УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Дрейлинг{1} И.Р. Воспоминания участника войны 1812 года. 1820 г.

(Перевод с немецкого)

В кн.: 1812 год: Воспоминания воинов русской армии: Из собр. Отд. письм. источников Гос. Ист. музея. – М.: Мысль, 1991. С.361-396.
 

 

1809 г[од].
1810 [год].
1811 [год].
1812 год.
1813 [год].
1814 г[од].
1815 год.
 

О той первой эпохе нашей жизни, которая проходит в беспомощном детстве под руководством нежных родителей и которая не оставляет в нас никаких воспоминаний, мы знаем только по рассказам.
1793 года 3 января в Риге волею Провидения суждено мне было узреть свет, а 16-го я был крещен по лютеранскому обряду пастором Кернгофом в церкви Иисуса и наречен Иоганн Рейнхольд. Так как я был первенцем наисчастливейшего брачного союза, то ранняя моя юность протекла под защитой любящих родителей, и так до 6-летнего возраста, когда я впервые и так рано уже узнал горе первой разлуки. Мой отец, получивший место надзирателя водного сообщения на Двине, переехал в имение Штоксмансгоф{2}, в 107 верстах от Риги, из которого он управлял всем округом. Чтобы не лишать меня учения, состоявшего в уроках немецкого и латинского языков, которые мне давал дядя, помощник директора Пгелут, пришлось оставить меня в Риге. Меня поместили на хлеба к Беренсу, который был в то время учителем в Гертрудинской школе; там я пробыл год. Потом, после того как я провел несколько месяцев дома, меня поместили в 1803 году к моей тетке Менк. Всем, что способствовало моему развитию в этот период моей юности, я обязан нежной заботливости этой благородной женщины; в течение четырех лет я пользовался ее добротой и вниманием. Учился я после кончины моего дяди в Соборной школе (Dom Schule), а частные уроки мне давал дедушка с материнской стороны Менде да еще Беренс. По истечении этого времени меня отдали в Якобштадт{3}, в Курляндии, за 14 верст от Штоксмансгофа, в местную школу, которая тогда пользовалась отличной репутацией [...] Моими тогдашними товарищами по школе были: -361- Иоганн Шульц{4}, Краних, Эмилий фон Бушен, Польд фон Смолиан, Эйхлер, фон Шлиппенбах и Шене фон Шенберг – все они занимают теперь высшие военные и гражданские посты. Наши игры и развлечения, наши частые прогулки пешком в Двиниславу – местечко в Штоксмансгофском округе, где жил мой отец, – и тысяча подобных воспоминаний встают при этих именах из той счастливой поры юности с ее золотыми цветами, с ее необманутыми надеждами!
Многим, очень многим я обязан достойным наставникам – Гизениусу, Ламбергу, Золбергу, Фридеричи, которые были не педагогами-педантами, а истинными друзьями вверенной им молодежи. В сентябре 1808 года мое учение закончилось. С лучшими аттестациями и пожеланиями всякого благополучия отпустили меня мои наставники.
Теперь я должен был вступить в то звание и на тот путь, куда меня влекло мое стремление к серьезной и суровой жизни, а именно на военную службу. С этой целью отец мой, захватив все необходимые свидетельства о дворянстве, обратился к генерал-майору Дуке{5}, который тогда был шефом Малороссийского кирасирского полка в имении Икскуль{6}. Пока он занялся отправкой моего прошения о принятии в полк к вел. князю Константину, инспектору кавалерии, мы с отцом вернулись домой. За это время я после некоторой подготовки у пастора Линига был им конфирмован и удостоился первого причащения Св. Тайн вместе с моими дорогими родителями.
11 декабря 1808 года от вел. князя Константина прибыло утверждение в моем приеме юнкером в Малороссийский полк. Все то, что только могла дать материнская забота и любовь, все было ею уже заранее предназначено для последнего приданого из родного дома. Богатым оно не могло быть, так как мое военное звание мне не разрешало ничего лишнего. Ограниченные средства моего отца не позволяли ему снабдить меня наличными деньгами в такой сумме, как бы это ему хотелось; он мог мне дать всего 15 рублей. Мои старушки тетки одарили меня после долгого прощания деньгами по мере своих сил, так что в моей кассе оказалось около 100 рублей.
Так покинул я 14 декабря 1808 года дорогой, мирный отчий дом со всеми милыми мне обитателями, вещами – свидетелями и товарищами счастливой юности, чтобы вступить на суровый путь самостоятельной жизни в чуждом и враждебном мне мире. Юношеское мужество одержало победу над горем разлуки, когда я отрывался от сердца нежной матери, доброй тети Вавочки (Barbchen) -362- и моих сестер, которые провожали меня, своего любимчика, в слезах и отчаянии. Мой отец сам сопровождал меня в имение Икскуль в полковой штаб, который в то время выступил для эскортирования прусского короля, следовавшего в Петербург. Здесь я должен был расстаться с дорогим отцом, который вернулся домой. До возвращения полка я по приказу генерала Дуки оставался в его квартире. Когда в январе 1809 вернулся полк, меня прикомандировали к лейб-эскадрону, которым командовал ротмистр Григорий Дмитриевич Синадино{7}; стоял эскадрон недалеко от имения, в ближайших постоялых дворах. Сейчас же занялись моей экипировкой и дали мне предназначенную хорошенькую гнедую лошадку Юнака.

Примечания

{1} Иоганн Рейнгольд (Иван Романович) фон Дрейлинг (3 января 1793-после 1869) – дворянин Курляндской губернии.
{2} Штоксмансгоф – ныне пос. Стукмане, в нескольких километрах от г. Плявиняс (Латвия).
{3} Якобштадт – ныне г. Екабпилс (Латвия).
{4} Шульц Карл Иоганн (1793-1858) – писатель, философ, служивший при вел. княгине Анне Павловне и в Министерстве иностранных дел.
{5} Дука Илья Михайлович (1767-1830), выходец из Сербии – генерал от кавалерии, с 1806 г. шеф Малороссийского кирасирского полка. Участник войны 1812 г. и заграничных походов 1813-1814 гг.
{6} Икскуль – ныне ж.-д. станция Икшкиле (Латвия).
{7} Синадино Г. Д. – в 1812-1813 гг. майор.

1809 г[од] 

Потом полк отправился на зимние квартиры в Литву, в городок Бирзен{1}. С грустью расстался я здесь еще с некоторыми вещами, которые мне дали мои родители, заботившиеся о моем удобстве, и ограничился только тем, что можно было уложить в чемодан-вьюк на лошади и мой небольшой дорожный мешок, который ротмистр взял в свой экипаж. 6 февраля мы выступили, близ Икскуля перешли Двину, Балдонау{2} и через семь дней пришли в Бирзен. Как ни мал был этот переход, все же он для меня, непривычного к тяжести вооружения и постоянному пребыванию на лошади, да еще в суровую зимнюю пору, был связан со многими трудностями, и я обрадовался, когда мы достигли цели нашего похода. Наш эскадрон расквартировали около городка Воболайки{3}, в 21 версте от Бирзена. У местных зажиточных крестьян солдатам было очень хорошо стоять. Но меня мучила неодолимая скука, потому что, кроме изучения службы и езды верхом, у меня не было ни малейшего развлечения, за исключением постоянного общества кирасир и моего старшего унтер-офицера Ильенки, который учил меня службе. К тому же я был вынужден в течение семи недель поститься вместе со всеми, так как я у своего хозяина не мог получить ничего, кроме обычной крестьянской пищи.
 

По воскресеньям я обыкновенно отправлялся верхом к ротмистру в Воболайки, от которых наш отряд стоял в нескольких верстах. На этих квартирах мы оставались до конца апреля, потом полк двинули опять в Ригу, и нашему эскадрону пришлось стать в Московском -363- предместье; эта перемена была для меня, конечно, очень желательна. Мои родители были осведомлены об этом и порадовали меня своим приездом из Штоксмансгофа; радость свидания, хотя и после недавней разлуки, была так же велика, как и горе скорого с ними расставания. Ах как охотно последовал бы я за ними!
В это время в полку почти ежедневно производили учение на эспланаде, и служба редко позволяла мне навещать город и моих родных; к тому же я был такой усердный служака, что сам проявлял мало охоты к этим посещениям <...>.
15 июля мы пошли на подножный корм во дворики Шварценгоф, в семи верстах от Риги; отсюда генерал, согласно своему обещанию, дал мне отпуск домой на четыре недели <...>.
Быстро и радостно прошло время моего отпуска. 6 июня я с тяжелым сердцем и с полными слез глазами расставался с милыми мне близкими; с грустью покидал я дорогие мне места, которые я посетил, может быть, в последний раз. Наш эскадрон я застал по ту сторону Двины, в Зунде, в так называемых полковых дворах. Все это время до поздней осени я нес очень тяжелую службу.
В ноябре мы получили приказ выступить в Польшу. Впервые мне пришлось покидать родину; уж одна мысль об этом пробуждала во мне грустные чувства. Ах как охотно полетел бы я еще раз к своим, чтобы обменяться с ними прощальным поцелуем, но отлучиться не было никакой возможности. При прощании со мной мои добрые старые тетки и дяди вместе с благословением и добрыми пожеланиями снабдили меня в дорогу небольшими деньгами; своих у меня было рублей восемь, так что мой наличный капитал вырос приблизительно рублей в 140.
14 ноября 1809 года полк собрался на эспланаде (плаце) и затем выступил парадом через весь город и перешел Двину. Целью нашего похода был городок Зельва в Гродн[енской] губ. После шестинедельного перехода, связанного благодаря позднему времени года с различными трудностями, мы наконец достигли цели.

Примечания

{1} Бирзен – ныне г. Биржай (Литва).
{2} Балдонау – ныне пос. городского типа Балдоне (Латвия).
{3} Воболайки (в 21 версте от Бирзена) – г. Вабальникас (Литва).

1810 [год] 

Наш эскадрон расквартировали в 28 верстах от Зельвы, в уездном городишке Пески.
Отдавая должное моему постоянному и неусыпному усердию по службе, ротмистр представил меня в штандарт-юнкера -364- . В феврале 1810 года я был утвержден в этом чине и принес присягу у штандарта. Охота и склонность к военному званию вскоре выработали из меня отличного служаку и великолепного наездника; поэтому меня чаще других назначали на такую службу, для которой требовался человек надежный и знающий свое дело. Отряд, в котором я находился, принадлежал к эскадронному штабу, благодаря чему я пользовался приятной возможностью всегда находиться при ротмистре, любившем меня не только за мое усердие к службе, но вообще относившемся ко мне хорошо как к человеку. Я у него бывал постоянно целыми днями. Позже, когда к нему из России приехала его жена, она меня также очень полюбила. Таким образом, я проводил время очень приятно.
В первый день Пасхи мы опять выступили по направлению к Вильне. Полковой штаб попал в город Ивия{1}, наш эскадрон – в деревню Баксте. Здесь оставались мы в течение месяца, а затем отправились в Ошмяны, в шести милях от Вильны. Наш эскадрон попал в деревню Островцы, где мы простояли до времени наступления подножного корма; тогда нас перевели во двор Богнаполе. Когда срок подножного корма кончился, полк стянули в Ошмянах, а затем стали лагерем под городом. Вот тут-то я по-настоящему почувствовал всю тяжесть моего звания и низкого чина. Здесь я ничем не отличался от любого кирасира, и моих сил едва хватило на то, чтобы перенести все эти трудности. Нечего было надеяться на помощь какого-нибудь солдата, всякую работу мне приходилось исполнять самому. Ежедневные строевые учения с утра до вечера, еженедельные смотры, частые караулы, уборка лошади, чистка сбруи и амуниции, ежедневно употреблявшихся и ежедневно пачкавшихся, – все это да еще ответственность по службе требовали неимоверных сил и выносливости.
Целый день мы не снимали мундиров. Ночью в палатке, при свете, нужно было готовить все к следующему дню; четыре, самое большее – пять часов удавалось выгодать для сна, а тут еще ночные сентябрьские морозы и скудная солдатская пища! Здесь мне пришлось самому и белье стирать в ближайшей речке. Шесть недель терпели мы эти мученья, наконец, после того как граф Пален и наш дивизионный командир генерал-лейтенант Коновницын сделали нам смотр, мы 20 сентября выступили из лагеря на наши прежние квартиры в деревню Баксте. До -365- ноября мы простояли спокойно, потом вдруг получили приказ выступить в Киевскую губ., но должны были в ожидании дальнейших приказаний простоять два месяца в городке Янове{2}. Наш эскадрон попал в местечко Мотыли; здесь мы провели Рождество и встретили Новый 1811 год <...>.

Примечания 

{1} Ныне г. Ивье (Беларусь).
{2} Янов, мест.ныне г. Йонава (Литва).

1811 [год]

После двухмесячного пребывания в этом местечке мы наконец отправились в Киевскую губ. До места назначения нашего полка, уездного города Богуслава, нам предстоял путь в 700 верст. В этот долгий переход в самое неблагоприятное время года (март и апрель), в холод и слякоть, мы, штандарт-юнкера полкового штаба, должны были идти со штандартом. Это время было для меня самое трудное из всего времени служения в унтер-офицерском чине. Мы должны были сами все доставать себе, сами все чистить; в эскадроне же все это обыкновенно производится с помощью кирасира. После долгого дневного перехода в плохую погоду дойдешь наконец на жалкую квартиру – и вот приходится самому мыть и чистить лошадь, самому принести фураж, иногда за версту, в грязи, ночью несколько раз посмотреть лошадей, которые могут подраться, подложить им сена, ранним утром опять их убрать, напоить, опять вычистить и оседлать к походу.
Все это было сопряжено с несказанными трудностями, а строгость нашего генерала была нам хорошо известна, и что он не знал снисхождения – тоже. Моим ассистентом в лейб-эскадроне был юнкер Менш, он-то и сменял меня при штандарте. Были еще другие штандарт-юнкера: Иогансон, Меркулов, Макаренко, Татаринов, Кошевой, Шаталов. Большинство из них были годами, а также и по службе гораздо старше меня; некоторые были юнкерами уже лет шесть-семь. И все-таки генерал высказывал им свое неудовольствие очень часто во время этого похода, а меня часто ставил им в пример. Я особенно подружился с Иогансоном. Одинаковое звание, одинаковая судьба, одинаковые убеждения — все это способствовало нашему сближению. Эта дружба скрашивала нашу суровую солдатскую жизнь. Эта дружба продолжалась потом всю жизнь; ни расстояние, ни время не могли -366- прекратить этой дружбы. С ним я разделял все трудности этого похода, и мы помогали друг другу во всем. Наконец мы добрались до Богуслава, и нас откомандировали в наш эскадрон. По приближении сюда я вновь встретился с моей милой подругой; в ее обществе и в надежде скоро стать офицером я забыл все трудности похода.
Было это 27 июня. Я как раз был занят тем, что в поте лица своего, старательно и с большим усердием чистил свои ботфорты; вдруг влетает ефрейтор нашего отряда Кондратенко: “Ваше благородие, честь имею вас поздравить с офицерским чином!” Швырнуть мои ботфорты и броситься на шею вестнику такого счастья было первым проявлением моей радости, потом я немедля отправился за подтверждением сказанного и узнал, что я произведен в офицеры уже 3 мая. Все остальные юнкера, служившие на много лет больше меня, были произведены несколько месяцев позже, также и мой друг Иогансон, который был одним из младших. Два с половиной года нес я верой и правдой тяжелое ярмо унтер-офицерской службы. Вопросом первой важности теперь являлась экипировка. С этой целью отец мой прислал моему генералу 200 рублей. К ним мне пришлось призанять несколько сот в полку, так что моя первая экипировка, самая необходимая только, стоила мне рублей 600, а многого еще недоставало. В июле в то время, когда эскадрон отправился на подножий корм, мы, молодые офицеры, должны были быть в карауле при штабе, что нам пришлось не совсем по душе. Я жил на квартире вместе со своим товарищем Имшенецким, полковым адъютантом, а Иогансон, который в качестве юнкера жил на полковом дворе, почти все время проводил с нами. Я еще юнкером пользовался славой хорошего наездника, а теперь генерал предложил мне еще усовершенствоваться за это время в манеже под руководством ротмистра Орденского кирасирского полка Мейера, превосходного и известного наездника. Ему-то я и обязан основательным знанием своего дела.
Тогда привели как раз новый ремонт, и мне разрешили выбрать лошадь. Я выбрал молодую белую кобылку Норманку и сам ее объезжал. Кроме нее я ежедневно объезжал несколько лошадей для генерала. Остальным офицерам, получившим лошадей, было предложено упражняться в манеже, также и Иогансону, так что мы целый день исправно гоняли по манежу, а к вечеру возвращались усталые, не чувствуя под собой ног. В июле -367- я опасно занемог горячкой. Полк выступил в лагерь, а я остался лежать в городе. Своим выздоровлением я обязан нашему штабному врачу Иконникову, который ходил за мной и вылечил...
Всю осень и всю зиму мы провели очень весело. Во всех дворянских семьях наперерыв давались рауты, за ними следовали вечера и балы, на которых мы старались превзойти друг друга в мазурке. На этих балах бывало очень оживленно, чему немало способствовал флирт с хорошенькими польками; сам генерал ухаживал за хорошенькой кокетливой Розалией, женой городничего. Я чувствовал себя особенно хорошо. Мне было приятно бывать в доме полковника, а связь с самой прекрасной, с самой очаровательной из всех женщин, победоносно царившей на всех балах, опьяняла меня совершенно, я весь отдавался счастью и наслаждениям.
Так мы встретили Новый год 1812-й. Беззаботно веселились мы и не предвидели той грозы, которая уже собиралась на политическом горизонте нашей родины, не предвидели той пагубной войны, жертвами которой пали многие из этих веселящихся, полных жизни юношей.

1812 год

Внезапно в конце февраля в полк пришел приказ выступить в 24 часа форсированным маршем. Шли мы до уездного города Гущи Волынск[ой] губернии, на границе Галиции, где мы оставались в течение шести недель. Здесь мы увидели, что наше желание, желание всей военной молодежи, осуществляется.
Всё у нас поставили на военную ногу. Весь полковой и офицерский багаж приказано было оставить. Никто не имел права на экипаж, число вьючных лошадей не должно было превышать указанного числа. Каждый кавалерийский офицер по высочайшему приказу обязан был прикупить еще вторую лошадь, для чего государь приказал выдать всем офицерам в виде подарка по 500 р[ублей], и тотчас же один из полковых офицеров был командирован для закупки лошадей. Несмотря на эти приготовления, мы продолжали жить по-прежнему весело. Наш эскадрон и эскадрон командира, в котором был Иогансон, стояли у князя Четвертинского{1}, богатого польского магната. Мы, офицеры, бывали у него -368- в доме ежедневно; он нас познакомил и с соседями, и не раз мы весело танцевали мазурку с прелестными грациозными польками. Все это веселье, казалось, было как бы прощальным приветом мирного времени, мы и наслаждались вовсю и пользовались обстоятельствами, которые давали нам возможность проводить это время в таком приятном обществе. Чудный климат! Чудные весенние ночи! В тиши ночной раздавались тоскующие звуки флейты – это играл Иогансон на противоположной стороне реки, а я ловил эти звуки уже в полусне и засыпал под них.
Молодая графиня Вардинская и панна Людовика были прелестны, как цветы, и мы ухаживали за ними не без успеха. Любовь и война были нашим лозунгом, и нежный слог первой должен был стать талисманом для последней.
В середине мая мы тронулись в путь по направлению к Гродно; в Янове, в котором мы уже стояли как-то раньше, мы отдыхали два дня, покуда не соединились все пять полков, которые составляли нашу кирасирскую дивизию.{2} Потом мы отправились форсированным маршем, без стоянок через Слоним, Новогрудок и Ивию.
Сюда стягивали отряды всех родов оружия. Мы образовали армию, названную 2-я Западная армия, под начальством князя Багратиона. Ежедневно сюда приходили подробные вести о войне. С изумлением слышали мы о том, что французы находятся уже в Гродно. Здесь же нам, наконец, и уже официально был объявлен приказ по армии князя Багратиона о том, что французам объявили войну, что от нас требуют мужества и безусловной дисциплины. Между прочим, приказ гласил: за малейший проступок против дисциплины, за уклонение от сражения или если кто-либо осмелится воскликнуть, что мы окружены врагами, даже если бы это было в действительности, грозит расстрел. Нам отдали приказ наточить наши палаши, зарядить ружья; пехотинцы наточили штыки, а артиллерия шла с зажженными фитилями. Не скрою, что все эти серьезные приготовления, которые показывали, что впереди нас ждет нечто еще более серьезное, возбуждали во мне какое-то смешанное чувство: я чувствовал какой-то особый подъем, а сердце билось так сильно, что я его ощущал! Ставили пикеты, назначали сторожевые посты. В первом пикете назначен был поручик Углик{3}, и я сменил его с моим отрядом. С тех пор мы не знали крова, а стояли в открытом поле, -369- в бивуаках. С этого же времени началось и наше отступление. Мы отступили через Мир и Несвиж; французы преследовали нас на расстоянии 20-30 верст.
При Мире{4} арьергард нашей армии имел первую и очень удачную стычку с врагом. Атаман Платов и его казаки дрались великолепно. В первый раз мы здесь увидели пленных, которых проводили мимо нашего бивуака <...> Гордые и надменные, оповестили они нас, что целью их похода является Москва, будто нет такой силы, которая могла бы противостоять их натиску, задержать их победоносное шествие. В душе мы чувствовали себя глубоко уязвленными такими словами, самолюбие наше возмущалось, и все же мы не могли не отдать должного этим воинам, привыкшим к победам на всем земном шаре.
Враг двинулся влево, на Могилев, мы повернули вправо и спешили соединиться с 1-й армией Барклая-де-Толли. Мы надеялись, что нам это удастся еще до того, когда враги займут Могилев. Не щадя усилий, шли мы через Слуцк, Бобруйск, Рогачев; по пути мы сжигали все магазины и припасы{5}; в Старом Быхове до нас дошло известие, что Могилев уже занят французами – все же мы перебросились туда. Авангард армии сейчас же попал в дело. Сражение было упорное и длилось за полночь.
Сражались мужественно и достославно. Особенно, как говорили, отличился 6-й егерский полк.
Наша кирасирская дивизия прибыла только к вечеру и была размещена около самой дороги, верстах в шести от места сражения, в сомкнутой колонне. Мы спешились и стали ждать нашей судьбы. Зажигать огни было воспрещено. Ночь была темная. Черные тучи висели над самой землей. Не переставая моросил мелкий дождь. В нашей колонне царствовала тишина. Ни звука человеческого... Изредка слышалось заглушенное бряцание оружия, и только. По большой дороге потянулись вереницы экипажей с ранеными. Их стоны и крик да еще отдаленный грохот пушек одни нарушали мертвящую тишину, которая нас окружала со всех сторон. За ними потянулись отряды пехоты, ничтожные остатки возвращающихся из сражения полков. Безмолвные, хотя и в полном порядке, шли они мимо нас, почти невидимые под кровом ночи, если бы не блеск штыков, который обнаруживал их.
Эта картина, казалось, на всех должна была производить одинаково неблагоприятное впечатление, но спокойно спали наши старые кирасиры, каждый под своей -370- лошадью. Закутавшись в плащ, привязав к руке поводья лошади, тихо лежал я – измученный, усталый, но спать не мог, и сердце напряженно ждало чего-то жуткого, таинственного; может быть, не я один, а все мы, молодежь, переживали в этот момент подобное, только не говорили об этом друг другу. Вдруг раздался звук трубы. Мы бросились на лошадей и думали, что нам прикажут наступать, но получили приказание отступать. Мы направились через Быхов, Пропойск{6}, Мстислав влево, к Смоленску. Не разбирая ни дня ни ночи, шли мы форсированным маршем, часто по непроторенным дорогам, лесом по тропинкам, переходили реки и болота. Два раза на дню мы спешивались, и нам давали отдых, да и то не более часа. Раз на дню кормили лошадей, а в этот короткий промежуток времени старались что-нибудь сварить. А там опять на лошадей и дальше. Наконец мы в Смоленске. Цель наша достигнута. Здесь мы встретили 1-ю армию и соединились с ней. Враг следовал за нами стороной, и в самый день пребывания в Смоленске один из корпусов нашей армии имел сражение под городом. В этом сражении особенно отличилась легкая кавалерия.
Мы опять-таки не попали в сражение, а были только зрителями с высокой горы, куда явились по приказанию. Было эго так. Еще когда мы приближались к Смоленску, откуда уже давно слышался грохот пушечных выстрелов, нашей дивизии было приказано немедленно выступить. Все мы оживились, сердца наши были преисполнены энтузиазма, а желание поскорее помериться силой с врагом заставило нас из рыси перейти почти в галоп, только бы не опоздать! Мы прискакали – и все-таки, как я уже сказал, остались только зрителями. В первый раз видели мы, молодые солдаты, это зрелище и сожалели об одном, что не принимали в нем участия. Вечером я был в карауле на форпостах на левом фланге нашей дивизии, перед дефиле.
Три дня прожили мы под Смоленском бурно и весело. Два месяца мы терпели всевозможные лишения. Теперь мы брали от жизни все и пользовались всем вволю, благо в городе еще можно было достать все что угодно. Смоленск расположен так, что из нашего лагеря перед нами открывалось обширное поле наблюдений. Все это время можно было наблюдать, как вдали со всех сторон непрерывно шли на нас целые облака пыли. Они-то и показывали нам, какие толпы неприятелей на нас надвигались. А на третью ночь бесконечные линии неприятельских -371- сторожевых огней заполонили всю обширную равнину перед Смоленском, и конца им не было.{7}
На четвертый день мы опять тронулись. Отступление наше к Москве продолжалось. 1-я армия и Corps{8} нашей{9} остались под Смоленском в жаркой битве с врагом. После двухдневного кровопролитного сражения Смоленск, уже сожженный, был предоставлен неприятелю. Наши армии отступали все дальше через Дорогобуж, Вязьму, Гжатск. При каждой ночевке мы выбирали позицию, рыли окопы, делали засеки. Все это вселяло в нас надежду, что каждая заря являлась предвестницей дня победы или смерти.
Но мы оставляли одну позицию за другой без всякого сопротивления, если не считать незначительных стычек арьергарда. Всеми овладело негодование, слышался ропот по поводу бесконечного отступления. Чувствуя силу, сознавая, что армия в хорошем состоянии, все и каждый из нас в отдельности жаждали битвы. В наших общих молитвах, в том “Отче наш”, с которым я обращался к творцу, слышалась из глубины души одна мольба – чтоб завтра же нам дали возможность сразиться с врагом, хотя бы пришлось умереть – только бы дальше не отступали! Наша гордость, гордость еще не побежденного солдата, была оскорблена и глубоко возмущена. Как! Мы отступали перед надменным врагом, а они все глубже и глубже проникали в родные поля каждого из нас, все ближе и ближе и никем не сдерживаемые подступали к самому сердцу нашего общего Отечества. Уже слышно было в рядах страшное слово – “измена”. В отчаянии, озлобленные, шли мы под знаменами, которые, по нашему мнению, постыдным отступлением были опозорены в глазах всего света.
Наконец, уже в лагере при Цареве-Займище, пришло известие о прибытии Кутузова, ветерана русской армии, назначенного главнокомандующим. Всеми овладело шумное веселье, все ожило, опять ожила надежда: вся армия видела в этом седом воине своего ангела-спасителя.
Меня назначили ординарцем в Главную квартиру, и дали мне унтер-офицера и двух кирасир. -372-
Князь понял дух армии и решил поставить ее немедленно лицом к лицу с врагом. Еще только несколько переходов, и мы достигли села Бородина, выгодное положение которого способствовало исполнению цели князя, а посредством редутов и батарей по всей линии позиция была еще больше укреплена.
23 августа армия заняла эти позиции и встала в боевом порядке; все роды оружия заняли указанные места.
Наших кирасир поставили в центре левого фланга, которым командовал князь Багратион; правым флангом командовал генерал Барклай-де-Толли. В армии было известно, что неприятеля ждали именно здесь, и эта уверенность воодушевляла их мужество и удваивала их силы и решимость. Рано утром 24-го князь Кутузов со свитой, в которой были и мы, верхом объезжал все позиции. Левый фланг примыкал непосредственно к глубокой речке Колоче. Перед центром, несколько глубже, расположены деревни Бородино и немного левее Семеновское, занятое гвардейскими егерями. За ними на возвышении, господствующем над всей местностью, находился так называемый главный редут. К левому флангу, примыкавшему к низкорослому кустарнику и лесу, местность заметно понижалась. Это место было самым слабым во всей нашей позиции, хотя оно находилось под прикрытием нескольких редутов и сильных батарей, занятых гренадерами под командой генерала Воронцова{10}, влево они же занимали и лес. Когда князь проезжал по фронту армии, все приветствовали его громким “Ура!”. Случилось, что на правом фланге князь на минуту задержался, осматривая позицию, вдруг высоко над нами взвился орел и начал делать круги над нашими головами. Князь заметил его первый, обнажил голову и воскликнул: “Ура!” Свита, которая увидела в чудесном появлении царя птиц благоприятное предзнаменование, восторженно вторила князю.
Чтобы выиграть время и дать возможность армии собраться с силами, арьергард, которым командовал генерал Коновннцын, был усилен подкреплениями и получил приказ задержать неприятеля сколь возможно. Но уже 24-го после обеда появился он пред нами, как бы неся на своих плечах преследовавшую его неприятельскую армию. И арьергард встал в линию с армией. В то же время начались неприятельские действия, и на наш левый фланг была направлена главная атака.{11} В одно мгновение весь левый фланг нашей 2-й Западной армии, -373- находившейся под командой Багратиона, оказался под самым сильным огнем. Даже наступившая темнота не прекратила этой кровавой бани; бесчисленные горящие ядра освещали поле сражения, и битва продолжалась все с тем же упорным озлоблением далеко за полночь. Все отряды, которые принимали участие в сражении, бились славно; наши кирасиры особенно отличились.
Наш полк штурмовал неприятельскую батарею из восьми пушек и отбил ее. Четыре пушки были взяты как трофеи, остальные четыре были сбиты с лафетов и оставлены на месте. Из всех офицеров нашего полка смертельно ранен картечью корнет Татаринов.
Князь Кутузов громогласно похвалил и благодарил наших молодцов-кирасир.
Следующий за этой кровавой прелюдией день – 25 августа – прошел в ненарушаемой тишине. Наша армия была в полнейшем боевом порядке и как бы предупреждала неприятеля, что его дальнейшее наступление возможно лишь после жестокой битвы. А неприятеля все прибывало. Видно было, как со всех сторон непрерывно подходили новые боевые силы, как они располагались и занимали свои позиции. В этот день ни с той, ни с другой стороны не сделали ни одного выстрела. Но на той и на другой стороне шли важные приготовления. Казалось, обе армии готовятся к чему-то величественному и решительному. Около полудня наша армия стала под ружье для общей молитвы перед иконой Смоленской Божией Матери, которая на всем пути следовала за армией, прикрепленная к пушке, заменяющей аналой. Вся армия стала на колени, и все вместе вознесли свои молитвы к тому, который склоняет победу на ту или другую сторону; а каждый в отдельности сводил свои счеты с небом, покорно склоняясь перед смертью или жизнью грядущего дня.
Все послеобеденное время наши солдаты чистили и приводили в порядок свое оружие. Ночью в нашем лагере царствовали тишина и спокойствие; в неприятельском лагере, который образовал необозримую линию сторожевых огней, слышались музыка и шумное движение. Князь проводил ночь в избе, расположенной сейчас же за главным редутом. Мы, ординарцы, лежали при наших лошадях во дворе. Я был очень утомлен, крепко заснул и проспал несколько часов кряду. Разбудил меня наступающий день. Чуть рассвело – а неприятель уже послал свое первое ядро. -374-

Сражение при Бородине 26 августа

Одно из первых ядер пролетело над нашими головами и попало прямо в крышу того дома, где находился Кутузов. Все бросились на лошадей, и Кутузов, не медля ни секунды, тоже выехал. Армия была наготове, и вскоре по всей линии шла отчаянная перестрелка. Так начался этот памятный кровавый день – день Бородинской битвы. Главная атака была направлена на наш центр и на левый фланг. С безумной отвагой наступал неприятель на наши батареи; залитые целыми потоками крови, переходили они к неприятелю, вновь нами отбивались – и так несколько раз. Озлобление и ярость, отчаяние и месть вступили в кровавую битву со всеми ужасами все истребляющей смерти. Грохот тысячи орудий, ружейная пальба – все это слилось в один непрерывный гул; сознание терялось, все чувства притупились; гул уж не слышен; наступает состояние, которое невозможно описать, как будто уж ничего не чувствуешь; является сомнение: да жив ли ты? После полудня неприятельская стрельба, казалось, стала затихать. Вдруг она разразилась с удвоенной силой. Новая страшная атака была направлена Наполеоном на наш центр, отбитая нами с отчаянным мужеством. Бились весь день упорно, злобно, до тех пор, пока ночь и страшное утомление и с той и с другой стороны не положили конец этому, казалось, вечному и бесконечному дню, этому ужасному убийству. Так кончилась одна из самых кровавых битв, какие только знает история, и все же положение осталось невыясненным. Положим, наш левый фланг был обойден Понятовским и принужден был отступить, но поле битвы все же осталось за нами.
Кутузов во время боя все время держался под самым сильным огнем, то сзади центра, то сзади левого фланга; собственными глазами видел он нечеловеческие усилия и посылал подкрепления и помощь туда, где в них как раз больше всего нуждались.
Два раза посылали меня с приказами на левый фланг к князю Багратиону. В первый раз я застал его в страшнейшем огне около батареи, второй раз я его увидел смертельно раненного, плавающего в крови, когда его пронесли мимо меня. Наши потери убитыми и ранеными были ужасны. Несколько генералов и около 25 тысяч воинов, из которых 10 тысяч было убитых, отдали своей кровью или даже жизнью долг Отечеству. Наши молодцы кирасиры тоже сильно пострадали. Из всего полка после -375- битвы налицо оказалось всего 120 человек, к утру вместе с теми, которые отбились в бою и теперь явились к своим частям, набралось 250 человек. Большинство офицеров были ранены или убиты. В нашем лейб-эскадроне кроме меня были вообще только два офицера. Один из них, Соколовский, был убит, другой, Меркулов, тяжело ранен и в плену. Меня господь хранил – я остался невредим. Но моя бедная Норманка к вечеру оказалась раненной в правое плечо; она тут же упала на колени и, хотя истекала кровью, все же проносила меня до конца сражения. Дорогой мой товарищ Иогансон, к несчастью, тоже оказался в числе тяжело раненных: он получил девять сабельных ран. Поздно ночью проезжал я по полю битвы и разыскивал его среди раненых, которым делали перевязку и ампутации при свете сторожевых огней, но нигде не мог его найти. Вопли и крики раненых были ужасны. И враги и друзья – все лежали вперемешку. А армия, вернее, остатки ее, отдыхала. Измученные, лежали мы на пропитанной кровью земле, за которую заплатили такой дорогой ценой. Как со стороны наших героев русских, так и со стороны бесстрашных, храбрых французов были показаны чудеса храбрости, самоотвержения, презрения смерти.
Мы ожидали продолжения битвы на следующий день. Но, получив все донесения и рапорты, Кутузов увидел, что после такого огромного урона, который потерпела армия, трудно рассчитывать на возможный успех. Все резервы ведь были в действии, не было ни одного свежего отряда, который мог бы заменить выбывших из строя, и он решил отступить.
После полуночи армия двинулась в поход, оставив неприятелю поле битвы и большинство раненых, и отступила через Можайск. Мы не предчувствовали, что те же причины имели те же следствия и в неприятельском лагере: одновременно с нами и французы отступили, и только утром, когда они увидели оставленные нами возвышенности, отступление было приостановлено.
Несколько дневных переходов, и мы достигли Москвы. Созывается совет самых важных генералов. Решается судьба Москвы: отдать ли ее французам без сопротивления или еще раз попытать счастья в битве.
Как долго и как ужасно показалось нам ожидание этого решения. Мы думали и желали этого – что мы сразимся еще раз. А между тем уж было решено: армию не следовало приносить в жертву столице, которую решено было отдать неприятелю без всякого сопротивления. -376-
3 сентября мы прошли через всю Москву, которая к этому времени была покинута жителями; на всех лицах лежал отпечаток глубокой грусти и отчаяния. В улицах и переулках встречалась одна беднота да подонки городского населения. В отчаянии они хватались за наши поводья, за стремена, умоляя о спасении и защите. Хорошо одетых никого не было видно. Почти до самого вечера тянулось через всю огромную Москву это печальное шествие. Французы шли за нами по пятам и заняли Москву.
Долго простоял Наполеон перед заставой Москвы в ожидании ключей от города. Но ожидание надменного завоевателя было напрасно: никаких депутаций не являлось, ликующей толпы, которую он думал увидеть, не оказалось. Мрачно и в одиночестве, сопутствуемый только своей гвардией, проехал он по пустынным улицам в наш царский Кремль.
На второй день после того, как мы покинули Москву, мы увидели громадные столбы дыма, а вслед за этим целое море огня. Москва пылала, объятая пламенем со всех сторон. После нескольких переходов мы стали на Калужском тракте близ деревни Тарутино. Насыпаны редуты и батареи. Войска заняли укрепленный лагерь, можно было наконец не спеша и передохнуть. В лагере открылся настоящий рынок; маркитанты навезли все необходимые для жизни припасы. Начальником арьергарда был генерал Милорадович. Среди прибывших резервных артиллеристов я совершенно случайно встретился с школьным товарищем Эмилем Бушеном. Мы очень обрадовались друг другу и часто виделись в лагере.
Вначале дежурным генералом в армии был полковник Кайсаров, потом его место занял бравый генерал-лейтенант Коновницын, и мы, ординарцы, всецело зависели от него. Эта очень тяжелая служба заставила нас подать просьбу о замене нас другими и об отпуске каждого из нас в свой полк. Но добрейший генерал Коновницын, лично которого мы очень уважали, уговорил нас остаться. В ночь с 5 на 6 октября армия выступила из лагеря и пошла прямо на врага.
Я увидел бесконечный ряд экипажей с нашими ранеными. Мелькнула кирасирская каска. Какое-то предчувствие подталкивает меня, я подбегаю и действительно нахожу своего дорогого товарища Иогансона, беспомощно лежащего на телеге, которую везли быки. Денщик нес его каску. -377-
Своим кирасирам-ординарцам приказываю я вывести эту телегу из обоза и таким образом доставил тяжелораненого друга в мой бивуак. Там я немедленно разыскал хирурга, который перевязал его раны, со дня битвы не видавшие другой повязки. Подкрепив его стаканом чая, я поспешил отправить его дальше, иначе его могли бы оставить или он мог быть захвачен в плен и вообще так или иначе сделаться жертвой войны.

Битва при Тарутине 6 октября 1812 года

На рассвете на авангард, которым командовал король Неаполитанский Мюрат, было произведено нападение на всех пунктах. Нападение было внезапное и стремительное – французы были обращены в беспорядочное бегство, сам король едва избег опасности попасться в плен. Неприятельская кавалерия была вдребезги разбита, и мы отбили больше 20 орудий. Нашей легкой кавалерии, особенно казакам, удалось отнять у французов значительное количество награбленных сокровищ, которые французы везли из Москвы в самых лучших экипажах; таких экипажей потом в лагере было найдено несколько сот. В это же время был ранен поручик Данилевский{12}, который вместе с нами находился при генерале Коновницыне. 

Битва при Малоярославце 12 октября 1812 года

Наша армия фланговым маршем двинулась на Малоярославец. Здесь 12 октября произошла кровопролитная битва против итальянского вице-короля{13} . Несколько раз Малоярославец занимали и опять отдавали. Наконец город запылал, но и среди пылающих зданий и дымящихся развалин битва продолжалась до полуночи. Генерал Коновницын с нами, ординарцами, весь день находился в самом центре перестрелки; ординарец из Глуховского кирасирского полка был тяжело ранен, лошадь моего унтер-офицера тоже оказалась раненой. Все напряжения этой битвы были направлены на то, чтобы помешать плану неприятельского отступления, которое началось после их выступления из Москвы.  -378-

Битва при Вязьме 22 октября 1812 г. и при Красном 3-6 ноября 1812 г.

Французы намеревались отвоевать себе новый путь к отступлению, чтобы не идти по той дороге, по которой они шли на Москву, но всюду они потерпели поражение. 22 октября произошла битва при Вязьме; 5 и 6 ноября – битва под Красным, сначала против самого Наполеона, а потом против Даву и Нея, корпуса которых оказались совершенно уничтоженными, а артиллерия отбита.
Таким образом, французам оставалось одно – отступать по той же самой дороге, по которой они наступали, а мы следовали за ними стороной. Зима стала рано, ужасы зимних бивуаков невозможно описать.
Неприятель бежал в полнейшем беспорядке. Французская армия оказалась в ужасном положении: нужда увеличивалась с каждым днем; с тылу голод и стужа преследовали ее с одинаковой яростью. Страшна была картина впавшей в безграничное отчаяние когда-то великолепной армии, теперь обреченной на гибель.
В декабре была занята Вильна, там же была главная квартира князя; после бесконечных мучений мы наконец получили возможность отдохнуть.
10 декабря прибыл государь. Давали бал. Я получил за отличие в битве при Красном орден Владимира 4-й степени. В городе свирепствуют ужасные болезни, тысячами выносят ежедневно покойников. Наша квартира помещалась близ собора Остробрамской Б[ожьей] М[атери], слева в каменном доме. Жили мы весело, посещали театр. Двое из наших сожителей по комнате – граф Миних и Герау – заболевают и умирают. Также Львов, Павлов и Шлейн.

Примечания

{1} Четвертинский Борис Антонович (1784-1865) – князь офицер лейб-гвардии Гродненского полка, с 1 июля 1812 г. командир 1-го конного казачьего полка.
{2} 2-я кирасирская дивизия генерала О. Ф. Кнорринга.
{3} Углик – в 1812 г. корнет Малороссийского кирасирского полка.
{4} Мир – местечко в Беларуси.
{5} По предписанию П. И. Багратиона минскому гражданскому губернатору.
{6} Ныне г. Славгород Могилевской обл. (Беларусь).
{7} Заметка автора, сделанная позднее: “Здесь же под Смоленском; нам, кирасирам, выдали новые черные лакированные кирасы”.
{8} Корпус (франц.).
{9} 7-й пехотный корпус И. Н. Раевского.
{10} Воронцов Михаил Семенович (1782-1856) – граф, впоследствии князь, русский государственный деятель, генерал-фельдмаршал. В 1812 г. генерал-майор, командовал сводно-гренадерской дивизией, сражавшейся за Шевардинский редут 24 августа и за Багратионовы флеши 26 августа. В 1813-1814 гг. генерал-лейтенант, командир пехоты русского корпуса в составе Северной армии союзников. Командовал русским военно-оккупационным корпусом во Франции в 1815-1818 гг.
{11} Речь идет о сражении за Шевардинский редут.
{12} Александр Иванович Михайловский-Данилевский (1790-1848), военный историк, автор капитального труда “Описание Отечественной войны 1812 года” (Т. 1-4. СПб., 1839).
{13} Евгений Богарне.

1813 [год]

1 января 1813 года мы с Главной квартирой государя и с гвардией перешли через нашу границу около местечка Меречь, через Неман. Здесь нас окончательно назначили ординарцами при государе, и мы находились в распоряжении начальника императорского Генерального штаба Петра Михайловича Волконского. Никто не препятствовал нашему движению вперед: остатки неприятельской армии давно уже бежали, преследуемые нашим -379- авангардом, так что наш поход по прусским владениям походил на сплошное триумфальное шествие.
Всюду строили триумфальные ворота и давали празднества в честь победителей нации, которая до сих пор считалась непобедимой, – и это в стране, в которую мы вступили врагами. Прусские знамена находились ведь во время этой кампании среди той части французской армии, которая осаждала наши Курляндскую и Лифляндскую провинции.
Мне предстояло перенести тяжелую болезнь. Застарелая простуда, которую я захватил еще во время кампании, зимние бивуаки среди льдов и снегов, наш суровый климат и тому подобные причины — все это способствовало моей болезни. К тому же мы по прибытии в прусский город Лик{1}, встретившись с своими кирасирами, выпили и разгорячились. Уже в Лике я чувствовал себя плохо и едва добрался до Йоганесбурга.{2} Здесь я уж окончательно свалился. Заболел я той опасной лихорадкой, которая унесла немало жертв. Армия двинулась дальше, а я остался; долго находился между жизнью и смертью и был на краю могилы. Но Господь не оставил меня своей милостью и избавил меня от смерти, как он и раньше хранил от нее несчетное число раз. Выздоровление подвигалось медленно, прошло много времени, пока ко мне вернулись силы. Унтер-офицер Миллер и два ординарца-кирасира, которые были оставлены при мне, ходили за мной с безграничной преданностью. Напротив меня через улицу жил купец Тировский. Ему и его сестре я обязан очень многим за их человеколюбивое отношение ко мне. Они приняли участие во мне, ободряли и утешали, а когда мне стало лучше, занимали меня чтением. Также я обязан и врачу, который меня лечил. Когда мне Господь помог настолько, что я с помощью кирасира мог передвигаться, я первым делом пошел в церковь поблагодарить Творца за дарованное мне исцеление и причастился св. тайн из рук священника моей веры, что меня очень подкрепило. Многие из русских офицеров, оставленные здесь больными, умерли тогда. Со страшным нетерпением выжидал я то время, когда мне наконец разрешат последовать за армией. Наконец я почувствовал себя, как мне казалось, достаточно окрепшим, и в середине марта я отбыл со своим кирасиром.
Мы делали довольно большие дневные переходы. Может быть, эта поездка, сопряженная с известными трудностями, которым я себя подвергал, была преждевременна: -380- некоторая слабость в левой ноге осталась у меня после этой болезни и с тех пор не оставляла меня. Во время этого перехода я присоединился к отряду пионеров под предводительством капитана Фирсова{3}, который шел из Риги и тоже догонял армию. От него-то я узнал судьбу моего родного города в эту последнюю войну, вследствие которой уже давно были прекращены всякие сношения с этим городом. Здесь же я познакомился с поручиком этого отряда Даном, очень любезным молодым человеком. Мы с ним вскоре подружились, и в его обществе время проходило для меня очень приятно. Близ Плоцка на Висле мы расстались. Через некоторое время я встретил новых попутчиков: князя Ухтомского{4}, л[ейб]-гв[ардии] Финляндского полка, и графа Войновича, л[ейб]-гв[ардии] Егерского полка. Тысячи проказ и забавных авантюр проделали мы сообща с веселой непринужденностью, свойственной нашему званию.
В прусской Польше, около Позерна{5}, я догнал наши кирасирские полки, которые были расположены на кантонир-квартирах. Я решил несколько недель отдохнуть. Во 2-м Орденском полку я оставался довольно долго, здесь я нашел своего товарища-ординарца тоже больным. По прибытии узнаю, что я уже 22 февр[аля] за отличие в битве при Красном произведен в штабс-ротмистры. Хорошо прожил я все это время у М. Брусилова и Львова. Соперничал с свитским капитаном Эссексом в ухаживании за прелестной красавицей Жанетой, кокетливой полькой в полном смысле этого слова. Вскоре наши кирасиры выступили, и я наконец догнал Главную квартиру государя уже в Дрездене.

Битва при Люцене 20 апреля 1813 [года]. Битва при Бауцене 7-8-9 мая 1813 [года]

Кампания опять становится серьезной. Мы соединяемся с пруссаками, а 20 апреля произошла битва на равнине Люцен, где когда-то шведский король Адольф{6} умер геройской смертью. Меня произвели в ротмистры. Мы отступаем через Дрезден. Отчаянная стычка под Дрезденом и Бишофсверденом, которое было дотла сожжено. Становимся на позиции под Бауценом. Тут произошло сражение против Наполеона, которое длилось 7-8-9 мая. Князь Волконский назначает меня -381- адъютантом к генерал-лейтенанту Тильману{7}, перешедшему на русскую службу от саксонского короля. До этого я только что отвел четырех саксонских кирасир и одного унтер-офицера, которые сопровождали генерала к нам, окольными [путями] по горам через наши форпосты. Поручение это было очень трудное, потому что идти пришлось ночью. Наша русско-прусская союзная армия опять отступает к Рейхенбаху, в Силезии. Объявлено перемирие. Главная квартира государя находится в деревне Петерсвальде, там же я нашел удобное помещение для моего генерала. Мы находимся в Силезских горах. Я поднимаюсь на вершину горы, называемой Сова, поднимаюсь в Исполинских горах на Шнеекопф. Мне дают поручение в Прагу, в Богемии, и я отправляюсь туда. Еду туда же другой раз, уже с генералом.

Битва при Дрездене 14-15 августа 1813 [года]

Во время перемирия дипломатии удается расположить политические интересы Австрии и вместе с тем и ее армии в пользу нашего дела и предстоящей войны. По истечении перемирия союзные армии выступают через Богемию и Железные горы{8} в Саксонию. Дрезден укреплен, здесь сосредоточены неприятельские силы. Мы атакуем его. Два дня длится сражение под стенами Дрездена. Мы находимся на крайнем правом фланге под командой Витгенштейна, недалеко от Большого сада.{9} Знаменитый французский генерал Моро{10}, бывший республиканец, прибывший из Америки, чтобы принять участие в этом сражении, смертельно раненный пушечным ядром, падает около императора и умирает. В продолжение всего сражения не переставая шел ужасный дождь. Тяжелое отступление через Железные горы. Теплиц. Кульмское сражение, в котором я не участвовал. Корпус Вандамма и командир его – в плену. Особенно отличились наши гвардейцы.
Генерал Тильман назначается командующим отрядом волонтеров (Frei Corps), который состоит из прусских и венгерских гусар, австрийской легкой кавалерии, двух казацких полков и двух русских орудий. С ним мы идем через Карлсбад{11} опять в Саксонию, в тыл неприятелю. Саксонцы безмерно радуются при нашем появлении. -382- Наш корпус сражается блестяще. Торжественные празднества, пиры и разгульная солдатская жизнь и кровопролитные дни сменяют друг друга.

Стычка под Вейсенфельсом

31 августа мы нападаем на Вейсенфельс и берем его после сильной борьбы. С нашей стороны тяжелоранеными оказались: принц Гогенцоллернский, прусский майор Штранц, граф Клари, принц Бирон{12}, граф Кайзерлинг, Герлах, знаменит[ый] гамбургский ганзеец. Мы предпринимаем смелый поход на Мерзебург. По дороге мы зашли к старинному другу генералу фон Гельдорфу, и обрадовав и испугав его одновременно своим ночным посещением. Вся Саксония кишит французскими отрядами, а мы в самом центре их. Нам приходилось на каждом шагу отбиваться от них. Так и тут. По прибытии в деревню, принадлежащую фон Гельдорфу, нам пришлось прежде всего вступить в перестрелку и забрать несколько французских пехотинцев в плен, прежде чем мы достигли имения. Зато нас встретили восторженно и угостили ужином, за которым было очень весело. Дочка Гельдорфа – очаровательная блондинка. В ту же ночь мы отправились дальше. 

Стычка под Мерзебургом

На другой день мы взяли Мерзебург. Теряем убитым нашего артиллерийского офицера. Так как нам не устоять, мы опять уходим. Опять заходим к Гельдорфу. Садимся за обед. Вдруг — нападение. Казаки, которые остались при нас, своими хитрыми маневрами задерживают французов на некоторое время. Остальные отряды нашего корпуса были посланы вперед, по направлению к Фрейбургу. Генерал Лефевр де Нуэт{13} наткнулся здесь на нас впервые. Он шел во главе сильного кавалерийского корпуса. Генералу Тильману и его свите едва-едва удалось спастись; оба казацких полка оказались отрезанными. Я поскакал вперед, во Фрейбург, за подкреплением. Моя бедная рыжая лошадь поплатилась жизнью за эту скачку. Под Фрейбургом была жаркая схватка. Наши войска показали себя храбрецами. Все время отбиваясь, -383- пришлось нам отступить по скалистой дороге опять в Кезен (Kozen). На полпути из авангарда приходит донесение, что Кезен и все шоссе заняты французами, направляющимися из Франции в Лейпциг. А между тем наступила темная ночь; генерал обратился к войскам с речью: “Необходимо теперь же, ночью, пробиться через шоссе, иначе мы погибли”. Озлобленные настойчивым преследованием неприятеля, наши гусары сами просят вести их куда угодно, а французу, грозят они, пардону не будет. Идем вперед... Со стремительностью урагана, с храбростью, доходящей до дерзости, атакуем мы шоссе и разносим все, что нам попадается. Наши озлобленные солдаты жестоко сдержали свое слово: самым бесчеловечным образом они рубят и колют всех без разбора, всех, кого настигает их сабля. Некоторые из нас тоже отдались мстительному чувству в общей рукопашной схватке. Я сам заколол двух врагов, из которых один успел ранить штыком в шею мою белую лошадь, на которую я только что сел (я садился на нее обыкновенно тогда, когда предстояло сражение). В ночной темноте ничего не было видно, только сабли сверкали при каждом взмахе, да слышалась беспорядочная стрельба неприятеля, который обстреливал нас из ущелий и лощин узкого скалистого прохода и виноградника.
Неприятель оказался совершенно рассеянным, а мы, недолго думая, пересекли шоссе, перебрались через отвесную скалу прямо к Железным горам, откуда нам открывался свободный путь; тут мы отдохнули. На следующее утро мы увидели целые массы надвигающейся на нас кавалерии, что нас заставило отступить еще дальше.

Битва под Альтенбургом 12 сентября{14}

Несколько дней спустя мы, соединившись с корпусом Платова, сами нападаем на неприятеля под Альтенбургом. Здесь произошла битва 12 сентября. Стрельба была отчаянная. Неприятель разбит наголову, и, не переставая драться, мы его преследуем за Цейц. Там неприятель, уже при наступающей ночи, становится на позиции. Мы овладеваем городом; тогда 200 итальянцев быстро занимают великолепную каменную фабрику Казимира, обнесенную высокой каменной стеной. Пока они там находились, мы не могли себя чувствовать в безопасности. Так как у нас не было пехоты, то пришлось вызывать добровольцев, -384- которые должны были взять фабрику приступом. Вызвалось довольно значительное количество, около 100 казаков тоже спешились. Тогда генерал обратился ко мне и предложил мне тоже спешиться и стать во главе штурмующих фабрику, а при взятии фабрики никоим образом не допустить разгрома и разграбления фабрики. Это была для меня трудная задача. Я не привык сражаться пешим, да еще в отличающей меня от других форме адъютанта, на таком тесном пространстве, которое занимало шагов 70-80, и в стенах, которые вскоре должны были рушиться. Я считал себя погибшим. Но мне не было другого выбора. Глаза всех моих товарищей были направлены на меня, и, как мне казалось, они не очень-то одобряли образ действия генерала. Единственная предосторожность, которую я мог себе позволить, заключалась в том, что я снял белое перо с моего головного убора и спрятал его в кобуру.
“С богом, – сказал я себе, – да будет воля твоя!” Неприятель встретил нас залпом изо всех дверей и окон. Парламентера, которого мы к ним отрядили, они встретили целым градом пуль и ранили его смертельно. Тогда решили взять фабрику штурмом, что и было блестяще исполнено с помощью двух орудий. Каждый этаж, каждую комнату пришлось брать с бою. Чудные залы и лестницы были покрыты трупами и залиты кровью, от роскошной мебели остались одни обломки. Озлобление наших солдат вызывало со стороны итальянцев отчаянное сопротивление. Не видя спасения, они поднимались все выше. Мы преследовали оставшихся до самого чердака. И последние из них, человек 80 с несколькими офицерами, должны были наконец сдаться. Этот штурм нам стоил больше 30 раненых и 13 убитых, в числе этих последних были два прекрасных офицера, о которых мы искренне сожалели. Взятие этого здания было венцом победы этого дня, и мы шумно праздновали эту победу до поздней ночи. В память наших павших товарищей мы осушили несколько бокалов с пенящимся шампанским. Хвастаясь своими подвигами, мы, особенно бывшие при взятии фабрики, показывали друг другу наши сабли, на которых запеклась кровь, на моей оказались даже присохшие волосы. На следующий день я нашел в моем плаще, между сукном и подкладкой, ружейную пулю; вероятно, она была заряжена наспех и поэтому ударила так слабо. В награду за все это генерал представил меня к ордену Св[ятой] Анны на шее, который я и получил впоследствии. -385-

Битва под Альтенбургом и Наумбургом 16 и 18 сентября 1813 [года].{15}

Под Альтенбургом неприятель опять значительно сплотился. Для более внушительного нападения наш корпус соединился с корпусом австрийского принца Мориса фон Лихтенштейна.{16} 16 и 18 сентября произошла битва под Альтенбургом и Наумбургом. Граф Менсдорф{17} тоже участвовал со своим корпусом.
Получен приказ держаться направления на Лейпциг. В это время имели место еще несколько очень удачных стычек; нам удалось захватить в плен несколько тысяч, пали несколько курьеров. Соединившись с корпусом австрийского генерала Гулая (Guilay){18}, мы подошли к Лейпцигу.

Битва под Лейпцигом 4-6-7 октября 1813 г[ода] союзной армии с Наполеоном

Здесь 4, 6, 7 октября произошло большое сражение против всей французской армии под начальством Наполеона. Что за пальба была – ужас!! Не забыть этих дней ужаса и смерти!
Принц фон Бирон из нашего корпуса с успехом действовал нашими орудиями против отступающего неприятеля. Наполеон и вся его армия бежали. При первом же выстреле я по своему всегдашнему обыкновению вскочил на свою верную, надежную лошадь; первый и второй день для меня и для нее прошел благополучно. На третий день сражения, 7 октября, около полудня, среди самого сильного огня она внезапно падает, сраженная ядром. С трудом удалось мне из-под нее выбраться; оглушенный, я сам едва стоял на ногах. Левая нога была контужена ядром, я чувствовал в ней воспаление (перешедшее к ночи в опухоль), причинявшее мне невыносимую боль. У моей бедной лошади левое бедро было как бы разорвано и вскрыто. Из всех сил старался я ее поднять, что мне и удалось наконец при помощи нескольких ласковых, ободряющих слов; она вскочила и пошла за мной, прихрамывая, на трех ногах, покуда я ее не передал на попечение своего слуги. Сам же я вскочил на моего маленького венгерца и вернулся к генералу в самый центр боя. Союзная армия одержала полную победу, Лейпциг был взят штурмом. Наполеон бежит с остатками своей разбитой армии. -386-
8 октября произошла жаркая схватка у Кезенского дефиле генерала Гулая и нашего корпуса с арьергардом неприятеля.
При Веймаре опять схватка вместе с корпусом полковника Гейсмара.{19} Мы посетили великую герцогиню{20}. Приблизительно около Фульды генерал получил приказ сдать корпус графу Орлову-Денисову, а самому вернуться в Лейпциг, чтобы заняться реорганизацией саксонского войска. Меня генерал послал туда вперед. Квартиру мы заняли в доме графов Гогенталей, на рынке. Здесь нам предоставилась возможность отдохнуть после этой тяжелой и деятельной кампании. Что за красавица была г[оспо]жа Руммель. Генерал и адъютант, оба соперничали, добиваясь внимания этой выдающейся женщины. Победителем оказался последний! Я жил и наслаждался в самом приятном обществе и оказался очень понятливым учеником при обучении в шахматы. Получив известие, что Дрезден сдался, генерал сейчас же поехал со мной туда, и мы были свидетелями выступления французского генерала Сен-Сира{21}, бывшего городского коменданта. Мы сделали визит саксонской принцессе, сестре короля, и обоим молодым принцам. В то время как генерал руководил реорганизацией саксонского войска, я жил очень весело; и так в продолжение нескольких месяцев.
Потом мы отправились во Францию и образовали крайнее правое крыло большой армии, а именно в Нидерландах. Ротмистры Буркерсроде и фон Шрекенштейн тоже назначаются адъютантами, становясь таким образом моими товарищами. Прощаясь с Лейпцигом, я покинул самые приятные для меня связи. Я жил там у сестры милой госпожи Руммель, которая была замужем за купцом Краевым, и пользовался общей симпатией. Ее золовка г[оспо]жа Ганзен была очень хорошенькая молодая женщина. Г[оспо]жа Руммель сильно ревновала меня к ней. Она вскоре овдовела и была очень интересна в трауре. Говорят, она впоследствии вышла замуж за русского полковника Раутенфельда.

Примечания

{1} Лик – г. Элк (Польша).
{2} Йоганесбург – г. Пиш (Польша).
{3} Фирсов Петр Саввич (ум. в 1825 г.) – военный инженер, в 1813 г. капитан 1-го пионерского (т. е. инженерного) полка, в том же году назначен командиром 2-й саперной роты лейб-гвардии саперного батальона.
{4} Ухтомский А. П. – князь, в 1811 г. подпоручик лейб-гвардии Финляндского полка.
{5} Ныне г. Познань (Польша).
{6} Густав-Адольф II (1611-1632) – король Швеции.
{7} Тильман (Тилеман) Иоганн Адольф – в 1812 г. генерал-майор саксонской армии; командовал бригадой кирасир во 2-м кавалерийском корпусе французского генерала В. Н. Латур-Мобура. В 1813 г. генерал-лейтенант, комендант крепости Торгау.
{8} Исполинские и Железные горы – ныне горы Крконоше и Рудные в Польше и Чехословакии.
{9} Правильно: Большие сады – большой регулярный парк в юго-восточном предместье Дрездена.
{10} Моро Жан Виктор (1763-1813) – французский военный деятель. В 1813 г. – консультант при Главной квартире у союзников.
{11} Ныне Карловы Вары (Чехословакия).
{12} Бирон Курляндский Густав Каликст (1780-1821) – принц, полковник, затем генерал прусской службы.
{13} Лефевр Денует Шарль (1775-1822) – командир французской гвардейской конно-егерской дивизии.
{14} В Журнале военных действий с 12/24 сентября по 19 сентября/1 октября 1813 г. стоит другая дата – 16(28) сентября 1813 г.
{15} В Журнале военных действий с 30 сентября/12 октября по 7 октября/19 октября 1813 г. стоит другая дата – 28 сентября (10 октября).
{16} Лихтенштейн Мориц Иосиф (1775-1819) – принц, генерал-фельдмаршал-лейтенант австрийской армии. В 1813 г. командовал 1-й легкой дивизией.
{17} Менсдорф-Пуилли Эмануэль (1777-1852) – граф, австрийский полковник.
{18}  Гуляй (правильнее: ДьюлаиGuilay) Надоска Игнатий – граф; командовал австрийским корпусом Главной (Богемской) армии, при наступлении союзников на Лейпциг – ее авангардом.
{19} Гейсмар Федор Клементьевич (1783-1848) – барон, адъютант М. А. Милорадовича, командир партизанского отряда, действовавшего в Саксонии.
{20} Великая герцогиня Саксен-Веймарская – сестра Александра I Мария Павловна.
{21} Гувион Сен-Сир Лоран (1764-1830) – маршал Франции. В 1812 г. командовал 6-м корпусом наполеоновской армии; в 1813 г. сформировал 14-й корпус, с которым оставался в Дрездене. В 1817-1819 гг. был военным министром.

1814 г[од]

С саксонским корпусом мы выступили через Тюрингию и Вестфалию. Из Гессен-Касселя генерал послал меня курьером в Главную армию к государю. Путь мой лежал через Франкфурт-на-Майне, через Саарлуи во Францию. Главную квартиру я застал 8 января в Лангре, -387- затем я проехал в Труа. Близ Саарбрюкена на меня напала толпа крестьян; к счастью, случились тут прусские гусары, которые и освободили меня. Положение курьеров в тылу армии было вообще очень опасно вследствие того, что эльзасцы были настроены не в нашу пользу. Обратный путь я решил держать так: прямо через всю Францию по направлению к Нидерландам, несмотря на опасности, грозившие мне на этом пути, по которому ретировалась французская армия. Я направился через Реймс, Шалон, Монс, Брюссель как раз в те дни, которые были так несчастливы для Сакена и Олсуфьева при Монмирале, и благополучно пробрался. Наш корпус я застал в Кёльне расположенным над Рейном. После этой спешной и утомительной поездки я отдыхал два дня; ножные ванны из кёльнской воды очень подкрепили меня. Корпус выступил через Aix-la-Chapelle (Ахен), Брюссель в Турнэ, здесь осталась главная квартира генерала. Мы предпринимали частые рекогносцировки в Лилль, Орши, Камбрэ. Города Куртре, Удемонд (Oudemond) заняты нашими. Часто происходили стычки. Под Гентом был смотр войскам. Отсюда мы прокатились к берегу океана в Брюгге. Единственное в своем роде величественное зрелище океана! На маленьком торговом судне мы предприняли поездку в открытый океан миль на шесть, но разыгрывающаяся буря заставила нас повернуть обратно. Все наши спутники заболели морской болезнью, за исключением генерала, меня и одного фельдъегеря. 

Битва при Куртре

Принц Павел Вюртембергский{1} назначается в наш корпус бригадным генералом. Нашим противником является командующий французским войском генерал граф Мэзон{2}. Сражение произошло под Куртре. Незадолго до этого прибывший отряд обращается в беспорядочное бегство. Зрелище было ужасное! Принял нас граф Вальмоден{3}. Самолюбие генерала было глубоко уязвлено. Мы опять возвращаемся к Куртре. Новые рекогносцировки, новая стычка. Приезжает герцог Веймарский. Приходит известие о взятии Парижа. На этом основании мы требуем приостановки военных действий. С этой целью происходит на форпостах свидание с графом Мэзоном в Hôtel de Toscane. Позже мы себе сняли квартиру в той -388- же улице, как раз над Theatre Francais. Мы провели там три недели, которые прошли для нас сплошь очень весело. Целый хаос новых впечатлений, удовольствий и наслаждений всякого рода, которых и описать невозможно. Прелестные француженки очаровательны! Я знакомлюсь с очаровательной обитательницей бельэтажа. 21 апреля имел место знаменитый въезд короля Людовика XVIII и принцессы Ангулемской{4}, дочери несчастного короля Людовика XVI. Тюльери. Salle des Marechaux{5}. Сад Тюльери. Большая Опера. Балет. Пале-Руаяль Very{6} в Ротонде{7}. Café de mille colonnes. La belle limonadiere. Museum Napoléon. Luxembourg. Jardin des plants. Bovily{8} прекрасная бронзовая колонна на Вандомской площади{9}. Игорные дома. Я обращаюсь к хорошему живописцу с заказом нарисовать с меня миниатюру для родителей. Миниатюра выходит очень удачно. Сходство удивительное! Затем у нас получилось пресыщение от всех удовольствий, и мы даже обрадовались, когда настало время отъезда из Парижа.
Из Парижа мы направились в Ахен. Там наш корпус расположился на кантонир-квартирах. Я пользуюсь местным купаньем. Знакомлюсь с Юленькой прелестной дочкой квартирного хозяина. Из Ахена двинулись мы в Кобленц на Рейне. Что за восхитительная местность по берегам Рейна! Мы предпринимали частые поездки. Рейнские вина Гоггеймер, Ягодерсгеймер великолепны. Я снимаю квартиру у доктора Валлерсгейма. Замок Зейн; Жанета; графиня Роза прекрасная, чудная девушка!! Мои частые поездки туда. Замок и крепость Эренбрентштейн над Рейном; ужины в долине. Незабываемое время, проведенное в этой восхитительной местности в самом приятном обществе. Буркерсроде и Шрекештейн, которые навеки остались самыми мне дорогими друзьями. Наша стрельба из пистолетов. Вольтижировка. Прогулки верхом. Полковник Флуг. Театр.
Меня посылают из Кобленца в Вену к государю. Конгресс в Вене. Я остаюсь в Вене в течение шести недель. Знаменательное время. Собрание всех королей и венценосцев Европы. Сначала я квартировал в “Golden -389- Ochs”{10} вместе с прусским полковником Энде. Пратер. Грандиозный фейерверк, сожженный в Angarten. Theatre an der Wien{11}. Прекрасный балет. Mademoiselle Пиготтини. Петрушка (Casperle). Графиня Clary. Я себе заказываю штатское платье. Большой смотр австрийским войскам. Я покупаю себе хорошенькую двуколку. Еду обратно. Из Кобленца Главную квартиру переводят в Бонн. Все лето мы провели в этой чудесной местности. Рейнская провинция. На несколько недель нам пришлось выступить в Марбург. Потом мы возвращаемся в Кобленц. Уже поздней осенью, ближе к зиме, мы идем в Кёльн. Я снимаю квартиру у богатого купца Фево (Feveaus). В его доме все относились ко мне очень хорошо, обращение было самое любезное. Дочки моих любезных хозяев, Луиза и Жанета, оказались очень милыми девушками. Беспрестанные вечера, балы, игра в вист, театр. Невыразимо счастливо провел я эти месяцы. Обе прелестные девушки полюбили меня. Я отдаю предпочтение Луизе – и она живет только мною... Под одним кровом, постоянно вместе – какое искушение! Какие минуты! Воспоминание об этих счастливых мгновениях, об этом счастливом прошлом, которое покрыто завесой времени, храню я свято про себя, но ни время, ни пространство не может… [Далее пропуск в тексте.].

Примечания

{1} Вюртембергский Павел (1785-1852) – герцог. В 1814г. командовал ангальт-тюрингской бригадой в составе 3-го германского корпуса.
{2} Мэзон Николя Жозеф (1771-1840) – французский маршал, маркиз; с декабря 1813 г. – граф, главнокомандующий Северной наполеоновской армией.
{3} Вальмоден Людвиг Георг Теодор (1769-1862) – граф, австрийский фельдмаршал-лейтенант. В 1813 г. перешел на русскую службу, командовал русско-немецким легионом Северной армии союзников.
{4} Ангулемская Мария Тереза Шарлотта (1778-1851) – принцесса. В 1795-1814 гг. жила в Австрии, России и Англии.
{5} Маршальский зал (франц.).
{6} Очевидно, Verre – здесь стеклянный купол (франц.).
{7} Ротонда – торговое помещение на ул. Нёв, около Пале-Руаяль.
{8} Кафе “Тысяча колонн”. “Прекрасная лимонадница”. Наполеоновский музей. Люксембургский дворец. Ботанический сад (франц.).
{9} Памятник в честь победы Франции в Аустерлицком сражении 1805 г. Авторы – Лепер и Гондуэн.
{10} “Золотой бык” (нем.).
{11} “Венский театр” (нем.).

1815 год

Наступление весны нарушило наш покой и наше счастье. Наполеон бежал с острова Эльбы, появился во Франции и опять зажег факел войны во всей Европе. Все союзные армии хлынули во Францию. И наша русская армия поспешила из далекой Отчизны опять к Рейну.
В моей судьбе произошла важная перемена: по взаимному соглашению обоих государей генерал Тильман перешел на службу к прусскому королю и получил назначение командующего 3-м армейским корпусом. Таким образом, я должен был расстаться с ним. Я обратился к князю Волконскому за распоряжениями и получил от него приказ отправиться в Штутгарт и ждать там прибытия государя. Таким образом, прекрасные отношения между генералом Тильманом и мною, которые выработались в продолжение двух лет моей службы у него, должны были прекратиться. Мне удалось за это время -390- заслужить любовь и уважение как со стороны генерала, так и со стороны товарищей. Одинаковое звание, одинаковая судьба, одни опасности и радости связывали нас. Каждый из нас уважал в другом храброго солдата и любил его как друга. Расставаясь, мы искренне горевали и утешались только надеждой на то, что увидимся еще в продолжение предстоящей кампании или за зеленым полем.
Генерал отправился со своим штабом к своим новым обязанностям в Ахен, куда я его проводил. Оттуда я вернулся в Кёльн и прожил там три недели в доме своих друзей, с которыми мне еще предстояла горькая разлука. Она была неизбежна. Оставалось надеяться, что все исцеляющее время высушит и эти слезы, вызванные моим отъездом. Бесконечная благодарность к этим благородным людям остается моим постоянным долгом. Да пошлет им судьба вечное счастье и довольство!
Из Кёльна мой маршрут был вдоль Рейна до Майнца, потом через Гейдельберг, Гейльбронн в Штутгарт. Но там мне не разрешили остаться, потому что вюртембергский король не терпел в своей столице чужого войска; так что мне пришлось ехать назад в Гейльбронн, где в продолжение нескольких недель мне пришлось ожидать прибытия государя. В это время на мою долю выпало счастье обнять своего друга Буркерсроде, который направлялся через Гейльбронн в австрийскую армию курьером. Он для меня пожертвовал двумя днями, которые мы постарались провести как можно приятней. Князь Волконский назначил меня плац-адъютантом Главной квартиры государя, которую перевели в Гейдельберг. Здесь мне опять предстояла радостная неожиданность – я увиделся со своим другом Шрекенштейном. Я твердо решил предстоящую кампанию совершить со своим полком и после долгих упрашиваний добился у князя Волконского разрешения отбыть туда. В Ашаффенберге мне пришлось провести в ожидании своего полка несколько дней. Встреча с товарищами по полку. Мне препоручают 5-й эскадрон. Мы спешно выступаем во Францию, через Pont-a-Mousson{1}. Битва Belle-Alliance{2} (или Ватерлоо) англичан и пруссаков против Наполеона решила исход войны. Армия Наполеона была совершенно истреблена и бежала. Таким образом, наши надежды на славный и победоносный поход не оправдались. Нам отвели кантонир-квартиры близ -391- Жуанвиля, так что нашему полку пришлось стоять в Жербевилье. Население было настроено против нас, что нередко давало повод к кровавым столкновениям. Часто бывало, что наших фуражиров встречали ружейными выстрелами и им приходилось уже силой добиваться того, что им принадлежало по праву.
Отдохнув несколько недель, армия стала лагерем на необозримой равнине под Вертю. Здесь произошел грандиозный смотр русской армии, продолжавшийся несколько дней. Наша армия численностью в 180 тыс. человек под начальством самого государя представлялась другим венценосным повелителям. Сейчас же после смотра наша армия, разбившись на несколько колонн, отправилась в обратный поход в Россию. Наша колонна пошла по направлению через Майнц, Франкфурт-на-Майне, Дармштадт, Ашаффенбург, Кобург, Альтенбург, Бреславль, Калиш, Варшаву.
В Ашаффенбурге я присоединился к своему полку. Там я посетил г-жу фон Виммер, так радушно приютившую меня еще в первый мой приезд. На память она мне подарила хорошенький дорожный несессер со столовым прибором из серебра. Когда мы были около Лейпцига, я и туда завернул, чтобы проститься с милыми друзьями, которые когда-то отнеслись ко мне с таким радушием и любовью. Мадам Р. мне по-прежнему предоставила удобную квартиру, а встретила она меня очень сердечно. Так как меня все любили, то мое пребывание превратилось в настоящий семейный праздник. Только два дня посвятил я им, а потом поспешил присоединиться к полку. Поход наш продолжается по предписанному маршруту, и с каждым шагом мы все дальше и дальше удаляемся от этого благословенного края; мы все уходили из него с сожалением, я тем более, потому что все эти три года я здесь наслаждался в полном смысле слова. Чем дальше мы шли, тем местность становилась однообразнее и пустыннее. Мы проходим через Польшу и вступаем в Варшаву. Здесь мы проходим парадным маршем перед великим князем Константином, делающим нам смотр. В сентябре я попросился в отпуск на четыре месяца. Всей душой стремился я видеть родину и обнять всех своих.

Примечания

{1} Понт-а-Муссон (франц.).
{2} Битва при ферме Бель-Альянс.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU