного на землю казенного имущества. Тщетно ждала себе смены. Вот и восток заалел... Появилась дежурная; стал просыпаться и батальон. Вижу, бежит заспанная дежурная:
– Извините, товарищ, на минутку прилегла и не заметила, как проспала до утра. Идите скорее укладываться, выступаем, – сконфуженно проговорила она.
С песнями двинулись на Финляндский вокзал. -180-

 

Глава 4. Лагерь в Левашово

 

По прибытии в Левашово жизнь круто изменилась. Была введена строгая дисциплина, и мы почувствовали, что идет не игра в солдатики, но что нам предстоит честь встать в ряды защитников дорогой отчизны. Все подтянулись. Под лагерь отвели место, почти на одну треть окруженное лесом. Разбили палатку, на ночь выставляли караул. Наутро Одежда у всех оказалась отсыревшей. Начались поиски дач. Тем временем произошел неприятный инцидент. В роту назначили нового офицера. Высокий, худой, с неприятным желчным лицом. Часовой, стоящий рядом с палаткой, видел пробиравшуюся к нему вечером доброволицу С., бывшую курсистку. До часового отчетливо доносилось все происходившее в палатке. Сменившись, она направилась к командиру батальона:
– Господин капитан! Я покидаю батальон, так как не желаю служить там, где происходят такие безобразия...
– Какие безобразия? Я вам приказываю передать мне все, слово в слово!
Та ничего не утаила. С. оказалась женщиной с африканским темпераментом, а поручик жаловался на потерю сил из-за контузии. На другой же день они оба покинули батальон.
В наш батальон принимались лица от 16 до 40 лет. От девушек до восемнадцатилетнего возраста требовалось разрешение родителей. В нашу роту попали две бабы, одной из них было 35, а другой 40 лет. Строевое учение им не давалось. Топтались, как две овцы. Но если младшая принимала замечание, то сорокалетняя с видом знатока ворчала:
– Что же тут непонятного? Коль говорят тебе «направо», то и поворачивайся направо.
– Ишь какой командёр объявился, – злобно шипела младшая, – да ты гляди на себя самоё. Ровно кобыла на веревке пляшешь заместо маршировки.
Их перевели в обоз.
Наконец нас разместили по дачам, разбросанным в отдалении друг от друга. Ротный, являвшийся на строевые занятия неизменно в сопровождении какой-нибудь «мадемуазель», по-видимому -181- «не тяжелого» поведения, занимался больше с ней, чем с нами. Полуротный прапорщик Курочкин, прозванный мокрой курицей, под стать ему. Он так же, как и первый, был уволен, чему мы несказанно радовались.
Наконец к нам назначили ротным поручика Невского полка Владимира Александровича Сомова, а полуротным поручика Освальда Карловича Верного и прапорщика Константина Большакова, красивого брюнета двадцати трех лет, офицера Семеновского полка. Рота при поручике Сомове сделалась неузнаваемой. Требовательный в строю, он был любящим, заботливым отцом в повседневной жизни. Не преувеличивая, скажу, что каждая из нас по первому приказанию поручика пошла бы в огонь и в воду.
Завелся в роте и большой весельчак, семнадцатилетняя Чешко. Никакие замечания и наряды ее исправить не могли. «Вы оцените Чешко, когда начнется окопное сидение. Там такие комики необходимы, как глоток свежего воздуха», – говорил ротный.
Как-то в строю ротный отдал какое-то приказание доброволице.
– Слушаюсь! – ответила та.
– Нужно отвечать «слушаюсь, господин взводный». И вдруг из строя раздается голос Чешко:
– Федорова, ты тоже господин взводный? Фу-ты ну-ты! Шкалик ты этакий!
Вместо взыскания та не выдержала и расхохоталась.
Ротный как-то вздумал устроить игру в чехарду, иначе называемую «козлы и бараны». На расстоянии десяти шагов одни становились согнувшись, а другие должны с разбегу через них перескакивать. Я никогда в жизни не видела, чтобы так смеялся мужчина! Со стоном сгибаясь, он хватался за живот, точно роженица перед родами, и из его глаз текли слезы. Да и было отчего! Одна вместо того, чтобы перепрыгнуть, поддавала коленом, и обе летели на землю. Вторая с размаху садилась верхом, и тех постигала та же участь. Третья, не допрыгнув, застревала на них, и, в то время как одна вспахивала землю носом, вторая, распластавшись ласточкой, летела через голову. Мы сами так ослабли от смеха, что не могли бежать.
В лесу вокруг лагеря выставляли караулы. Несколько раз была ночью тревога. Неизвестные пытались напасть на часового. Данный выстрел заставлял их скрыться. -182-
Не обошлось и без комического инцидента. Ночью на отдаленном посту раздается выстрел. Караул несла четвертая рота, прибежавшему караулу часовой заявляет: «В кустах кто-то крадется с зажженной папиросой». Странным «неприятелем» оказался... светлячок, за что вся рота была прозвана светлячками.
Должна сознаться, что я сама не только в детстве, но и взрослой боялась темноты. Но сознание долга этот страх убивало. Мне пришлось в темную ночь стоять на посту в лесу у разветвления дорог. Услышать приближающиеся шаги было невозможно. И, только напрягая до боли зрение, я всматривалась в окружающую темноту.
Как-то вечером после поверки во взвод зашел дежурный:
– Товарищи, кто умеет отбивать на барабане «ногу»? Я поднялась:
– Я умею...
– А ну-ка отбейте руками на подоконнике! Я забила, дежурный замаршировал на месте.
– Годитесь! Завтра на развод нужен барабанщик. Идемте к ротному.
На другой день я стояла с барабаном на разводе караула.
– Бейте сбор! – приказал дежурный офицер. Вот тебе и на! Да я о таком никогда и не слышала.
– Как это, господин прапорщик?
Он начал выбивать дробь с перебоями в воздухе воображаемыми палками. Я забила... Боже, что это была за дробь! Какие-то скачки с препятствием. Офицер, держа под козырек, не мог удержать улыбку. А я себя утешала, что первый блин комом. Бывает и хуже. Церемония кончилась. Я ударила «ногу», доведя караул до помещения. И тут выяснилось, что вместо левой я ударила под правую.
Нашего фельдфебеля, интеллигентную даму, не соответствующую своему назначению, заменили донской казачкой двадцати трех лет, Марией Кочерешко. Уже дважды раненная, кавалер Георгиевского креста 3-й степени, с чубом под Кузьму Крючкова, с грубоватым голосом, она сразу прибрала роту к рукам. Кое-кто пробовал подражать ее прическе, но у них торчало что-то вроде перьев, пока поручик не приказал всем постричься под первый номер.
-183-
Горнистом назначили хорошенькую черноглазую малоросску Фесак, получившую тут же и трубу. «А ну-ка, горнист, протруби тревогу!» – смеялись доброволицы. Фесак, набрав в легкие воздуха, багровая, дула в трубу, откуда вылетали звуки, похожие на рев разъяренного быка. «А теперича польку-мазурку!» – хохотали бабы, и из трубы летели два звука, напоминающие крик ишака: «Иа, иа, иа!»
Наступила моя очередь дежурить по роте. В 5 часов утра нужно будить дежурных по роте. Холодно, сыро, неприятно... А ведь должны работать под открытым небом. Я взглянула под бак. Дрова заложены. Затоплю-ка я сама, пусть поспят лишние полчаса. Сунула спичку, запылали мои дрова. Подбросила еще и тогда пошла будить дежурных. Рота вернулась с ученья, обед не готов.
– Почему сегодня запоздали с обедом?
– Господин фельдфебель, нас дежурный разбудил «а полчаса позднее.
Раздраженный фельдфебель подошел ко мне:
– Почему вы разбудили дежурных на полчаса позднее?
– Господин фельдфебель, я сама разожгла печку и потом их разбудила...
– Я вас спрашиваю не что вы делали, а почему разбудили с опозданием?
– Я хотела им дать поспать лишние полчаса!
– Так возьмите себе внеочередное дежурство! Может быть, лучше запомните, что здесь солдаты, а не институточки!
Как не запомнить, с первого же раза запомнила хорошо.
По окончании учебной команды была назначена отделенным со званием ефрейтора. По случаю производства доброволицы мне рассказали анекдот: солдат с ефрейтором пробираются пешком в отпуск. Наступила ночь. Подходят к деревне, ефрейтор и говорит: «Постучи в хату, может быть, пустят ночевать». Тот стучит. «Кто там?» – отзывается голос старухи. «Я, бабушка, солдат. Пусти переночевать. На побывку идем!» – «А много вас?» – «Нет, я да ефрейтор». – «Ну ты, родимый, сам в хату иди, а ефрейтора на дворе привяжи!..»
Был создан ротный комитет, куда попала и я. Решили приступить к всеобщему обучению грамоте. Тупица Воронова никак не могла одолеть азбуку. Била себя с плачем по голове: «От-то -184- дурья голова!» Другая, научившись подписывать фамилию, украсила ею все стены и подоконник. «Что, боишься забыть свою фамилию? Вот подожди, чтобы ты не марала стен, тебе ее скоро пропишут ниже спины. Небось сразу запомнишь!» – говорили ей доброволицы.
Однажды после поверки небольшая группа стояла и разговаривала на шоссе. Показалась быстро приближавшаяся, взволнованная Д.:
– Товарищи! Слыхали, какая гадость? Кто-то донес, что в
N-ской роте одна баба беременна. Сделали медицинский осмотр
всей роте, и таких оказалось в ней семь. Это они с обозными инструкторами-солдатами весело проводили время!
– Ах, чертовы бабы! Они что, вообразили, что здесь родильный приют? Да их всех грязным помелом гнать вон, чтобы не позорили нашего батальона...
– Да будьте покойны, всем им вставят перо.
– Чем вы так возмущаетесь? – раздался голос ротного. Никто не заметил, как он подошел.
– Да, я вам приказываю сказать, о чем вы сейчас беседовали!
– Господин поручик, в
N-ской роте семь доброволиц заболели брюшным тифом... с ручками и ножками...
– А... понимаю!.. Нужно ли добавлять, что как победители, так и побежденные вылетели немедленно из батальона и без перьев... А дьявол-искуситель, трижды понесший поражение, навсегда отступил от нашего батальона.
Две доброволицы отправились в отпуск в Петроград. Одна из них жительница Петрограда, другая – Вагина, семнадцати лет, – мещанка из Средней России. Она слыхала, что генералы имеют шинели с красными отворотами, и мундир у них расшит золотом. Вдруг Вагина видит, что в дверях одного дома стоит генерал. Знай наших! «Пусть солдатня ленится отдавать честь, а мы еще станем во фронт», что она тут же и сделала.
– Проходите, товарищ, проходите, – улыбнулся «генерал».
– Ты кому встала во фронт?
– Генералу!
– Вот дура! – залилась ее товарка смехом. – Да это швейцар из гостиницы в ливрее, а не генерал в парадной форме...
-185-

 

Глава 5. О печальном и веселом

 

– Песенники, вперед!
Из строя вышли Каш, Яцулло и Репкина.
– Запевай!
Февраля двадцать восьмого,
утром, раннею порой
Звук сигнала боевого
услыхали мы с зарей!
И рота дружно подхватила:
Марш вперед, вперед на бой,
Женщины-солдаты.
Звук лихой зовет вас в бой –
Вздрогнут супостаты!..
 

Всходило солнце. Мы возвращались с ночного ученья, поднятые в 11 часов вечера. В нескольких верстах от Левашова одна полурота засела на горе в хорошо укрепленных окопах, а вторая полурота вела наступление. На ученье произошел несчастный случай. Сибирячка Мария Котликова, двадцати одного года, назначенная в связь к ротному, заскакивая в темноте за ним в окоп, ударилась обо что-то и сломала ногу.
Я в это время уже командовала четвертым взводом с званием младшего унтер-офицера. Наш бывший взводный Федорова перешла в Отряд национальной обороны (отряд женщин-моряков, несших береговое охранение). В первую лунную ночь мы вновь были разбужены в 12 часов, и к утру перед ротой, по ту сторону шоссе, вырос гимнастический городок. Офицеры нас всячески ловили, проверяя знания. К молоденькому часовому подошел офицер:
– Винтовка у вас хорошо почищена?
– Так точно, господин поручик!
– А ну-ка покажите!
Та передала ему винтовку. Офицер вынул затвор и пошел дальше. Она бросилась за ним:
– Господин поручик, отдайте затвор! -186-
– Как «отдайте»? Вы, стоя на посту, сами отдали винтовку постороннему человеку.
– Но вы – наш офицер, и я вас знаю.
– Да, но я ведь не ваш караульный начальник. Поняв свой промах, та с горя... заплакала. Офицер ей со смехом вернул затвор.
Многие сознались, что под словом «никому» обозначался весь мир, за исключением наших офицеров. А Иванова даже, что называется, переборщила, неся во взводе дневальство. Офицер
одной из команд, проходя с дамами, решил показать, как живут доброволицы. Но Иванова загородила дорогу:
– Нельзя, господин поручик! Вход не разрешается...
– Как не разрешается? Вы же не караул несете?! Та расставила в дверях руки и ноги:
– Не пущу, не имею права!
Поручик, засмеявшись, махнул рукой и увел своих дам. Как-то вечером во взводе мы развеселились. Танцевали, пели, декламировали. Хорошенькая Юдина протанцевала «Кек-уок». Двое исполнили танец-мимику – объяснение в любви парня девке. Канценебина пропела частушки, а мы хором подхватили припев:
Ах, бричка моя, бричка новенькая, А на бричке сидела чернобровенькая.
Вошли две доброволицы другого взвода:
– Что вы это сегодня точно черти перед заутреней взбесились?
– Милые дамы, справляем шабаш и вас приглашаем танцевать с нами...
– Ох, смотрите, не к добру это! Быть беде!
– А ты, белая ворона, не каркай. Типун тебе на язык!
– А тебе, мой черный ангел, сорок чириков куда надо!.. – в тон ответила ей блондинка.
Веселье продолжалось.
На следующий день караул несла наша рота. Моего взвода Николаева, двадцати одного года, была поставлена у цейхгауза, одинокого здания, обдуваемого со всех сторон ветром. На второй день утром при поднятии роты Николаева с болезненным видом, кашляя, подошла ко мне: «Господин взводный! Я не могу
-187- выйти на занятия. Мне плохо, колет в груди...» Я взяла ее за пульс. Учащенный – явно в жару. Отправленная в батальонный околоток, она была в тот же день переправлена в Петроград в больницу. Воспаление легких! Через два дня она скончалась. Наш полувзвод ездил на погребение. «Если кто-нибудь из вас раньше команды «пли!» выстрелит, засажу под арест!» – пригрозил при отъезде в Петроград поручик.
В церкви, при прощании, врезался в мою память момент, когда к гробу подошла отделенный Настенька Баженова. На несколько мгновений она замерла над изголовьем, с тоской всматриваясь в лицо умершей. Почувствовала ли она в этот момент, что тень от крыла Ангела смерти уже заслонила и ее жизнь? Через два месяца Баженова застрелилась...
За гробом одиноко шла рыдающая мать и наш полувзвод. Увидев, что хоронят доброволицу, к процессии стали примыкать праздношатающиеся солдаты. Подошло человек пятнадцать. Отзвучал последний погребальный напев. Гроб колыхнулся... Раздалась команда: «Для салюта!..» При команде «пли!» раздался дружный залп. «А ничего, здорово пальнули!» – проговорил какой-то солдат.
Лучшим стрелком в роте была Репкина — деревенская девушка двадцати одного года. Впервые взявшая в руки винтовку, она в цель, на 400 шагов, нанизывала одну пулю на другую. У нее промахов не было никогда. Было немало и других хороших стрелков, но когда однажды дали залп целым батальоном, то попали в мишени... 28 пуль. Но зато убили вышедшую из-за бугра пасшуюся лошадь, и в проходившем в отдалении поезде пуля пробила окно, на счастье никого не зацепив.
Наступил мой черед быть караульным начальником. Дежурство, так позорно законченное мною. Ночью я видела подходившего караульного офицера. Крикнув: «Караул, стройся!» – я подошла с рапортом. Поднося руку к козырьку, вдруг почувствовала себя дурно. Подступила тошнота, перед глазами поплыли красно-зеленые круги. Сознавая, что теряю сознание, я напрягла всю силу воли, чтобы закончить рапорт. Но память уже уплывала, и вместо числа солдат в карауле я произносила какие-то фантастические числа. Последнее, что осталось в памяти, – встревоженные глаза поручика. В ту же минуту я грохнула на пол без сознания. Отчего произошел обморок, я до сих пор понять -188- не могу. Невыносимо стыдно было как перед офицером, так и перед доброволицами. Как я, сильный, выносливый солдат, и вдруг, как кисейная барышня, упала в обморок! Да еще где? В караульном помещении и во время рапорта! В состоянии полной подавленности я заканчивала дежурство.
Утром же ждала новая неприятность. Перед самой сменой вдруг в дверях выросла фигура офицера нашего батальона. И я у него не спросила пропуска.
– Вашего караульного начальника нужно отправить под арест за то, что впускает посторонних без пропуска, – резко
проговорил вошедший.
– Прошу к моему караульному начальнику быть снисходительным, так как он неожиданно ночью заболел и в болезненном
состоянии заканчивает дежурство, – вступился за меня поручик. Но печальные события чередовались с веселыми. Мне передали письмо, адресованное: / Петроградский женский батальон. Левашово. 2-я рота. Взводному 4-го взвода. Безграмотный солдат запасного батальона из Петрограда писал:
Дорогие товарищи женщины! Вот я не знал, что на свете есть такие храбрые, что пойдут воевать заместо нас. Спасибо, товарищи, вам. А мы по крайности отдохнем. Кормите заместо нас вшей... – и т.д. В конце приписка: «А все-таки я бы вам посоветовал сидеть по хатам и не объедать нашей порции». – Товарищи! Я получила письмо от какого-то солдата. Восхищается нашей храбростью. Послушайте...
– Ах скот! Мерзавец! Свинья! – послышались негодующие возгласы. – Мы-то объедаем порции?.. А сам он, дармоед,
только и делает то, что съеденными порциями откармливает вшей!..
– Давайте сообща ему напишем ответ!
Мое предложение было принято, и через полчаса посланье было готово:
Дорогой товарищ! Мы были очень польщены вашим лестным отзывом о нашей храбрости. Но последнего вашего совета исполнить не можем. Было
-189- время, когда наши доблестные солдатики, не щадя жизни, грудью защищали отчизну, а мы – бабы – готовили новую смену и пекли им на фронт коржи. Теперь же, когда, изменив долгу и забыв стыд и совесть, вы позорно бежали с фронта, на ваше место встанем мы и надеемся с честью выполнить взятое на себя обязательство. А вам разрешите дать совет: нарядитесь в наши сарафаны, повяжите головы повойниками, варите борщ, подмывайте Ванюток, подвязывайте хвосты буренкам и, луща семечки, чешите языками.
Доброволицы 2-й роты 4-го взвода
– Господин взводный! У меня есть карикатура, вырезанная из журнала. Давайте пошлем ему вместе с письмом!
– А ну-ка покажите!
На карикатуре по улице двигался Женский батальон, отправляясь на фронт. В хорошо пригнанной форме и амуниции, винтовки в линию. С громадными бюстами; лица строгие, с опущенными в землю глазами. Носы вздернуты к небесам, а верхняя губа выдвигается над нижней. Фуражки надеты по-бабьи, натянуты на уши. Провожают их мужья-солдаты, стоя на тротуаре. Один мужик грызет семечки, второй, разинув рот, глубокомысленно запустил палец в нос. Следующий стонет, ухватившись рукой за раздутую флюсом и повязанную тряпкой щеку. Четвертый с ожесточением трясет кричащего младенца, а последний, подперев по-бабьи рукой голову, заливаясь, плачет: «Агафьюшка, на кого ты, родимая, меня покинула! Что я буду без тебя делать? И щи-то хлебать, и Ваньку укачивать, и семечки лузгать – все придется одному!»
Ответа на письмо и карикатуру не последовало.
Как и полагается, у всех офицеров были денщики. В одной из комнат двое офицеров спали вместе на двуспальной кровати. Рядом в комнате жило несколько денщиков. Однажды оба офицера, уехав в Петроград, предупредили, что вернутся только на следующий день.
—  Раз наших офицеров нет, чего я буду валяться на полу, если могу с комфортом поспать на их кровати? – заявила денщик-девушка и улеглась на их кровать.
Вдруг около 12 часов ночи возвращается поручик. Наши денщицы растерялись. Что делать? Офицер же, видя спящего, решил, что это вернулся его друг, и, раздевшись, спокойно улегся рядом.
-190-
Денщицы не спали всю ночь, не зная, как вызволить товарку. А та под бочком офицера-начальника мирно проспала до утра. Но вот
кто-то из них зашевелился, и оба вдруг открыли глаза... Можно себе представить ужас одной и изумление другого!
– Как вы сюда попали? Марш сейчас же отсюда!
– Нет, господин поручик, сначала выйдите вы... Куда же она побежит в одной мужской рубашонке, еле прикрывающей живот? Чем дело кончилось, не знаю.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU