УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Купцова И.В. «Совестно быть на войне человеку постороннему, не имеющему в пребывании там необходимости»

// Военно-исторический журнал. 2004. №9. С.29-34.

 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru

 

Первая мировая война – одно из ключевых событий мировой истории. Это в полной мере осознавали ее современники. Так, А.А. Ахматова считала, что «XX век начался осенью 1914 г. вместе с войной. Календарные даты значения не имеют»{1}.
Выполняя свой
гражданский долг, многие россияне ушли на фронт, были среди них и известные Представители художественной интеллигенции. По способу пребывания художественной интеллигенции на театре военных действий можно выделить три группы: «добровольцы», «призывники» и «командированные».
Восприятие войны
и социальное поведение представителей каждой из этих групп имели свою специфику.
С первых дней многие деятели литературы и искусства выразили желание отправиться на фронт. Показательно их взволнованное и бодрое настроение. А.И. Куприн вспоминал: «Я совсем не ожидал, что меня так взволнует и оживит простое,
казалось бы, но непривычное дело – надеть мундир. Однако я пережил такое же волнение, как когда-то давно, перед производством в офицеры. Я вновь переживаю давным-давно прошедшее и чувствую себя молодым и бодрым»{2}. Барон Н.Н. Врангель говорил о том же: «Странное дело, но, гуляя вот уже два дня в высоких "черного товара" сапогах и солдатской шинели, подвязав к поясу шашку (тупую) и кобуру от револьвера – так полагается по форме, – я начинаю чувствовать, что и моя душа будет скоро "в высоких сапогах"!»{3}. Видимо, многими «добровольцами» кроме чувства долга перед Родиной двигало простое любопытство, граничащее иногда с авантюризмом. Л.Н. Андреев в письме к брату на фронт писал: «Ужасно это любопытно – посидеть вот так в окопах. Скажу по правде, что если бы не мама, я попробовал бы, полечившись, повоевать, говорю серьезно и с сознанием. Если боюсь чего, так единственно своей чувствительности, слишком остро все воспринимаю»{4}.
Настроения этой группы художественной интеллигенции из числа «добровольцев» отражены в «Записках кавалериста» Н.С. Гумилева, написанных в 1915 году. Он был зачислен в эскадрон лейб-гвардии Уланского полка 24 августа 1914 года, стал вольноопределяющимся, разведчиком конного взвода. Отдельные главы «Записок» периодически отсылались им в петроградскую газету «Биржевые ведомости». Первая публикация увидела свет 3 февраля 1915 года, последняя – в январе 1916-го.
Для Николая Гумилева был ха­рактерен взгляд на военную действительность через призму художественного восприятия: в «Записках» налицо романтизация войны. Темные ее стороны отступали на второй план, на первый же выходили приключения самого автора. Любой знак войны вызывал у него ассоциации: враг – матерый волк, засада – охота, разведка – игра в палочку-воровочку, германцы – карлики и колокольни. «Дивное зрелище – наступление нашей пехоты... Не верилось, что это отдельные люди, скорее это был цельный организм, существо бесконечно сильнее и страшнее динотериумов и плезиозавров»{5}. Нередко автор сравнивал войну с игрой: «Там то же затаенное дыхание, то же веселое сознание опасности, то же инстинктивное умение подкрадываться и прятаться. И почти забываешь, что здесь, вместо смеющихся глаз хорошенькой девушки, товарища по игре, можешь встретить лишь острый и холодный, направленный на тебя штык»{6}. Встречались и ассоциации с охотой: «Мое внимание привлекла куча соломы, в которой я инстинктом охотника угадывал
-29- что-то для меня интересное. Это враг, столкновение неизбежно. Во мне лишь одна мысль, живая и могучая, как страсть, как бешенство, как экстаз: я его или он меня. Только на охоте за крупными зверьми, леопардами, буйволами я испытал то же чувство, когда тревога за себя вдруг сменяется боязнью упустить великолепную добычу»{7}. Даже материальные трудности и неудобства военного быта воспринимались как декорации игры: «О, низкие, душные халупы, где под кроватью кудахтают куры, а под столом поселился баран; о, чай! Который можно пить только с сахаром вприкуску, но зато никак не меньше шести стаканов; о, свежая солома! Расстеленная для спанья по всему полу, – никогда ни о каком комфорте не мечтается с такой жадностью, как о вас!»{8}. Такое игровое, поверхностное восприятие войны, несколько оторванное от действительности, как правило, не могло долго продолжаться. Как только пропадала новизна ощущений, притуплялась и острота их восприятия. Кроме того, игровое поведение ценно именно своей непродолжительностью. Уже в 1915 году Н.С. Гумилев попросил перевести его на другой фронт – Салоникский, на который ему так и не удалось добраться. Важно отметить, что игровое поведение не мешало ему достойно выполнять свой воинский долг. За мужество Николай Гумилев был награжден Георгиевским крестом{9}.
Итак, особенностью восприятия войны «добровольцами» были: романтизация и эстетизация войны, героизация своего личного участия, доминирование игрового поведения.
Вторую группу оказавшихся на
фронте представителей художественной интеллигенции условно можно обозначить как «призывники». Были мобилизованы: А.Б. Гольденвейзер, С.А. Есенин, И.С. Ефимов, Н.Н. Купреянов, М.Ф. Ларионов, П.В. Митурич, Н.Я. Мясковский, А.Н. Скрябин, В.В. Хлебников, Г.Б. Якулов и др. Они оказались на фронте не добровольно, а выполняя свой гражданский долг. С этим, видимо, связана внутренняя борьба между чувством долга, осознанием необходимости идти на фронт и ясным пониманием, что служба неминуемо приведет к вынужденному отказу от привычного уклада жизни, окружения. Так, поговорив с неким вольноопределяющимся и узнав все усло­вия службы, А.А. Блок в одном из писем к матери писал: «Из подобных его рассказов я увидел, что я туда не пойду... Что предпринять, я не знаю; знаю одно, что переме­нить штатское состояние на военное едва ли в моих силах»{10}. От варианта полного уклонения от службы поэт отказался и после долгих проволочек с помощью друзей был зачислен в Организацию земских и городских союзов в звании табельщика 13-й строительной дружины.
Бытовые условия пребывания на фронте, финансовое положение зависели от занимавшейся должности, звания, места дислокации. Так, артисты императорских театров, призванные из запаса на военную службу, получали жалованье в размере пенсии{11}. Профессор консерватории Н.Я. Мясковский продолжал получать жалованье и за службу 100 рублей, 30 из которых тратил на дом и стол{12}. А.А. Блок имел жалованье 50 рублей в месяц{13}. Доходы и даже общественное положение некоторых -30- знаменитых артистов не изменились. Так, призванный поручиком в ополчение Л.В. Собинов постоянно получал разрешения на совершение гастрольных поездок по стране и выступал в благотворительных концертах даже в штатском платье{14}.
В отличие от романтизации войны, характерной для «добровольцев», в группе «призывников» мы видим более сдержанное к ней отношение. Ими двигало в первую очередь чувство долга. Служба и пребывание на фронте воспринимались как обязанность. В их впечатлениях большое место занимали негативные оценки. Н.Я. Мясковский жаловался на «житье в грязной чухонской избе без всяких удобств»{15}. В.Б. Шкловский – на одежду: «Фронт одевали серо. Не хватало сукна, и шинели делались из бумажной материи, подбитой ватой, штаны были ватные, стеганые, все 2 и 3 сорта»{16}. А.А. Блок – на шумные компании: «Все окружающие ссорятся, а по вечерам слишком часто происходят ужины «старших чинов штаба» и бессмысленное сидение их в гостиной»{17}. Более все­го волновала поэтов, писателей и музыкантов невозможность продолжать заниматься творчеством. Н.Я. Мясковский в письмах с фронта отмечал: «А в общем, я все-таки скучаю, все больше и больше хочу заниматься настоящим делом. Все отвлечения, как я твердо и непоколебимо убедился, только вредны: искусство требует полного себе посвящения и не допускает перерыва в работе – мозги ржавеют и аппарат начина­ет хуже функционировать, грубеет слух, так что если я вернусь, многое придется начинать хоть и не с начала, то во всяком случае от печки»{18}. А.А. Блок в письме к матери сетовал: «Мне скверно потому, главным образом, что страшно надоело все, хотелось бы, наконец, жить, а не существовать, и заняться делом»{19}. Многие представители художественной интеллигенции отмечали свою отчужденность от происходившего. В.В. Хлебников в письме к Н.И. Кульбину жаловался: «Опять ад перевоплощения поэта в лишенное разума животное, с которым говорят языком конюхов, а в виде ласки так затягивают пояс на животе, упираясь в него коленом, что спирает дыханье... где я становлюсь точкой встречи лучей ненависти, потому что я (другой), не толпа и не стадо»{20}. Н.Я. Мясковский еще в августе 1914 года замечал: «Я испытываю лишь чувство какой-то необъяснимой отчужденности ко всему происходящему, точно вся эта глупая животная, зверская возня происходит в совершенно другой плоскости»{21}.
У «призывников» хотя и реже, чем у «добровольцев», тем не менее встречались примеры игрового поведения. Для игры характерна театральность. «В одной из стычек на опушке леса, когда солдаты пошли цепью, Г.Б. Якулов, которого все солдаты безумно любили, медленно встает во весь рост, надевает свои неизменные перчатки (белые), берет стек и без оружия двигается на немецкие окопы. Он никого не звал за собой. Он уже не верил в победный конец... он просто не понимал чувства страха. Через миг он лежал с пробитым легким»{22}.
В целом же восприятие войны «призывниками» характеризовалось более реалистичным и даже прагматичным подходом – ее нужно принимать как данность, смириться с ней. Ответственно выполнять свои обязанности, ждать окончания войны и возвращения к привычному образу жизни.
Показательно, что представители художественной интеллигенции, призванные на фронт, даже в таких трудных условиях пытались по мере возможности заниматься своим профессиональным делом. Достаточно распространенной была ситуация, когда служившие в одном воинском подразделении артисты собирались и устраивали концерты. Об этом рассказали военные корреспонденты журнала «Рампа и жизнь»: «В одной версте от окопов стояла «летучка» 1 отряда, во время затишья там устраивали литературно-музыкальные вечера... Первым выступил артист В. Он разложил на столе дюжины две дров и начал из них выбивать всевозможные вариации... Затем появился борец – атлет. Следующим номером было пение; сестра милосердия, бывшая оперная певица, спела несколько арий из опер. Затем та же сестра с артистом В. исполняла дуэты. Хор «летучки» спел русские песни. Потом господин И. очень смешил публику своими комическими рассказами. Большой фурор произвел оркестр «летучки». В другом концерте программа состояла из разнообразных номеров: один штабс-капитан играл на скрипке под аккомпанемент рояля, артист имитировал Н.В. Плевицкую, прапорщики декламировали, затем было несколько номеров пения»{23}.
   Были даже случаи, когда на фронте создавались кружки. «В местечке Л. недалеко от фронта организовался кружок артистов,
призванных на войну и работающих в общественных организациях, под названием «Мозаика»{24}. Членов кружка часто приглашали для выступлений на передовых позициях. На фронте учли полезность разумных развлечений и стали устраивать на позициях спектакли и концерты. В 1917 году произошел переворот в организации таких мероприятий. На фронте началось создание трупп. Первая фронтовая труппа появилась в феврале 1917 года{25}. Согласно распоряжению военного министра командующий войсками Московского военного округа приказал всех военнослужащих артистов и служащих Московского Художественного театра прикомандировать к караульному батальону 56-го пехотного запасного полка и передать в распоряжение комиссара государственных театров поручика Л.В. Собинова{26}. В Петрограде все призванные артисты причислялись к составу 171-го пехотного полка. Всего в 1917 году было создано 15 трупп, обслуживавших действующую армию{27}.
Еще один путь на фронт – долгосрочные командировки. Отдельные представители художественной интеллигенции принимали участие в военных действиях в качестве корреспондентов: В.Я. Брюсов, СМ. Городецкий, В.И. Немирович-Данченко, М.М. Пришвин, Б.В. Савинков, А.Н. Толстой и др. Эта миссия воспринималась как почетная, более того, для находившихся за границей русских литераторов это был чуть ли не единственный источник существования. Б.В. Савинков в письме к З.Н. Гиппиус в 1914 году просил: «Я вам уже писал с просьбой помочь мне устроиться военным корреспондентом при французской армии... Я согласен быть военным корреспондентом любой (кроме «Нового времени», конечно) газеты и за любое вознаграждение, лишь бы быть»{28}.
С целью получения соответствующей информации писатели допускались к этой работе в результате самого тщательного отбора, после строгой предварительной проверки. Еще за два года до войны было выработано «Положение о военных корреспондентах в военное время», по которому на театре военных действий допускалось присутствие только двадцати корреспондентов – десяти русских и десяти иностранных и троих фотографов. Эти лица должны были быть утверждены в должности военных корреспондентов начальником Генерального штаба, но предварительно наряду с предста­влением всевозможных справок о «благонадежности» от них требовалось еще внесение денежного
залога – для русских корреспондентов в сумме 25 тыс. рублей, для иностранных – 75 тыс. рублей, для фотографов – 10 тыс. рублей. Каждый кандидат должен был иметь безукоризненную верноподданническую репутацию и полную политическую благонадежность. Положение о военных корреспондентах предусматривало целый комплекс карательных мер за непредъявление в цензуру хотя бы и не предназначенной для печати статьи или иллюстрации. Кроме предания суду, для виновных предусматривались наложение штрафа до 10 тыс. рублей и ряд административных взысканий, которые не подлежали обжалованию. Нарушившего установленный порядок военного корреспондента высылали с театра военных действий в одну из внутренних губерний и отдавали под гласный надзор полиции до прекращения действия военной цензуры.
   Желающих получить звание военного корреспондента было много, поэтому отказывали даже крупным публицистам. В.Я. Брюсов в прошении генерал-инспектору военно-учебных заведений от 31 июля 1914 года писал: «Во дни великих испытаний, которые переживает теперь Россия, каждый гражданин обязан употребить все свои силы на служение родине. Не будучи призываем на действительную службу в ряды армии, вознамерился я исполнить свой долг гражданина и русского... Нисколько не обольщаясь преувеличенной верой в свой скромный поэтический дар, я одушевлен надеждой, что, став непосредственным свидетелем великих событий нашего времени, я в самом их величии почерпну силы, чтобы достойно запечатлеть для будущих поколений подвиги русского оружия и новую славу России»{29}. Военных корреспондентов провожали и встречали как героев. Так, отправка, а затем прибытие с фронта В.Я. Брюсова, корреспондента «Русских ведомостей», сопровождались банкетами в литературно-художественном кружке.
   Двойственность положения кор­респондентов заключалась в том, что они, с одной стороны, участвовали в военных действиях, а с другой – продолжали заниматься своим профессиональным делом. Кроме того, они, выполняя государственный заказ на обеспечение гражданского населения строго дозированной информацией, свои субъективные оценки, как правило, оставляли при себе, ме­жду строчками заметок. У них был свой взгляд на военные события. В первую очередь это объяснялось позицией свидетеля, а не участника. Б.В. Савинков в своих
-31- воспоминаниях «Во Франции во время войны (сентябрь 1914-июнь 1915 гг.)» отмечал: «Я посторонний и праздный зритель»{30}. М.М. Пришвин в дневнике в феврале 1915 года записал: «Один мой знакомый сравнил войну с родами: так же совестно быть на войне человеку постороннему, не имеющему в пребывании там необходимости. По-моему, прекрасное сравнение, я уже видел войну, я именно такое и получил там представление, как о деле жизни и смерти, поглощающем целиком человека»{31}.
Показательно употребление словосочетаний «видел войну», «получил представление». Важно отметить роль корреспондента как посредника, передающего информацию очевидцев военных действий. Особый взгляд выражался также в повышенном внимании к знакам войны: что она внесла в быт людей, как изменила уклад жизни, что оставил после себя неприятель и т.д. Как и для «добровольцев», для корреспондентов было характерно восприятие войны как игры. Б.В. Савинков оставил показательное описание одного эпизода: «Большой военный аэроплан. Я жду. Неужели не будут стрелять? Мне стыдно: во мне проснулся охотник. Так в рязанских болотах я со злобой смотрел на улетающих дупелей, на разряженное ружье, на взволнованную собаку, на свои бессильные руки»{32}.
Интересные наблюдения и впечатления о войне вынес Д.А. Фурманов, бывший одновременно корреспондентом и братом милосердия в 1914-1916 гг. Его в первую очередь волновала проблема причастности к войне. Отсюда глубокое неудовлетворение своей работой на Кавказском фронте: «Мы ехали сюда словно окрыленные, мы ждали простора истомившейся душе, ждали полного утоления. И что мы нашли? Пустую, скучную, разлагающуюся жизнь... Мы, Бог знает, что делаем целые дни: играем на гитаре, мандолине, поем, шутим – и все это взамен лучших наших ожиданий, взамен мечты о геройских подвигах»{33}. В августе 1915 года Д.А. Фурманов попросил перевести его на Западный фронт для работы в «летучке». Свой перевод он аргументировал желанием быть в отряде, «поближе к страху»{34}. Ожидания оправдались: «Это новое чувство, новое ощущение близости боя захватило меня всецело. Сердце колотится, словно ждет чего-то... Кругом все время гремит пальба... Эта обстановка подымает энергию, создает торжественную многозначительную атмосферу»{35}. Показательно признание Д.А. Фурманова: «Мы – поэты – искатели приключений, скитальцы. Где больше восторга и, пожалуй, опасности, – туда. Если говорят – для идеи – не верьте: сознания мало. Для помощи страдальцам – не верьте: на холерную эпидемию не помчится, потому что там страдание будничное, некрасивое, без эффекта. Для возрождения – не верьте: вид страданий холерных не возродит. Патриотизм – не верьте: много народу попряталось за ширмы, когда пришла нужда... Зачем скрывать. Мы – поэты и шли для восторга. Притом – в ореоле... Мы были настроены романтично, а жизнь, конечно, посмеялась над романтизмом и послала ему в лицо заслуженный плевок – заслуженный и необходимый в такое серьезное, неулыбающееся время»{36}.
   К этой же группе «командированных» могут быть отнесены операторы военной хроники. В 1914—1915 гг. хронико-документальные фильмы, в том числе и по военной тематике, снимали Скобелевский комитет, отечественные и иностранные компании, а также отдельные операторы. Многие кинопредприниматели решили послать своих операторов для съемок непосредственно на фронт. А.О. Дранков обратился с ходатайством о разрешении делать фронтовые съемки и для этого отправить на фронт режиссера и оператора. Вслед за ним с таким ходатайством обратились фирмы Пате, Гомон, А.А. Ханжонкова. Результаты подобных ходатайств оцениваются исследователями по-разному. С.С. Гинзбург считал, что никто не получил разрешения{37}. Б.С. Лихачев, напротив, отмечал, что А.О. Дранкову «удалось со свойственной ему ловкостью заснять смотр войск, и он выпустил «Дружину победы или смерти». А.А. Ханжонков также получил разрешение на производство съемок военной хроники и выпустил один большой фильм «Великая война народов», а также более десятка небольших лент в 1914-1915 гг.: «Раненые воины в Москве», «Действия русских пулеметов», «Мобилизация лошадей», «На южном фронте войны», «Бомбардировка Новороссийска», «Отправка автомобильной роты» и другие»{38}. Именно в это время Скобелевский комитет получил монополию на производство военной хроники, снимать которую имели право только его операторы. Прикомандированные к Скобелевскому комитету освобождались от службы в действующей армии. По приказу начальника штаба Верховного главнокомандующего на различные участки фронтов были высланы операторы, которые под наблюдением специально выделенных офицеров производили съемки. Каждая лента проходила строгую цензуру и должна была быть патриотического содержания. Несмотря на свои возможности, Скобелевский комитет снимал не очень много. Наиболее известные фильмы: «Штурм и взятие Эрзерума», «Под русским знаменем. Вторая Отечественная война. 1914—1916 гг.», «Генерал-адъютант А.А. Брусилов».
   Ходатайства частных фирм привели в конце 1916 года к отмене монополии на фронтовые документальные съемки. На фронт были допущены частные кинопредприниматели, отдельные кинооператоры. Условия посещения фронта устанавливались штабами, все отснятые материалы представлялись в военную цензуру. Оператор П.К. Новицкий делился своими впечатлениями: «Удалось заснять ряд очень интересных, ярких моментов – взятие Перемышля, бой на Гнилой Липе (Галиция), бой у Белявы. В армии операторов встречали крайне не­дружелюбно. Наш аппарат напоминал им какой-то таинственный прибор, к тому же видный наблюдателям противника, открывавшего немедленно по этому месту ураганный огонь. Для фронтовых съемок были сделаны специальные щиты и панцирная, бронебойная камера... Вся аппаратура была приспособлена для удобного транспортирования. К каждому из операторов были прикомандированы помощниками оружейные мастера»{39}.
Наконец, еще один путь на театр военных действий – краткосрочные командировки. М.В. Добужинский отправился на фронт для натурных зарисовок по поручению общины св. Георгия. «Он много рисовал с натуры, – вспоминал С.К. Маковский. – Я видел еще в 1914 г. его альбом путевых набросков с фронта, куда он ездил в качестве художника Красного Креста вместе с бароном Н.Н. Врангелем»{40}. В феврале-марте 1915 года М.В. Добужинский побывал в Галиции. В апреле того же года он вместе с Е.Е. Лансере устроил выставку военных рисунков, на которой было представлено около 70 его работ.
16 декабря 1914 года Е.Е. Лансере получил от начальника штаба Карской крепости удостоверение № 3326, согласно которому ему разрешалось «рисовать типы местных жителей, казаков и старую крепость, производить рисунки с наших войск и занимаемых ими мест»{41}. В марте 1915 года он был зачислен в резерв чинов Кавказской армии, что позволило художнику -32- находиться при Приморском отряде{42}. Среди впечатлений, зафиксированных в «Путевых записках о поездке на Кавказский фронт 1914-1915 гг.», Евгений Лансере отмечал страх и даже ужас: «Зато это чувство и есть реальное ощущение войны, а за этим ведь я и ехал. Теперь нужно еще повидать, если не испытать собственно картины боя»{43}. В записках чувствовалось раздражение повседневными военными буднями: «Я злюсь на неудачность своего путешествия, что нет никаких приключений, опасностей... Главное впечатление у меня пока – обыденность. А я стремился на войну, думая именно попасть в атмосферу напряженности... Меня беспокоит, что я, собственно, мало «переживаю». Признаться, мне ужасно хочется каких-нибудь приключений. Хочется попросту попасть "на минутку" под огонь»{44}. «Сейчас я ближе к врагу, и так все спокойно вокруг, что я в глубине души начинаю "бояться", не конец ли войне, не опоздал ли я»{45}.
К категории командированных можно отнести также художников-баталистов, посещавших фронт с целью поиска сюжетов для своих полотен. Так, в 1915 году был сформирован специальный военно-художественный отряд под руководством Н.С. Самокиша, в который вошли студенты батальной мастерской Г.И. Котов, П.В. Митурич, П.Д. Покаржевский и др. Согласно воспоминаниям последнего инициатива создания такого отряда шла от Академии художеств или от военного начальства{46}. Целью поездки объявлялось изучение военного дела, зарисовки полей сражений, трофеев, военнопленных, солдат. Маршрут был сначала короткий: Белосток,
Ломжа, Кисельница, Остроленка, Осовец и Барановичи. Студентов одели в военную форму, отряд снабдили всем необходимым. «Мы получили вагон, у каждого было отдельное купе, получили краски, вьючные чемоданы и пр. Был свой повар и денщики. Мы получили даже оружие, шашку, портупею с кобурой и револьвер, но это для того, чтобы не выделяться своим штатским видом. Был прикомандирован фотограф Штрюмер... Мы ходили и ездили повсюду беспрепятственно. В самих боях не участвовали, но бывали под обстрелом», – вспоминал П.Д. Покаржевский{47}.
Особенности Первой мировой войны ограничивали сферу наблюдения художников, если они не были в рядах воинов. Никакие традиционные приемы баталистов не могли передать сущность войны позиционной, войны машин, войны, ведшейся на огромном расстоянии – в смысле протяженности фронта и удаленности противника друг от друга. Наброски делались непосредственно на передовой. Чем ближе к фронту, тем становилось интереснее и опаснее. Опасность не пугала, а, напротив, привлекала. Показателен эпизод, произошедший с П.Д. Покаржевским: «Я уселся писать этюд... Моя работа подходила к концу: оставались кое-какие детали на дальнем плане, вдруг свист около уха и выстрел оттуда. Я все же не ушел и несколько раз высунулся и все-таки дописал этюд»{48}. За время командировки было сделано большое количество зарисовок, организована выставка в Барановичах непосредственно в салоне вагона. Затем отряд напра­вили по маршруту Киев – Севастополь – Кавказ. «В Киеве мы рисовали трофеи, в Севастополе на боевых судах матросов около орудий, боевую тревогу... В Сарыкамыше – пленных турок»{49}. Для
устройства выставки этюдов и рисунков участников отряда было испрошено разрешение у военных властей{50}.
В сентябре 1916 года на Юго-Западный фронт был командиро­ван художник А.А. Рылов собирать материал для батальной картины Брусиловского прорыва под Луцком, заказанной Военным музеем. Сам художник главной целью поездки считал «возможность увидеть своими глазами мировую войну... Картины военной жизни в тылу и на линии огня промелькнули мимо меня как на экране в кино, но впечатление от войны я все-таки получил»{51}. Картина о Луцком прорыве не была закончена по причине недостаточности материала.
На положении «командированных» находились артисты, направлявшиеся Императорским русским театральным обществом на фронт с целью организации спектаклей и концертов. Неоднократно посылал своих членов на передовые позиции с концертами союз «Артисты Москвы – русской армии»{52}. Восприятие войны этой группой художественной интеллигенции во многом было созвучно восприятию военных корреспондентов.
В особую группу следует выделить представителей художественной интеллигенции, оказавшихся в плену. Художественные кружки русских военнопленных имелись в лагерях Шамория, Шопроньск и Нейсе. Желание разнообразить лагерную жизнь, помочь материально и морально сотоварищам привело к открытию -33- художественных кружков, театров, инструментальных ансамблей, хоров. Как правило, инициаторами выступали профессионалы-художники. В лагере Нейсе весной 1915 года функционировала группа любителей музыки, устраивавшая концерты и музыкальные вечера{53}. В сентябре 1915 года в том же лагере был организован артистический, а в январе 1916 года – художественный кружок. Лагерное хозяйственное самоуправление шло навстречу начинанию. Целью кружка, как было записано в уставе, провозглашалось доставлять офицерам лагеря эстетическое развлечение устройством спектаклей, концертов, синематографических сеансов, литературных и других художественных вечеров за минимальную плату, прибыль от которых поступит в фонд кружка{54}. Кружок существовал на членские взносы (2-5 марок ежемесячно) и пожертвования. В его рамках действовали артистическая группа, симфонический оркестр, оркестр мандолинистов. Все мероприятия проходили в специально построенном помещении со сценой. Симфониче­ский оркестр к январю 1917 года насчитывал более 40 инструментов, среди исполнителей были далеко не заурядные профессиональные артисты{55}. Нейсевский театр нельзя было назвать любительским, некоторые его почитатели лагерную постановку «Доходное место» А.Н. Островского сравнивали с постановкой пьесы в Александрийском театре{56}. Участие в художественной жизни способствовало поднятию морального духа, настроения, в какой-то мере облегчало материальные трудности. Сергей Щуко отмечал: «Время, проведенное мною в плену, конечно, не из приятных времен моей жизни. Но и в этом времени были часы, о которых у меня сохранится лучшее воспоминание. Эти часы были проведены как в черной, так и в чистой художественной работе с моими артистами»{57}.
В лагере Шамория в Австро-Венгрии функционировал театр русских военнопленных. Ядро будущего театра составил кружок драматического искусства, который должен был развивать и поддерживать культурно-просветительные цели, а также давать материальную помощь больным товарищам{58}. Благодаря хлопотам руководства кружка австрийская администрация лагеря в пустовавшем артистическом манеже отвела половину помещений, а члены кружка из старых досок и матрацев оборудовали сцену и зрительный зал. Материальный
успех первой постановки – «Женитьбы» Н.В. Гоголя – позволил приобрести реквизит и бутафорию. На одном из общих лагерных собраний было решено объединить все культурные начинания в общество «Знание». Заслуга этих культурных начинаний была огромной. «Теперь всякий из пленных, возвратившихся в Россию, вспоминая о своем пребывании в плену, будет, безусловно, глубоко, искренне признателен этим людям, которые оторванному от родины, замкнутому за решеткой доставляли те чувства, которые он испытывал, сидя в театре»{59}.
   Таковы особенности восприятия Первой мировой войны представителями художественной интеллигенции, оказавшимися на театре военных действий. Общей численности деятелей литературы и искусства, побывавших на фронте (неважно, в каком качестве), установить не удалось, но можно предположить, что их было более тысячи. Например, по сообщению газеты «Биржевые ведомости», только в декабре 1914 года на фронте находились 300 сценических деятелей{60}. Несмотря на различный статус и материальное положение на фронте, все же можно выделить некоторые особенности восприятия войны и поведения на ней: общее понимание необходимости смены ценностей, попытки адаптироваться к новым условиям, эстетизация действительности, даже самой страшной, проявление игровых элементов как своеобразного защитного механизма. Представители художественной интеллигенции как граждане своей страны посильно выполняли свой долг.
 

Примечания
 

{1} Ахматова А.А. Сочинения: В 2 т. М., 1986. Т. 2. С.248.
{2} Цит. по: Цеховицер О. Литература и 1-я Мировая война. М., 1938. С.102.
{3} Врангель Н.Н. Дни скорби. Дневник 1914-1915 гг. СПб., 2001. С.71.
{4} Цит. по: Цехновицер О. Указ. соч. С.104.
{5} Гумилев Н.С. Записки кавалериста // Москва. 1989. № 2. С.76.
{6} Там же. С.71.
{7} Там же. С.63.
{8} Там же. С.64-65.
{9} Российский военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 3549. Оп. 1. Д. 236. Л.311.
{10} Цит. по: Немировская О., Вольпе Ц. Судьба Блока. Воспоминания, письма, дневники. М., 1999. С.206.
{11} Рампа и жизнь. 1914. № 31. С. 4.
{12} Мясковский Н.Я. Статьи, письма, воспоминания. М., 1960. С.345.
{13} Письма Александра Блока. М., 1932. Т. 2. С. 301.
{14} Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 864. Оп. 1. Д. 931. Л.7.
{15} Мясковский Н.Я. Указ. соч. С.346.
{16} Шкловский В.Б. Жили-были. М., 1964. С.111.
{17} Немировская О., Вольпе Ц. Указ. соч. С.208.
{18} Цит. по: Кунин И. Н.Я. Мясковский. М., 1981. С.72.
{19} Письма Александра Блока... С.334.
{20} РГАЛИ. Ф. 527. Оп. 1. Д. 134. Л.7.
{21} Мясковский Н.Я. Указ. соч. Т. 2. С.345.
{22} Шершеневин В.Г. Великолепный очевидец. Поэтические воспоминания 1910-1925 гг. // Мой век, мои друзья и подруги. М., 1990. С.479-480.
{24} Там же. 1917. №36. С.8.
{25} Там же. № 6. С.11.
{26} РГВИА. Ф. 7792. Оп. 2. Д. 103. Л.160.
{27} Театральная газета. 1917. № 26
-27. С.9.
{28} Отдел рукописей Российской Национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 481. Оп. 1.Д.81. Л.1
-1об.
{29} РГВИА. Ф. 1087. Оп. 1. Д. 42. Л.62.
{30} Савинков Б. Во Франции во время войны (сентябрь 1914-июнь 1915 гг.). М., 1918.
С.63.
{31} Пришвин М. Дневники. М., 1991. С.70.
{32} Савинков Б. Указ. соч. С.62.
{33} Фурманов Д. Дневник (1914
-1915-1916). М., 1929. С.41.
{34} Там же. С.70.
{35} Там же. С.107, 113.
{36} Там же. С.147, 162.
{37} Гинзбург С.С. Кинематограф дореволюционной России. М., 1963. С.180.
{38} Лихачев Б.С. Материалы к истории кино в России // Из истории кино. Материалы и документы. Вып. 3. М., 1960. С.47.
{39} Цит. по: Мигающий синема. М., 1995. С.212.
{40} Маковский С. К. На Парнасе «Серебряного века». М., 2000. С.289.
{41} РГАЛИ. Ф.1982.Оп.1. Д.9. Л.2, 3.
{42} Там же. Л.4.
{43} Там же. Л.7-8.
{44} Там же. Л.19-22.
{45} Там же. Л.23.
{46} Там же. Ф.3003. Оп. 1.Д. 24. Л.81.
{47} Там же. Л.81-83.
none'>{48} Там же. Л.83.
{49} Там же. Л.85-87.
{50} РГВИА. Ф. 970. Оп. 3. Д. 2058. Л.28.
{51} Рылов А.А. Воспоминания. М., 1954. С.186.
{52} Театр и искусство. 1916. № 41. С.2.
{53} Там же. С.3.
{54} Там же. С.5.
{55} Там же. С.40.
{56} Там же. С.48.
{57} Там же. С.106.
{58} Государственный центральный театральный музей им. А.А. Бахрушина. Отдел рукописей (ГЦТМ РО). Ф. 507. Оп. 1. Д.1.Л.1.
{59} Там же. Л.2об.
{60} Биржевые ведомости. Утр. вып. 1914. 17 дек. № 14560. -34-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU