УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Игнатьев Н.П. Походные письма 1877 года.

 

— М. РОССПЭН, 1999.

 

 

Н. П. Игнатьев и его «Походные письма 1877 года». В. М. Хевролина.
Письма №№ 1-21
Письма №№ 22-40

Примечания
Список иллюстраций

 

 

Н.П. Игнатьев и его «Походные письма 1877 года». В. М. Хевролина

 

3 марта 1998 г. болгарский народ отметил 120-летие своего освобождения от пятивекового османского ига. 19 февраля (3 марта) 1878 г. в местечке Сан-Стефано близ Константинополя был подписан мирный договор между Россией и Турцией, согласно которому создавалось Болгарское национальное государство. От лица России свою подпись под ним поставил бывший российский посол в Турции Николай Павлович Игнатьев. В Болгарии чтут память Игнатьева, его именем названа одна из центральных улиц Софии. На протяжении своей дипломатической и общественной деятельности Игнатьев неизменно отстаивал интересы болгарского народа. Он содействовал созданию самостоятельной болгарской церкви, независимой от греческой константинопольской патриархии, последовательно выступал за автономию славянских провинций Османской империи, за независимость Сербского и Черногорского княжеств.
Н. Д. Игнатьев был одним из выдающихся дипломатов 50—70-х годов XIX в. Более 20 лет он отдал дипломатической деятельности. С его именем связаны многие яркие страницы истории внешней политики России, в том числе установление дипломатических и торговых сношений с Бухарой (1858 г.), заключение Пекинского договора с Китаем (1860 г.), Сан-Стефанский договор (1878 г.), провозгласивший независимость Сербии, Черногории и Румынии и создание Болгарского автономного княжества.
Н. П. Игнатьев родился 17 января 1832 г. в Санкт-Петербурге. Его отец — Павел Николаевич Игнатьев — занимал ответственные государственные посты: был директором Пажеского корпуса, санкт-петербургским генерал-губернатором, в 70-х годах — председателем Комитета министров. Н.П.Игнатьев с блеском закончил Пажеский корпус, а затем Академию Генерального штаба, получив -6- при окончании последней большую серебряную медаль. Во время Крымской войны он находился в так называемых образцовых войсках, размещенных на прибалтийском побережье для его охраны и возведения там укреплений. После войны он был назначен военным агентом в Лондон. Одновременно в качестве военного эксперта участвовал в определении новой границы на юге России после отторжения от нее Южной Бессарабии. По настоянию Игнатьева удалось оставить за Россией территории с русским и болгарским населением (Болград и др.).
Находясь в Лондоне, Игнатьев основательно изучил историю Англии, ее внешнюю политику, состояние ее колоний. Пристальное внимание его привлекла английская экспансия в Малой Азии, на Аравийском полуострове, в Афганистане. Именно в это время Игнатьев окончательно утвердился во мнении, что Англия является главным врагом России и что, нанеся ей удар в ее азиатских колониях, Россия смогла бы успешно решить свои задачи на Балканах.
В 1857 г. Игнатьев вернулся в Петербург, где целиком отдался среднеазиатским делам. После крымского поражения Россия усилила внимание к Средней Азии, поставив задачу укрепления своих позиций в этом важном в стратегическом и экономическом отношении регионе. В 1858 г. в Среднюю Азию были отправлены три экспедиции с политическими и научными целями. Одной из них — во главе с Игнатьевым — удалось установить дипломатические отношения с Бухарским ханством и добиться благоприятных условий для русской торговли. Вскоре возведенному в чин генерал-майора Игнатьеву было дано другое ответственное поручение — определить русско-китайскую границу на Дальнем Востоке и добиться ратификации Китаем Айгуньского договора 1858 г., согласно которому Россия получала левобережье Амура. Эта задача была блестяще выполнена молодым дипломатом. По подписанному в ноябре 1860 г. Пекинскому договору в Приморье была определена русско-китайская граница, и к России отошла обширная территория до рек Уссури и Сунгача и оз. Ханка. Для русских торговцев в Китае предоставлялись существенные привилегии.
Правительство высоко оценило заслуги Игнатьева. В 28 лет он стал генерал-адъютантом, был награжден орденами Станислава и Владимира. За ним установилась -7- прочная репутация способного дипломата. Игнатьева отличали инициатива и решительность, что ярко контрастировало с действиями большинства дипломатов николаевского времени, нерешительных и безынициативных, не желающих брать на себя какую-либо ответственность. Вскоре он был назначен директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел, а в 1864 г. — посланником (с 1867 г. — послом) в Константинополь.
Балканское направление в 50—70-х годах XIX в. было определяющим во внешней политике России. Капиталистическое развитие страны требовало расширения выхода на мировые рынки, в связи с этим особое значение приобретала проблема черноморских проливов, имевшая также и стратегический аспект. Еще в бытность директором Азиатского департамента, Игнатьев выработал свое видение российской политики на Балканах. Главной ее задачей он считал восстановление позиций России, утраченных после Крымской войны. Для этого надо было отрешиться от приоритета принципа защиты православия и перейти к поддержке национально-освободительных стремлений балканских народов. Игнатьев был решительным сторонником создания на Балканах независимых национальных государств при поддержке России. По его мысли, эти государства должны были стать опорой России в этом регионе. Конечной же целью, полагал он, оставалось решение в интересах России проблемы проливов, ведь последние при известных условиях могли быть открыты султаном для военного флота враждебных России держав, что создавало угрозу южному побережью страны.
Игнатьев не исключал возможности прямо договориться с Турцией об изменении режима проливов в пользу России, а в случае сопротивления этому европейских держав допускал даже захват проливов1. Вкратце свою программу он выразил в следующих словах: «Господство России в Царьграде и особенно в проливах, независимость славян в союзе и под покровительством России по мнению каждого истого патриота выражает необходимое требование исторического призвания развития России»2. -8- Эта идея разделялась многими деятелями российского консерватизма, в том числе и славянофилами. Как и они, Игнатьев свято верил в то, что историческая миссия России состояла в собирании славянских земель и ограждении их от агрессии других европейских держав. «В видах ограждения будущности России я считал необходимым, чтобы славянское знамя было исключительно принадлежностью русского царя и чтобы отнюдь не допускать усиления влияния никакой другой державы, в особенности же Австро-Венгрии, на Балканском полуострове», — писал он3. Игнатьев считал необходимым развивать в славянах чувство преданности императорской России с тем, чтобы славянские земли на Балканах служили бы «для нас полным обеспечением для наших оборонительных или наступательных продвижений на юге»4. В национально-освободительном движении балканских народов он видел прежде всего орудие ослабления Турции и осуществления внешнеполитических задач России, хотя не был чужд и гуманным целям.
Уже в начале 60-х годов Игнатьев сформировался как дипломат, поддерживающий принципы так называемой «национальной» внешней политики. Ее сторонники требовали активизации и самостоятельности действий России на международной арене, возрождения ее внешнеполитического могущества. Эти идеи разделяли такие видные государственные деятели, как военный министр Д. А. Милютин, председатель Комитета министров П. П. Гагарин, дипломаты А. И. Нелидов, А. С. Ионин, П. А. Сабуров, генералы Р. А. Фадеев, М. Г. Черняев, Н. Н. Обручев, публицисты М. Н. Катков, И. С.Аксаков и многие другие.
Руководство Министерства иностранных дел во главе с министром А.М.Горчаковым придерживалось иных позиций во внешней политике, предпочитая действовать осторожно и в согласии с европейскими кабинетами. Слишком свежа была память о коалиции держав в период Крымской войны. Путь выхода России из международной -9- изоляции виделся руководителям российской внешней политики в союзе с Германией и Австро-Венгрией, что вызывало резкие протесты национал-патриотов.
Противостояние позиций Игнатьева и руководства Министерства иностранных дел стало очевидным вскоре по приезде его в Константинополь. Направляя туда молодого дипломата, Горчаков рассчитывал, что тот будет придерживаться осторожного курса и действовать в рамках «европейского концерта». Усиление политического влияния России на Балканах не должно было, по мысли Горчакова, сопровождаться народными восстаниями и иными социально-политическими катаклизмами. Это могло привести к распаду Османской империи, плодами чего в первую очередь воспользовались бы европейские державы.
В Константинополе Игнатьев, благодаря своей энергии и предприимчивости, вскоре занял заметное место в дипломатическом корпусе и завязал близкие знакомства с видными европейскими дипломатами — Э. Дерби, Р. Солсбери, Ф. Зичи и другими. Он постарался завоевать симпатии и ряда турецких министров и, главное, самого султана Абдул-Азиса и его сына принца Иззетдина. Вскоре турки стали называть его первым после султана лицом в империи, всесильным «московским» пашой. «Турецкие министры его боялись и были у него в руках», — вспоминал дипломат Ю. С. Карцов5. Игнатьев принимал активное участие в решении многих политических проблем Балкан, стремясь отстоять интересы России и балканских народов.
50—70-годы XIX в. характеризовались бурной политической жизнью в Балканском регионе, что было связано с усилением национально-освободительных процессов и стремлением балканских народов к политической независимости. Образование Румынии, создание Балканского союза, восстание греческого населения О.Крит, движение за независимость болгарской церкви, восстание в Боснии и Герцеговине в 1875 г., в Болгарии в 1876 г. — Игнатьеву приходилось вести сложные дипломатические переговоры в связи с этими событиями, организовывать -10- помощь населению и беженцам. Он неоднократно выступал в поддержку требований борющихся за свою независимость народов. Однако ввиду противодействия европейских держав и осторожной политики российского МИД его инициативы не реализовывались.
Крупной дипломатической победой Игнатьева явилось решение Константинопольской конференции послов европейских держав (декабрь 1876 — январь 1877 г.). Конференция потребовала от Порты предоставления автономии христианским провинциям Османской империи. Отказ султана принять это требование предопределил объявление Россией войны Турции.
В первый период русско-турецкой войны — до начала сентября 1877 г. Игнатьев находился в императорской Главной квартире (ставке), дислоцировавшейся вначале в Румынии, а после перехода в середине июня русскими войсками Дуная — в Болгарии. Русское командование ожидало, что Турция, ввиду превосходства России в военной силе, не сможет долго сопротивляться и обратится с просьбой о мире еще до наступления осени. Игнатьев был вызван в Главную квартиру для подготовки и проведения переговоров о мире. Однако вопреки ожиданиям после первоначальных успехов русские встретили неожиданное сопротивление турок, сумевших перебросить в Болгарию крупные силы из западных провинций. Неудачные штурмы крепости Плевна в июле и августе опрокинули первоначальные планы. Война затягивалась, и русскому командованию уже пришлось думать о ее завершении на более или менее почетных условиях, но менее выгодных.
Находясь более трех месяцев в императорской Главной квартире, Игнатьев, помимо дежурств при императоре, не имел других определенных занятий. Он выполнял отдельные поручения: вел переговоры с различными иностранными делегациями, беседовал с дипломатическими агентами европейских держав, встречался с иностранными корреспондентами. Его кипучая, жаждавшая деятельности натура не могла мириться с невостребованностью, пассивностью существования, тем более, когда рядом развертывалась драма войны. Однако Игнатьев, похоже, не стремился к участию в военных действиях, он не имел никакого военного опыта, тем более в командовании крупными боевыми соединениями. Мелькнувшая было у -11- Д. А. Милютина мысль поручить Игнатьеву дивизию или корпус осталась нереализованной.
Игнатьев имел много времени для наблюдений и размышлений, тем более, что он, будучи в центре событий, располагал сведениями о ходе военных действий на различных участках фронта. Как хорошо знакомому с историей различных военных кампаний, к тому же знавшему местные условия, ему с особой ясностью были видны стратегические и тактические ошибки командования, благодаря которым план «молниеносной» войны — быстрого похода на Константинополь и разгрома турок — был сорван. Затягивание войны делало пребывание Игнатьева в армии бесцельным, к тому же ухудшившееся после тяжелой болезни состояние здоровья побудило его вернуться в начале сентября в Россию. Но через два месяца он вновь был вызван в Главную квартиру.
К началу зимы положение на балканском театре военных действий изменилось в пользу русских. Осада Плевны, измученный гарнизон которой терял последние силы, близилась к концу. Горные проходы Балкан удалось отстоять от турок. Армия готовилась к переходу через Балканы, и на ее пути не было сколько-нибудь значительных сил противника. Командование Действующей армии, ожидая обращения турок о мирных переговорах, решило разработать условия мира и сообщить их главам союзных держав — Германии и Австро-Венгрии. Для этого требовались опытные дипломаты. В середине ноября Игнатьев вновь приехал в Болгарию. Он был свидетелем падения Плевны, о чем красочно рассказал в письмах к жене.
Составив краткие наброски условий мира и получив одобрение Александра II, Игнатьев в начале декабря вернулся в Россию, где работал над более подробным проектом текста мирного договора. Написанный им документ по своему содержанию отличался от решений Константинопольской конференции. Военные победы окрылили командование. Основными статьями предварительного проекта явились решения о предоставлении независимости Сербии, Черногории и Румынии, а также создание Болгарского княжества на условиях политической автономии. Административная автономия, предполагалась и для Боснии и Герцеговины. В проекте договора отчетливо просматривалась мысль о том, что балканские государства должны обладать не только политической, но и -12- экономической независимостью, дававшей им возможность противостоять австрийской экономической экспансии. Составленный Игнатьевым проект был в начале января обсужден на совещании у царя и одобрен, впоследствии он лег в основу Сан-Стефанского мирного договора. И хотя Берлинский конгресс, состоявшийся в июне 1878 г., пересмотрел и урезал ряд важных решений, принятых в Сан-Стефано, все же он вынужден был согласиться с образованием на Балканах независимых Сербии, Черногории и Румынии, а также Болгарского княжества (Северной Болгарии). Южная Болгария получила административную автономию. В 1885 г. обе части разделенной Болгарии соединились.
Берлинский конгресс поставил точку на дипломатической карьере Игнатьева. Общественные круги России выступили против берлинских решений. Игнатьева порицали за то, что он, подписывая Сан-Стефанский договор, не учел обстановку в Европе и превысил свои полномочия. Царь и Горчаков, одобрившие в свое время проект договора, не выступили в защиту дипломата, обрекая его на роль «козла отпущения». Игнатьеву, конечно, можно поставить в вину тот факт, что он не учел возможного сопротивления европейских держав русским требованиям в полной мере. Для него в целом была характерна переоценка сил России и недооценка противника. Кроме того, будучи длительное время за пределами России, он не сознавал серьезной опасности фактора ее внутренней дестабилизации. Однако он действовал с санкции Петербурга, где допустили серьезный дипломатический просчет, полагаясь на поддержку союзных держав.
Александр III, благоволивший к Игнатьеву, вернул его на государственную службу, назначив сначала министром государственных имуществ, а затем министром внутренних дел. Однако на последней должности Игнатьев пробыл недолго: император не одобрил его план созыва совещательного Земского собора.
С 1882 г. Игнатьев хотя и занимал почетную должность члена Государственного совета, но фактически был отстранен от государственной службы. Он отдался общественной деятельности, среди которой следует отметить его пребывание на посту председателя Петербургского славянского благотворительного общества. Он много работал над своими воспоминаниями, большая часть которых -13- увидела свет уже после его смерти в 1908 г.6 Период пребывания Игнатьева на посту посла в Константинополе и его деятельность во время Восточного кризиса 1875—1878 гг. освещены в них достаточно полно. Однако пребывание Игнатьева в 1877 г. в Болгарии во время войны не нашло отражения в мемуарах дипломата. Этот пробел восполняется письмами Игнатьева к жене, в которых он обстоятельно рассказывает обо всем, что видел и о чем размышлял. Эти письма по сути являются дневником дипломата, так как содержат подневную летопись событий — рассказы о боевых действиях, о жизни императорской Главной квартиры, о разговорах с собеседниками. В них выражены мысли и чувства автора, тосковавшего вдали от семьи, любимых и близких. Игнатьев сам называет свои письма дневником. Возможно, он имел в виду использовать их впоследствии для написания воспоминаний или опубликования в каком-нибудь ином виде, что нередко тогда практиковалось. Например, широко известный исследователям дневник генерала М.А. Газенкампфа, пребывавшего во время войны в Главной квартире Действующей армии, не являлся дневником в подлинном смысле слова, а представлял собой извлечения из писем автора к жене, пополненные служебными документами (Газенкампф М. Мой дневник. 1877—1878 гг. СПб., 1908. С. 1).
Глубокая содержательность и информативность писем Игнатьева, таким образом, может объясняться не только его стремлением подробно рассказать родным о ходе военных действий и всем, с ними связанном, но и намерением использовать письма позднее. Неизвестно, при жизни ли Игнатьева или уже после его смерти с писем была снята копия, возможно, с целью подготовки к печати. Однако они не были изданы. Можно предположить два варианта объяснений: большинство мемуаров Игнатьева было издано в период первой мировой войны, и до издания писем просто не могла дойти очередь, помешали -14- революционные события. С другой стороны, следует обратить внимание на острую критическую настроенность автора, множество содержащихся в письмах обвинений в адрес военного командования, досадные замечания в связи с действиями лиц императорской фамилии, хотя в целом Игнатьев относился к ней с большим пиететом. Дипломат, человек весьма эмоциональный, не мог сдерживать своего негодования при виде безответственности и пассивности главнокомандующего и его штаба, множества ошибочных военных решений, бесполезной траты людских резервов и многих других просчетов. Вряд ли опубликование таких писем приветствовалось бы российскими национал-консервативными кругами.
Следует отметить, что Игнатьев по силе своих возможностей пытался как-то изменить существующее положение, он излагал свои соображения императору, ряду государственных и военных деятелей — Милютину, главнокомандующему вел. князю Николаю Николаевичу, начальнику штаба армии А. А. Непокойчицкому и другим. Но его предложения выслушивались и, за редким исключением, не принимались. Отводил душу он в письмах к жене, глубоко ему преданной и разделявшей его взгляды. День ото дня письма принимали все более критический характер, а оптимизм, наполнявший их в начале войны, сменялся пессимизмом и отчаянием. Это заставляло Игнатьева опасаться, чтобы письма не попали в чужие руки. Он неоднократно указывал жене на опасность, грозившую ему в случае, если содержание писем сделается известным (ведь почта нередко перлюстрировалась). Игнатьев старался поэтому отправлять письма с фельдъегерской почтой; и отсюда то, казалось бы, излишнее внимание, которое он уделял своевременной доставке писем.
Адресат писем — Екатерина Леонидовна Игнатьева, урожденная княжна Голицына, стала женой дипломата незадолго до его назначения посланником в Константинополь. Это была очень красивая и умная женщина, ставшая верным другом и помощницей своего мужа. Она сумела поставить дом в Константинополе на широкую ногу, сделать его местом приемов и встреч дипломатов и приезжих европейских знаменитостей. Подчас приходилось ей исполнять обязанности секретаря мужа, как о том свидетельствует в одном из писем сам Игнатьев. По его -15- совету она завязала приятельские отношения с женами других европейских дипломатов и поддерживала их после отъезда из Турции.
У Игнатьевых было 7 детей (старший сын Павел умер в младенческом возрасте, этим же именем был назван третий сын, ставший в 1916 г. министром народного просвещения). Е. Л. Игнатьева была богата, ей принадлежало несколько имений, в том числе Круподерницы — в Казатинском уезде Киевской губернии. Там Игнатьевы любили проводить лето. Приезжая в Круподерницы во время летних отпусков, Игнатьев со страстью предавался сельскохозяйственным занятиям. Однако обширные проекты сельскохозяйственных преобразований, как правило, терпели крах, и жене, практической женщине, с трудом приходилось спасать положение.
В письмах Игнатьев уделяет большое внимание семье и хозяйству. Воспитание и обучение детей в семье требовали больших расходов. Да и содержание самого Игнатьева в Главной квартире обходилось недешево. Лица императорской свиты, к которой он был причислен, экипировались на свой счет и имели своих лошадей и обслугу. Игнатьев отправился в Болгарию с лакеем Дмитрием, кучером Иваном и конюхом Христо, со своими шестью лошадьми, фургоном и коляской. От казны он пользовался только столом, да и то не всегда. Основной доход семьи Игнатьевых, как свидетельствуют письма, состоял в суммах от продажи сельскохозяйственных продуктов, выращенных в имении, а также от аренды имений, которые постоянно покупались и затем закладывались или сдавались в аренду. Со временем хозяйственная деятельность Игнатьева потерпела крах. Как свидетельствовал его племянник А. А. Игнатьев, «когда-то Николай Павлович был гордостью семьи, а закончил он жизнь полунищим, разорившись на своих фантастических финансовых авантюрах. Владея сорока имениями, разбросанными по всему миру земли русской, заложенными и перезаложенными, он в то же время, как рассказывал мне отец, был единственным членом Государственного совета, на жалованье которого наложили арест»7. -16-
Итак, письма Игнатьева открывают нам новую, доселе не известную сторону жизни выдающегося дипломата, в которой семья и дом играли значительную роль, являясь опорой во всех превратностях судьбы. Игнатьев предстает любящим и нежным мужем, отцом, барином, трогательно заботящимся о своих слугах, помещиком, стремящимся стать рачительным хозяином.
Однако не в этом главная ценность писем. Хотя история русско-турецкой войны известна с достаточной степенью подробности, все же письма сообщают нам немало нового и о боевых действиях (в частности, о неизвестных эпизодах войны), о геройских подвигах солдат и офицеров, и о состоянии командования, и о положении во время войны болгарского населения, пользующегося неизменным сочувствием Игнатьева. Безусловный интерес представляет описание уклада жизни Главной квартиры императора. Находившийся там одновременно с Игнатьевым Д. А. Милютин тоже оставил подробный дневник, однако этой проблемы почти не касался. Между тем вопросы организации управления, связи, снабжения, наконец, быта на войне также играют немаловажную роль. Значительное внимание Игнатьев уделяет фигуре императора, во многом противоречивой и сложной. В течение 6 месяцев Александр II пребывал на балканском театре военных действий, в основном в качестве наблюдателя. Его попытки принять участие в боях пресекались приближенными, опасавшимися за жизнь императора. В письмах Игнатьева царь выступает как человек, простой в общении с подчиненными, глубоко переживающий и радостные, и горестные известия, пытавшийся принести какую-то пользу, хотя бы посещая госпитали, и ищущий поддержки в беседах с солдатами и ранеными. Автор явно идеализирует царя, хотя и отмечает, что тот своим присутствием сковывал действия командования. В письмах содержатся характерные портреты других действующих лиц драмы, развернувшейся на Балканах — нерешительного главнокомандующего вел. князя Николая Николаевича, апатичного начальника штаба Непокойчицкого, его бездарного помощника Левицкого, заведующего гражданскими делами В. А. Черкасского и других. Как дипломат Игнатьев уделяет значительное внимание своим сотоварищам по дипломатическому корпусу, иностранным представителям и корреспондентам, -17- беседы с которыми, в особенности с англичанином Уэлсли, представляют большой интерес в плане понимания дипломатической стороны войны. Любопытны также сведения о российских дипломатах, принимавших непосредственное участие в боевых действиях и награжденных Георгиевскими крестами — А. Н. Церетелеве, С. С. Татищеве (впоследствии известном историке и публицисте). Однако о важнейших дипломатических сюжетах Игнатьев либо умалчивает, либо говорит вскользь, что могло быть вызвано соображениями секретности. Характерно, что говоря о цели своего приезда в Главную квартиру в ноябре, он зашифровывает текст. В письмах содержатся колкие замечания в адрес канцлера А. М. Горчакова и посла в Лондоне П. А. Шувалова, с осторожными действиями которых Игнатьев был не согласен. Неприязненное отношение к Горчакову он испытывал давно. Последний сдерживал все попытки самостоятельных действий Игнатьева еще в бытность его в Константинополе. Горчаков недолюбливал молодого и энергичного дипломата также и за то, что тот, как полагал канцлер, метит на его место. Недоброжелатели Игнатьева, в частности А. Г. Жомини, распускали соответствующие слухи. Ю. С. Карцев вспоминал: «Игнатьев был бельмом на глазу у Горчакова. Всякий раз, когда он приезжал в Петербург, Горчаков говорил с раздражением: "Вы приехали, чтобы занять мое место?"8.
Обвинения, бросаемые Игнатьевым Шувалову и Горчакову, в сговоре с Англией были, конечно, беспочвенными. Оба дипломата придерживались осторожной политики, и последующие события показали, что для этого были серьезные основания.
В целом письма Игнатьева из армии — ценный эпистолярный источник, в котором образно и эмоционально запечатлены яркие эпизоды русско-турецкой войны 1877—1878 гг. В то же время они представляют важный материал для характеристики одного из виднейших российских дипломатов второй половины XIX в., вписавшего замечательные страницы в историю внешней политики России. -18-
 

* * *
 

Публикуемые письма хранятся в Государственном архиве Российской Федерации в личном фонде Н.П.Игнатьева (ф. 730, д. 123). Их оригиналы не сохранились. Текст печатается по исправленной копии и передается в соответствии с существующими правилами издания документов. Сохранены языковые и стилистические особенности документов. Явные описки и ошибки исправляются без оговорок. Сокращения раскрываются без оговорок, за исключением случаев, допускающих двоякое толкование. Отсутствующие в тексте слова вставлены по смыслу и заключены в квадратные скобки. Пропуски и неразборчивые места текста оговариваются под строкой. В подстрочных примечаниях текст составителя обозначается курсивом. Сохраняется авторская нумерация писем, обозначение даты и места написания. Имена и географические названия приведены согласно авторской транскрипции. К документам составлены примечания, именной и географический указатели.
Текст писем подготовлен к печати В. М. Хевролиной, ею же составлен научно-справочный аппарат публикации и написана вступительная статья.
Подготовитель публикации выражает благодарность сотрудникам Государственного архива Российской Федерации Е. Д. Гринько и Т. В. Царевской, а также секретарю Комиссии историков России и Болгарии Т. В. Волокитиной за помощь в работе.

В. М. Хевролина -19-

 

Примечания

 

1. Йоцов Д. Граф Игнатиев и нашего освобождение. София, 1938. С. 46.
2. Игнатьев Н.П. После Сан-Стефано. Пг., 1916. С. 107.
3. Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 55.
4. Государственный архив Российской Федерации. Ф. 730 (Игнатьев Н. П.). Оп. 1. Д. 587. Л. 1.
5. Карцов Ю. С. За кулисами дипломатии // Русская старина 1908. Т. 133. С. 91.
6. Игнатьев Н.П. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. СПб., 1897; его же. Поездка графа Игнатьева по европейским столицам перед войной 1877-1878 гг. // Русская старина. 1914. № 1–6; его же. Записки. 1864–1874. Пг., 1916; его же. Сан-Стефано. Пг., 1916; его же. После Сан-Стефано. Пг., 1916.
7. Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. М., 1948. С. 11.
8. Карцев Ю. С. Указ. соч. С. 90.
9. Не хочу проявлять слабость и поддаваться напрасным эмоциям, испытываемым нами обоими (фр.).
10. Это — последний предмет, который ты, моя милая, держала в руках и который занимал твое внимание (фр.).

 

№ 1
24 мая. Плоешти
 

Телеграмма моя, отправленная тотчас по прибытии на отведенную мне квартиру в Плоешти, известила вас, бесценная жинка, милейший друг мой Катя и добрейшая матушка, что я доехал цел и невредим до места назначения к Главной квартире Действующей армии. Не стану возвращаться к первым впечатлениям и ощущениям после разлуки нашей в Казатине! Je ne veux pas faiblir ni nous donner réciproquement des émotions inutiles1.
До Жмеринки ехал я один в вагоне и мечтал. Между прочим, нашел я на столе моего отделения, когда жинка уже давно исчезла из глаз и я стал осматриваться, букет (уже завялый) незабудок, сорванный на пути и забытый тобою, милейший друг мой. Я выбрал те цветочки, которые уцелели, и высушил их между листами бумаги... C'est le dernier objet que ma chérie a tenu en main et qui avait fixé son attention2. Чтобы доказать тебе, что я не вру, сентиментальничая, посылаю к тебе несколько цветочков (сознаюсь, что поцеловал их предварительно с просьбою передать поцелуй этот по принадлежности) в надежде, что если и откроют письмо мое люди нескромные, то не возвратят всех цветов. Не забудьте меня! Не желая, чтобы кто-либо когда-либо дотрагивался до остальной части букета и не имея возможности сохранить их ради преждевременной завялости, я дождался первого моста через реку и, простившись с милыми остатками, -20- выбросил в воду. Букет поплыл по течению и затонул в вечность, он никому не достанется.
Оказалось, что со мною в поезде находятся Чертков, Голицын (генерал-адъютант) и еще 12 человек из свиты государя и адъютант наследника цесаревича. Их хотели набить в один вагон вместе с другими пассажирами 1-го класса. Свободных вагонов не было. Не будучи эгоистом, мне неловко было пользоваться целым вагоном, и я предложил князю Б. Голицыну и М. И. Черткову перейти ко мне в одно из отделений. Они очень были довольны, благодарны и меня не покидали до самого Плоешти. Вся свита ко мне пристроилась, мне не раз пришлось заступаться за них, облегчая путь, и они говорили, что радуются встрече, считая меня за leur Providence3. Надо сознаться, что по всему пути мне лично оказывали большое внимание и крайнюю предупредительность — не только до русской границы, но, в особенности, в Румынии. В Яссах, в Рошане, в Браилове префекты, два министра и все власти не отходили от меня в продолжении остановок, публика кланялась, толпилась и приветствовала, а в Рошане, где мы остановились на полтора часа, все время угощали концертом и на прощанье криками «Vivat!». Мои сослуживцы были свидетелями оваций и поражены общим сочувствием, как передавал мне Черкасский, от них слышавший.
В понедельник в первом часу прибыли мы в Унгены. Князь Мурузи (отец нашего) выехал навстречу, усадил в экипаж, запряженный 4-мя лошадьми (по-молдавски) цугом, с пестрым кучером, управлявшим верхом четверкою посредством бича и гнавшим нас по плохой и гористой дороге во весь дух лошадей, и привез к себе в имение. Княгиня и он угостили завтраком, чаем, великолепным розаном, показали дом с великолепным видом на Прут, садом и пр. и доставили меня обратно на станцию до отхода поезда. Лишь в 4 часа добрались мы (в том же вагоне) до Ясс. Там префект предложил мне коляску, и я успел осмотреть этот прелестный городок. Жара была значительная, а суета на станции невыносимая. Мне дали отделение (6-ти местное) в вагоне 1-го класса, но я поделился им с Чертковым и Голицыным. Удобств уже никаких -21- не было. За недостатком мест в набитом публикою поезде я поместил Дмитрия и Ивана в почтовом вагоне, где им было хорошо. Положительно можно сказать, что если бы я не догадался взять фургон и лошадей с собою, мне не видать бы своего обоза; лошади и люди натерпелись бы много дорогою. Царский и свитский обозы, отправленные с 12 мая из Петербурга 10-ю поездами, только завтра утром начнут прибывать в Плоешти, а большая часть осталась еще в наших пределах. Коляску мою с вещами, присланными Алексеем, обогнали мы в Корнешти (между Кишиневом и Унгенами). Лошади — придворные и свитские — чахнут в вагонах по 10 дней! Христо (конюх) не нарадуется, что ехал быстро со мною, пользуясь особым вниманием всех железнодорожных властей.
Увы! Коляска оказалась до того громадною и тяжелою, что, по отзыву шталмейстера, это самый тяжелый экипаж всего поезда! Что я буду с ним делать? Говорят, что для канцлера везут дормез. Моя коляска ему в пару с тою разницею, что я буду возить рыдван на своих лошадях, тогда как князя Горчакова повезут на царских, в которых недостатка никогда не будет. Хорошо, что я взял овес с собою из Немиринцы: на станциях дóрог, и не достанешь. Нашего запаса хватит еще здесь дней на 8. Расхода много, и безурядица большая.
Братьяно (первый министр) остановил наш поезд в Барбоше, и мы с ним беседовали между двумя стоящими поездами на берегу Дуная в три часа пополуночи! Около 12 часов достигли мы, наконец, Плоешти. Хлопотать стал я о перевозке вещей в отведенную мне квартиру, нанял извощика Дмитрию и Ивану и распорядился выгрузкою фургона и лошадей. Вдруг вижу перед собою главнокомандующего, ездившего смотреть казаков на станции. Великий князь мне обрадовался, обласкал меня и посадил с собою в коляску, несмотря на протест мой, что я в дорожном платье и выпачкан. Довезя до своей квартиры, великий князь побеседовал со мною о политическом положении (весьма тягостном для него) и хотел насильственно оставить завтракать. Я уклонился, добрался до своей квартиры и принялся за мытье, бритье и пр. Тотчас явились наши константинопольцы, прозевавшие мой приезд — Нелидов, Базили, Мурузи, Полуботко, Евангели и пр.*1 Справили мне чаю, потому что я 24 часа почти ничего не пил — на румынской дороге ничего не достанешь, -22- и меня так окружали на станциях, что не давали ни есть, ни пить, занимая политикою.
Здесь Владимир Александрович (великий князь) и Лейхтенбергские. В 6 часов пополудни обедал у главнокомандующего. За столом сидело более 100 человек. Играл (отлично) оркестр цыганский, причем некоторые музыканты пели. Баритон-солист оказался весьма сносным.
Вечером великий князь отправился навстречу в Браилов к государю.
 

25 мая
 

Делал визиты и принимал у себя с самого утра гостей. Железная дорога, пыль и жара раздражили кожу на голове и шее, так что мне несколько хуже стало, хотя в общем я совсем здоров, и глаза нисколько не пострадали от дороги. Принимаю sil4, моюсь мылом и мажу глицерином. Сегодня завтракаем и обедаем под председательством Галла. Все обходятся со мною радушно и внимательно. Вам многие, в особенности константинопольцы, кланяются. Вечером в 8 часов прибудет государь. Едем встречать. Нового ничего не будет до 2 июня. Тогда начнется переправа на разных пунктах. Говорят, что царь не только хочет присутствовать на переправе, но и перейдет даже с армиею. На завтра (26-е) назначен я дежурным при его величестве, что меня сразу вводит в колею общую, вне Министерства иностранных дел. Наряд прислан из Петербурга. Авось буду опять дежурным при переправе, потому что иначе не буду видеть вблизи действия. Главная квартира может отстать, а дежурному доставляют средства поспеть своевременно туда, где будет государь. Видел Лорю5, который ругает румын и болгар (как и другие петербургские), что они ничего не стоят, и пророчит мир через 15 дней. Нелидов успокоился и утешился. Хитрово ничего ровно не делает, но расхаживает с толпою и прислуживается к сильным, в особенности к великим князьям. -23-
Так как я не могу писать все в двух экземплярах, то не худо бы устроиться вам с родителями моими таким образом, чтобы сообщать друг другу мои грамотки для пополнения взаимных сведений.
Церетелев вполне счастлив, произведен за отличие в унтер-офицеры и переведен в казаки к Скобелеву. Его уже видели кубанцем, состоящим при штабе Скобелева, где ему тепло и приятно. Христо*2 красуется в свите великого князя. В болгарской бригаде волонтеров уже 3 600 чел., и ими все довольны. Около 2 июня назначаются решительные действия.
Сейчас прибыл государь (с 9 час. вечера). Встреча громкая, шумная, пыльная. Должен был возвращаться со станции, зажмурив глаза, чтобы не разболелись. До сих пор они у меня в исправности, но затылок еще не в нормальном состоянии.
Как только государь и наследник увидели меня в толпе, так приветствовали пожатием руки и расспрашивали о вас. Жомини выставляет знатоком всего Ону, который подавал о Болгарии (?!) мемуар в Петербурге, и его сюда вызывают. Много мне нужно терпения и самоотвержения!
 

26 мая
 

Сейчас пришел фельдъегерь сказать, что едет. Отдаю ему письмо. Я был дежурным и ездил за государем при встрече гвардейского отряда. Дали такую старую и высокую лошадь, что я едва-едва вскарабкался. Мне казалось, что сижу на верблюде. Уверяют, что арабские жеребцы без зеленого корма взбесятся и не будут годиться летом. Князь Меншиков пристает, чтобы я продал рыжего или обменял его на две казачьи лошади. Благоразумнее было бы согласиться.
Князь Карл приезжал к государю, а завтра его величество отправляется в Бухарест отдавать визит. Я еду также. Завтра же вернемся. Как только принц Карл уехал, государь позвал к себе и очень милостиво и подробно объяснил мне все происходившее в Петербурге в мое отсутствие. Шувалове домогательство связать нас в пользу Англии*3 по рукам и по ногам не удалось, слава Богу, и государь хочет остаться полным хозяином дела. -24- Между прочими гадостями Шувалов уверял, что Салюсбери отпирается от всего сказанного им на конференции*4 и мне. Около часу беседовал я с государем. Видно по всему, что меня будут призывать на все совещания и что надеются вести переговоры с турками на аванпостах, где тогда и будет мое место.
Здоровье батюшки меня тревожит. Всех спутников государя расспрашивал я о твоем письме, рассчитывая, что, как было условлено, твоя грамотка будет сдана через Руденко в понедельник вечером на утренний поезд. Признаюсь, что разочарование было довольно горько. Нет от тебя, милейшая моя жинка, ни строчки! Ради Бога, доставляй мне почаще весточки о себе, не затрудняя себя длинным посланием. Главное мне знать правду о вашем здоровье, мои ненаглядные. Здесь рассчитывают, что кампания недолго продолжится и что все будет кончено если не к концу июня, то в конце июля. Дай-то Бог, но не верится. При энергии в начале июля могут уже быть серьезные результаты за Балканами.
Царские поезда еще не все сюда доехали, и моя коляска еще в дороге. Но страшно посмотреть на массу экипажей, лошадей, повозок и... ненужных людей. Всего комичнее канцлер и Жомини в этой сумятице. Они оба толкуют о том, как пойдут в Балканы, и старик хвастается, что сядет верхом. Я себе воображаю трио — канцлера, Жомини и храброго Ону в серьезной перепалке.
Дмитрия лечу, даю крупинки, но голос все еще не восстановился. Придется показать Боткину. Ксенофонт Яковлевич Никольский (мой духовник) здесь при государе и с нами завтракает и обедает. Сегодня приглашен я к царскому столу. Меня осаждают целый день румыны, греки, болгары и посещают константинопольцы (наши). Нет ни минуты свободной.
Поздравляю себя заранее со 2 июня. Уверен, что ты вспомнишь о многолюбящем муже-поклоннике в этот счастливый для нас день. Обнимаю вас всех тысячекратно. Да благословит и сохранит вас Господь. Целую ручки у милейшей и добрейшей матушки. Уповаю, что она будет зорко смотреть за здоровьем всех вас, а в особенности за твоим. Помни, что восстановление его необходимо не только для деток наших, но и для меня, твоего обожателя. Надеюсь на милость Всевышнего, который -25- оградит нас и соединит снова с тем, чтобы больше не разделять.
Как учатся Леля, Мика и Катя? Жду писем от них, а также и от Павлика. Целую деток и поручаю им расцеловать маму и бабушку.
Мой поклон Мельникову, Соколову, Пелагее Алексеевне и Елисавете Карловне.
Не оторвался бы от бумаги. Боюсь, что впредь письма будут короче.
Твой неизменный Николай
 

№ 2
28 мая. Плоешти
 

Только что отправил я, милейший друг и бесценная Катя, мое первое письмо, как принесли мне твою грамотку с письмецом от Павлика и посылкою с лексиконами. Несказанно обрадовался я твоему почерку и даже лондонскому коронованному произведению. Милейшего Павлика расцелуй за милое письмо. Без лексиконов мог бы обойтись, но благо прислан — возвращаю взятый у тебя — для испытания аккуратности доставки посылок. Судя по телеграмме, полученной из Петербурга, родители собираются переехать на дачу, но батюшка был нездоров, и теперь ему лишь лучше! Ты можешь себе представить беспокойство мое.
Дежурство мое обошлось весьма благополучно. Оказывается из сведений с разных сторон, что Шувалову были довольно строгие замечания (ему все равно, что с гуся вода) насчет его поведения в Англии, забвения русских и преклонения пред английскими интересами и т. д. Одним словом, в комитете, где заседали три посла (Шувалов, Новиков и Убри) найдено, что каждый из них подчинился вполне сфере, его окружающей. Государь отлично поставил вопрос и один. Канцлер в восторге от Шувалова, считая его неопасным соперником. Приверженцы Шувалова хвалят его самым странным образом: говорят, что он один может прибрать в руки верховную власть, определить образ правления и что у него в политике никакой программы нет, то есть другими словами, что он не усвоился с отечественными интересами и продаст -26-] их первому иностранцу если не за копейку, то за красное слово!
В четверг я обедал у государя, а в пятницу ездил с ним в Бухарест. Свита была самая малочисленная — канцлер (без своих), граф Адлерберг и дежурные. Меня взяли в виде исключения, так как князь Карл меня приглашал приехать в Бухарест, а одному туда отправляться для политики мне не хотелось. Князь Суворов в страшную вломился претензию, что его не взяли!!!
В квартире своей я устроил очень изрядно. Хозяйка (старуха и некрасивая) очень услужлива. Бедный Дмитрий все еще охрип. Я опасался, что не признак ли это горловой чахотки. Продолжаю давать крупинки, но не помогает. Боли никакой нет, и не кашляет почти. Погода чудесная и жаркая. Ночью сырости почти нет. Плоешти обладает лучшим климатом в Румынии.
Коляска моя прибыла, она менее громадна, нежели казалась в поезде, но четырехместная, с задним кабриолетом. Вещей в нее помещается мало, а места пропадает много. Не постигаю, как могли купить, кто-нибудь хотел сбыть. Дмитрий все бракует, в особенности негодует, что погребец слишком прост, а самовар мал для 4-х стаканов. Седло и мундштуки хороши, сегодня пробовал на Ададе. Рыжий кашляет, и шея у него еще не зажила, едва ли годится в свите. Я здоров, и, кажется, шея улучшается.
Вчера отправились мы в 10 часов утра в Бухарест, и выезд был самый торжественный. Народу множество на улице (около 40 тыс.), много хорошеньких дам, бросали цветы, кричали. На балконе против дворца было семейство Гики: дети меня узнали, стали кричать и засыпали цветами. У государя вся коляска была наполнена. Я ехал с Дм. Ал. Милютиным, князь Горчаков с Братьяно. У них были разные происшествия — лошадь с ума сошла, пересадили канцлера в другую коляску. Колесо полетело в сторону, и старик чуть не вывалился. Посадили в извощичью коляску, наконец — лошади понесли. Жара была сильная, и канцлер сильно утомился. Он начинает замечать, что ему не по силам находиться в Главной квартире. По всей вероятности, когда мы пойдем далее, его оставят в Галаце. В 4 часа пополудни мы вернулись в Плоешти. -27-
Сегодня утром в седьмом часу я велел оседлать Адада новым кавалерийским седлом (его прикрасила военная обмундировка) и поездил, чтобы приучить к новому тяжелому мундштуку. В 11 часов был смотр бригаде пехоты с артиллерией, проходивший через Плоешти. Я был в свите на Ададе, и им очень любовались и товарищи, и великие князья. Вел он себя весьма скромно, ни музыки, ни песенников, ни проходящих под ногами солдат не боялся, но в свите подпрыгивал и суетился, собираясь кусать и лягать, когда наседали. Полагаю, что привыкнет.
Государь собирается, кажется, оставаться при войсках до конца похода, но многие из приближенных полагают, что случится иначе. Ожидая, что турки будут просить мира (одна из иллюзий) скоро, меня отправят, вероятно, туда вперед для переговоров с уполномоченными, не прерывая военных действий, пока наши условия не будут приняты.
Завтра обедню служит Ксенофонт Яковлевич Никольский. Меня перенесет его голос в давно минувшее...
Лоря здесь и постоянно ораторствует. Не полагаю, что бранд-майору следует что-либо приписать, ибо я ему дал более 1000 руб. перед выездом. Надо потребовать через Решетилова окончательный расчет прихода и расхода, а мне его выслать затем для окончательного решения.
Очень рад, что ты хорошо и много спишь. Здесь я ложусь около 11-ти, а встаю в 6 и даже в 5. Вечером у меня бывают Черкасский, Нелидов, Сорокин, Базили и пр. Жаль, что не могу взять с собою в Главную квартиру добрейшую матушку! Здешняя температура воздуха и солнце ее совершенно удовлетворили бы: теперь уже 26 и 28° в тени. Что же будет в июне и в июле?
Устраивай Круподерницы, чтобы сделать пребывание для всех приятным (нам с тобою вдвоем везде хорошо будет), а в Немиринцах советую сделать необходимый ремонт без излишка. Устроили ли колесо каретное? Меня беспокоит, ибо нужно будет Екатерине Матвеевне и матушке. Нашли ли втулку?
Обнимаю милейших деток. Надеюсь, что они вас утешают своим прилежанием и поведением. Целую ручки у матушки. Привет мой Соколову, Пелагее Алексеевне и Нидман. Твой влюбленный и неизменный друг и муж -28- Николай. Благослови. Будь весела, бодра, здорова. Молитесь, чтобы поскорее и надолго соединились.
 

№ 3
30 мая. Плоешти
 

Вчера служил обедню здесь отец Ксенофонт (наш духовник), милейший друг, бесценная жинка моя. Опять был смотр войскам, и снова я был на Ададе. Рыжий хромает, и притом шея еще не зажила. Тотчас после смотра нас обкатил дождь проливной, возобновлявшийся неоднократно в течение дня. Принц Карл был здесь с принцессою и обедал у государя, а я пропустил гофмаршальский обед ради Братьяно, доезжавшего меня в это время политикою. Помогаю князю Черкасскому, великому князю Николаю Николаевичу и его величеству своими сведениями и сообщениями. Вчера долго со всеми тремя беседовал. Невидным образом оказываю посильную помощь, исполняя таким образом долг свой беспретензионно. Вода все еще не убывает с Дуная, а в нижнем [течении] даже снова прибыла, беда, да и только.
Хотя я получил успокоительную телеграмму из Петербурга, однако же здоровье батюшки меня сильно тревожит. Он лежал в постеле и сильно простудился.
Шувалов, желая уверить петербургскую публику, что он всемогущ и разрешит Восточный вопрос, и преклоняясь пред Европою, в особенности Англией*5, тогда как в грош русские интересы не ставит, убедил (чрез Жомини) канцлера согласиться на заключение мира «после первой или второй победы» на основании разделения Болгарии на две области — одну, севернее Балкан, которой дадут автономию, а другую (самую важную, богатую и торговую) оставят в турецких руках с некоторыми лишь гарантиями. Англичане норовят лишить государя и Россию всех результатов войны, а Шувалов вторит им. Жомини и старик поддакивают и восхищаются талантом легкомысленного и недобросовестного посла!
Собран был сегодня у государя комитет (в котором и я принимал участие), изменивший эти переговоры и доказавший необходимость освободить всю Болгарию, не давая дробить ее на южную и северную. Шувалова предупредили по телеграфу об изменении распоряжений. -29- Главнокомандующий, Черкасский, Милютин, Непокойчицкий и я стояли единодушно против канцлера, который должен был уступить*6. Полагаю, что сослужил великую службу, но остался без завтрака, ибо призыв к государю совпал с гофмаршальским завтраком. Пришлось таким образом 24 часа ничего, кроме чая с хлебом, не есть. Что же будешь делать!
Принц Карл звал уже два раза меня обедать в Бухарест. Я отговорился, стараясь избегнуть выставки и залечить первоначально затылок свой. Но сегодня он прислал нарочно своего гофмаршала, требуя моего приезда завтра. Отказаться было неловко. Спрошу сейчас разрешения государя и поеду. Так как фельдъегерь уедет завтра, то пишу к тебе сегодня, чтобы не осталась без письма. Постараюсь писать с каждым фельдъегерем.
Как вы поживаете, что делают детки, матушка? Очень рад, что ты спишь лучше. Переношусь часто мысленно и днем, и ночью. В четверг, вероятно, поедем в Галац для переправы.
Обнимаю вас мысленно. Заочно соединимся в молитве благодарной 2 июня. Целую ручки твои и матушки. Детей и тебя благословляю. Кланяюсь Соколову, П. А. и Нидман.
Дмитрию несколько лучше, но не оправился окончательно. Напиши и Салисбюри, а может быть и Зичи. Когда получила от них письма — сообщи. Да благословит и охранит вас Господь, не забывайте многолюбящего мужа своего и друга Николая.
 

31 мая
 

До отъезда в Бухарест успею написать тебе, бесценная Катя, еще несколько строк. Вчера вечером часов в 11 вошел ко мне унтер-офицер Кубанского казачьего полка наш спутник князь Церетелев. У него здоровый, загорелый вид, он усвоился с ухватками настоящего казака, и платье очень пристало к его чертам южного типа. Не поверишь, что два месяца тому назад он был камер-юнкером и дипломатом. Он доволен и вполне счастлив. Был уже под бомбами, и одну разорвало между ним и Скобелевым, проговорившим: «Nous avons échappé bel»6. -30- Утверждает, что на него никакого впечатления не производит. Будет тебе писать. Оба Скобелева — отец и сын — его полюбили и за ним ухаживают. Меня здесь корреспонденты газет одолевают, но я отделываюсь незнанием.
Решительные события приближаются, дай-то Бог, чтобы все пошло хорошо и чтобы потери наши не были так значительны, как можно, как должно ожидать по турецким приготовлениям. Дело в том, что между турками заметили на многих пунктах англичан-офицеров в красных мундирах и куртках*7 и что противникам нашим дали все нужное время, чтобы вполне приготовиться и построить множество укреплений. Замечательно, что им становятся известны по-видимому все распоряжения военные прежде, нежели самим войскам. Так, например, они уже теперь стягивают войска и строят укрепления на пунктах, избранных для переправы, тогда как войска наши теперь только начинают двигаться по этим направлениям. Это очень озадачивает наших. Очевидно, что у турок ради английского золота, а также польско-венгерско-жидовского шпионства много агентов, тогда как наши не умеют устроить эту часть.
Сегодня меня разбудили песни болгарских дружин*8, выступавших в 4 часа утра в поход из Плоешти к Дунаю и проходивших под окнами моей спальни. Странный, южный напев резко отличается от нашей солдатской песни, но не без прелести. Болгары поют очень низко, в виде хорового итальянского напева — речитатив.
Сообщаю вам для сведения, что отправление курьеров между Главною квартирою и Петербургом устроилось следующим образом: отсюда отправляют во вторник и в субботу по вечерам, а из Петербурга также с вечерним поездом в среду и пятницу. Курьеры прибывают на пятый день. Но на беду это не всегда фельдъегеря, обязательно берущиеся доставлять твои письма, а также и флигель-адъютанты, с которыми нужны будут другие приемы (то есть может быть записка от тебя или от Анны Матвеевны с просьбою доставить мне влагаемое письмо). Руденко должен бы записывать имя флигель-адъютанта, взявшего письмо, на случай его ветренности. Казатин как раз на половине дороги, так что вам легко рассчитать время проезда курьеров туда и обратно.-31-
Многие поручают тебе кланяться, даже канцлер. Не скрою от тебя, что многие, зная твою прыть, полагают, что если кампания наша продлится, ты прикатишь в Румынию под видом Красного Креста. Румыны наперерыв предлагают помещение тебе в Бухаресте.
Обнимаю вас всех и тебя в особенности, друг мой милейший, жинка моя бесценная. Твой муженек Николай
 

№ 4
2 июня. Плоешти
 

Памятный и радостный день. Благодарственно за 15 лет тому назад переношусь, бесценная подруга моя, милейшая Катя! Надеюсь, что телеграмма моя достигла вас. Третьего дня по приглашению принца Карла и принцессы ездил в Бухарест и обедал у них (нас было за столом всего трое) tout-à-fait intimement7. Отсюда выехал я в 2½ часа по железной дороге в Бухарест, встретили меня все консулы и чиновники — наши сослуживцы, отданные в распоряжение Черкасского и проживающие пока в Бухаресте. Болгары хотели меня принять у себя и отвели дом. Но меня встретил на станции гофмаршал и в придворной коляске отвез во дворец, завезя предварительно в генеральное консульство, где я переоделся в мундир. Торжественно прокатили меня по улицам, и великий князь Сергей Александрович сказал мне, что видел эту поездку (он ездил с Арсеньевым осматривать город инкогнито). Вообще ко мне в Румынии очень любезны и внимательны. Прямо от обеда я заехал к княгине Гике. Видел мадам Бларамберг, много мне приседавшую, а равно и детей, очень выросших. Все семейство было тронуто вниманием нашим. В 8½ часов сидел уже я в вагоне, предоставленном в мое распоряжение, а в 10 часов был дома.
Вчера я дежурил при его величестве. Был смотр. Завтракал и обедал у государя. После завтрака собирались мы снова на совет, и канцлер снова бесился. Он чувствует свое неловкое положение, говорит, что военная атмосфера его давит, что он желает уехать из Главной квартиры, -32- убедившись, что ему нет здесь дела и пр. Князь полагает, что Шувалов, зарвавшийся далеко в Англии и принужденный ныне изменить совершенно то, что он уже поспешил обещать Derby, подаст в отставку и уедет. Старик и наш лондонский посол поступили крайне бессовестно в отношении к государю и легкомысленно, запутав нас в переговоры с Англиею и обещая невозможные уступки. Надо опасаться, что так же точно, как они — твердя о мире во что бы то ни стало — привели к войне с Турцией, так ныне они завлекут нас в ссору с Англиею, обнадежив ее, что мы все уступим. Бедовые люди! Только интриговать умеют против честных людей. Жаль, что они успевают иной раз в своих наветах. Под предлогом миролюбия они хотели компрометировать Россию навеки и, доставив автономию северной части Болгарии (до Балкан), бросить южную часть, то есть самую населенную и образованную. Англичане и враги славянства желали давно достигнуть сего, но им не удалось, пока я был в Константинополе. Теперь они едва не успели достигнуть цели руками Шувалова.
Сверх двух раз, о которых я уже писал к тебе, в неделю будет отправляться из Петербурга третий курьер, так что три раза в неделю предоставится случай переслать мне твои милейшие строчки. Дети могли бы чередоваться.
Войска подходят со всех сторон к пунктам переправы. У турок на противоположной стороне 156 тыс. человек. Потери будут большие. Помоги Бог. Полагаю, что наша разлука при самых счастливых обстоятельствах продолжится до конца июля или августа.
Ничего еще не сказал я тебе о Плоешти: городок неважный, скучный, но климат лучше, нежели в Бухаресте, по близости Карпатов, отроги которых подходят верст на 30. Улицы крайне сбивчивы, отвратительно пыльны или грязны, смотря по погоде. Несколько улиц вымощено, но разве для того, чтобы ломать экипажи. Самая трудная задача — найти здесь чью-либо квартиру, ибо нумерация домов общая для целого города, а названия улиц положительно неизвестны даже туземцам. Скорее встречный казак доведет по адресу, нежели обыватель Плоешти. Великий князь и свита ездят беспрестанно в Бухарест для развлечения. Здесь молодежь, а равно канцлер и Жомини заходят по вечерам в кофейню «Молдавия», где в -33- садишке (моей ноги там, конечно, не было и не будет) играют и поют цыгане. Наш Христо там тоже заседает. Прогулки никакой нет, остается лишь выезжать за город. В Бухаресте приготовляется дамами общества (в том числе княгинею Гикою) драматическое представление в пользу Красного Креста. Все лишь заявляют желание тебя видеть в Бухаресте, в особенности князь и княгиня румынские.
Здесь везде и постоянно встречаю наших старых сослуживцев, даже константинопольский жидок Пароходного общества Цедербаум играет важную роль в качестве секретаря председателя дел жидовского общества, взявшего на себя поставку фуража и провианта для армии, а также снабжение госпиталей*9.
 

3 июня
 

После полудня вчера, когда я сменился с дежурства, целый день у меня были посетители — по два, по три и больше разом. Принц Карл заезжал с визитом. Прибыл Ону, выписанный канцлером и Жомини с уверенностью, что верховный визирь (!) явится тотчас в Плоешти, чтобы с ними вести переговоры! Его печальный образ сознательно выражает, qu'il est entierement dépaysé8. Но впрочем я рад был его видеть. Базили, Нелидов и он были у меня вечером. Первые два просили передать тебе, что вспомнили о дне нашей свадьбы и приходили поздравить. Пришел пить чай также ко мне вечером и Ксенофонт Яковлевич (наш духовник). Его приход в такой день был для меня истинным утешением.
Ждут сегодня сюда князя Милана*10, с которым приезжают Ристич, Хорватович и Лешанин (командующие отрядами). Им будет головомойка, потому что канцлер предпочитает [скорее] оттолкнуть сербов, чем рассердить Австро-Венгрию. Придется мне заклеивать!
Скажи большое спасибо мое Катичке, порадовавшей меня вчера (то-то рассчитала!) одна своею грамоткою. Cette bonne petite lettre a été un véritable beaume sur mon coeur9. Очень мило рассказала она воскресный день, но -34- забыла подписать. Я догадался, что Катичка писала, по складу речи и потому, что она упомянула о Мике. Почему приехала ты так поздно из Немиринцы, милейшая жинка моя? Катичка говорит, что ты очень опоздала к обедне, а я рассчитывал, что ты будешь дома в 10 часов. Ожидавшийся сегодня курьер опоздал на поезд, и мы остались без писем!
Когда ты получишь эти строки, Главная квартира выедет, вероятно, из Плоешти на Дунай. Государь хочет лично присутствовать, и мы будем в огне, но умеренно, а не в такой жаре, как бедные солдатики, которым придется переправляться. Приготовления турок громадны, но у нас превосходная артиллерия, и Господь милостив. Признаюсь, лично я предпочел бы переправиться на лодке с охотниками, чем стоять в свите. Будь что будет, а будет, что Бог велит! Помните это и молитесь. Я буду благоразумен и, имея постоянно перед глазами твой облик милый и деток наших, буду благоразумен, ни на что не напрошусь, ничего лишнего не сделаю, но ограничусь святым исполнением прямого долга, надеясь на Бога и подчиняясь его воле. Обнимаю тебя тысячекратно.
Скажи матушке, что почти уже съел ее сладости. Как твое здоровье и лечение? Дай полный отчет письмом. Обнимаю и благословляю деток, целую ручки у матушки, прося ее за тобой зорко смотреть. Приветствую Соколова. Твой любящий муж и верный друг Николай
 

4 июня
 

Осталось еще несколько свободных минут до отсылки конверта фельдъегерю, и я пользуюсь сим, чтобы снова побеседовать с тобою заочно, милейшая жинка. С ночи льет дождь. Это — истинное бедствие. Совпадая с таянием верхних снегов с Карпатов, дождь способствует возвышению воды в Дунае. Мы сидим у реки и ждем, пока спадет вода настолько, чтобы мосты наши хватили с одного берега на другой. Теперь еще разлив страшный, а турки пользуются сим и подводят войска, строят укрепления и пр. Беда, да и только. Магомед постарался за стамбульцев.
На Кавказе готовятся вышвырнуть высадившихся в Сухуме черкесов в море. Казы-Магомед отправился не в -35- Сухум, а в Эрзерум, чтобы там сформировать черкесскую кавалерию. Как кажется, он и с турками хитрит, чтобы нам прямо в руки не попасться. Каре обложен, и поджидают лишь прихода осадной артиллерии, чтобы начать громить передовые форты, а затем и город в предположении, что он, при превосходстве нашей артиллерии, сдастся без штурма.
С Черкасским вижусь я часто. В советах мы всегда одного мнения. Я помогаю ему всячески для лучшего устройства Болгарии по мере занятия ее нашими войсками. Наши молодые люди распределены по корпусам войск, чтобы тотчас вводить самоуправление, обезоруживать мусульман и обеспечить спокойствие края. Таким образом отправляются за Дунай с передовыми войсками Сорокин, Белоцерковцев, Юзефович, Геров, Троянский и пр. Дай Бог, чтобы дело пошло. Ты знаешь, что о своем личном значении я не забочусь, а потому помогаю всем, кому придется, лишь бы общее дело шло хорошо. Доставляю сведения не только Черкасскому и его подчиненным, но и Главной квартире. До моего приезда мало было принято мер, чтобы следить за турками и получать верные сведения из Болгарии об их движениях и приготовлениях.
Я, кажется, писал тебе, что Церетелев (унтер-офицер) приезжал сюда со Скобелевым (стариком), при котором он состоит ординарцем. Весел, здоров и high spirited10. Настоящий казак! Так как по переходе Дуная и при движении к Балканам Скобелев пойдет вперед с казаками, то ввиду важности обойти укрепленные позиции турок и захватить горные проходы в наши руки я подробно рассказал Скобелеву, как это может быть наилучшим образом исполнено по моему мнению, указав на те горные дороги и обходы, которые мне известны. Скобелев преважно сказал Церетелеву: «Смотрите запишите, и если что перепутаете или забудете — отвечаете мне головою!». Церетелев тотчас взял записную книжку, ответив: «Слушаюсь». Мы ехали в Бухарест, и Хитрово случился тут же и был свидетелем военной выправки Церетелева, который вел себя спокойно и натурально, тогда как Михаил -36- Александрович11 принимал различные позы с дерзкою, вызывающею, самодовольною улыбкою.
Сплю я изрядно, но мало — часов пять. Избаловался. Железная кровать с тоненьким матрацом и надувною подушкою мне кажутся жесткими, неудобными! Нет, плохой я уже стал солдат, хотя свитские удивляются моей прыткости, достойной «любого полевого офицера».
Сегодня приезжает сюда князь Милан, запоздавший.
Весь твой Николай
 

№ 5
5 июня. Плоешти
 

Вчера был для меня радостный день — телеграмму получил из Круподерницы и затем два письма от вас (из них одно передано проезжим офицером артиллеристом Столетовым по распоряжению Руденко) и письмо от родителей с Елагина! Отцу лучше, он простудился, осматривая коляску, которая не годится. Дети Нади выдержали экзамен отлично, первыми, но у Коли явилась корь нехорошего свойства. Его оставили в городе, и матушка тревожится. Хорошо, что Ольга к ним приехала. Не могу выразить, как приятны были ваши милые строчки. Благодарю тебя, бесценная жинка, благодарю добрейшую матушку, прося ее продолжать переписку и давать мне медицинские отчеты. Поблагодари любезных деток за их писания. Характеры каждого выразились в письмах: Леонида — лучше обыкновенного, самые обстоятельные — Павлика и Катички, но ветреница забыла опять подписаться. Насмешило меня заседание круподерницкого общества: секретарь хорош, а казначей будет скопидомок, крепче Бурмова. Кстати о последнем. На основании моего ходатайства великая княгиня Александра Петровна его провела в действительную службу и произвела в VII класс (по академическому диплому). Черкасский ему поручил кормить всех своих подчиненных дорогою и быть хозяйкою. Я предсказываю, что с голоду поморит среди Болгарии. Черкасский рассчитывает, что его молодые -37- люди, в том числе оба Шаховские, примут понудительные меры.
Скажи Мельникову, что расход, предполагаемый для Чернявки, громадный (около 6500). Дом строить деревянный не стоит, а лучше, чтобы пристройка была кирпичная. Необходимо сделать смету, ограничившись неминуемым расходом. Заключать контракт с поляком-католиком на долгосрочную аренду считаю весьма неудобным ради моего положения и убеждения. Надо приискать для Липского другое лицо для подписи условия. Ты подбодри Мельникова, теряющего голову от разъездов и одновременности хлопот в разных местах. Скажи, чтобы он подготовил условия, обнадежил Липского (с теми изменениями, о которых сказано, то есть уменьшить расход на постройки и дать подписать контракт другому), а если Бог даст мне вернуться, то окончательное условие заключим через месяца два. В крайности нужно дать доверенность Мельникову, но на биваке устроить это невозможно будет. Не лучше ли оставить на следующий год Липского хозяйничать в Чернявке в качестве прикащика — помощника Мельникова, то есть без заключения формального контракта, лишь взяв деньги арендные вперед для нашего обеспечения? Переговори с обоими и мне напиши. Прости, что затрудняю тебя нашим хозяйством. Но кому же хозяйничать, как не тебе? Посылаю к тебе письмо Дубровского (нашего остерманского управляющего). Он предлагал купить курское имение. Напиши ему, что пусть осмотрит первоначально, чтобы тебе знать подробно, прежде нежели решиться. Но, кажется, теперь уже поздно, ибо продажа должна состояться в нынешнем месяце. Дело в том, что это имение можно купить (столько долгу) совсем без денег, то есть не выплачивая капитал.
Как рад я, что у вас хорошая погода и что Круподерницы нравятся нашей добрейшей матушке. Очень доволен я нашим лекарем. Воображаю, как он по деревням в моду пошел после излечения лихорадочных. Мой затылок и голова что-то не вылечиваются крупинками. Может быть, для глаз и лучше ради отвлечения. Боткин, увидев мой затылок, посоветовал (я у него совета не просил) слабительного взять и теплую ванну с крахмальным настоем. Самое бивачное лечение! -38-
Церетелева сейчас видел и уговорил написать вам. Константинопольцы кланяются. Очень благодарен за подробности о вашем житье-бытье. Жалею, что нечеткость почерка моего препятствует приятному и легкому чтению. Впрочем, теперь мои письма несколько будут кратче и реже. Мы стоим биваком на самом берегу Дуная вдали от железных и больших дорог. Будьте терпеливы, а меня угощайте почаще вашими грамотками. Фельдъегеря будут ездить по-прежнему, то есть два раза отсюда в неделю и три из Петербурга.
Сегодня утром я уже чуть было не уехал лично, а обоз свой, людей, вещи и лошадей отправил с конвоем казаков и гвардейцев к месту переправы. Вчера был дан приказ выступить нам сегодня в 5 часов утра. В состав этого эшелона Главной квартиры входит Меншиков, три Лейхтенбергекие, сын принца Александра Гессенского, Долгорукий, Имеретинский, Витгенштейн и половина свиты и обоза царского. Я должен был идти с ними верхом (6 переходов), но вечером меня предупредил великий князь Николай Николаевич, что, отправив обоз свой, я должен лично остаться, ибо буду призван на совет к государю. Я был у всенощной (служил отец Ксенофонт Яковлевич) и совершенно приготовился, предполагая, что на обедню не попаду. Встав сегодня в 5 часов, я выпроводил обоз свой, qui ne faisait pas du tout mauvaise figure12. Лошадей моих все хвалят, посмотрим, как будут в деле.
Был у обедни, затем на совете. Сейчас иду обедать к государю и завтра утром в 7 часов утра поеду в Бухарест с Дмитрием, оставшимся со мною. Там попытаюсь купить легкую коляску и тогда петербургскую оставлю в генеральном консульстве, а во вторник на рассвете присоединюсь к отряду и поеду (верхом на Ададе) к Дунаю. По моим соображениям переправа будет близ нашего будущего бивака (место — секрет даже для тебя) 11-го (с субботы) или 12-го (воскресенье). Дай Бог, чтобы все обошлось счастливо и благополучно. Перед тем государь съездит в Галац, где войска наши переправятся, вероятно, без всяких затруднений (7-го или 8-го). Все держат -39- в секрете, но ты знаешь, что я умею отгадывать, тем более que les élements de la cuisine viennent de moi13.
Кланяйся о. Стефану. Очень неприятна эта история каменщика. Надеюсь, что Мельников отправил каменщиков-ляхов и взял других. Это опять задержит постройку, и она обойдется дороже!
Письмо твое княгине Гике отдал. Она пела перед государем при последнем посещении царской фамилии «Котрочени» (загородное помещение принца Карла). Все были довольны ее голосом.
Вчера приехал сюда князь Милан с Ристичем, Хорватовичем, Лешанином и пр. В мундирах прямо от государя явились они ко мне и нашли меня в кителе. Когда мы перейдем Дунай, они тронутся.
Сегодня недобрые вести принесли: один из катеров, пытавшийся взорвать турок в Сулине, пропал без вести. Полагают, что или опрокинулся, или пропал в плену, наткнувшись неосмотрительно на заграждения, которыми себя окружили турки. На катере был лихой и молодой лейтенант Пущин, жаль его и команды. Другая весть — черногорцы потерпели неудачи и потери*11. Их турки жмут с трех сторон и с юга двигаются по пути к Цетинье. Того и смотри, что раздавят, прежде чем мы можем помочь. Сулейман-паша прошел в Никшич и снабдил его провиантом.
Посмеялся я твоим замечаниям о важности волостного старшины и пр. Действительно, у нас мало места аристократическим понятиям и конституции. Я это давно говорю, тебе в первый раз довелось наткнуться. Елене нечего беспокоиться о муже, я его лечу и за ним хожу.
Зная тебя и уважая твой характер, я убежден, что ты не нуждаешься ни в каком ободрении и нравоучении по поводу настоящей нашей разлуки. Помолимся Богу и исполним свой долг. Уповаю, что он устроит все к лучшему, нас не разлучит и скоро соединит. Тогда, мне кажется, я буду иметь право пожить мирно с вами, отдохнуть и предоставить другим подвизаться. Береги свое здоровье, занимайся детьми, матушкою и хозяйством. Мысленно мы неразлучны, по крайней мере, с моей стороны. -40-
Со вторника буду постоянно на свежем воздухе — верхом или под палаткою. Надеюсь, что глаза мои не расшалятся, а в таком случае здоровье только выиграть может. Канцлера отправляют в Бухарест, а потом привезут в лагерь. С Черкасским и с Главною квартирою я лажу. Великий князь Николай Николаевич и его приближенные открыто говорят, что счастье, что я сюда приехал, чтобы ограждать их от промахов старика и Жомини, постоянно сбивающихся с пути.
Пора кончать, а не хочется оторваться от бумаги, хотя и сознаю, что писанием моим затрудняю тебя, бесценная жинка и милейший друг мой Катя. Благословляю и обнимаю деток. Поручаю им обнять и крепко расцеловать маму и бабушку, у которой заочно целую ручки. Да сохранит вас всех Господь и да соединит с вами поскорее твоего многолюбящего мужа и неизменного друга, вернейшего Николая
 

№ 6
7 июня. Плоешти
 

До отправления срочного фельдъегеря имею возможность, душа моя Катя, еще раз написать к тебе и пользуюсь этою счастливою случайностью. Вчера был я в Бухаресте, осмотрел около сотни экипажей и, несмотря на то, что все лучшее раскуплено, успел приобрести за 900 фр. прекрасную (немного подержанную) коляску, приспособленную к путешествию. Она похожа на нашу круподерницкую, но снабжена ящиками — сзади, спереди и под сиденьем, а также тремя сундучками, так что самое нужное можно поместить с собою. Лошади мои вышли очень удачными — все хвалят, пожалуй, сглазят: они и огромную коляску вытягивают, а теперь и не чувствуют легкую.
Распорядившись приготовлением нового экипажа, я позавтракал в нашем императорском клубе, делал визиты румынским министрам и съездил на бивак эшелона Главной квартиры, ночевавшего в трех верстах от Бухареста, чтобы посмотреть на лошадей свиты и людей. Все оказалось благополучно, но хаос невыразимый: придворные фуры и экипажи громоздкие, уже теперь ломаются, опрокидываются и отстают. Обоз растянулся, и всем становится ясно, что за Дунай таким повозкам не ходить. -41- Кухню опрокинули, и свитские ворчат, что их поставили на старый бивак, где много было навоза. Я взял старую коляску с Иваном и кучером с бивака (Дмитрия оставил для его сбережения в Плоешти), привез их к княгине Гике, где экипаж мой и останется на хранение. Вещи из старой переложил в новую коляску, и до рассвета присоединимся к эшелону на биваке. Расходу мне много, тем более, что кормлю людей и покупать фураж на походе дорого, а нам дают ассигнации, а не золото, как полагал батюшка. За рубль здесь дают лишь 2 фр. 60 сент.! Золото получают лишь приближенные!
Вечером в 10 часов я уже вернулся в Плоешти. Сегодня был почти все утро у главнокомандующего и пойду обедать к государю. Погода здесь хуже вашей — сыро, темновато и ночью холодновато. Обещают, что скоро возобновятся жары и будут сильные. Хрен редьки не слаще!
Сегодня утром я телеграфировал отцу поздравление, прося передать в Круподерницу, что я здоров. Полагаю, что чрез Петербург скорее к вам дойдет, нежели непосредственно.
Все удивляются моей подвижности и беспретенциозности. Я таков был всегда, а если бы здоровье было старое (то есть глаза не болели и пр.), то я всех уходил бы своею прыткостью.
Дожди в Армении (!) задержали осадные орудия, предназначавшиеся для бомбардирования Карса. Здесь все приходится откладывать переправу через Дунай по случаю запоздания перевозки тяжестей и в особенности понтонов. Турки укрепляются везде, где ожидается переправа, и потеря у нас должна быть большая, придется лбом брать. С божьей помощью в начале будущей недели будет армия за Дунаем. Поедем туда в субботу или воскресенье. Великий князь Николай Николаевич пожелал, чтобы до того времени я был бы здесь под рукою. Дмитрий поедет со мною.
Княгиня Гика и все дети, а равно старушка Бларамберг вам кланяются. Целую ручки у добрейшей матушки, целую твои ручки, ножки и губки, душа моя Катя, славная жинка моя. Обнимаю деток и благословляю. Приветствую всех. Скажи Мельникову, чтобы обращался к тебе за ответом. Твой нежный и многолюбящий муженек, состарившийся, хотя и неизменный друг. -42-
 

9 июня. Плоешти
 

Вчера приехавший из Петербурга гвардейский офицер передал мне милейшие письма ваши от 2 июня. Выражения твои, бесценная подруга моя и сердечная жинка, тронули до глубины души, потому что ты просто выразила глубоко прочувствованное. Благодарю и тебя, и добрейшую матушку. Мысленно перенесся я в церковь круподерницкую к обедне 2-го числа, и хотелось бы мне подпевать детскому хору. Авось когда-нибудь и придется.
Перемена погоды и появление сырой совпала с здешними климатерическими переменами с тою разницею, что здесь нас обливал как из ведра дня два [дождь], и потом было холодно. Со вчерашнего дня опять жарко. Славные ночи лунные.
Вчера здесь были князь Милан с Ристичем и пр. Мне пришлось возиться с ними часа три. Им посоветовали не двигаться и не изменять своего положения, пока мы не перейдем Дуная и не подойдем. Сербы сознают, что если не примут участия в войне, то роль их будет жалкая, и все значение среди христиан на Балканском полуострове пропадет. Положение бесхарактерного Милана трудное: денег нет ни гроша для приготовления, а если он останется сложа руки сидеть, то выгонят и посадят Карагеоргиевича. Исподволь он приготовится, и если черногорцев задавят или турки двинут войска свои из Албании вдоль сербской границы нам во фланг, то сербские войска произведут диверсию.
Сведения из Англии нехороши. Как и надо было предвидеть, сообщение Шувалова, упомянувшего, что мы хотим создать Большую Болгарию и идти к Константинополю, даст лишь случай Биконсфильду стать на почву мнимых английских интересов, которые могут быть затронуты и требуют принятия предварительных военных мер*12. Английский премьер хочет требовать кредита в 5 млн. ф. ст. и мобилизировки 50 тыс. войска. От таких мер до войны недалеко. И подумаешь, что старик вместе с Шуваловым ухитрились испортить блестящее положение наше и наготовить беды государю и России лишь потому, что не хотели молчать, а чувствовали потребность болтать. Салюсбюри отличился: он в меньшинстве противится предложениям Дизраэли и, по всей вероятности, выйдет из министерства. -43-
Мне пришло в голову, что пересылка по почте моих писем тебе, отправляемых с фельдъегерями, едва ли удобна. Рейфа дикционер я куда-то заложил. Впрочем, у меня или у детей в Круподерницах должен быть другой экземпляр. Письмо Зичи хорошо, но не забудь написать Салюсбюри с поклоном от меня и надеждою, что англичане не помешают нам устроить участь болгар.
Завтра начнется переправа около Браилова, куда государь едет сегодня ночью. В субботу, вероятно, будет атакован Мачин. Я поеду с государем, хотя у меня ни вещей, ни лошадей, ни людей нет (один Дмитрий и дорожный мешок). В субботу вечером надеюсь вернуться, а на другой день отправлюсь с главнокомандующим (великий князь Николай Николаевич берет меня и Непокойчицкого) на главную переправу, около которой уже стоит наш обоз и моя палатка.
С глазами моими (впрочем, им лучше) и продолжающеюся сыпью на затылке такое perpetum mobile не совсем удобно и здорово, но мне везде хочется быть и все самому видеть, ничего не пропустить. Ты знаешь мою деятельность, и огонь, во мне горящий (смолода), еще не угас! Военные обстоятельства, войска подливают масла в потухавший огонь.
Гика, наш приятель, состоит при государе и везде будет с нами. Великий князь Алек[сей] Александрович приезжает в Браилов завтра и будет участвовать в походе. Рассчитывают, что даже если нам скоро удастся поставить мосты, то нужно будет до 12 дней, чтобы (следуя безостановочно) перевести армию за Дунай!
Делай что хочешь не только с имениями моими, но и со мною. Я и все достояние тебе принадлежим всецело. Корчму закрыть можешь, но удостоверься прежде, что лишив себя 100 руб. дохода, мы можем воспретить другим открыть впоследствии корчму или кабак в деревне. Кажется, нужно приговор составить крестьян и подтвердить у мирового посредника. Справься. Корчма бособродская, и можно будет там несколько увеличить доход. Обрати внимание Мельникова.
Два фельдъегеря сряду приезжают в Плоешти без писем от родителей. Что бы это значило? Сегодня едва успею написать им.
Князь Горчаков и его свита находятся здесь в весьма неприятном положении: все военные смеются над ними и -44- ругают. Жомини постоянно толкует о parti militaire14 и тем только увеличивает разлад. Жаль, что не приготовил я книжку для журнала, интересно было бы записать, в особенности дипломатические проделки. Ты с детьми узнали бы, по крайней мере, сколько мне пришлось исправлять и предупреждать глупостей канцлера, Жомини и компании.
Тягостно мне отсутствие моего Евангелия, забытого где-то Дмитрием и всегда прежде мне сопутствующего. До 40 лет прожил я, читая ежедневно главу Евангелия, а теперь как-то совестно начинать день без чтения слова божия!
Мы очень запоздали переправою чрез Дунай. Турки везде приготовились, и надо ожидать больших потерь и затруднений. Пока мы стоим, турки собрали 70 тыс. чел. и стеснили черногорцев с трех сторон. Очень опасаюсь, что храбрые орлы будут задавлены. Турки порешили, чтобы с ними покончить и обратить все силы против нас. Беда та, что мы ничего не можем предпринять, чтобы пособить братьям-черногорцам.
Всем константинопольцам кланялся от вас. Благословляю детей, целую ручки у добрейшей матушки, благодаря ее за теплое письмо. Приехала ли к вам Екатерина Матвеевна? Никто за мою старую коляску не дает больше 10–15 червонцев.
Обнимаю тебя и детей тысячекратно. Да сохранит вас Господь и скоро соединит нас всех. Часто думается мне: суета сует, суета всяческая. То ли бы дело жить мирно и тихо с жинкою и детками, да Бога благодарить! Да будет воля Всевышнего. Он лучше знает, как устроить на благо наше земное пребывание. Примем все с покорностью в надежде лучшего.
Твой многолюбящий муж и верный друг Николай
 

№ 7
10 июня. Пятница
 

После затишья, бывшего в последние дни, теперь les événements se précipiteront15, и животрепещущий интерес возрастает с каждой минуты. Государь вследствие -45- полученных вчера известий о встречаемых Циммерманом (корпусный командир) препятствиях в Браилове отложил свою поездку, а между тем войска наши перешли сегодня ночью молодцами Дунай, и бригада генерала Жукова идет уже в обход позиции при Мачине по направлению между Исакчею и Мачином.
Ужасно мне досадно, что вы с таким трудом и неприятными впечатлениями разбираете мои иероглифы. Готов писать по-французски, если вам разбирать легче. Впрочем люди, наблюдавшие за проявлениями женственными, замечали, что так как женщины живут сердцем и самоотвержением (говорю лишь о тебе подобных идеалах), что им дорого и мило лишь то, что трудами, испытаниями дается. Утверждают, что мать того ребенка больше любит, который больше боли — физически и нравственно — принес. На этом основании и строки будут тобой цениться по трудностям разбора и неприятностям первого впечатления. Так ли?!
Так как царская Главная квартира прозевала уже переход Дуная в Браилове, то я туда не поеду для парада. А чтобы не прозевать таким же образом главной переправы, отправлюсь завтра к Дунаю на присоединение к великому князю Николаю Николаевичу, не ожидая устроенного им для меня переезда в воскресенье. Найму просто коляску в Бухаресте и прямо явлюсь там, где уже находятся мои вещи и лошади (90 верст от Бухареста в Александрию). Благослови Господь!
Вчера было молодецкое дело двух наших катеров с монитором турецким, подкрепленным пехотою и артиллериею с берега. Наши устраивали заграждение минами и эстакадою. Турки хотели помешать, и монитор пошел напролом. Надо было его задержать, чтобы докончить работу. Молодой лейтенант гвардейского экипажа сел в паровой катер и вступил среди белого дня в неравный бой. Турецкая конная и полевая артиллерия, пехота с берега, а экипаж монитора с палубы осыпали наших пулями и ядрами. Наши подвели мину и остановили монитор, но пуля разорвала проволоку, и взрыв не состоялся. Лейтенанту прострелили обе ноги и ранили художника Верещагина, сидевшего по охоте на катере, который успел вернуться. Между тем главная цель была достигнута — заграждение окончено. -46-
Со стороны Эрзерума турецкие войска двинулись к Карсу. Гренадерская кавалерийская дивизия и кавалерия идут им навстречу, надо ожидать решительного сражения.
Мы, к сожалению, так замедлили переходом, что того и смотри задавят турки черногорцев. Потери их огромные, и князь Николай теряет голову. Еще несколько дней и, пожалуй, турки проникнут в глубь Черногории, где скрываются несчастные семейства герцеговинцев! Ужасно подумать! Одна Сербия могла бы отвлечь турецкие силы, а канцлер хвастает, что он оказал великую услугу России (Австрии?), понудив Сербию заключить мир и затем помешать ей (в угоду Андраши) принять ныне участие в войне.
Ты помнишь, конечно, как я хлопотал, чтобы ссорить Персию с Турциею, зная, что этим я обезопасливаю наш левый фланг в Азии, и что курды, поставленные между нами и персиянами, не послушают турок. Наше милое Министерство иностранных дел, опасаясь неудовольствий Англии (по какому праву нас привлекли бы к ответственности?), со времени выезда моего из Константинополя старалось внушить Персии необходимость сидеть смирно и не гневить Англию и Турцию. Азиат не умеет быть нейтральным, а потому, видя, что нельзя извлечь пользу в союзе с нами, персияне стали ладить с турками. Результатом этого легкомысленного образа действий было то, что персияне (подданные) подвозят тяжелые орудия из Требезонда в Эрзерум, а курды, поставленные между персиянами и турками, согласились присоединиться к отряду последних, пришедших в Ван. Полчища их пошли к Баязету, где у нас оставлен слабый гарнизон, и того смотри, что отберут у нас обратно, что нанесло бы невозвратимый урон нашему обаянию и породило бы нам везде врагов, даже в Персии. Вот как слабость, непоследовательность, незнание и боязнь иностранцев вводит нас в ряд ошибок, порождает серьезные опасности вместо мнимых, имевшихся в виду.
Государь не перейдет за Дунай, пока река не будет совершенно в наших руках, то есть пока мы не возьмем хотя бы одну важнейшую крепость и не уничтожим турецкую флотилию, иначе его величество мог бы быть отрезан (!) от России. По всей вероятности, я перейду Дунай с главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем и останусь в армии, даже если царь вернется на север. -47-
Положение канцлера и сопровождающих его дипломатов самое фальшивое. Речь уже идет об отправлении их в Петербург. Ону сие чувствует и пристраивается снова ко мне, равно как и Нелидов. Ону будет скоро у вас. Жена ему приказывает купить маленькое имение в нашем соседстве. Будьте с ним осторожнее насчет политики.
Чтобы тебе доказать, что не только по военной части теперь в ходу, прилагаю телеграмму, посланную мне представителями 44 газет и журналов, приславших своих корреспондентов сюда. Они собрались на обед в Бухаресте и послали телеграмму (после спичей соответствующих) мне и Каткову как представителям русской народной прессы*13. Юргенсон под боком, а никто к нему ни слова, даже Погенполь, агент МИД.
Сейчас получил милейшее письмо твое, бесценная жинка, за № 5 от 6 июня. Как быстро! Ай да Руденко! Теперь беспрестанно ездят курьером военные мимо Казатина. J'ai été profondement touché de l'aimable attention, que dénote le lieu et le moment où tu m'écrivais ces lignes qui partaient directement du coeur et allaient au mien16. Смеялся я искренне описываемой тобою обстановке. Видно ты задала пир наславу! То-то будет рассказов в нашем захолустье. Напрасно позволила курить в комнатах. Я вывел бы в сад. Ради Бога, оставь твою страшную мысль бросить семью и приехать в Бухарест. Хотя княгиня Гика и предлагает принять тебя в деревне, близ города находящейся, но летом местопребывание здесь нездорово. Бухарест — неприятный город во время жаров. До сего времени еще мы могли бы провести вместе несколько дней в Плоешти и в Бухаресте, но теперь именно начинается кампания действительная, которая, если Бог благословит, будет ведена быстро и решительно. Мы рассчитываем в месяц дойти до Константинополя (между нами сказано), и при таких обстоятельствах появление твое в Бухаресте было бы бесполезно, ибо отлучиться из Главной квартиры я не могу. Будем мысленно неразлучны, будем молиться о скором и счастливом окончании нашей разлуки, но покоримся воле божией. Ты нужна при детях, на тебе все наше хозяйство. Как можно все -48- бросить, чтобы среди препятствий всякого рода свидеться на несколько минут! Это неблагоразумно, а потому ты, конечно, не предпримешь такой страшной поездки.
То, что ты пишешь о Леониде, крайне меня огорчает. Скажи Соколову, что я надеюсь, что он найдет средство вести его вперед, а не назад. Жаль, что Мика заброшена. Давайте ей читать, сама выучится. Пусть мне почаще пишет — то на русском языке, то на французском и на немецком.
Виды на урожай неутешительные, а цены будут хорошие. Дмитрию передал твою похвалу за ковер. Он был польщен.
Государь сейчас уехал в Браилов. Ко мне очень милостив и внимателен. Вчера прибыл сюда Алексей Александрович, произведенный в контр-адмиралы и назначенный командовать всеми морскими командами на Дунае. Он еще похорошел, повозмужал. Я кланялся от вас, и он поручил кланяться. Он набрался много знаний и рассуждает обо всем здраво. Славный человек!
Дмитрий укладывается, а я не могу расстаться с тобою, друг мой сердечный, даже заочно. Завтра в 5 (как всегда теперь) [встану] и отправлюсь в 7 часов в Бухарест, там уже заказана коляска (не на мое имя), и я прокрадусь в ней к месту предполагаемой переправы (около Систово).
Сейчас получил письмо родителей. Не успел окончить. Радуюсь, что почерк батюшки поправился. Надеюсь, что родители останутся на Елагине, а то поездки из Петергофа в город замучают батюшку. В его годы кататься одному по жаре и духоте не следует. Оставляю это письмо фельдъегерю для отправления послезавтра. Да благословит вас Бог. С завтрашнего дня будем стоять биваком и ночевать в палатках. Дмитрию лучше. Если увижу, что здоровье его терпит от бивака, пришлю его к вам вместе с громадною коляскою.
Обнимаю милых деток. Скажи Леониду, что надеюсь, что он меня срамить не будет и станет отлично учиться. Целую ручки у матушки добрейшей. Жалею для нее, что у вас холодно, как везде. Целую твои ручки, ножки и глазки. Люблю до бесконечности и вижу постоянно перед глазами твой облик милый. Твой верный муж и неизменный друг Николай.
Поправляй твое здоровье, не тревожься и будь уверена, что Бог нас не оставит, не забудет и устроит все к лучшему. То-то было бы хорошо, если бы в августе удалось мне к вам приехать. -49-
 

№ 8
12 июня. Воскресенье

 

Вчера минуло три недели нашей разлуки, показавшейся мне вечностью, бесценный друг мой Катя. Великолепные здесь ночи лунные — светло, не жарко и думается, когда посмотришь на луну, о тебе. Вчера засмотрелся я на зелень, освещенную луною, и мечтал о том, как мил должен быть вид с круподерницкого балкона и как там хорошо, спокойно, душевно в семейном кругу! Поют ли дети «Коль славен наш Господь», и припоминает ли при этом добрейшая матушка об отсутствующем?
Вчера, как ты знаешь, отправился я в путь, но оказалось, что великий князь Николай Николаевич сделал другие распоряжения, которые заставили меня вернуться в Плоешти, чтобы ехать окончательно к Дунаю на бивак сегодня. Я отправлюсь с Главной квартирой (в том числе и Нелидов) экстренным поездом на Слатину и оттуда в экипажах на бивак к Дунаю близ пункта переправы (90 верст езды от железной дороги). Государь поедет за нами чрез сутки. В четверг мы уже, по всей вероятности, будем за Дунаем.
Первыми переправились в пятницу в 3 часа утра у Галаца на лодках и плотах Ряжский и Рязанский пехотные полки. Дело было молодецкое до безрассудства. Перед устроенным в Браилове мостом затоплена вся страна до крыши домов. Видя, что мостом пользоваться пока нельзя, Циммерман (корпусный командир) отправил бригаду из Галаца. Высадилось — после трехчасового плавания в камышах — 10 рот. Турки в числе до 3 тыс. чел. с 4-мя орудиями и черкесскою конницею атаковали наших около 7 часов утра яростно. Были очень трудные минуты, и бой продолжался до 12 часов безостановочно, становясь несколько раз рукопашным. Наши молодые солдатики выказали себя героями: при самых невыгодных обстоятельствах смело, без оглядки бросались на турок, выгнали их из ложементов, выдержали картечный огонь, отбились от конных черкесов (вырезавших целое звено цепи с офицерами) и преследовали их пешком с криком «Ура»! Турки стали отступать после сильной свалки, но, получив подкрепление и пользуясь своим превосходством (пушки и конница), перешли было опять в наступление. -50- Наконец, к нашим подоспела одна 4-фунтовая пушченка, и неприятель оттеснен к Мачину. К вчерашнему вечеру до 15 тыс. чел. наших уже перешло реку. У нас убито 45 чел. (2 офицера) и около 100 раненых. Много ран штыковых, тяжелых. Воодушевление войск громадное. К сожалению, диверсия едва ли принесет пользу: турки понимают, что общий ход дела не изменится от этого и что главная переправа в ином пункте. Если бы они догадались подвести артиллерию и подкрепления к Мачину, то нашим, лишенным моста и артиллерии, пришлось бы плохо.
Государь прибыл в Браилов в 3 часа ночи, съездил в Галац, осматривал госпиталь, посетив раненых, наградил собственноручно Георгиевским крестом раненого офицера, бывшего первым при высадке, и послал Лорьку Толстого в отряд к Мачину передать бригадному командиру Жукову Георгиевский крест и знаки нижним чинам и одному офицеру. Лоре пришлось быть первому из свитских в передовых войсках. В 5 часов пополудни государь уже вернулся, позвал меня, рассказал мне все виденное и пригласил обедать. Его величество был доволен и расстроган. Столько было пыли при объезде царском, что если бы я был в свите, у меня глаза бы разболелись. Все к лучшему.
Чтобы не обременять своего портфеля, буду отсылать в толстых конвертах накопляющиеся ненужные бумаги. Не запечатывай, ибо не интересные, складывай их где-нибудь. Целую ручки твои и матушки. Обнимаю и благословляю деток. Твой неизменный друг и любящий муж Николай.
Сейчас получил я телеграмму от известного тебе Macgohan*14, отправившегося по моему совету в Браилов и присутствовавшего при бое: «Tout est fini ici, nous sommes à Matchin, reussite splendide, je serais demain à Bucarest17. Как я рад, что уговорил великого князя главнокомандующего допустить иностранных корреспондентов в армию. Приняты по моей рекомендации 6 лучших, теперь набралось уже около 50 — чужих и своих. По крайней мере, не станут оспоривать существования наших успехов -51- и подвигов, как бывало прежде. В Европе отдадут справедливость чудным качествам русского солдата, и истина восторжествует над ложью, интригою и коварством наших порицателей и врагов, иностранных и доморощенных. А свои воры хуже чужих. Говорят, что в Петербурге и в некоторых наших посольствах за границею распускают неблагоприятные слухи о нашей армии (о неудавшейся переправе чрез Дунай, о погибели 2-го корпуса и пр.) и злорадствуют (Шувалов). Но вообрази, что даже здесь, среди всеобщего одушевления и соревнования самопожертвования, в двух шагах от государя есть люди, которые только думают о своей личности и о примирении «народного русского фанатизма» (!!). На этих днях канцлер с Жомини мне отпустили такую тираду: «Vous appartenez évidemment au parti militaire (я доказывал им, что стеснять военные действия дипломатическим пустословием теперь нельзя); on ne veux pas nous écouter actuellement, mais laissez passer quelque temps et les choses changeront; lorsque le typhus (типун им на язык) et la fièvre auront décimé notre brave armée, lorsqu'on aura perdu 40 ou 50 mille homme et qu'on verra qu'il n'est pas aussi facile qu'on le pensait dé resoudre les problèmes politiques par 1'éрéе on dira que nous avons raison (?!), on viendra (?) nous demander d'arranger les affaires, d'arràter 1'effusion de sang et de faire un replatrage quelconque pour en finir!»18.
Каковы! Забывают, что никто другой как они (с графом Андраши) воспрепятствовали мне мирно (дружбою с турками) разрешить славянский вопрос мирным путем, что они запутали нас в войну и теперь делают [все], чтобы ее усложнить и затянуть ради мнимого миролюбия. Я им отвечал, que c'est une honte et une infamie que de spéculer sur les malheurs de sa patrie et que je leur -52- conseillais de ne pas parler haut car ils finiront par être lapidés si le peuple ou les soldats russes les entendaient19.
Вот с какими людьми мне пришлось иметь дело 16 лет сряду, и вот они — мои судьи и посредники между мною и государем!!
Главная забота князя Горчакова теперь — это быть при государе 13-го — день, когда минет ему 60 лет службы, и что-нибудь выклянчить для себя. Чего ему, кажется, нужно еще? Экономиями и биржевыми спекуляциями он нажил, как меня уверял Гамбургер, два миллиона руб. серебром! А небось стащит у меня даже курьерскую дачу (не говоря уже о подъеме, заплаченном всем чиновникам моим, и о котором и помину нет для меня) на проезды из Константинополя чрез Бриндизи в Петербург, что следовало бы по закону, но чего, конечно, просить не буду. Il faut garder son indépendance morale, en servant le pays avec fierté et désintéressement, comme je 1'ai toujours fait. Tu partage mes opinions, chère amie, de mon coeur compagne adorée de ma vie d'epreuves et de sacrifice20.
Ты видишь, что когда было можно, то я писал не скупо. Но теперь пройдет две или три недели, когда можно будет спокойно писать. Придется проводить дни на коне. Не посетуй за краткость или неразборчивость моих будущих писаний. Целую вас всех, милых сердцу, тысячекратно. Молитесь за русских воинов.
Твой неизменный друг и любящий муж Николай
 

№ 9
15 июня. Драча
 

Что такое Драча, где это, qu'est ce que c'est que cet endroit impossible et introuvable21, скажете вы, мои милые сердцу жинка и матушка, получая эти строки. -53- Румынская деревушка в котловине между оврагами на пространстве между Александриею и Турну-Магурели, верстах в 12-ти от Дуная и в 16-ти или 17-ти от Турну против Никополя, находящегося на турецкой стороне, вот где теперь наша Главная квартира — армии и императорская! Только что прибыл государь. Возвратились мы с бомбардирования никопольских укреплений, и устроился я в палатке на биваке. Тянет с вами побеседовать и продолжить мой дневник, поставляющий вас в известность о том, что со мною делается. Фельдъегерь, прибывший с государем, передал мне милейшие письма ваши от 9 июня. Благодарю матушку, что она тебя лечит и о твоем драгоценном здоровье мне сообщает, а тебя, друг мой Катя, благодарю за деревенские подробности, заключающиеся в письме, и в особенности за добрые вести о твоем здоровье, доказывающие, что ты меня не забываешь и матушку слушаешь. Детям признателен за их грамотки. У Леонида много непростительных ошибок. Между прочим, он везде без разбора ставит «ь». Мики письмо меня не удовлетворило, надеюсь получить лучше и пространнее.
В воскресенье был у обедни (в субботу также удалось попасть к всенощной). Служил Ксенофонт Яковлевич, а равно и молебен по случаю благополучного перехода через Дунай против Галаца и взятия Мачина. Дьякон артистически произнес многолетие императорскому дому и воинству русскому, а также вечную память павшим недавно воинам; многолетие императорскому дому было произнесено обыкновенным образом, затем вечную память низко, в мажорном тоне, с трепещущим от волнения голосом, и вслед за сим высоко, торжественно разразилось потрясающим образом многолетие победоносному христолюбивому русскому воинству. Никогда не случалось мне слышать в церкви подобных эффектных модуляций! Артист, да и только! Просто помолиться лучше, то есть сердечнее!
В 5 часов выехал я в Слатину по железной дороге в особом экстренном поезде, устроенном для Главной квартиры армии. Великий князь Николай Николаевич распускал слух, что сам поедет, а между тем полетел осматривать переправы, предоставив мне все удобства и свою собственную коляску. Я был старшим в поезде и сидел в отделении с Галлом (моим корпусным товарищем-глухарем) и А. И. Нелидовым. Кто бы думал, что судьба нас -54- доведет вместе по Румынии до Дуная! В поезде отправлялись и экипажи великого князя, предназначенные для нашей перевозки далее. В 2 часа ночи прибыли мы в Слатину. Начальник станции — поляк — оказался шпионом турок и накануне, узнав о заготовке почтовых лошадей для быстрого проезда государя и якобы главнокомандующего (который должен был приехать за сутки, но предоставил мне его заменить), скрылся, бежав в Сербию, чтобы известить наших противников, что все силы направляются на Никополь для переправы. Комендант и начальник телеграфа и военной почты генерал Стааль приняли нас очень приветливо, напоили чаем и рассадили по экипажам: всего было три коляски, фургон великокняжеский и две перекладные. Со мною поместился (совершенно наша круподерницкая коляска) Нелидов, а на козлах адъютант великого князя Андреев, славный малый. Во второй — Галл, адъютант великого князя Скалон и полковник Генерального штаба; в третьей коляске — директор канцелярии главнокомандующего, офицер Генерального штаба, обер, Миллер. На перекладных ехали с вещами Дмитрий, камердинер великого князя и Галла. В каждую повозку запряжены по две лошади в дышло (ямщики верхом) и четыре на уносе (спереди). Все это связано не хомутами, а легкими веревочками, вожжи от передней лошади намотаны на шею возницы или на седло. Ямщики — в разноцветной блестящей одежде, иные с ментиками за плечами, в старинных шляпах, с большим бичом, кричат, шумят, трещат бичом, управляя кое-как лошадьми, пущенными во всю прыть. Картина самая оригинальная, странная, переносящая мысленно на театральную суету! Мы полетели, и зачастую лошади путались, сворачивали в сторону или останавливались, заморившись от безумной езды. Повозку Галла проломили, наскакав сзади. Дмитрий вывалился вместе с вещами (я его лечил арникою, и на другой день он уже не жаловался). Таким образом летели мы около 90 верст. На дороге обогнали мы войска, идущие по тому же направлению.
Старые знакомые — Лошкарев (начальник дивизии) и Корф (командир Киевского полка гусарского) со мною толковали, обрадовавшись неожиданной встрече (оба были в корпусе при мне). На последней станции ямщик вместо того, чтобы поворотить от р. Ольты (мы ехали -55- вдоль левого берега) на Драчу, провез нас в Турну (9 верст лишних), что при жаре и желании поскорее доехать до главнокомандующего было неприятно. Но зато я, встретившись с Манвеловым (тоже старым приятелем, командиром 8-й кавалерийской дивизии), напился у него чая, осмотрел в трубу Никополь и близлежащие укрепления, а равно и приготовления к бомбардировке, которая должна была начаться через три часа после моего прибытия. Мой шестерик произвел сенсацию в городе (где много шпионов), и Манвелов мне пенял шуткою, «que mon arroi attirera à la ville quelques bombes dés le soir»22.
Расспросив о дороге и приняв меры, чтобы с государем не сделали того же на другой день, я вернулся вспять и затем направился в Драчу. Лошадей мне дали таких бойких и невыезженных, что, выехав со станции Сигар на шестерике, я постепенно отпрягал и бросал лошадей, бивших страшно задом. К Драче подъехал я уже на паре, а при спуске к Главной квартире должен был совсем бросить экипаж и придти к великому князю пешком вместе с Нелидовым и адъютантом. Галлу и директору канцелярии посчастливилось — их ямщики были молодцы и провезли прямо в Главную квартиру.
Великий князь принял меня очень благосклонно и сообщил о результате личных рекогносцировок и приводящихся в исполнение последних распоряжениях для перехода чрез Дунай. Экипажи мои, лошади с кучером, Христо с Иваном только что пришли походом чрез Александрию. Но так как на Руси, равно как и в Турции, личное присутствие много значит, то им отвели место низменное, около болота, что при сырости крайне неудобно, лучше сказать, вредно. Не желая задавать работу утомившимся людям, я остался до следующего дня на разбитом месте, но тотчас же выбрал другое — около Вердера, австрийского агента, и Меншикова, приказав перевести туда мой бивак в продолжение моего отсутствия на следующий день. Рядом с моею палаткою (двойная, дождь не пробил вчера, но довольно жарко в ней) помещается фургон, а в его палатке — мои люди, тут же самовар и -56- кухня (прислуга принуждена варить сама себе пищу). Лошади привязаны к фургону, коляске и к кольям, а обе верховые — перед самым входом в мою палатку.
Адад кушает травку, на меня поглядывает, вытягивает голову и тянется к входу в мою конуру походную. Он ржет, прося хлеба, и откликается на мой зов ночью. Не правда ли, поэтически? Когда после обеда и вечернего чая я улегся на походную кровать свою, воображение живо перенесло меня за 20 лет назад в киргизские степи*15. Говор бивака, ржание лошадей, русская брань, ночная сырость — вся обстановка напомнила мне молодость. Но силы уже не те, удаль не та и положение иное: я не начальник бивака, а чуть не последняя, седьмая, спица в колеснице. Спал я отлично, хотя падал дождь и фыркал под ухом Адад, меня и разбудили раза два.
Все меня принимают приветливо и выказывают большое внимание. Николай Николаевич обходится самым дружественным образом, напоминая часто при всех, что мой товарищ он с детства. На этих днях мы решительно переходим Дунай. Сегодня зашел я в Главную квартиру, чтобы справку получить. Великий князь лежал в кровати у себя в палатке и узнал мой голос в 20 шагах, тотчас кликнул: «Николай Павлович, иди сюда». На выражение моего удивления, что он мог узнать мой голос по первой фразе, сказанной вполголоса, великий князь ответил: «С детства твой голос врезался у меня в память, я его всегда и везде тотчас узнаю».
Во вторник встали мы в 5-м часу утра, отправили верховых лошадей и конвой вперед на высоту близ Турна — оттуда видны турецкая и наша позиции. Было сыро, даже очень. Многие поехали верхами за неимением коляски и достаточного числа лошадей. Je suis jusqu'à present le mieux fourni sous ce rapport23. Лошади мои очень удались. Я отправился в 6 часов утра вслед за главным начальником штаба в своей коляске. Во второй коляске, где сидел, между прочим, Николай Максимилианович, лошади зашалили в гору, и Лейхтенбергский пересел ко мне, прося довезти. Мы остановились в 14-ти верстах у кургана, господствующего над всей местностью, с которой действительно расстилается великолепный вид -57- на долину Дуная. Курган этот — в 6 верстах от никопольских батарей, все видно как на ладони. Курган этот сделался историческим, и два живописца срисовали со всех сторон.
С 7 часов утра до 11-ти смотрели мы на артиллерийскую дуэль между нашими и турками, подкрепленными двумя мониторами, которых тщетно наши моряки пытались уже неоднократно взорвать. Понтоны наши и мост должны быть введены в Дунай по р. Ольте. Турецкие укрепления как раз против устья. Надо сбить турецкие орудия, обессилить крепость, отогнать или запереть мониторы, чтобы иметь возможность устроить мост или даже провести понтоны и приступить к приготовлениям к переправе. Ночью храбрым морякам удалось провести 18 понтонов под носом у турок, они открыли огонь по строющимся у устья Ольты перед Турном батареям, и завязалась перестрелка по всей линии. В 11 часов прибыл государь с сыновьями и свитою по той же дороге, что и я. В 3 часа вернулись мы в лагерь. Завтра, 15 июня, нападение на мониторы и Никополь, а, может быть, и решительная переправа. Я — дежурным при государе. Момент весьма интересный.
 

15 июня
 

Сегодня великий день: войска русские форсировали переправу чрез Дунай в центре стратегической линии турок, разорвав ее на две части. Наши сделали важнейший шаг, обеспечивающий 50% успеха всей кампании. Ты припомнишь, что я всегда твердил, что необходимо сделать главную переправу в Систово, чтобы обойти все крепости, приблизиться сразу на 100 верст к Балканам и войти непосредственно в ту часть Болгарии, которая населена почти исключительно болгарами, и затем пройти чрез часть страны, пострадавшей от турок в прошедшем году*16 для охранения христианского населения и поднятия его духа. Я твердил это Обручеву три года тому назад, говорил и великому князю лично, разделявшему мое мнение. Но Главный штаб избрал Никополь — в 30 верстах выше, на устье р. Ольты, как пункт, в техническом отношении наиболее удобный. Понтоны деревянные готовились на этой реке, и подвоз осадной артиллерии до Слатины по железной дороге был удобный, нежели в -58- таком месте, как Систово, далеко отстоящем от железной дороги. Построили батареи (36 осадных орудий) около Турну и стали громить Никополь. 14-го сбили большую часть батарей турецких, а 15-го зажгли город выстрелами и принудили два турецких монитора прекратить борьбу, прижаться к берегу и дать себя окружить нашими заграждениями и минами. Таким образом, трудом всех наших моряков и сапер вся грозная Дунайская турецкая флотилия парализована и обессилена. Один только монитор (около Рущука) не попался в расставленные ловушки, разгуливает и может повредить нашим мостам (когда они построены будут) и наделать нам хлопот.
Помещением Главной квартиры в Драче, сосредоточением войск и приготовлениями к переправе, которых скрыть было нельзя, иностранцы и турки убедились, что Никополь будет местом нашей переправы. Они построили много укреплений против наших батарей и сосредоточили до 15 тыс. войска. Туда прибыл сам турецкий главнокомандующий, тогда как, по полученным сведениям, на излюбленном мною пункте (Систово) было всего 1 или 2 тыс.войска. Тогда великий князь, осмотрев лично местность, решился окончательно броситься чрез Дунай около Зимницы против Систово. Но решение это, мною заподозренное, держалось в величайшем секрете до того, что никто в свите не подозревал и что государь узнал лишь за два дня. Приказано было Драгомирову (начальник 14-й дивизии) попытаться переправиться там в ночь с 14-го на 15-е. В случае же неудачи предполагалось сделать переправу у Фламунда, несколько верст ниже Турна, в течение 15-го числа. Для этого предназначался 9-й корпус Криденера. Как для той, так и для другой переправы необходимо было провесть понтоны из Ольты в Дунай под носом турецких укреплений и войск в Никополе. В ночь с 13-го на 14-е удалось провести одну часть, а в ночь с 14-го на 15-е — другую.
В течение бомбардирования турецкая артиллерия была значительно ослаблена. 15-го утром все были в тревожном ожидании. Государь и великий князь Николай Николаевич почти не спали от ожидания. Мне мешали спать ветер и сырость. С 4-х часов мы поднялись, в 6 часов поехали на позицию. Князя Имеретинского и Голицына (твоего знакомого флигель-адъютанта, сына Луизы Трофимовны) государь послал в Зимницу, а -59- потом туда же отправил князя Долгорукова (приятеля Анны Матвеевны) с Баттенбергом, сыном принца Александра Гессенского. Все они прибыли слишком поздно. В 2 часа ночи отправился наш первый эшелон (12 рот) на 150 понтонах. Волынский полк (бывший в голове) причалил благополучно, ибо 3-х тыс. турецкий отряд, бывший у Систова, заметил приближение нашей флотилии (которая должна была проходить вдоль берега, занятого турками), шедшей по течению, лишь за четверть часа до высадки. Началась перестрелка с турецкой стороны. Стрелки их засели по крутизне в кустарнике. Открыли огонь две батареи, одна — в 5 орудий большого калибра из Систова, другая с горы на правом фланге турецкого расположения. У нас выдвинули несколько батарей на остров, на который предварительно устроен был мост.
Когда второй раз повезли войска, турки уже изготовились и встретили убийственным огнем. Несколько понтонов потонуло или повреждено, причем утонули два орудия горные, батарейный командир, два офицера артиллерии (один гвардейский, премилый и мне лично знакомый) и много нижних чинов. Но вообще переправа производилась в удивительном порядке, блистательно и с неимоверною быстротою, чему обязаны главнейше распорядительности генерала Рихтера, получившего Георгиевский крест на шею, и усердию войск, рвавшихся за Дунай. Тысячу эпизодов, характеризующих великолепные качества русского солдата, хотелось бы рассказать, но нет возможности. Гвардейская рота, составленная из всех полков и бывшая во 2-ом эшелоне, сильно пострадала. Ей пришлось попасть под крутизну, с которой били на выбор турки, засевшие в каждом кусте. Наши солдатики повыскакивали с понтонов и без выстрела с криком «ура!» карабкались и штыками кололи турок, стрелявших отлично и защищавшихся упорно, храбро. Один унтер-офицер Павловского полка только заколол семь турок в глазах всех своих товарищей, прежде чем был ранен и отправлен в лазарет. Флигель-адъютанта Озерова, начальника гвардейского отряда, ранили пулею в ногу довольно опасно. Камердинер его, служивший 25 лет, непременно захотел находиться при нем безотлучно и получил пулю прямо в грудь, но спасен каучуковою подушкою, которую нес на груди под платьем для барина! -60-
Второму эшелону пришлось труднее других, потому что по мере подвоза войск перевес численный переходил на нашу сторону. Позиция турок была удивительно пересеченная и трудная для наступающего. Они долго не отступали ни на шаг за оврагом, перед городом, в виноградниках. При опросе пленных, которых взято всего 10 чел., потому что наши стали колоть беспощадно, когда увидели, что раненые турки пытались убить санитаров, носивших красный крест на руке и подходивших к ним для помощи, оказалось, что мы имели дело с 6-ю батальонами низама Константинопольского корпуса (гвардейского) и полевою батареею, проходившими из Рущука в Никополь и обратно для наблюдения за Дунаем и подкрепившими слабый гарнизон Систова. Турки лишь в 3-м часу пополудни стали отступать в горы по направлению к Тырнову и Рущуку. Преследовать было нельзя, ибо войска устали, не ели 24 часа, и не было кавалерии.
Вслед за дивизиею Драгомирова стали перевозить дивизию Святополк-Мирского и стрелковую бригаду, так что к вечеру весь корпус Радецкого был уже за Дунаем. Известие о том, что наши окончательно утвердились на высотах, господствующих над Систовом, и что город брошен турками, доставлено при начале обеда у государя (в 6 час.)*17. Принес телеграмму адъютант великого князя (Николай Николаевич обедал у государя и я как дежурный) Скалон. Ты можешь себе представить общий восторг. У всех навернулись слезы, все вскочили и крикнули за государем «ура!». Лицо царя просияло. Умилительно было смотреть на доброго, расстроганного государя, одерживающего победы, которые он всячески старался избежать по врожденному миролюбию. Великий князь главнокомандующий получил тут же Георгия 2-й степени. Царь сам надел на него знаки. Возбуждение общее все росло. Когда узнали в Главной квартире армии, адъютанты и офицеры прибежали к домику, в котором был государь, и крики «ура!» распространились по всему лагерю. Стали качать главнокомандующего, потом качали государя. Его величество со всеми нами проводил великого князя до его ставки. Оба брата были глубоко расстроганы, целовались. Николай Николаевич говорил государю, что рано, не давай еще, дай разбить окончательно турок и пр. Конвой и даже прислуга пришли в совершенный 61- азарт. Всё кричало «ура!» и кидало шапки на воздух. Минуты незабвенные!
Сын Николая Николаевича переправился за Дунай вместе с начальником дивизии (кажется, с 3-м эшелоном), стоял под гранатами и пулями, вел себя молодцом, по отзыву всех, и получил Георгия (офицерский крест 4-й ст.).
Было приказано переводить Главную квартиру в Зимницу. Мы поднялись 16-го в 4 часа утра и в 6 час. утра двинулись. Переход был в 32 версты по песку и среди ужасающей пыли, поднятой войсками с обозами, спешившими на переправу. Тут пришлось мне оценить мою легкую коляску и купленных в Киеве лошадей. Государь и ближайшая свита отправились в колясках на почтовых осматривать по дороге госпитали (до 800 чел. раненых). Остальным пришлось тащиться верхом, то есть тем, у которых была пара упряжных в повозке. В том числе был князь Меншиков. Я сел в коляску с Дмитрием и преспокойно прибыл в Зимницу за час до государя. Все удивились моему появлению. Мы избегнули страшной пыли, которую пришлось бы глотать, если бы я ехал за государем. Товарищи трунят, что я переехал, как помещик, из деревни в деревню сам по себе. Глаза принуждают меня лишиться многих интересных зрелищ, сопряженных с неимоверною пылью. Но, благодаря Бога, я до сих пор избежал воспаления и даже раздражения, тогда как у здоровых глаза болят. Таким только образом сохраняю себя в строю и действии. Иначе пришлось бы где-нибудь отстать, отказавшись от дальнейших похождений военных.
16-го утром был переполох на переправе, которую пришлось временно приостановить: стали приближаться со стороны Рущука мониторы турецкие. Теперь сделаны новые заграждения, и поставлена на острове 5-ти орудийная батарея для обстреливания подступа будущего моста. Место переправы от крутого берега Дуная, на котором расположена Зимница и бивак Главной квартиры, на 6 верст отстоит. Местность, как бы созданная для живописи. Картина, оживленная движущимися массами войск, великолепна.
В час пополудни государь внезапно сел на лошадь и поскакал к переправе. Дежурные и лишь немногие лица, которым дали казенных или казачьих лошадей, поспели за ним с конвоем среди ужасающей пыли. Государь -62- здоровался с войсками, обгоняя их. «Ура!» гремело неумолкаемо.
Царь сел на понтон и, буксируем катером паровым, переправился на ту сторону, где был встречен Драгомировым и Радецким. Главнокомандующий был на переправе. Государь осматривал подробно поле сражения и поехал верхом в Систов. Войска стояли шпалерами от самой переправы до города. Энтузиазма, криков восторженных войска при виде царя и главнокомандующего описать невозможно.
В городе прием был великолепный. Жители с духовенством и хоругвями в голове встретили царя, кричали «ура!», «живио!», бросались целовать руки, ноги. Болгары выбили окна в мечетях, разбросали листки Корана и разграбили лавки мусульман, оставивших поголовно город. Еще накануне — по уходе низама — турки-жители, принимавшие участие в битве (найдены даже две женщины между сражавшимися-убитыми), пытались зажечь город и, засев в виноградниках, стреляли по одиночным офицерам и солдатам.
Государь отправился в собор, где восторг жителей еще усилился. При виде русского царя, «освободившего их от турок» и набожно приложившегося к Евангелию, болгары стали кричать «ура!» и ...аплодировали, к величайшему смущению наших. Великих князей, генералов, офицеров и солдатиков осыпают цветами и угощают вином и живностью. Государь вернулся из Систова прямо к переправе и оттуда в коляске на бивак около 7½ часов пополудни. У нас уже 40 тыс. войска за Дунаем, и мост, вероятно, будет готов завтра.
17-го я опять дежурный. Погода жаркая. У наших ног в рукаве Дуная купают тысячи лошадей. Всадники раздеты догола и тоже обмываются. Подальше тянутся зигзагом войска, артиллерия и обозы к продолжающейся переправе. Пехота и артиллерия перевозятся пароходом, буксирующим баржи, а понтоны обращены на мостовое устройство. Задерживает одна настилка, которую подвозят. Как только мост будет исправен, двинут казачью дивизию Скобелева и две кавалерийские дивизии (Манвелова и Лошкарева). Турки пропустили минуту, чтобы попытаться опрокинуть переправившиеся войска. Ожидали подхода войск турецких из Рущука, но они ограничились переходом войск туда из Никополя, покинутого, кажется, -63- обороняющимися. Теперь желательно двинуть легкие отряды как можно скорее в Балканы и захватить перевалы, а также охватить как можно больше Болгарии для ограждения от турецкого мщения и неистовств.
Стоянка здесь сухая. Ночью спали отлично. Погода жаркая, но в палатке моей, раскинутой под деревом, сносно. Если бы не пыль, все бы хорошо. На затылке и голове сыпь не прошла, но в том же положении. Глаза в удовлетворительном состоянии. Вчера, напившись чаю в 5 час. утра (даже ранее), я отобедал лишь в 10 час. вечера (за так называемым гофмаршальским столом*18). В 5 час. пополудни Дмитрий успел сделать из весьма мутной воды Дунайского рукава чаю. Можно бы и кормить нас хорошо или нам предоставить кормиться удовлетворительно. Но в Главной квартире, действующей на все местные продукты, как саранча, нет распорядительности.
Все сегодня высыпаются, а я встал, как обыкновенно, в 5-м часу. Лошади фыркают, прислуга лагерная шумит, и мухи докучают. Спать отвык при подобных обстоятельствах, разве устанешь, а я вовсе не устаю еще, что дальше будет? Был я в бараках и палатках Красного Креста. Умилительно смотреть, как сестры ходят за ранеными, а равно как эти несчастные весело и бодро переносят страдания.
Сейчас отправляется фельдъегерь, а мы едем на торжественный молебен. Ждем сегодня писем от вас, давненько уже не получали, не то, что в Плоешти. Целую твои ручки и ручки добрейшей матушки.
Черкасский здесь, но я должен сказать, что неудовольствие против него за деспотизм и бюрократизм, а равно и чиновничью спесь — всеобщее. Консула, отданные в его распоряжение, и чиновники хотят подавать в отставку, а служащие в Красном Кресте приходят в отчаяние. Вот вам и либерал.
Обнимаю и благословляю деток. Сообщи вести обо мне батюшке. Не знаю, успею ли написать ему. Смотрю на ваши фотографии и целую их. Твой любящий муженек и вернейший друг Николай
Пометь письмо мое № 6 9 июня. -64-
 

№ 10
20 июня. Зимница, бивак на берегу Дуная
 

Третьего дня прибыл фельдъегерь и в первый раз, добрейшая жинка моя, не привез ни строчки от тебя. Не иметь вести из Круподерницы тяжело. Я утешился тем, что вытащил из портфеля фотографии ваши, посмотрел на них, поцеловал, помолился и снова уложил в футляр. Письмо твое, доставленное в Драчу тоже вытащил я, перечитал, поцеловал много раз, сохранившее, как мне показалось, благоухание, и успокоился, поручив вас Богу.
Возвращаюсь к дневнику моему, дающему тебе отчет обо всем, со мною случающемся. Ты припомнишь, что я был дежурным 17-го и отправился за несколько минут пред государем в лагерь 12-го армейского корпуса (Ванновского), расположенный в полутора верстах от нашего бивака. Адад отлично исполнил свою обязанность в свите государя и не пугался ничего. После обеда войск, построенных четырехугольником (тут был весь корпус, Болгарская бригада, казаки и гвардейская рота, участвовавшая в бою и возвратившаяся из Систово накануне), сняли шапки, слезли с лошадей и подошли к возвышенности (почти в середине каре войскового), на которой находилось все армейское духовенство и хор певчих, составленный из офицеров. Служили молебен стройно, благолепно. Пение было очень приятное, несколько протяжное, монастырский напев, но голоса чудесные, в особенности тенор. Зрелище умилительное, величественное. Солнце пекло, несмотря на то, что был уже 4-й час пополудни, и освещало Дунай с противоположным берегом и г. Систовом. Все молились с царем, имея под ногами Дунай и перед глазами поле сражения, обагренное русскою кровью. Пропели многолетие царскому дому и войску; все преклонили колена, когда читали молитву, сочиненную по поводу войны настоящей, и потом, когда провозгласили вечную память павшим в последнем деле за царя, отечество и угнетенных православных братии наших. Затем государь раздал ордена — св. Александра Невского князю Массальскому, начальнику артиллерии, св. Станислава 1-й ст. (оба с мечами) — Левицкому, помощнику начальника штаба, Владимира 4-й ст. — оставшемуся -65- после Озерова командиру гвардейской роты. Подвинулись в это время к кургану. Государь благодарил гвардейцев за доблесть и вызвал 7 человек (из них трое раненых, оставшихся во фронте, и один вольноопределяющийся финляндец барон Бруннер), наиболее выказавших мужество и самоотвержение (по указанию товарищей). Царь передавал собственноручно новым кавалерам, громко вызываемым из фронта главнокомандующим, ордена, целовал их и благодарил. Замечательны были выражения лиц и осанка украшенных знаками военного ордена. После того все 7 гвардейцев со св. Георгием на груди поставлены были рядом на кургане, а перед ними главнокомандующий, Непокойчицкий и Николай Николаевич (младший). Государь скомандовал «на караул» новым георгиевским кавалерам и закричал «ура!», махая шапкою, что тотчас же было подхвачено всею массою войск. Государь и Николай Николаевич прослезились и обнялись, а главнокомандующий закричал, как только затихли возгласы, «ура! государю императору». Все шапки полетели вверх, и глотки осипли от оглушительного «ура!». Государь обратился ко мне и сказал: «Ты как дежурный отправляйся на другую сторону Дуная, расскажи, что видел, скажи, что мы молились за победу, одержанную отсутствующими, и отдали честь им, как и присутствующим». Вместе с тем мне поручено было отвезти солдатские Георгиевские кресты в дивизию Драгомирова — первым двум полкам переправившимся — Волынскому и Минскому, по 5 знаков на роту, 3-му полку (Подольскому) — по 4, а 4-му (Житомирскому) по 3, а также горной артиллерии, пластунам и стрелкам, участвовавшим в деле.
Я тотчас отправился с радостью, тем более, что мне передали известие, что замечено приближение турецкой колонны к Систову со стороны Никополя, и мне интересно было видеть первый занятый нами город, в котором осталось до 12 тыс. болгар. Мне дали двух линейных казаков из конвоя для сопровождения, и я забежал к себе в палатку, чтобы переодеть китель, заменив его сюртуком, ввиду нависшей тучи, предвещавшей бурю и дождь. Если бы я мог тотчас бы уехать, я доехал бы до Систова засветло (6 верст до переправы и потом верст 7 по горам до города) и до бури, но постоянное российское зло — канцелярия — и тут испортило мне дело. Списки частей -66- и ордена не были готовы, и мне пришлось более полутора часов киснуть в Главной квартире армии. Если бы впредь знать, что так долго продолжатся бюрократические приемы, то мог бы я что-нибудь поесть (хотя в Зимнице достать съедомое трудно), а то пришлось мне отправляться на голодуху. Верхом с адъютантом великого князя Орловым и линейными казаками доехал до переправы и собирался переправляться с лошадьми на пароме, но тут новая препона: на переправе генерал Рихтер заявил мне, что вследствие поднявшегося сильного верхового ветра и сильнейшего течения он обязан прекратить перевозку лошадей и не может меня пропустить, что паром может отнести далеко к части берега, занятой еще турками. Я не настаивал, но пришлось подчиниться и оставить Адада с казаком на нашем берегу.
Так как пешком идти по горам до города, по виноградникам (где еще до сих пор скрываются одиночки-турки, стреляющие по отдельным людям) было медленно и трудно, то я согласился на обязательное предложение генерала Рихтера дать мне понтонную лодку до самого города, причем мне обещано, что я в полтора часа или даже в час туда доберусь. В ту минуту, когда я входил в понтон, я увидел на берегу Черкасского, которого со свитою отказывались перевозить, чтобы не задержать переправы войск, а далее князя Церетелева, ехавшего на ту сторону для принятия участия в рекогносцировке, порученной молодому Скобелеву (кстати сказано, последний переехал из удальства Дунай верхом и ходил в штыки волонтером с Минским полком). Оба попросились ко мне, и я согласился. Вот встреча — на песчаном острове Дуная!
Вместо часа мы проплыли более 2-х ради противных ветра и течения. Гребцами были уральцы, знавшие меня по репутации и объявившие вместе с провожавшим меня по охоте сотником, что если тонуть придется, то они меня непременно вытащат. Вообще все части и чины, как только назовешься, выказывают мне наперерыв внимание и сочувствие.
Плывя вдоль берега турецкого, уже в сумерках заметил я солдатиков, спустившихся с кручи к воде. «Не волынцы ли, не минцы ребята?» — крикнул я с лодки. «Точно так», — был радостный ответ. Я тотчас ответил: «Жаль, ребята, что не могу за темнотою добраться и рассмотреть таких молодцов. Везу от государя императора -67- Георгиевские кресты вам». «Ура!» было мне ответом. Скоро и на круче подхватили. Впотьмах было что-то фантастическое в этом победоносном клике. Гребцы выбились из сил, и мы до пристани добраться не могли, а потому высадились у первой дороги, спускавшейся с кручи. (Прости, что среди бивачного шума и неурядицы я перепутал страницы предыдущего листка, но римские цифры на страницах помогут тебе выпутаться).
Живописная, но крутая дорожка вела в турецкий квартал. Подъем был тяжелый, и мои спутники не раз просили остановиться, чтобы перевести дух, а я — плохой ходок, как ты знаешь — побуждаемый чувством исполнения обязанности шел прытче всех. Мы долго бродили по опустелым улицам города. В мечетях и домах тур[ецких] все окна были выбиты, листки Корана разметаны по улицам, а вещи растасканы болгарами тотчас после бегства мусульманского населения. Это — радикальное разрешение вопроса о Болгарии. Болгары мстили своим угнетателям, пользуясь тем, что мы еще не приняли в свои руки управление. Наших офицеров и солдатиков приняли они как избавителей и старались навязать им подарки предметами, якобы оставленными турками.
Желательно, чтобы войска наши скорее удалились из города, могущего произвести деморализующее влияние на героев переправы. Теперь приняты меры для водворения порядка, назначен комендант, жителям предоставлено выбрать членов управления и судов и пр. В городе открыты значительные продовольственные склады, брошенные турецкой администрацией, одной кукурузы принято в наши руки более чем на 1 млн. фр.
Мы спрашивали все встречные блуждающие тени, чтобы найти дом, где помещается корпусный штаб Радецкого и дивизионное командование Драгомирова. Оказалось, что корпусный командир, встревоженный известием о подступлении к Систову со стороны Никополя турецкого отряда, отправился с начальником штаба и двумя казаками на пригорки, лежащие близ переправы, отыскивать 35-ю дивизию, чтобы перевести ее на высоты на Тырновскую дорогу. Одной сотни казаков было недостаточно для разъездов, и наша пехота морилась постоянными ожиданиями появления турок, не видя перед собою дальше ружейного или пушечного выстрела. В 11-м часу добрался я до Драгомирова, которого хозяин-болгарин -68- угощал ужином. Будучи утомлен ходьбою и не обедав в этот день, я с удовольствием воспользовался болгарским угощением. Приехал офицер с аванпостов и сообщил, что стрелковый батальон, высланный из города для рекогносцировки, встретил 4 турецкие батареи с 12-ю орудиями и 800 всадников. Войска эти заняли отличную позицию в 7 верстах от Систова, а батальоны наши отошли на нашу позицию, занятую 2-ю бригадою 14-й дивизии и стрелковою бригадою на кряже, господствующем над городом в полуверсте от него.
Все ожидали ночной тревоги. Оставив Черкасского и Церетелева у Драгомирова, я снова отправился искать Радецкого и долго бродил впотьмах с позиции на позицию. J'ai trouvé scandaleux que, dans un moment où les Turcs avaient l'air de s'approcher de nos positions, personne ne savait où se trouvait Ie commandant du corps. Le lendemain j'ai signalé au grand due les inconvéniens de ce relâchement. II est allé lui-même de 1'autre côte pour mettre bon ordre et redonner du ton à ceux qui avaient la faiblesse de vouloir se reposer sur des lauriers facilement acquis24.
Поднялась с 11 час. вечера настоящая буря, и пыль ужасная порошила мне глаза. Впотьмах не мог я надеть очков и думал — сразу попаду в инвалиды, потому что глаза разболятся. При нормальном положении вещей так и было бы. Но ты знаешь мою натуру: я старика тряхнул, и даже глаза не посмели покраснеть. Естественно, что от бессонной ночи, ветра и пыли они были несколько раздражены, но в полдень ничего уже заметно не было, и я даже к aсon. не прибегал.
Около часу ночи я решился прекратить поиски и подождать до рассвета в корпусной штаб-квартире возвращения корпусного командира. Тут, как и в доме, занимаемом Драгомировым, болгаре пришли в восторг, как только услышали мою фамилию. «Он за нас страдал 10 лет в Константинополе от турок, греков*19 и иностранцев, -69- ведь его голова (мне это было неизвестно) оценена турками в 1000 ливров. Если турки узнают, что в Систове ночует, непременно нападут, чтобы захватить. После царя Александра генерал Игнатьев — наш освободитель», — говорили болгары при наших офицерах и бросались целовать у меня руки. Тотчас мне отвели комнату, и я с адъютантом главнокомандующего Орловым и казаком конвойным, сняв сапоги, растянулся на диване. До 3-х часов мог я лишь поспать. При первом мерцании света я встал, подняв моих спутников, и, удостоверившись, что корпусного командира не нашли даже казаки, посланные с донесением с позиции, я отправился к Драгомирову, передал ему кресты, слова государя, расспросил о положении вещей и отправился к Дунаю снова пешком (мне пришлось разбудить Драгомирова). На понтоне по течению я быстро долетел до строющегося моста, где нашел Адада, и вернулся в 7-м часу в свою палатку. Оказалось, что ночью буря разметала до 30 понтонов, причем многие потонули, мост попортило, задержало окончание переправы на сутки. Единственный пароход, находящийся в распоряжении нашем, отправился собирать разбросанные и увлеченные течением понтоны. Великий князь Алексей Александрович, посланный на мост ночью, [получил] от начальника переправы генерала Рихтера заявление опасения, что «потопили нашего посла генерала Игнатьева, так как погода была ужасная, понтоны без якоря, и могло разбить его или унести».
В 9-м часу, как только проснулись, я доложил главнокомандующему мои впечатления, выставив на вид, что в политическом положении пагубно оставлять войска около Систово. У них нет ротного обоза, патронных ящиков и, в особенности, кавалерии, без которой ничего предпринять нельзя. Притом пехота съела свои последние сухари и тронуться далее не может.
Государь принял меня за своим чаем при всех великих князьях, благодарил весьма милостиво, даже извинялся многократно, что подверг меня буре и пешему хождению ночью. Со свойственной ему мягкостью и деликатностью он меня обласкал в полном смысле слова, заметив: «Тебе, однако ж, здорово похудеть; дипломату пришлось в передрягу попасть и старину вспомнить». Я ответил, что государь напрасно беспокоится, я — военный, старину тряхнул и готов в огонь и в воду. Меня одно -70- стесняет — глаза. Иначе — между нами сказано — я чувствую, что всех молодых за пояс заткнул бы. Меня тешит, что по неизвестной причине в войсках многие в этом убеждены. Ежедневно случается мне слышать от офицеров, мне незнакомых, что передовой отряд дадут мне, что тогда все отлично пойдет, и прочие комплименты, доказывающие, что меня знают за отважного и верного слугу отечества. Больше мне ничего не нужно. Jusqu'à présent je ne fais pas triste figure à l'armee comme bien d'autres25.
Говорят, что государь скоро вернется. Но полагаю, что нас или, по крайней мере, меня оставят в армии,
Обнимаю вас тысячекратно, благословляю детей. Целую ручки у матушки. Мост готов, обозы пошли, кавалерия тронется сегодня. Завтра двинемся в Балканы. Ура! Я сегодня дежурный.
Шувалов опять хотел нас запугать. Но мне поручено составить редакцию вместе с Гамбургером, которая нас бы высвободила. Вообще я здоров совершенно, но с затылка еще некрасив. Твой любящий муж и вернейший друг Николай

 

Примечания

 

1. Не хочу проявлять слабость и поддаваться напрасным эмоциям, испытываемым нами обоими (фр.).
2. Это — последний предмет, который ты, моя милая, держала в руках и который занимал твое внимание (фр.).
3. Ниспосланного Провидением (фр.).
4. Здесь и далее названия гомеопатических лекарств не раскрываются.
5. И. Н. Толстой.
6. Мы счастливо отделались (фр.).
7. Совсем интимно (фр.).
8. Что он целиком выбит из колеи (фр.).
9. Это письмецо было настоящим утешением для моего сердца (фр.).
10. Бодр духом (англ.).
11. М. А. Хитрово.
12. Который имел неплохой вид (фр.).
13. До меня доходят некоторые сведения о подготовке (фр.).
14. Военная партия (фр.).
15. События ускоряются (фр.).
16. Я был глубоко тронут любезным вниманием, которое ты проявила, обозначив место и время, когда ты писала мне эти строки, исходившие непосредственно от сердца и обращенные ко мне (фр.).
17. Здесь все окончено, мы в Мачине, блестящий успех. Завтра буду в Бухаресте (фр.).
18. Вы явно принадлежите к военной партии. Нас теперь не хотят слушать, но пройдет некоторое время, и положение изменится. Когда тиф и лихорадка будут истреблять нашу храбрую армию, когда погибнут 40 или 50 тысяч человек и когда увидят, что не так легко, как думали, решать политические проблемы силой, то скажут, что мы были правы, будут просить нас уладить дела, остановить кровопролитие и заключить любое перемирие, чтобы все закончить! (фр.).
19. Что позорно и подло спекулировать на несчастьях родины, и советовал не говорить об этом громко, ибо если народ или русские солдаты услышат, то забросают их камнями (фр.).
20. Надо сохранить свое лицо, бескорыстно служа родине, как я делал это всегда. Ты разделяешь мои взгляды, дорогой друг, обожаемая, милая сердцу спутница моей жизни во всех ее испытаниях и жертвах (фр.).
21. Что это за неизвестное место? (фр.).
22. Что мой приезд навлечет вечером на город несколько бомб (фр.).
23. Я до сих пор в этом отношении снабжен лучше (фр.).
24. Я нашел возмутительным, что в момент, когда были видны приближающиеся к нашим позициям турки, никто не знал, где находился командир корпуса. На следующий день я доложил великому князю о непозволительности подобного положения. Он сам поехал на другой берег, чтобы навести порядок и дать нагоняй тем, кто хотел почивать на легко доставшихся лаврах (фр.).
25. До сих пор я не принимал грустного вида, как многие другие в армии (фр.).

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU