УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Тихменев Н.М. Из воспоминаний о последних дня пребывания Императора Николая II в Ставке.

Ницца, 1925

 

От кружка ревнителей русского прошлого в Ницце.


Описание последних дней проведенных в Ставке Государем Императором Николаем II-м и прощания Государя со всем составом Ставки — прочитано было впервые автором, — бывшим Начальником Военных Сообщений театра военных действий, — в одном из заседаний нашего дружеского кружка.
Рассказ генерала Тихменева, — сжатый, ограниченный строго лишь тем, что автор сам видел и слышал, — лишен всяких риторических прикрас, но в каждом слове сквозит и искреннее чувство, и глубокое понимание той, поистине драматической минуты, когда, — как-то потрясающе просто, без «жеста», без рассчитанных фраз, — оборвалась последняя связь между Царём-Главнокомандующим и Русским Воинством; и обе эти коренные силы, олицетворявшие собою всю прежнюю, историческую Русь, откатились друг от друга, уходя однако-же каждая в общую область небывалого унижения, страданий и скорби...
Сообщение генерала Тихменева произвело на слушателей глубокое впечатление, и тут-же явилась у нескольких членов Кружка мысль поделиться испытанным ими чувством с более широким кругом русского беженства.
Настоящее издание, предпринятое за счет Кружка, является и первым опытом на поприще распространения, среди русских заграничных читателей, тех трудов наших и тех сообщений, которые отвечали бы духовным потребностям наших соотечественников и их любознательности в области русского давнего и недавнего прошлого. Дай Бог, чтобы скромный почин этот увенчался некоторым успехом!

Ницца, 6-19 Мая 1925 года.


Из воспоминаний о последних днях пребывания Императора Николая II в Ставке.


В области, которая так занимает всех, благоговейно чтящих память покойного Государя Императора Николая II — в области воспоминании о покойном Государе и Царской Семье, — у меня есть один случаи, представляющий общий интерес. Это — два небольших, связанных между собой, разговора, которые мне пришлось иметь с Государем, — один приблизительно за месяц до революции, а другой — спустя несколько дней после отречения Государя. Незначительные разговоры эти, при их сопоставлении и в тон обстановке, при которой они произошли, являют собой яркое доказательство высоких свойств души и царственности духа покойного Императора.
Всем памятно, что предшествующее революции время войны сопровождалось, между прочим, двумя явлениями в области народного хозяйства: так называемым расстройством транспорта и недостатком продовольствия в городах и армии. По своей должности (Начальника Военных Сообщений театра военных действий), я непосредственно осязал оба эти явления, -7- будучи, с одной стороны, ответственным за железнодорожные перевозки на театре военных действий, а с другой — зная несоответствие количества перевозимых продовольственных грузов потребностям армии. Причины обоих явлений были очень понятны. Наша слабая железнодорожная сеть (значительно, впрочем, усиленная на театре войны заботами Ставки Верховного Главнокомандующего) не могла справиться с большими дополнительными перевозками, вызванными потребностями войны, и работала с перегрузкой. По общему закону, каждое механическое устройство может дать только ту работу, на которую оно рассчитано. Всякое насилие над механизмом ведет только к его изнашиванию и отказу. Этот простой закон, в применении его к железным дорогам, никак не усваивался ни высшими военными начальниками, ни правительственными учреждениями, ни обществом, ни так называвшейся «общественностью».
Железные дороги казались каким то таинственным и неисчерпаемым источником, который должен был безотказно давать все, что от него требовали и сколько бы ни требовали. Невозможность удовлетворить эти требования вызывала лишь капризное раздражение против железнодорожных деятелей и Министерства Путей Сообщения и железнодорожных органов Штаба Верховного Главнокомандующего. Требования не уменьшались. И при том не только требования, истекавшие из необходимости, но и из непозволительной роскоши, произвола, каприза и карьерных целей, плохо прикрытых видимостью пользы, или требования, предъявлявшийся в интересах частных, во вред пользе общей. Приходилось вести постоянную борьбу с требованиями на экстренные поезда разных имущих власть лиц; с требованиями пропуска разных благотворительных учреждений в поездах, не только мало полезных для армии (но тешивших за то самолюбие тех лиц, которые их устраивали, или способствовавших карьерным целям этих лиц), но и прямо вредных, ибо они отнимали часть пропускной -8- способности железных дорог, необходимой для удовлетворения более насущной пользы армии и населения. Известный случай из франко-прусской кампании, когда Мольтке, по докладу железнодорожных органов своего Штаба, запретил пропуск королевского поезда, как нарушавший план военных перевозок, — казался дурным и неприличным анекдотом. Суровые морозы конца 1915 и начала 1916 г., затруднившие ремонт паровозов и вагонов и усилившие вывод подвижного состава из работы, еще более осложняли дело.
Отсутствие на железных дорогах необдуманно взятых в армию железнодорожных рабочих и специалистов, которых пришлось потом возвращать к их прямому делу, — давало себя чувствовать самым существенным образом. Железнодорожный транспорт, работавший полным махом и отлично руководимый специалистами и на местах, и в управлении железных дорог в Петербурге, и в Ставке, был, однако «в расстройстве», с точки зрения невыполнения предъявлявшихся к нему сверхсильных требований. Другое явление — недостаток продовольствия в городах и на фронте — было печальным фактом. С самого начала войны продовольственные нормы не регулировались и не ограничивались. В течение полутора лет около двенадцати миллионов здоровых мужчин, занятых своим военным делом, ничего не производили и были лишь двенадцатью миллионами ртов, содержимых государством и, обычно, евших больше и лучше нежели в мирное время. Большие запасы продовольствия были еще в Сибири, но ими нельзя было воспользоваться за невозможностью доставить их к фронту или к станциям погрузки. Европейская же Россия была уже в значительной степени истощена. Войсковые запасы растаяли, армии жили изо дня в день, иногда чувствовался уже прямой недостаток продовольствия для людей и, особенно, фуража для лошадей.
Оба означенные явления крепко беспокоили и заботили всех, -9- кто так или иначе был прикосновенен к делу снабжения армий и населения. И крепче и больше всех заботили они покойного Государя, ясно понимавшего всю катастрофическую важность голодных волнений в населении и роковое влияние на ход военных операций недостатка продовольствия в армии. Те слова, в которых была высказана им эта мучившая его забота, тот тон, которым были сказаны эти слова, и те обстоятельства, при которых были они произнесены, показывают ту глубину и искренность чувства, из которого они исходили.
В описываемое время, приблизительно за месяц до революции, когда уже ясно чувствовалась нависавшая общая гроза, и когда в Ставке все мы — лица, ответственные за снабжение армии и за подвоз к ней всего необходимого, были заняты постоянной и ежеминутной, разбивавшей наши нервы, борьбой с затруднениями продовольственными и транспортными, — в это время я получил очередное приглашение на Высочайший обед или, не помню, завтрак. По занимаемой мною должности одного из старших генералов Штаба Верховного Главнокомандующего, я получал такие приглашения от четырех до восьми раз в месяц. Приглашения эти производились всегда одним и тем же образом. В моем служебном кабинете, где я ежедневно проводил целый день и значительную часть ночи, раздавался телефонный звонок в один из трех стоявших на письменном столе телефонов. Всегда один и тот же голос какого-то чина гофмаршальской части Двора, справившись предварительно о моей фамилии, произносил всегда, с одинаковым выражением, одну и ту же фразу: «Вы пригашаетесь на Высочайший завтрак (или обед) завтра (или сегодня). К назначенному часу все обедавшие или завтракавшие в тот день за Высочайшим столом собирались во дворце, т. е. небольшом двухэтажном, уютном, старом, по-видимому еще александровской постройки, доме Могилевского Губернатора, где жили Государь и его ближайшая свита, и располагались в небольшой зале второго этажа, -10- смежной с столовой и кабинетом государя. В залу вело три двери — одна из передней, другая, — прямо противоположная ей через всю длину зала, около наружной стены ее, — в кабинет Государя; третья дверь, посередине внутренней стены зала, вела в столовую. Присутствовавшие, обычно в числе около 25 человек, в ожидании выхода Государя, образовывали в зале сеrclе, размещаясь по старшинству чинов и званий, начиная от двери ведущей в кабинет, спиной к окнах наружной стены; хвост, приглашенных, оканчивался у стоявшего в углу рояля. Около него стояли начальники военных иностранных миссий, обедавшие и завтракавшие во дворце каждый день, и очередные приглашенные младшие чины этих миссий. В другом углу залы, около печки, выходившей задней своей стеной в кабинет, отдельно от прочих становился Начальник Штаба Государя, генерал М. В. Алексеев. Наконец, около стены, отделявшей залу от кабинета, стоял Министр Двора гр. Фредерикс. Прочие чины Государевой Свиты — Дворцовый Комендант ген. Воейков, гофмаршал ген. Кн. В. Долгорукий, последовавший за Государем в Сибирь и в Екатеринбурге разделивший участь Царской Семьи, Лейб-медик — обычно лейб-хирург Федоров или лейб-медик Боткин, также погибший в Екатеринбурге, и дежурный флигель-адъютант — становились около двери в переднюю. Там же стояли и младшие Великие Князья — обычно Вел. Кн. Дмитрий Павлович или Игорь Константинович. Старшие Великие Князья, как постоянно жившие в Ставке (Сергей и Георгий Михайловичи), так и приезжавшие наездами, становились в общую очередь, по старшинству чинов и служебных положений.
Сделалось общим правилом мнение о том, что Император Николай II, как выражается в своих записках гр. Витте, «распустил» царскую семью. Судя по тому числу самовольных браков, которые были заключены Великими Князьями, по-видимому, строгая дисциплина времени Александра III -11- среди членов царствующего дома действительно несколько ослабела. Однако, для лиц, далеких от Двора, которые могли наблюдать отношения Великих Князей к Государю лишь во внешних их проявлениях, отношения эти были высоко почти-тельными и подчеркнуто дисциплинированными. Я помню, как однажды, к стоявшему рядом со мной в зале В. К. Сергею Михайловичу, подошел Государь и, подойдя, поднял руку, чтобы поправить себе что-то в одежде. Великий Князь, которого Государь видел уже в этот день, принял этот жесть за то, что Государь протягивает руку ему, и поспешил сам протянуть руку. Между тем Государь руку опустил, и Великий Князь остался с протянутой рукой. Он очень смутился и сконфузился, быстрым жестом опустил руку по швам и весь подобрался и вытянулся, произнося несколько несвязных слов извинения. Однако, Государь, заметив все это, не дал ему договорить, — так сказать перехватил движение Вел. Князя, быстро протянул ему руку и сказал: «да, что же я, впрочем, здороваюсь с тобой, ведь я тебя уже видел сегодня», сделав, таким образом, как бы себя виновным в происшедшей неловкости.
Очень точно, в назначенное время, Государь выходил из кабинета, делал общий поклон и начинал обход присутствующих, всем подавая руку и говоря некоторым, особенно новым лицам, по несколько слов. У Государя была манера, — после того, как он подаст руку, иногда, на несколько секунд, задерживаться перед лицом, с которым он поздоровался. Казалось при этом, что он сейчас заговорит, и каждый делал, так сказать, внутреннее движение, приготовляясь отвечать. Однако, очень часто, постояв так несколько секунд молча, Государь переходил к следующему, не сказав ни слова. Людей новых такая манера смущала, лица, знавшие уже эту манеру, относились к ней спокойно. Когда Государь заговаривал с кем-нибудь, он обычно слегка улыбался приветливой улыбкой -12- и смотрел своему собеседнику прямо в глаза своими большими, и поистине прекрасными, глазами.
Окончив обход, Государь направлялся в столовую, куда следовали за ним и все присутствовавшие. В столовой, кроме обеденного стола, в углу, около наружной стены, стоял еще стол с закусками. Государь становился около конца закусочного стола, спиной к окну и лицом к приглашенным, и начинал закусывать, выпив одну рюмку водки и радушно приглашая гостей к тому же. Во время закуски гофмаршал давал участникам трапезы схемку стола, по которой каждый, заранее, узнавал свое место. Государь садился посередине стола, спиной к двери в залу, имея направо от себя ген. Алексеева, налево, обыкновенно, кого-либо из начальников иностранных военных миссий, по очереди. Если Государыня была в Ставке, то она садилась рядом с Государем по левую руку, и иностранный генерал сидел рядом с ней. Наследник, если был за столом, совершал, очень серьезно, с Государем предобеденный обход присутствующих, но зато шалил всегда во время закуски, при чем наибольшей его любовью пользовался пожилой, толстый, добродушный бельгийский Генерал барон Риккель. Против Государя, через стол, сидел Министр Двора гр. Фредерикс, или заменявший его гр. Бенкендорф. В голове стола, налево от Государя, сидел гофмаршал. Прочие присутствующие размещались по обе стороны от Государя и Министра Двора, по старшинству, при чем старшие сидели на той стороне стола, где было место Государя.
Всегда очень скромный обед из 3 блюд (или завтрак, тождественный с обедом по количеству и роду блюд) проходил быстро, причем Государь ел очень мало. За столом шел общий разговор. После сладкого подавали, тут же за столом, кофе, всегда со сливками. За кофе Государь, несколько повышая голос, говорил: «Господа, можно курить». -13-
При этом он привычным жестом доставал из-за пазухи своей форменной, суконной, защитного цвета рубашки, подпоясанной форменным же ремнем, которую он всегда носил в Ставке, мундштучек, в виде изогнутой трубочки из двух половинок, соединенных золотым шариком,—.пенковой, куда вставлялась папироса, и янтарной, которая бралась в рот. Такие мундштуки — трубочки, по примеру Государя, были тогда в большой моде. В манере курения сказывалась нервность Государя. Первую папиросу он курил жадно втягивая в себя дым, и, докурив до половины, нервными толчками тушил, ее о стоявшую перед ним пепельницу, в виде золоченого, с эмалью, небольшого ковшика, формы старинных русских ковшей. Погасив первую папиросу, он сейчас же закуривал вторую, которую и выкуривал до конца. После этого, за столом, как то сразу, наступало общее молчание, какое бывает, когда исполняется русский обычай присаживания перед дорогой. Государь вставал и выходил в залу, куда шли и все прочие, размещаясь так же, как до обеда. Государь опять разговаривал с некоторыми из приглашенных, но на этот раз разговоры были гораздо длиннее и, видимо, имели не случайный характер. Затем, вновь подав руку каждому из присутствующих, Государь уходил в кабинет, общим поклоном у дверей, разрешая расходиться.
В день того приглашения меня к обеду, о котором я упомянул выше, вместе со мной был приглашен и Главный Полевой Интендант ген.-лейт. Егорьев, человек умный, милый, очень худой и нервный. После обеда мы стояли рядом, недалеко от дверей кабинета. Остановившись передо мной Государь секунду помолчал и затем спросил: «скажите, Т., все ли вы перевозите продовольствие для армии»? «Мы перевозим все, Ваше Императорское Величество», ответил я, — «но должен доложить Вам откровенно, что удается это лишь потому, что дают нам к перевозке не очень много». «Да... да, я знаю», сказал раздумчиво -14- Государь. Затем опять произошла некоторая пауза, после которой он, посмотрев на Егорьева и на меня и соединяя нас, таким образом, в общей беседе, сказал, обращаясь к Егорьеву: «Я вас прошу, достаньте непременно; продовольствие для армии, а вы — обращаясь ко мне — непременно его перевезите. Я не сплю по целым ночам, когда я думаю, что армия может голодать». Затем он подал нам обжим руку, глядя на нас, своими, в ту минуту печальными, глазами на грустном и взволнованном лице.
Такое личное обращение самого царя к двум хотя и непосредственно ведающим делом, но все же второстепенным генералам, было явлением, по своему значению, чрезвычайным. И взволнованный тон Государя, и все его помрачившееся лицо, и глубокая грусть, которая слышалась в его словах, ни на секунду не оставили во мне сомнения в том, что он был глубоко искренен и гораздо больше скорбел об армии и думал бессонными ночами о значении и последствиях явления, мысли о котором не давали ему спать, — гораздо больше, нежели могли и могут предполагать это те, для коих он был, говоря словами Лермонтова, «бесхарактерный, безнравственный, ничтожный, самолюбивый, злой, но слабый человек» и, прежде всего, эгоист.
Прошло около месяца. Произошла революция. Великий потоп словесного гноя полился на Россию из уст новых ее правителей и граждан «самой свободной в мире страны». И грязным валом встала над ней ненависть и злоба обезумевшей солдатчины, мастеровщины и «освобожденного народа». Первые всплески этого вала обрушились на беззащитную Царскую Семью. Не было того ослиного копыта, которое не лягнуло бы то, перед чем пресмыкалось еще так недавно.
Все более и более сгущавшиеся телеграммы Родзянко Государю: беспорядки-мятеж-революция... Посылка с войсками генерала Иванова из Могилева в Петроград для подавления -15- бунта... Я получил приказание экстренно приготовить поездной состав для отправления в Царское Село и Петроград находившегося в Ставке, в качестве ее охраны, Георгиевского батальона* и ген.-ад. Иванова. Ничтожная с технической стороны, эта перевозка не представляла никакой трудности. Однако, в виду особой ее цели и предававшегося ей значения, Начальник Штаба ген. Алексеев пожелал лично выслушать от меня доклад об ее организации. Когда, я во время доклада, сидел в кабинете ген. Алексеева, вошел адъютант генерала и доложил о прибытии ген.-ад. Иванова, который немедленно и был приглашен Алексеевым. С своей привычной приветливостью поздоровавшись с ген. Ивановым, Алексеев, не садясь, как то весь выпрямился, подобрался и внушительным официальным тоном сказал Иванову: «Ваше Высокопревосходительство, Государь Император повелел вам, во главе Георгиевского батальона и частей кавалерии, о движении коих одновременно сделаны распоряжения, отправиться в Петроград для подавления бунта, вспыхнувшего в частях петроградского гарнизона». После этого Алексеев сделал паузу, воспользовавшись которой Иванов ответил, что Воля Государя Императора для него священна, и что он постарается выполнить повеление Государя. Алексеев молчал. Понимая, что генералам надо, быть может, переговорить, с глазу на глаз, и видя, что Алексеев как будто позабыл о моем присутствии в кабинете, я постарался обратить на себя его внимание. Алексеев как бы спохватившись, распрощался со мной, и я вышел из кабинета. Дальнейшего разговора я не слышал. Думаю, что у Алексеева тогда уже мало было -16-


*Так называлась особая часть, составленная, в числе нескольких сот человек, из командированных от всех пехотных частей армии солдат и офицеров — георгиевских кавалеров. Эти люди были сведены в баталіонъ, получивший особую форму с эмблемами ордена Св. Георгия, названный Георгиевским и назначенный для несения охранной и сторожевой службы при Царской Ставке.


надежды на успех экспедиции Иванова. Иванов, с которым и раньше этого мне приходилось несколько раз дружески и откровенно беседовать, был очень озабочен, когда через час приехал ко мне, чтобы сговориться о подробностях поездки. Я уговорился с ним, что буду непосредственно осведомлять его о движении прочих частей, направляемых из района Северного фронта в его распоряжение, и что он будет телеграфировать непосредственно мне о своем движении. «Только сомневаюсь я, Ваше Высокопревосходительство, чтобы вы получили мои телеграммы», сказал я ему, «перехватывать их будут». Я оказался прав. Сколько помнится, из нескольких посланных Ивановым телеграмм (о чем я узнал от него уже впоследствии), я получил только одну. А моих телеграмм он не получал вовсе. За то потом, значительно уже позже, я имел удовольствие прочесть все мои телеграммы напечатанными в книге «Палладиум русской свободы». Эта книжка, где под «Палладиумом» разумелся Таврический Дворец (помещение Государственной Думы), была издана полковником, комендантом Думы. Написанная в тех тонах, в каких описывались обычно отчеты о Высочайших смотрах, парадах и путешествиях, эта книжка представляет собой махровый образец пошлости и верноподданнического лежания на брюхе перед революцией.
Если не ошибаюсь, то часов около 9 вечера, в день разговора моего с ген. Ивановым — 27 февраля, ген. Лукомский (ген. квартирмейстер Штаба) передал мне распоряжение о немедленной подаче литерных поездов (двух царских поездов, в одном из которых обычно ехал Государь, в другом свита), т. к. Государь собрался уезжать в Царское Село. Я был несколько удивлен. Во-первых, я только что получил сведения — и довольно точные, — что Государь собирается уезжать не сегодня, а лишь послезавтра утром. Затем, никаких распоряжений о пропуске царских поездов я обычно и не делал, т. к. ВСЕМИ царскими поездками ведала инспекция императорских -17- поездов, лишь согласуя, когда это было нужно, график движения с соответственным моим путейским органом. По техническим условиям, поезда не могли отойти раньше поздней ночи. Глубокой ночью, вернее ранним утром, 28 февраля, я прямо из своего служебного кабинета поехал на железнодорожную станцию проводить Царский поезд, чего я вообще никогда не делал. В полной темноте, без единого огня, с наглухо завешанными окнами стоял поезд около платформы, ожидая отправления. На перроне станции не было никого; не лезла в глаза и обычная охрана. Через несколько минут из поезда вышел кто то из дворцовой прислуги и, проходя мимо меня и, видимо, признав меня, поклонился и сказал: «Да, вот и едем; и вы приехали Ваше Превосходительство?». Тяжело, видимо, было на душе у этого человека. И мало убедительны были те несколько слов ободрения, которые я сказал ему. Тяжело было на душе у всех...
Прошли два томительных дня. Пожар в Петрограде разгорался. Движение царского поезда по Московско-Виндаво-Рыбинской дороге, переход на восток на Николаевскую дорогу; возвращение на «Дно»; движение на запад на Северо-Западную дорогу; прибытие в Псков. Пребывание в Пскове. Отречение. Уже позже узнали мы подробности отречения. Узнали и о том, как впустую пропал весь заряд красноречия человека, поехавшего убеждать Царя об отречении. «Я уже решился», т. е. решился раньше вашей речи, — таков был ответ Государя на речь Гучкова. Отречение его было действительно, как сказал он позже нам, — «следствием его решения», принятого под влиянием представлений высшего командного состава армии, но вне всякого влияния речей и посланцев Думы.
В ближайшие и особенно последующие за отречением Государя дни, Ставка Верховного Главнокомандующего представляла отвратительное зрелище. Штабные писаря, инженерные кондуктора, -18- шофферы — вся эта штабная челядь, которой была набита Ставка, как и каждый большой штаб, — весь этот народ теперь, когда революция, так сказать, была уже официально объявлена, при каждом случае, с красными кокардами на фуражках, обвешанные красными повязками, бантами и с красными шарфами или лентами через плечо, на подобие генеральских лент, по одиночке, парами и группами, пешком и на извозчиках, озабоченно шныряли, носились, просто слонялись по городу. Собирались в кучки, на митинги, и говорили, говорили без конца, упиваясь пошлостью собственного красноречия. Может быть никогда еще не было сказано так много пустопорожних слов на темы о «самом свободном гражданине самой свободной в мире страны» и о «самом свободном солдате самой свободной в мире армии». И неизменно вся болтовня заключала в себе плевки в сторону Государя и поношение «проклятого свергнутого режима». Казалось, что для всей этой разнуздавшейся писарщины главным приобретением и достижением, главным «завоеванием революции» было право лакейски невозбранно ругать своих бывших господ. Увы, они отражали лишь большую часть России. Все это заканчивалось призывами к соблюдению нелепой «революционной дисциплины» и «к борьбе до победного конца». Однако, речи о «революционной дисциплине» весьма плохо согласовались с действительностью. Дисциплина была в сущности вовсе «отменена». Наиболее видимый внешний знак дисциплины отдание чести — было заменено «взаимным приветствием», при чем, как то чаще всего выходило так, что солдат ждал этого знака приветствия от генерала, иногда и не отвечая ему тем же. Требовавшаяся нашим уставом остановка во фронт старшим начальникам, обязательная в некоторых случаях и для генералов, была совсем отменена. По мнению самых свободных в мире солдат этот знак чинопочитания «унижал человеческое достоинство». Однако, работа кое как шла главным образом потому, что в Ставке она была большей частью -19- офицерской. Слова о «воине до победного конца» звучали уже совсем неискренно. Все требовали этого «победного конца» и все готовы были «вести борьбу», однако с тем, чтобы никого не посылали на фронт, а, главное, в окопы. Очень скоро, однако, в этом хаосе всероссийского разгильдяйства, верным отражением которого была и Ставка, стала ясно замечаться твердая, злостная направляющая рука — рука «Совета рабочих и солдатских депутатов». И для всех нас не «принявших» революции, а лишь «подчинившихся» ей, сделалось ясным, что не только о «борьбе до победного конца», но и вообще ни о какой дальнейшей войне нс может быть и речи. И для огромного большинства офицеров и генералов стало понятным, что решение альтернативы — «родина, или Николай II» — «доведение войны до победы, или отречение царствующего Государя» — решение в пользу «родины», за счет «Николая II», — что это решение будучи жертвой, было жертвой бесполезной, ибо не должно было существовать и самой альтернативы, бывшей лишь ложным внушением заблудившегося общественного мнения. И редкие из нас не провидели того времени, когда люди с коротким умом, но длинным языком, в поисках виновников наших бедствий, устраняя себя из числа этих виновников, бросят офицерству и, главным образом, генеральству обвинение в «предательстве своего Царя». И до сих пор еще плохо понимают эти обвинители, преимущественно из нашей «общественности» и интеллигенции и, также, женщины нашей интеллигенции, что десятилетиями воспитывавшиеся в них нелюбовь, презрение и брезгливость к своей армии и офицерству — к этим «грубым солдафонам» были одним из главных, действительных, и идейных, и практических пособников и пашей революции, и, следовательно, и наших бедствий.
К вечеру 3 марта, Государь вернулся из Пскова в Могилев. Перед ген. Алексеевым встал вопрос — как же встретить Государя. Обычно, при его приездах на вокзал, собирались для -20- встречи остававшиеся в Ставке лица свиты (таких почти никогда не бывало, ибо свита была очень немногочисленна и все лица свиты уезжали с Государем), Великие Князья и 6-7 человек старших генералов, с ген. Алексеевым во главе. Встретить Государя именно так, т. с. так, как будто бы ничего не случилось, — казалось невозможным. Еще менее возможным было совсем его не встретить, или встретить одному Алексееву. С присущими ген. Алексееву тактом и сердечной деликатностью, он решил обставить встречу Государя так, что бы хотя бы здесь, в бывшем своем Штабе, не почувствовал он ослиного копыта. На встречу Государя были приглашены все генералы, штаб-офицеры и чиновники соответствующих рангов, т. е. около половины числа чинов Ставки — всего человек около полутораста. В предвечерние сумерки серого, холодного и мрачного мартовского дня, собрались мы все в обширном павильоне, выстроенном па военной платформе могилевской станции, специально для приема царских и других парадных поездов. Разбились по кружкам и в ожидании поезда вели разговоры о печальных событиях дня. Так как я первый должен был узнать о приближении поезда, то я и держался ближе к Алексееву. Мы стояли группой в 5-6 человек — Алексеев, Вел. кн. Борис Владимирович и Сергей Михайлович, я и еще один — два человека. Только что были получены известия об оставлении Царской Семьи, остававшейся в Царском Селе, частью Государева Конвоя, о других печальных подробностях петроградских событий. Новости эти передавались из уст в уста и говорили о них и в нашем кружке. Алексеев больше грустно молчал; был молчалив и Вел. Кн. Борис Владимирович, за то Вел. Кн. Сергей Михайлович, с присущей ему злой иронией и остротою языка, называл все вещи настоящими именами. Сумерки сгущались. В дверях показался комендант станции и доложил мне, что царский поезд вышел со ст. Лотва — последний полустанок верстах в 6-7 от Могилева. Я доложил Алексееву, -21- и все мы следом за ним вышли на платформу, где и выстроились длинной шеренгой по старшинству чинов. Я стоял шестым или седьмым справа и оказался почти против дверей царского вагона при остановке поезда.
Медленно подошел поезд и остановился у платформы. Из поезда, как всегда, выскочили два конвойных казака, подложили трапп к выходу из Царского вагона и встали по обе стороны трапа. Из одного из соседних вагонов вышел дежурный флигель-адъютант — Герцог Лейхтенбергский и медленно приблизился к вагону Государя. Это был первый человек из близких Государю лиц, которого мы увидели после отречения. Вся его походка, лицо, весь его вид являл выражение крайней подавленности и удручения. Мы ждали выхода Государя. На платформе была мертвая и какая-то напряженная тишина. Однако, вместо Государя в двери вагона показался кто-то из дворцовой прислуги, быстро направился к ген. Алексееву и пригласил его в вагон. Алексеев вошел в вагон, пробыл там не более двух минут, вышел и стал на свое место.
Через несколько мгновений в двери вагона показался Государь и сошел на платформу. Он был одет в форму кубанских казаков — в этой форме ходил он и в последние дни пребывания своего в Ставке — в пальто, в большой бараньей папахе, сплюснутой спереди и сзади. Оп очень сильно изменился за то время, что я его не видел. Лицо сильно похудело, было желто-серого цвета, кожа как то обтянулась и обсохла на скулах; весь вид Государя был очень нервный. Однако, через несколько мгновений, он, видимо, овладел собой, улыбнулся своей всегдашней приветливой улыбкой и всем нам отдал честь, слегка поклонившись. В это же время к нему приблизился Министр Двора ген. ад. гр. Фредерикс и Дворцовый Комендант ген.-м. Воейков. Бедный старик Фредерикс, как -22- всегда тщательно одетый, выбритый и причесанный, казался совсем убитым, одряхлевшим и опустившимся. Воейков сохранял свой обычный вздернутый вид, но был явно растерян, и глаза его неуверенно бегали. Государь подошел к правому флангу нашей, жутко молчавшей, шеренги и начал обход, никому не подавая руки, но, или говоря кое кому по несколько приветливых слов или, большей частью, по своему обыкновению, молча задерживаясь перед каждым на несколько мгновении. Левей меня и рядом со мной стоял свиты Его Величества Ген. Петрово-Соколово, постоянно живший в Ставке. За несколько дней до революции он уехал по своим делам в Москву, откуда вернулся в Ставку накануне приезда Государя. Этот, с хорошим университетским и общим образованием, человек, губернский предводитель дворянства и богатый землевладелец имел в своем лейб-гусарском мундире вид кутилы и беззаботного малого, каковым он, однако, вовсе не был, будучи человеком весьма дельным, острым и умно находчивым на язык. Государь приветливо с ним поздоровался и сказал ему «а, вы вернулись». Петрово-Соловово, как и все мы, подавленный к взволнованный этими минутами встречи Государи — отрекшегося Государя, — в ближайшей свите которого он был, и, видимо, в желании как-нибудь, что нибудь сделать и чем нибудь выразить Государю наполнявшие его чувства и горя, и сожаления, п любви к нему, — в ответ па полувопрос, полузаявление Государя, сразу быстро и много заговорил. Стал рассказывать о причинах своего пребывания в Москве, о болезни своей сестры и о подробностях этой болезни и пр., совершенно не замечая, что Государь все время порывается идти дальше. Воспользовавшись секундной паузой в речи генерала, Государь перебил его неопределенными словами, сказав нечто вроде «да, ну такт,, вот так»,—и продолжал свой обход. Окончив обход, Государь па минуту зашел в вагон, вышел оттуда и направился к своему автомобилю, который подали ему непосредственно -23- к вагону. Воспользовавшись этой минутой, я подошел к гр. Фредериксу, чтобы выяснить у него один мелочный вопрос. Все мы понимали, что чувство элементарного приличия заставляет нас думать о том, чтобы во время пребывания Государя в Ставке, — которое, как нам было ясно, будет очень кратковременным, постараться не нарушать тех мелочей сложившегося в Ставке повседневного обихода, которые касались личности Государя. Одна из этих мелочей заключалась в следующем. Мне, как высшему начальнику почтово-телеграфной части на театре военных действий (у меня в подчинении, в числе прочих, было несколько тысяч почтово-телеграфных чиновников) ежедневно приносили прямо с аппарата наклеенную на телеграфном бланке подлинную ленту агентских телеграмм. Эти депеши я непосредственно от себя сейчас же пересылал Воейкову, а он передавал их Государю, который их всегда внимательно и читал. Нарушать этого порядка я, по указанной выше причине, не хотел. С другой же стороны, агентские телеграммы в это время было полны такой безудержной и лакейской ругани, направленной лично против Государя и его Семьи, что я прямо не решался посылать их. За разрешением этого вопроса я и обратился к гр. Фредериксу: «как же Вы думаете, Ваше Сиятельство, посылать депеши, или лучше не посылать, — может быть Государь и не вспомнит о них». Бедный старик, подавленный и удрученный, ничего не мог мне ответить: «Да, да — нельзя, не нужно, но и нельзя... Знаете, спросите Воейкова». Воейков на секунду задумался. «А не можете-ли Вы их как-нибудь подцензуровывать сами», спросил он меня, — «ну, вырезать особенно плохие места». Я сказал, что это совершенно неосуществимо, просто технически. «Да, да. А он (т. с. Государь) непременно спросит», сказал Воейков. «Знаете, присылайте по-прежнему. Все равно, что уж теперь — махнул он рукой — он, все равно, знает», т. е. знает, что его поносят. Я продолжал посылать эти депеши каждый день с новой болью и каждый -24- раз с негодованием. Тени благодарства была лишена наша революция. Не знаю, показывались ли эти депеши Государю.
Государь уехал во дворец. Разъехались, с тяжелым сердцем, и мы в места ни на секунду не прекращавшейся нашей службы — службы, которая со дня на день делалась все бесполезнее и бесполезнее, ибо все виднее и виднее было, что никакой войны, с надеждой на успех, продолжать мы не можем.
По возвращении своем в Ставку, после отречения, Государь пробыл в ней, не считая вечера 3 марта и утра 8-го, когда он уехал, четыре полных дня. Внешний обиход его жизни в эти дни не изменился, если не считать того, что всякие приглашения к завтраку и обеду, за исключением Великих Князей, были прекращены. По-видимому в первые, по крайней мере, два дня он продолжал по утрам ходить и в то помещение Штаба, где Алексеев делал ему доклады о ходе военных действий. Не решаюсь утверждать этого определенно, но помнится, что тогда говорили, что эти посещения вызывали серьезное неудовольствие против Алексеева в Петрограде, где Временное Правительство и совет рабочих и солдатских депутатов, через своих агентов, преимущественно из писарского населения Ставки, были точно осведомлены о всем, что там происходило. На другой день после приезда Государя, т. е. 4 марта, в Ставку приехала из Киева Вдовствующая Императрица, осталась в своем вагоне на станции и пробыла там все время до отъезда Государя. Со времени ее приезда Государь большей частью обедал и завтракал у нее. Чтобы попасть из дворца, т. е. из губернаторского дома, стоявшего на самом берегу Днепра, на вокзал, надо было проехать свыше двух верст, при чем большую часть этого пути приходилось делать по главной прямой и широкой улице города. Государь ездил на станцию в закрытом автомобиле. При встречах с быстро едущим автомобилем многие не успевали узнать Государя. Из тех, которые узнавали, -25- некоторые — военные и штатские — приветствовали его, или на ходу снимали шляпы и отдавая честь, или останавливаясь. Были и такие, которые узнавали и отворачивались, делая вид, что не замечают. Были и такие, которые узнавали, не отворачивались, но и не кланялись. Но за то были и такие, которые останавливались, становились на колени и кланялись в землю. Много нужно было иметь в то время душевного благородства и гражданского мужества, чтобы сделать такой поклон. Однако, такие люди нашлись.
На один из дней пребывания Государя выпал праздник. Как всегда, Государь поехал в обедне в штабную церковь — одну из больших городских церквей, отданную в распоряжение Штаба. Как всегда, вошел в церковь с левого бокового входа и стал на свое обычное место на левом клиросе. Как всегда, стояли в церкви стройными рядами конвойные казаки со своими офицерами, занимая пространство между пилонами против царских врат, оставляя широкий проход посередине для молящихся. Многих из этих офицеров видел я через два года на Кубани, в качестве служащих в местном «правительстве», не только твердо забывших службу свою в личном конвое Русского Царя, но и забывших то, что они не только «кубаньци» — об этом они очень помнили и это подчеркивали, — но, прежде всего, сыны Великой России. Приближалось, по ходу обедни, время «великого выхода», с сопровождавшим его возгласом священника, начинавшемся в алтаре и выносимым на середину амвона перед царские врата: «Благочестивейшего, Самодержавнейшего, Великого Государя нашего». Этого возгласа мы не услышали. Но услышали другой, никаким церковным каноном не установленный и придуманный тут же нашим штабным» священником о. Владимиром. Государь поминался в нем, но в необычных и непривычных словах, однако, поминался... «Я не мог помянуть его, как обычно», говорил потом о. Владимир, «ибо он не самодержавнейший и даже уже не Государь. Я не мог его обидеть таким всегдашним возгласом. -26- Но и и не мог и не помянуть совсем Царя, стоявшего тут же в церкви, у алтаря, на том самом месте где я привык видеть его каждую службу, в течение двух лет». Рисковал, очень рисковал этот благородный человек — и не побоялся рискнуть...
Вечером 7 марта, на четвертый день пребывания Государя в Ставке, вошел ко мне в кабинет ген. К. Толстый, грузный, жирный, рыжий, с широким бледным лицом, молодой, умный, способный и талантливый, но весьма шаткий человек, он занимал в Ставке должность высшего представителя министерства Путей Сообщения, имея свое начальство в Петрограде, в лице министра, а в то время, следовательно, в лице инж. Бубликова (Некрасов, кажется еще не вступил в должность). К., наш товарищ, сверстник и сослуживец, после переворота как то сразу резко отделился от нас, считая себя членом Временного Правительства и боясь попасть «под подозрение», в котором, до большевицкой революции включительно, находилась вся Ставка. Впоследствии он, из-за неосмотрительно подписанной во время корниловских дней телеграммы (на что он горько мне жаловался), попал в Быховскую тюрьму вместе с Корниловым, а еще позже был растерзан большевистской толпой в Полтаве, только что взятой тогда добровольческой армией. С Бубликовым и Некрасовым он находился в оживленной и искательной переписке. По взволнованному и недоумевающему лицу К. я увидел, что случилось что-то особенное. «И пришел к Вам по-дружески за советом», сказал он мне; «вот я только что получил шифрованную телеграмму от Бубликова (или, не помню уже, от Некрасова) с известием, что завтра утром приедут в Могилев четыре члена Государственной Думы для того, чтобы арестовать Государя и отвести его в Петроград. Мне воспрещается осведомлять кого-либо об этом и приказано приготовить секретно поезда и паровозы. Так вот я, чёрт его знает, и не знаю, что делать». «Видите-ли», ответил я ему, -27- или Вы должны были уж держать все это в секрете и никому не говорить, или, раз Вы пришли ко мне за советом, то вот Вам мой ответ: вот у поезда стоит мой автомобиль, садитесь в него и немедленно поезжайте к Алексееву». «Да как же, ведь телеграмма секретная». «Да ведь понимаете-же Вы сами, что нужно предупредить, иначе ведь Вы ко мне и не пришли бы. Ну, скажите Алексееву, что это секрет, он уже сумеет с этим секретом распорядиться. А коли Вы не поедете, так я сам поеду. А если поедете, то никто не будет знать, что я знаю о Вашей телеграмме». К. уехал. Позже я узнал, что когда он в разговоре с Алексеевым стал, так сказать, напирать на то, что то, что он ему передает — секрет, обладанием которого он, К., обязан лишь своему особому положению, то Алексеев весьма сухо его оборвал, сказав, что он сам знает, что ему делать.
Отъезд Государя, по приказанию из Петрограда, был назначен утром, помнится, в 9 ч., а еще раньше должны были приехать экстренным поездом посланцы Временного Правительства. Так сказать, на сборы в дорогу времени Государю совсем не давалось. Однако, бесконечная болтовня, произносимых на промежуточных станциях речей, задержала в дороге послов — двух кадет и двух социалистов (последние — по выбору совета рабочих и солдатских депутатов), и они опоздали.
Около половины одиннадцатого я получил записку, что Государь перед отъездом желает попрощаться с чинами Ставки, чего, как раз и не желали, по-видимому, в Петрограде. Ген. Алексеев просил собраться по возможности всех в 11 час. в помещении Управления Дежурного Генерала. Едва успел я дать знать об этом подчиненным мне и расположенным в разных зданиях учреждениям, как наступило уже время идти. «А Вы не пойдете», спросил я встретившегося мне ген. К., «Нет, знаете, что же там», небрежно ответил он мне, — «Надо, -28- наконец, решить какого берега держаться». Нечего или, вернее, бесполезно было отвечать. Я пришел на место собрания одним из последних. Ген. Алексеев был уже там. Это была довольно большая зала, бывшая в мирное время залой заседания могилевского окружного суда. От середины обеих длинных стен залы отходили невысокие балюстрады, оставлявшие между собой широкий проход и отделявшие, в былое время, места для публики от судейских мест. Собравшиеся разместились в несколько тесно сбитых рядов по стенам, вокруг всего зала и по обе стороны балюстрад, образовав, таким образом, как бы восьмерку. В правом верхнем углу этой восьмерки находилась входная дверь. Направо от нее, вдоль по поперечной стене зала стали нижние чины — человек около 50-60 — конвойцы, солдаты Георгиевского батальона, Собственного Его Величества сводного пехотного полка, кое-кто из писарей. Налево около двери стал ген. Алексеев. Далее помещались, по очереди, все управления Штаба. Мне пришлось стоять в правом нижнем углу восьмерки, а мои многочисленные подчиненные и путейские чины заняли всю внутреннюю короткую стену зала. Левее нас, по длинной стене стояли офицеры конвоя, Георгиевского батальона, сводного полка и другие. Правее меня и рядом со мной стоял полевой интендант ген. Егорьев со своими чинами. Настроение в зале было очень нервное и напряженное. Чувствовалось, что достаточно малейшего толчка, чтобы вывести всю эту толпу из равновесия.
Ровно в 11 час. в дверях показался Государь. Поздоровавшись с Алексеевым, он обернулся направо к солдатам и поздоровался с ними негромким голосом, как здоровался в комнатах. «Здравия желаем Ваше Императорское Величество» — полным, громким и дружным голосом отвечали солдаты. В газетах того времени мне приходилось читать написанные языком того же времени заметки о том, что «солдаты революционной армии, в сознании чувства своей революционной гордости, -29- презрительным молчанием ответили на обращенное к ним приветствие Николая Романова». Все это есть пошлый вздор, произведение перьев лакеев от революции. Выслушав ответ нижних чинов, Государь быстро направился вглубь залы и остановился в перехвате восьмерки, в нескольких шагах от меня, лицом в мою сторону. Я. ясно и до мельчайших подробностей видел его фигуру и лицо. Он был одет в серую кубанскую черкеску, с шашкой через плечо. Единственное изменение заключалось в том, что все военные союзнические кресты, учрежденные во время войны, которые он носил постоянно, были сняты. На груди висел один лишь георгиевский крест, ярко белевший на темном фоне черкески. Левую руку с зажатой в ней папахой он держал на эфесе шашки. Правая была опущена, и сильно и заметно дрожала. Лицо было еще более, пожелтевшее, посеревшее и обтянутое, и очень нервное. Остановившись, Государь сделал небольшую паузу и затем начал говорить речь. Первые слова этой речи я запомнил буквально. Он говорил громким и ясным голосом, очень отчетливо и образно, однако сильно волнуясь, делая неправильные паузы между частями предложения. Правая рука все время сильно дрожала. «Сегодня... я вижу вас... в последний раз», начал Государь. «такова воля Божия и следствие Моего решения». Далее он сказал, что отрекся от престола, видя в этом пользу России и надежду победоносно кончить войну. Отрекся в пользу брата Вел. Кн. Михаила Александровича, который, однако, также отрекся от престола. Судьба Родины вверена теперь Временному Правительству. Он благодарит нас за верную службу ему и родине. Завещает нам верой и правдой служить Временному Правительству и во что бы то ни стало довести до конца борьбу против коварного, жестокого, упорного — и затем следовал еще целый ряд отлично подобранных эпитетов — врага. Государь кончил. Правая рука Его уже не дрожала, а как то дергалась. Никогда не наблюдал я такой глубокой, -30- полной, такой мертвой тишины и помещении, где было собрано несколько сот человек. Никто не кашлянул и все упорно и точно не мигая смотрели па Государя. Поклонившись нам, он повернулся и пошел к тому месту, где стоял Алексеев. Отсюда он начал обход присутствующих. Подавая руку старшим генералам и кланяясь прочем, говоря кое-кому несколько слов, он приближался к моему месту. Когда он был в расстоянии нескольких шагов от меня, то напряжение залы, все время сгущавшееся, — наконец, разрешилось. Сзади Государя кто то судорожно всхлипнул. Достаточно было этого начала, чтобы всхлипывания, удержать которые присутствующие были, очевидно, уже не в силах, раздались сразу во многих местах. Многие просто плакали и утирались. Вместе с всхлипываниями раздались и слова: «тише, тише, вы волнуете Государя». Однако, судорожные перехваченные всхлипывания эти не утихали. Государь, оборачивался направо и налево, по направлению звуков, и старался улыбнуться, однако улыбка не выходила, — а выходила какая-то гримаса, оскаливавшая ему зубы и искажавшая лицо; на глазах у него стояли слезы. Тем не менее он продолжал обход. Подойдя ко мне, он остановился, подал мне руку испросил: «это ваши?». Я, тоже сильно волнуясь и чувствуя, что губы у меня дрожат, ответил. В эту же минуту я заметил, что стоявший правее меня ген. Егорьев, человек, как я выше сказал, до крайности нервный, очевидно уже не владея собой вовсе, спрятался за меня, и что Государь его не видит. Тогда я полуобернулся назад, схватил правой рукой Егорова за талию, выдвинул его вперед и сказал: «мои... и вот главный полевой интендант». Государь подал ему руку и на секунду задумался. Потом подняв на меня глаза и, глядя в упор, сказал: «помните же Т., что я говорила вам, непременно перевезите все, что нужно для армии», и, обращаясь к Егорьеву: «а вы непременно достаньте; теперь это нужно больше чем когда-либо. Я говорю вам, — что я не сплю, когда думаю, что -31- армия голодает». Подав руку мне и Егорьеву, он пошел дальше. Подойдя к офицерам своего конвоя, он никому не подал руки м. б. потому, что он виделся уже с ними утром отдельно. За то он поздоровался со всеми офицерами Георгиевского батальона, только что вернувшимися из экспедиции в Петроград. Судорожные всхлипывания и вскрики не прекращались. Офицеры Георгиевского батальона — люди, по большей части, несколько раз раненые — не выдержали: двое из них упали в обморок. На другом конце залы рухнул кто-то из солдат-конвойцев. Государь, все время озираясь на обе стороны, со слезами в глазах, не выдержал и быстро направился к выходу. Навстречу ему выступил Алексеев и начал что-то говорить. Начала речи я не слышал, так как все бросились за Государем и в зале поднялся шум от шарканья ног. До меня долетели лишь последние слова взволнованного голоса Алексеева: «а теперь, Ваше Величество, позвольте мне пожелать Вам благополучного путешествия и дальнейшей, сколько возможно, счастливой жизни». Государь обнял и поцеловал Алексеева и быстро вышел.
Больше я его уже никогда не видел. И опять, как месяц назад, шли мы вместе с Егорьевым и говорили о Государе. И обоим нам было ясно, что не притворялся этот человек, а действительно любил и армию, и Россию глубокой любовью. И много нужно было иметь этой любви и веры в Россию, чтобы, развенчанным Царем, в тяжкие минуты публичного прощания, не только указать бывшим своим подданным на их общий долг перед родиной, но еще и вспомнить о той отдельной заботе, которой тревожился Он, среди прочих бесчисленных дел государственного управления. -32-

Н. ТИХМЕНЕВ.



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU