УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Попова С.С. Восстание в лагере Ля-Куртин

// Военно-исторический журнал. 2001. №4.

 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru

 

В отечественной военно-исторической литературе довольно подробно освещена судьба русского экспедиционного корпуса (РЭК) во Франции в период Первой мировой войны. Рассказывал о ней и наш журнал (см. воспоминания солдата 1-й особой бригады, входившей в состав этого корпуса, М.Егерева "Русские солдаты во Франции", № 9, 1959 г.). Сегодня мы возвращаемся к событиям того времени, публикуя отрывки из книги Пьера Пуатевена "Битва в центре Франции в 1917 г. Мятеж русских армий в лагере Ля-Куртин"{1}. Книга, вернее, брошюра в 60 страниц, была издана во Франции в 1934 году и российскому читателю неизвестна.
Кратко изложим суть происшедшего в те дни.
После серьезных потерь в ходе апрельского (1917 г.) наступления союзников на Западном фронте, 1-я и 3-я русские бригады были отведены на отдых в военный лагерь Ля-Куртин близ Лиможа, где их объединили в особую дивизию под командованием генерал-майора Н.А. Лохвицкого. Большая часть личного состава (в основном из 1-й бригады) воевать во Франции больше не хотела и потребовала отправки в Россию. Солдаты отказалась выходить на военные занятия. Состоялся митинг, на котором был избран Временный дивизионный совет солдатских депутатов во главе с унтер-офицером Балтайсом.
Представителю Временного правительства при русских войсках во Франции генерал-майору М.И. Занкевичу (по другим источникам – Зенкевич) и комиссару Временного правительства Е.И. Раппу удалось поколебать солдатскую массу и внести раскол в ее ряды. В результате 3-я бригада ушла в лагерь Фельтен. Председатель дивизионного совета Балтайс склонялся к мнению М.И. Занкевича, и фактическое руководство восставшими перешло к одному из "непримиримых" – рядовому Глобе (по другим источникам Глоба был младшим унтер-офицером).
Занкевич и Рапп предъявили "бунтарям" ультиматум – сдать оружие и походным порядком направиться в местечко Клерво. Восставшие не подчинились. Тогда в Ля-Куртин прекратилась доставка продуктов, лагерь окружили верные Временному правительству русские войска, и после 5-дневного артиллерийского обстрела сопротивление восставших было сломлено. Их судили, часть солдат попала в тюрьмы, свыше тысячи – на каторгу в Африку.
П.Пуатевен справедливо рассматривает случившееся как предтечу надвигавшейся в России Гражданской войны.
Лишь в 1919-1921 гг. основная часть русского экспедиционного корпуса возвратилась на родину. Но тысячи остались на чужбине: погибшие на полях сражений, умершие в каменоломнях и тюрьмах, воевавшие в "Русском легионе чести" под французскими знаменами, а также те, кто просто побоялся возвращаться в советскую Россию.

Пьер Пуатевен.

Битва в центре Франции в 1917 году.

Мятеж русских армий в лагере Ля-Куртин.

В 1917 году 16 тыс. русских подняли мятеж в лагере Ля-Куртин. Были убитые и раненые.

21 сентября 1917 года генерал Комби{2}, командующий 12-м регионом в Лиможе, издал следующий приказ: "В течение 1,5 месяца войска 12-го региона выполняли в Ля-Куртине операции не только очень деликатные, но и трудные. В течение всего этого времени они отличались своей выдержкой, спокойствием, дисциплиной и большим чувством долга, они вызвали восхищение у всех тех, кто их наблюдал за работой. Генерал, командующий 12-м регионом, направляет всем офицерам, младшим офицерам, капралам, бригадирам и солдатам (из жандармерии, пехоты, кавалерии, артиллерии, обозно-транспортных войск, интендантства и санитарных служб) свои самые горячие поздравления. Он гордится ими и объявляет об этом во всеуслышание".
Эти поздравления относились к операциям, направленным против русских армий, поднявших мятеж в лагере Ля-Куртин. Что произошло? За исключением войск, принявших участие в подавлении, мало кто знал правду. Цензура следила за этим. [...] Жители Ля-Куртина вспоминают с ужасом драматические моменты, пережитые ими, преувеличивая число жертв; говорят еще сейчас о многих тысячах убитых. Тем не менее в других местах не знают об этих плачевных событиях, являющихся частью истории Франции. [...]

Люди добрые и корректные.

Мы с крайней осторожностью относимся к тем сведениям, которые имеются в официальных нотах. Мы опросили многих людей из Ля-Куртина, принадлежащих ко всем социальным слоям. Из двери в дверь мы задавали следующий вопрос: "Жаловались ли вы на русских, верноподданных или мятежников?" И везде ответ был одинаков. "Никогда, – говорили нам, – мы не слышали о преступлениях, совершенных ими. Эти мужики в большинстве своем были, конечно, простые и загадочные, но все очень добрые. Они обожали детей, и самой большой радостью их было играть с ними. Они всегда были намного честнее и корректнее, чем их преемники американцы{3}. Они производили впечатление не армии, а цыганского табора с разноцветной мишурой, собаками и медведем. Они проводили свое время в пении, игре на мандолине и балалайке. Когда они были пьяные (некоторые выпивали по литру рома и ели сардины, запивая пивом), они падали на краю дороги и засыпали, но они не совершали насильственных поступков". Жители Ля-Куртина единодушно к тому же заявляли, что комиссар полиции ввел в заблуждение французские власти, говоря о мнимых преступлениях русских войск, отъезда которых он желал любой ценой. [...] Родилось ли это жестокое недоразумение в тенденциозных отчетах префектуры полиции департамента Крёз или во французском штабе? Как бы то ни было, ситуация ухудшалась, и генерал Комби, считая, что нужно прекратить все частные хождения, перекрыл дороги в 12-м регионе и просил генерала, командующего 13-м регионом, принять такие же меры, что и было сделано. Каждый русский, обнаруженный за пределами лагеря Ля-Куртин, арестовывался и препровождался в жандармерию. [...]

Люди щедрые.

По правде сказать, отношения 3-й бригады с населением Фельтена, Обюссона и окрестностей{4} были прекрасными. Все, кого мы опрашивали, вспоминая, единодушно подтверждали нам безукоризненность, корректность, за редким исключением, верноподданных войск, стоявших лагерем в песчаных равнинах Шарасс. Наш замечательный корреспондент г-н Л.Мальтерр сделал нам, в частности, следующие заявления. "Эти солдаты, пришедшие из Ля-Куртина с репутацией почти дикарей, проявили себя как самые лучшие люди в мире на протяжении почти месячного пребывания в Фельтене. За исключением некоторых [...] большая часть состояла из славных малых, очень добрых, обаятельных, чутких и вежливых и особенно щедрых, что могут засвидетельствовать все торговцы, для которых их присутствие было нежданной находкой. За все время, которое они оставались среди нас, не в чем их упрекнуть, напротив, в день национального праздника они дали музыкальный концерт. Потом они организовали праздник в начальной школе, в котором они предоставили возможность участвовать всему населению. Они сделали много хорошего. Они оплатили все расходы и даже предложили зрителям бесплатно прохладительные напитки... В общем, 6000 солдат по­стоянно жили в полной гармонии с населением, которое могло оценить беспечный и меланхоличный характер этих славян. Напротив, самые странные слухи циркулировали об оставшихся в лагере Ля-Куртин. Говорили, что они упорствовали в нежелании идти воевать. У них были главари, подкупленные бошами. В конце концов, все были уверены, что это плохо обернется”. [...]

В возвращении в Россию отказано. Ультиматум мятежникам.

Что мешало возвращению в Россию этих людей, которые прежде всего желали как можно скорее увидеть своих жен и детей? Сразу же после их вывода с фронта французское правительство не хотело больше иметь на своем иждивении эти нежелательные войска и просило своего посла в Петрограде потребовать отзыв на родину русских дивизий. Временное правительство отказало в этом. Таким образом, оно несет ответственность за мятеж в Ля-Куртине. Для официального подтверждения этого откроем книгу г-на Нуланса "Воспоминания о моей миссии в России"{5}: "Это было в июле 1917 года на следующий день после вручения мной верительных грамот. Я обратился к г-ну Терещенко{6} со следующими словами: “В связи с увеличением числа английских дивизий на западном фронте и прибытием американских контингентов во Францию французское правительство считает, что настал момент вернуть в Россию соединения, которые она великодушно предоставила для пополнения численного состава войск. Мне поручено проинформировать Временное правительство об этом и выразить ему признательность за помощь, которую русские войска оказали делу союзников. Транспортные средства, которыми мы располагаем, позволили бы посадить [на корабли] 1-ю бригаду, начиная с первых чисел августа. Отъезд 2-й бригады мог бы быть предусмотрен на начало октября”. Временное правительство быстро разгадало истинные мотивы демарша французского правительства. С 24 июля г-н Терещенко беседовал со мной с явным смущением об актах неповиновения русских, которые были во Франции. Он добавил, что Керенский{7} издал приказ, чтобы одни солдаты из бригад, продолжавших хорошо вести себя, подавили бунт других солдат. Но никакого официального ответа в отношении репатриации мне не было дано.
Через несколько дней Временное правительство предоставило возражения по поводу желания французского правительства посадить [на корабли] первые войска в начале августа. Оно сослалось на необходимость предоставления кораблей для перевозки продовольствия и военного имущества и добавило, что операция может быть отложена, так как Керенский принял решение по восстановлению строгой дисциплины и официально уведомил войска во Франции, что "смертная казнь, восстановленная на фронте, будет применена и к ним". А генерал Брусилов{8} предложил направить их на Салоники. Я узнал истинную причину, которая вынуждала откладывать возвращение русских бригад из Франции в Россию. Министры опасались, что при возвращении в свою страну солдаты будут иметь возможность сравнить технические средства, направлявшиеся в русскую армию, с техническими средствами французской армии. Это могло быть причиной упадка духа и мятежа, опасность которого предчувствовало Временное правительство. Долготерпение французского правительства в отношении мятежников поощряло их к эксцессам. Решительные репрессивные меры стали необходимы".
Именно при таких условиях 1 августа генерал Занкевич{9} принял решение о проведении операций от имени русского правительства по совету и при одобрении комиссара Временного правительства г-на Раппа{10} и г-на Сватикова{11}, представителя русского военного министра [...]
Мятежники были очень спокойны, так как были настоящими хозяевами лагеря. Их главный начальник Глоба, простой солдат, имел такой же авторитет, как генерал в регулярном войске.

Глоба – новый начальник.

По заявлению тех, кто его знал, он был человеком средних способностей, очень крупный, голубоглазый, имел значительное влияние на своих товарищей скорее своей внешней представительностью. Он бегло говорил по-французски и его приняло население, которое сохранило о нем воспоминание, как о человеке мужественном и авторитетном, решившем добиться победы своих идей. Как и другие мятежники, он был во власти революционной мистики. Одаренный некоторым ораторским талантом, Глоба говорил скороговоркой. Как увидим впоследствии, он был также донжуаном. В любом случае он умел внушить к себе почтение. Как для молодых, так и [для] старых мужиков он стал их абсолютным лидером. [...]

Добровольная миссия аббата Лалирона.

[...] "В этот день, 15 сентября, – рассказывает нам генерал Комби, – аббат Лалирон (превосходный священник, который желал образумить всех мятежников и часто отправлялся к ним) приходит на мой командный пост к 15 ч и с радостным видом передает мне письмо, которое мятежники направили мне. В тот момент он не сомневался, что добьется их подчинения, и просил ответа. Я сказал ему, что вернусь через час, когда капитан Дофэн сделает перевод, о чем я тотчас же сообщу. В письме, которое я не могу найти, но смысл которого я очень хорошо помню, содержались обычные разглагольствования о любви и преданности к Франции и своей родине, но в то же время разоблачался генерал Занкевич как немецкий шпион... короче, глупость, типичная для такого рода посланий. Когда мой добрый кюре пришел за ответом, я сказал ему, к его изумлению, что ответа не будет, что мятежники получили приказы, которые они обязаны исполнять, потом посмотрим. Он ушел огорченный и отправился в лагерь, чтобы сообщить мой ответ мятежникам и попытаться снова их призвать к порядку. Я передал затем письмо генералу Занкевичу, чтобы он был в курсе".
Французский генштаб тем не менее отговаривал аббата Лалирона от возвращения в лагерь мятежников, где его могли задержать как заложника. Это могло быть использовано бунтовщиками как повод избежать бомбардировки.
Из рассказа самого аббата в письме Габриэлю Клюзело{12} мы находим такие интересные строчки. "Генерал Видалон{13} особенно настойчиво просил меня не возвращаться в лагерь. Но так как я обещал революционному комитету принести ответ, я обязан был выполнить свой долг, и любой другой поступил бы так же.
Обратившись к генералу Комби, я сказал ему, что человек обязан держать свое слово. Если он желает дать мне разрешение, я вернусь в лагерь с его ответом, каким бы он ни был, положительным или нет. Если мятежники после этого задержат меня, мою малозначительную персону как заложника, верноподданные русские войска могут все равно стрелять, как если бы меня не существовало. "Вы представитель Бога и посланник мира, я даю вам свободный выбор", – ответил мне генерал Комби, и я вновь вернулся туда.
В присутствии членов революционного комитета я попытался дать им понять, что они, пришедшие на помощь Франции, должны продолжать борьбу. "Мы и хотим ее продолжать под командованием французских офицеров, но никогда под командованием русских офицеров, им должен быть капут", – сказали мне они. "Дисциплина требует от вас, – ответил я им, – подчиняться сначала вашим начальникам, а потом вы могли бы требовать перехода под командование французских офицеров". Увы, они не хотели ничего слы­шать, и из их уст слышалось только одно слово: "Свобода! Свобода!" Я им дал понять, что они еще не созрели для свободы.
Заканчивая разговор, я показал им на 8000 русских солдат и призвал членов революционного комитета задуматься об опасности решения, которое они собираются принять. "Вы станете виновниками резни многих из вас. Сообщите вашим товарищам, которые хотят подчиниться, что я выведу их и гарантирую, что им не причинят зла". "Мы все объединились и должны действовать вместе", – ответили они мне. "Тем хуже для вас, завтра будут жертвы, и вы будете нести ответственность за это перед Богом и перед людьми", – таковы были мои последние слова. Я вскоре беспрепятственно удалился. Каждый из руководителей хотел в знак признательности пожать мне руку. Все солдаты отдали мне воинское приветствие, и я свободно вышел на дорогу, ведущую из Ля-Куртина. [...]
Отныне, после этого послания, все средства примирения были исчерпаны. На следующий день, 16 сентября, аббатом Лалироном была назначена месса. Большое число русских, а также и французских офицеров присутствовало в здании небольшой церкви в Ля-Куртине.

В 10 часов первый выстрел из пушки известил о начале трагедии.
Мятежники поют “Марсельезу”.

На пушечные выстрелы по лагерю бунтовщики ответили пением "Марсельезы", а затем "Похоронным маршем" Шопена, чтобы это было воспринято как вопль протеста и презрения.
За шумом духовых инструментов оркестра и голосов мятежников, пишет Габриэль Клюзело, не последовало никаких проявлений страха. Никакого ответного выстрела. Не было замечено никакой попытки выхода из лагеря. [...]
Пушка сделала предупредительный выстрел и не разрушила постройки. Можно было надеяться, что не было ни убитых, ни раненых. Крики, песни от казармы к казарме. Затем пушка замолчала на четыре часа – мятежники посчитали, что от их принуждения к сдаче отказались.
В 14 часов, как и в 10 часов, 75-мм пушка своим выстрелом дала понять, что на этот раз ее снаряд упадет в другое место, а не на постройки. Песни затихли. Пушка грохотала каждый час, давая в интервалах мятежникам время на раздумье и на выполнение долга. Но эта мера предосторожности совершенно не была принята во внимание, по крайней мере, в первой половине этого первого дня. Очень мало было тех, кто выполнил условия сдачи, обозначенные в ультиматуме генерала Занкевича.
[...] На рассвете 17 сентября мятежники по-прежнему отказывались выходить. Сдалось только 200 солдат.
Под прикрытием ночи дезертиры смогли убежать и явиться на аванпосты верных войск.
К 10 ч утра канонада возобновилась, и бой продолжался 3 дня и 3 ночи. [...]

Глоба взят в плен. Подсчёт жертв.

Вместе с последними мятежниками их предводитель Глоба, надеявшийся с некоторыми членами Совета убежать, был арестован тремя верными уланами далеко от лагеря на дороге, ведущей к Сен-Сетье. Под надежной охраной он был препровожден в Ля-Куртин через Сорнак. Он не оказал сопротивления. Но каково же было удивление собравшихся, увидевших в небольшой группе пленных французскую женщину. Она была хорошо известна в Ля-Куртине, была замужем, муж сражался на фронте. Задолго до битвы она присоединилась к Глобе в лагере и разделила с ним его жизнь. Когда зачинщики были арестованы, она вернулась к себе домой в Ля-Куртин потайной дорогой.
Глоба, говорят свидетели, еще хорохорился, когда предстал перед французским генштабом. Он ответил генералу, что тот не имеет права его допрашивать. Находясь под охраной жандармов, он был сфотографирован и помещен в камеру..[...]
Такова
правда об этой кровавой расправе, от которой на стенах зданий лагеря и домов поселка Ля-Куртин остались следы от пуль и шрапнелей как свидетельство братоубийственной борьбы, в которую втянули себя русские, одни из патриотических, другие из революционных убеждений.

 

Примечания 

 

{1} Poiteven, Pierre. Une bataille an centre de la France en 1917. La revolte dee Armees russes an camp de la Courtine. Paris, 1934.
В 1938 г. книга была переиздана в Париже в гораздо большем объеме (202 с.) под названием "
La mutinerie de la Courtine. Les regiments russes revolte's en 1917 an centre de la France" ("Куртинский мятеж. Русские полки, восставшие в 1917 г. в центре Франции").
{2} Комби
Луи (1855-1935) – генерал, командующий 12-м военным округом Франции с июня 1916 г.
{3} После эвакуации русских войск из Ля-Куртина там начали расквартировывать с 20 декабря 1917 г. американские войска.
{4} Около 7000 солдат и офицеров 3-й бригады, признавших Временное правительство, по требованию генерала М.И.Занкевича были переведены из Ля-Куртина в лагерь Фельтен, а затем в августе 1917 г. в лагерь Курно.
{5} Noulens J. Mon ambassade en Russie sovietique, 1917-1919. Paris, 1933. Т. И. Р. 138-140.
{6} Терещенко Михаил Иванович (1886-1956) – в 1917 г. министр финансов, затем с 5 мая 1917 г. – министр иностранных дел Временного правительства.
{7} (18) августа А.Ф. Керенский направил генералу Занкевичу следующую телеграмму: "При действиях против частей неповинующихся для приведения частей в порядок предлагаю вам не останавливаться перед применением к неповинующимся силы оружия. Невозможно допустить, чтобы пришедшие для усмирения части сами переходили на сторону неповинующихся, как это имело место и что указывает на неправильную организацию для приведения частей в порядок. Обращение за содействием к французам является недопустимым и неприличным" (РГВИА, ф. 15234, оп. 1, Д. 7, л. 45).
{8} Брусилов Алексей Алексеевич (1853-1926) – генерал от инфантерии, Верховный главнокомандующий с 22 мая по 19 июля 1917 г. В Салоникских операциях 1915-1918 гг. принимали участие 2-я и 4-я бригады РЭК.
{9} Занкевич Михаил Ипполитович – генерал-майор, в апреле 1917 г. был назначен представителем Временного правительства при Французской главной квартире (сменил Федора Федоровича Палицына), неоднократно обращался к французскому командованию с просьбой навести порядок в 1-й дивизии РЭК с помощью французских войск. До войны – военный агент России в Австро-Венгрии и Румынии.
{10} Рапп
Евгений Иванович (1868-?) – адвокат по профессии, политэмигрант во Франции с 1906 г., эсер, офицер-переводчик во французской армии, возглавлял комиссию по изучению архивов царской охранки в Париже, в июле 1917 г. назначен А.Ф. Керенским военным комиссаром при русских войсках во Франции.
{11} Сватиков С.Г. (1880-1942) – комиссар Временного правительства, направленный А.Ф. Керенским в Париж для расследования деятельности царской охранки за границей; с конца 1917 до февраля 1919 г. – в Добровольческой армии, затем эмигрант во Франции, историк.
{12} Клюзело Габриэль – сотрудник французской газеты "Курье дю Сантр", был направлен в Ля-Куртин для освещения событий. Его репортажи так и не были опубликованы в газете. П.Пуатевен использовал их в своей книге.
{13} Видалой – генерал, заместитель начальника генштаба французской армии.



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU