УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Уайлдман А.К. Армия и вопрос о законности власти в России
 

// Отечественная история. 1994. №2. С.19-30.
 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru

 

Суть каждой революции состоит в разрыве с прежней системой власти и установлении новой. Власть должна не только представлять собой репрессивную силу, способную подчинить себе население, но и обладать таким моральным авторитетом, признание которого населением делало бы ее в глазах подданных законной (легитимной). «Старый порядок» в России был легитимным не в смысле права царя издать закон или заставить ему повиноваться, но и в том, что основная масса населения разделяла идеологию патриархального порядка и российской монархии. До тех пор, пока население без протеста и давления извне подчинялось власти, она была «законной». Иначе говоря, население соглашалось с ней, даже если его никто об этом не спрашивал. Когда же в последние годы существования царизма стало расти число недовольных существующим порядком среди интеллигенции, рабочих, крестьян, представителей средних слоев общества, людей различной национальности, царская империя потеряла свой статус законности{*} и революция стала почти неизбежной.
Февральская революция была в этом смысле классической – старый порядок больше не внушал ни страха, ни уважения, и практически никто не встал на его защиту – даже генералы на фронте. Но был ли законным новый порядок? Можно ли рассматривать «двоевластие» как систему, основанную на согласии населения? Ведь Временное правительство было составлено почти исключительно из «цензовых элементов», а Петроградский Совет представлял лишь социальные низы, или плебс. Но после того, как Исполком Совета согласился поддержать правительство «постольку поскольку», можно было сказать, что новая система власти приобрела статус «законности», хотя бы и условный. Мы знаем, к каким ситуациям это приводило на практике в марте и апреле, но, на наш взгляд, основное противоречие было преодолено в мае, когда социалисты с благословения Исполкома Совета вступили в правительство и, видимо, без оговорок. Но законность этих новых порядков была сомнительной, потому что они полностью противоречили настроениям масс, которых социалисты будто бы представляли главным образом в вопросах войны и мира. А.Ф. Керенский как военный министр санкции Исполкома Совета ратовал за новое наступление на фронте, а солдаты и передовой, и в гарнизонах бунтовали и впервые стали прислушиваться большевикам. «Революционная власть» на фронте, а точнее, армейские комитеты и правительственные комиссары ( большинство которых, кстати, было назначено Советом), без задних мыслей поддерживала наступление и авторитет «народного министра товарища Керенского». Эти изменения в настроениях масс были показателем утраты законности (в том смысле, в котором этот термин употребляется в данном докладе) революционной властью. Февральская система была -19- поставлена с ног на голову: на новой стадии развития революции уже не представительный орган определял основные направления деятельности правительства, а, наоборот, правительство через представительные органы масс определяло их же поведение во имя «законной» государственной власти. Это означало, что на фронте надо было поддерживать дисциплину, слушаться офицеров и готовиться к новым активным военным действиям. Нужно было положить конец братанию, митингам, обсуждению каждого приказа, арестам офицеров и даже обращениям к Совету, требовавшими заключения мира. А большевики внушали солдатам как раз обратное, более того, призывали их к неповиновению, потому что их вожди, меньшевики и эсеры, будто бы предали завоевания революции. Так как с точки зрения революции было «законно» бунтовать, то они и бунтовали (причем бунтовали и без большевиков, согласно «революционной совести»). Кроме известных всем событий, приведших к июльским дням, нужно отметить еще массовые мятежи на фронте в связи с наступлением и Тарнопольским прорывом 9 июля{**}. Целые полки и дивизии отказывались повиноваться, особенно на Юго-Западном фронте, а также в 5-й и 10-й армиях на Северном и Западном фронтах.
В правящих кругах Петрограда началась паника. Правительства практически не существовало. Кадеты и кн. Г.Е. Львов ушли, и только социалистические министры могли восстановить кабинет, а Керенский был единственным кандидатом на пост премьера, так как кроме него не было социалистов, устраивавших кадетов, чье участие в правительстве на этой стадии революции советские вожди рассматривали как необходимое. Во время этого «междуцарствия» советским вождям надо было избежать анархии в тылу и на фронте, принять меры по восстановлению «сильной революционной власти». В результате в ночь на 9 июля ВЦИК одобрил резолюцию, поддержанную И.Г. Церетели и Ф.И. Даном, в которой Временное правительство (чей состав еще даже не был определен) характеризовалось как «правительство спасения Революции», имеющее неограниченные права по восстановлению порядка и дисциплины в армии, в борьбе со всеми проявлениями анархии и контрреволюционной деятельности и уполномоченное принять программу мер для достижения этой цели. 12 июля по настоянию Керенского, социалисты в «сокращенном» правительстве одобрили новый закон о смертной казни на фронте и системе «военно-революционных судов». Закон сразу был обнародован телеграммой. Кроме того, Керенский как военный министр уже в ночь на 9-е приказал арестовывать агитаторов, призывавших к неповиновению офицерам и другим представителям государственной власти, и судить их как предателей Отечества и Революции (в эту категорию были включены главным образом большевики). В отдельном указе предписывалось закрыть большевистские газеты на фронте («Окопную правду», «Солдатскую правду», «Звезду» и др.). В июле были проведены не только массовые аресты большевиков и других «агитаторов», но и крупные карательные операции, которыми руководили комиссары (как представители «революционной власти» на фронте) при участии высших комитетов. Смертные казни были очень редки (потому что и командиры, и комиссары хотели избежать осложнений), но солдаты знали, что именно их комитеты приняли участие в организации военно-революционных судов.
С назначением Л.Г. Корнилова Верховным главнокомандующим правые круги воспрянули духом и на Государственном совещании стали ратовать за уничтожение всех Советов и комитетов, особенно на фронте. С их точки зрения, страна нуждалась в «сильной единой государственной власти», и только Верховный главнокомандующий мог восстановить дисциплину, порядок на фронте и в стране в целом, только он мог ликвидировать опасную систему «двоевластия». С другой стороны, сам Керенский стремился объединить государственную и революционную власть, однако в своем лице, но два источника легитимности не могли договориться друг с другом, и он потерял контроль над ситуацией, хотя ВЦИК все еще его поддерживал.
-20-
Можно сказать, что в принципе с этого момента гражданская война уже началась. Комитетам на фронте нужно было радикально изменить свое поведение и защищать себя от попыток командования ограничить их права. Приказы сверху в этом духе сыпались в изобилии, от командиров требовали закрывать комитетские газеты, карать комитеты за «незаконные действия», воспрещать офицерам принимать участие в их работе, другими словами, запрещалось все то, что раньше расценивалось как нормальное и законное. Но все эти распоряжения были не очень эффективны, ибо практически на каждом уровне вырабатывались компромиссы, даже между Корниловым и Керенским (Б. В. Савинков играл роль посредника и имел собственную концепцию «сильной власти», основанную на идее тройственной диктатуры Корнилова, Керенского и его самого как «главного комиссара», но без Советов). Для того, чтобы радикально изменить систему компромиссов, нужна была ломка в центре власти, в Петрограде, и именно в этом заключался смысл похода 3-го кавалерийского корпуса на столицу. Хотя интерпретации этих событий до сих пор противоречивы, а детали невозможно восстановить, нужно отметить, что только А.И. Деникин и несколько генералов на Юго-Западном фронте знали заранее планы Корнилова и сочувствовали ему. Неуспех Корнилова был предрешен потому, что захват власти военной силой был возможен лишь при участии солдат, а солдаты приняли бы только «революционную власть» в лице Временного правительства, поддерживаемого Советами. Когда кавалеристы 3-го корпуса узнали о намерениях своего командира, генерала А.М. Крымова, они отказались двигаться дальше и готовы были его арестовать, если бы получили от Керенского соответствующий приказ. В Бердичеве комиссар фронта вместе с комитетами и солдатами гарнизона легко арестовал генерала А.И. Деникина; то же случилось в штабах 7-й и Особой армий и в других частях, где стало известно, что командиры поддерживали Корнилова (на других фронтах генералы в основном его не поддерживали или оставались нейтральными, а поэтому и не были арестованы, хотя большое количество офицеров подверглось кратковременным арестам по подозрению в том, что они будто бы были «корниловцами»).
.Хотя «корниловское выступление» было очень быстро ликвидировано и не представляло реальной опасности существовавшему порядку, оно оказало огромное влияние на последующий ход событий и на решение вопроса о законности государственной власти, которую солдатские массы все еще рассматривали как «свою», вопреки ее неправильным, с их точки зрения, действиям. Это может показаться парадоксальным, потому что многое из того, что сделали их «революционные вожди», в глазах солдатских масс было «незаконным», так как осуществлялось без их согласия. А власть, по их мнению, была законной только в той мере, в какой их представители могли ее контролировать в духе их пожеланий. В августе солдаты на фронте испытали большое разочарование, потому что вопреки их воле и ясно понимаемым революционным целям их представительные органы (Советы и комитеты) заставили их подчиняться офицерам и комиссарам и снова готовиться воевать. Глубоко укоренилось убеждение, частью под влиянием большевиков, но главным образом согласно их пониманию позиции Совета и собственной интуиции, что сама война была незаконной, что только «буржуазные» группы (помещики, фабриканты и иностранные капиталисты) хотели продолжать войну в собственных интересах. Массы были пассивны потому, что не знали, как поступить и как заставить свои органы повести себя «революционно». Когда командный состав начал преследовать комитеты, солдаты их не защищали, потому что и комитеты больше не защищали солдат (главным образом от «клеветы», будто они убегали, а офицеры храбро воевали). Солдаты считали, что они лучше комитетчиков знают о намерениях Корнилова.
Когда солдаты узнали, что Корнилов выступил против Временного правительства и законного революционного вождя Керенского, они были уже хорошо подготовлены к революционным действиям. В тех случаях, когда комитеты были активны, массы выступали вместе с ними, но когда комитеты медлили, солдаты
-21- выступали самостоятельно. Во всяком случае, сами солдаты ставили охрану у штабов, прослушивали сообщения, передаваемые телеграфом и по радио, иногда мешали этим передачам, арестовывали всех подозрительных, останавливали передвижения частей, разоружали казаков и другие подразделения, охранявшие штабы, посылали «ходоков» с новостями в другие части. Вожди, а значит, комитеты и комиссары на этот раз тоже действовали «революционно» и очень часто успешно организовывали действия масс. Они занимали штабы, ставили собственных «комиссаров», контролировали все сообщения, отменяли приказы, даже оперативные, и издавали свои собственные, предлагали комитетам всех степеней принимать резолюции «о текущем моменте», т. е. заявлять о своей лояльности правительству и Совету. В высших штабах комиссары и комитеты действовали сообща и узаконивали (часто постфактум) революционные действия. Были, правда, случаи, когда комитеты и комиссары, боясь подрыва оперативного авторитета офицеров, призывали солдат соблюдать «революционную дисциплину», но все-таки впервые с мартовских событий было продемонстрировано могущество революционных сил, когда вожди и массы выступали заодно. В этой ситуации командный состав был бессилен, и большинство командиров даже не стремились помешать происходящему. Взаимная уступчивость всех властных органов на фронте (командиров, комиссаров, комитетов) была удивительна. Солдаты, даже относившиеся весьма подозрительно к своим офицерам, все еще верили в законность Временного правительства, «постольку поскольку» его деятельность контролировалась Советами. Контроль, осуществляемый комитетами и комиссарами над штабами, олицетворял собой тот же принцип на местах. Лозунг «Вся власть Советам!», популярный в столице и других городах, был еще недостаточно известен на фронте.
Ситуация радикально изменилась после корниловского выступления. Распространялись слухи, что Корнилов и Керенский заранее договорились занять войсками столицу и упразднить Советы, но Керенский в последний момент струсил. Хотя эта версия распространялась корниловскими офицерами, правыми газетами и большевиками, солдаты на фронте не склонны были им верить. Керенский больше не был их иконой, но они все-таки считали его, пусть заблуждающимся, но демократом, слишком уступчивым по отношению к буржуазным кругам, но исправившимся под влиянием Советов. После победы над Корниловым они ожидали, что он вместе с социалистами в правительстве и под контролем Советов стал бы добросовестно готовить скорейшее заключение мира. Но Керенский сам подтвердил распространившиеся слухи своими приказами и действиями в после-дующие дни. 1 сентября он издал свой приказ по армии №907, в котором среди прочих пунктов были следующие: 1)) прекратить вообще все виды политической борьбы в армии и направить все усилия на борьбу с врагом; 2) прекратить все аресты и самовольные смещения офицеров, потому что все виновные уже задержаны; 3) упразднить всякий контроль над военными сообщениями и передвижениями частей и 4) незамедлительно упразднить все чрезвычайные органы контроля над штабами, а комитетам и комиссарам не выходить за рамки своей законной деятельности. Это было равносильно отрицанию всей деятельности демократических сил на фронте, посредством которой они надеялись спасти революцию. Кроме того, Керенский назначил себя Верховным Главнокомандующим, а своим начальником штаба – генерала М.В. Алексеева, чье отношение к комитетам и демократическим новшествам было хорошо известно (достаточно вспомнить его речи на съезде офицеров в мае и на Государственном совещании в августе). Вскоре выяснилось, что «заключение» Корнилова и других заговорщиков в Быхове, недалеко от Ставки, было номинальным и что у них установились вполне дружеские отношения с новыми штабистами. Солдаты были глубоко убеждены, что Корнилов заслужил смертную казнь как злейший враг Революции и Отечества (по этому вопросу было принято множество резолюций).
Комиссары, которые боялись прежде всего упадка дисциплины и боеспособности армии, в общем поддержали Керенского и даже были благодарны ему за
-22- укрепление их авторитета. Так как командный состав был без них совершенно беспомощен, они теперь оказались самыми авторитетными представителями государственной власти на фронте. В тот момент, когда пришел приказ Керенского, комитеты всех степеней еще стремились укрепить «революционную власть» на местах. Они были убеждены, что их действия по установлению «контроля» над штабами при поддержке солдатских масс позволили победить «контрреволюцию». С другой стороны, они верили в необходимость «революционного порядка» и признавали авторитет Керенского как законного революционного вождя. Еще в дни наступления они признали, что «приказ есть приказ» и надо повиноваться без рассуждений. Большинство комитетов сразу подчинилось приказу. Так было, например, в артиллерийской бригаде 3-й Финляндской стрелковой дивизии. Когда ее комитет получил приказ № 907, он сейчас же, без дискуссий принял резолюцию: отменить все революционные меры по контролю над штабами и строго соблюдать распоряжения военного характера. Другие же комитеты решили, что товарищ Керенский не понял ситуации на фронте, и временно отложили выполнение приказа до получения разъяснений. Но скоро комитетская жизнь на фронте вошла в старое русло, и живой контакт с массами прервался. Опять комитеты стали ответвлением «демократической власти» в Петрограде, вместо того чтобы быть представительным органом и голосом «революционных масс» на местах. Сами «массы» опять почувствовали себя осиротевшими и еще больше разочаровались в своих революционных вождях, главным образом в Керенском и коалиции. Солдаты больше не писали писем, не посылали делегаций Керенскому и правительству, а обращались к Совету и не через комитеты, а напрямую, посредством резолюций, принятых на импровизированных митингах.
В результате коалиционное правительство потеряло последний оттенок своей законности, а именно поддержку масс, представленных в репрезентативных органах. Февральский мандат уже давно был утрачен, а возможность возобновить его в корниловские дни была упущена. Цензовые элементы (включая кадетов) уже выявили свое стремление видеть в Корнилове альтернативу коалиционной системе. Керенский все еще думал, что он лично олицетворяет «демократическую законность», и ВЦИК поддерживал в нем эту иллюзию.
Демократическое совещание оказалось таким же суррогатом народного представительства, как и Государственное совещание. Это была попытка придать власти облик законности посредством органа, не просто созванного «сверху», но составленного из всех бывших политических вождей, хотя бы и демократических, но без всеобщих выборов. Демократические органы, включая комитеты на фронте, приняли это решение вопроса о законности в преддверии скорых выборов в Учредительное собрание, которое и разрешит возникшее противоречие. Они надеялись, что решение будет вынесено самими массами и что надо только подождать. Сами они уже готовились к выборам и не думали о настроениях солдатских масс, хотя последние уже не намерены были дольше ждать. Солдаты думали о том, что вопрос о мире еще не решен, что передел земли уже начался, что зима приближается, а нет ни теплых вещей, ни пищи, ни других припасов. Они считали, что надо заключать мир сейчас же, перед первым снегом, и не ждать созыва Учредительного собрания, которое, по их мнению, должно было этот шаг лишь постфактум санкционировать. Они выражали свои настроения по-разному (об этом я пишу подробно в своей книге), главным образом отказываясь строить теплые землянки, продавая свои шинели и сапоги, а также целыми частями со знаменами и оркестрами отправляясь на «братание» с подразделениями неприятеля (но нужно отметить, что массового дезертирства еще не было); это явление можно назвать «голосованием ногами», потому что это имело место повсюду, во всех родах войск, включая артиллерию и кавалерию.
Все это происходило на фронте без участия большевиков, которые все еще были плохо организованы после июльских репрессий (сила их всегда была не в численности, а в привлекательных лозунгах). Большевики начали восстанавливать свои организации лишь в сентябре – октябре и не потому, что получили -23- инструкции из центра (связей с центром у них практически не было), а потому что, как и другие политические группировки, понимали необходимость подготовки к выборам в Учредительное собрание, составления кандидатских списков от своих армий и проведения агитационной работы. Только после 28 сентября, когда ВЦИК объявил, что в середине октября будет созван II съезд Советов, фронтовые большевики стали осознавать его потенциальные возможности (надо иметь в виду, что II съезд РСДРП(б) отверг лозунг «Вся власть Советам!», что сам В.И. Ленин был против него, хотя этот лозунг и был стихийно воскрешен во время корниловского похода на Петроград). Они довольно быстро изменили свою тактику, выступив за перевыборы в низовых комитетах с тем, чтобы затем созвать новые «съезды» на корпусном и армейском уровнях и избрать на них своих представителей на съезд Советов. Большевикам было легко внушить солдатским массам, что их представители в комитетах больше не отражают их настроения, так как все еще поддерживают коалицию и медлят с решением вопросов мира, власти и передела земли.
Высшие комитеты не только в основном отвергли идею созыва нового съезда Советов незадолго до выборов в Учредительное собрание и известили ВЦИК, что не будут посылать своих представителей на съезд или устраивать собственные перевыборы, но даже не сообщили низовым комитетам о том, что ВЦИК объявил о созыве Съезда. Естественно, большевики этим воспользовались и стали объяснять солдатам, что вожди их обманывают и стремятся помешать обновлению своего мандата (комитеты были выбраны в основном на три месяца, а действовали уже шесть). В последние две недели октября во многих местах на фронте агитация большевиков за перевыборы имела большой успех, несмотря на вмешательство комитетов, комиссаров и командного состава. В 5-й армии Северного фронта они добились проведения армейского съезда накануне Всероссийского съезда Советов и получили большинство голосов, хотя и не очень прочное. Армейский съезд делегировал в Петроград одиннадцать большевиков, одного левого эсера, двух меньшевиков-интернационалистов и только четырех «оборонцев», хотя до тех пор комитет 5-й армии был самым «оборонческим» и лояльно настроенным по отношению к ВЦИКу из всех комитетов фронта. Во 2-й армии Западного фронта большевики провели успешную кампанию за перевыборы, получили представительство в армейском комитете, который направил на съезд пять большевиков и шесть «оборонцев». Из 3-й армии послали в Петроград четырех большевиков и одного левого эсера (из девяти делегатов), а 11-я армия Юго-Западного фронта – двух большевиков и трех левых эсеров из восьми. В 12-й армии, в Латвии, где большевики были всегда очень активны, а комитет состоял из меньшевиков-оборонцев», они не сумели созвать новый армейский съезд перед Съездом Советов, но все-таки добились возможности послать четырех своих делегатов из 18 (с тремя левыми эсерами). В других армиях, особенно на Юго-Западном и Румынском фронтах, кампания большевиков за перевыборы была менее эффективной, а большевистские организации гораздо слабее (только в 8-й армии Румынского фронта и в 7-й Юго-Западного они были значительны). Особая, 9, 4-я и Кавказская армии вовсе не направили официальных делегатов на съезд Советов; 9, 7-я и 6-я послали только неофициальных делегатов от отдельных частей, в том числе четырех большевиков и двух левых эсеров (8-я армия отправила официальную делегацию из двух левых эсеров и пяти «оборонцев»). Итак фронт, в отличие от промышленных центров Севера, был представлен на съезде очень неполно, делегатов от крестьянства не было вовсе, и большевики получили преимущество только благодаря пассивности меньшевиков и эсеров. Следовательно, нельзя утверждать, что II съезд Советов получил четкий мандат на захват власти. Большевистские лозунги становились все более популярными в массах, но с ними выступали и другие левые партии и фракции и даже беспартийные. Поэтому массы не связывали эти призывы исключительно с большевиками, так же, как не всегда ассоциировали дело мира и передела земли с «властью Советов». Более того, они заявляли: «Мы выбрали бы Николая Второго, если бы он дал нам
-24- мир». Массы давно потеряли веру в коалиционное правительство и в Керенского, но все еще не уяснили себе, как узаконить свое стремление к миру: должны ли это сделать «социалистические партии» или «демократия», должно ли это быть связано с Советами, санкционировано Учредительным собранием и т. д. Но как бы то ни было, этот вопрос должен был быть решен сразу же, а потом каким-нибудь образом узаконен.
К моменту «большевистского переворота» в Петрограде все высшие комитеты армий, кроме 5-й и частично 2-й армии, были еще в руках старых переизбранных депутатов-«оборонцев» меньшевистского или эсеровского толка. Для них было аксиомой, что правительство Керенского являлось единственно возможным и законным до созыва Учредительного собрания. Когда комитеты услышали, что большевики намерены узурпировать власть в столице, они собрались мобилизовать все силы на фронте против такого предательства, видя в себе резерв законной власти. Более того, накануне 25-го октября комитеты 12-й и 9-й армий выразили готовность поддержать правительство силой. А июльские и корниловские дни показали, что поддержка представительных органов фронта могла быть весьма существенной для режима, ибо они обладали военной силой и опирались на поддержку широких солдатских масс. В период коалиции демократические организации фронта представляли собой «нож в кармане», которым правительство могло воспользоваться в любой момент против контрреволюционных врагов «демократии». Так как и Керенский, и ВЦИК думали, что у них всегда есть в запасе этот «нож», они не очень боялись большевиков; по их мнению, стоило только мобилизовать демократические силы на фронте, и тогда было бы легко справиться с кучкой заговорщиков в столице, даже если бы они и опирались на недовольство рабочих и солдат гарнизона. Комиссары и командный состав на фронте тоже делали ставку на этот резерв, иначе и их собственный авторитет повис бы в воздухе. Общая работа с комиссарами и комитетами являлась единственной возможностью для командиров выступить в качестве законных носителей власти. Когда М.В. Алексеев повел себя слишком независимо, Керенский заменил его более уступчивым генералом Н.Н. Духониным.
За пять дней перед «захватом» большевиками власти Керенский сообщал Духонину, что большевистский Военно-революционный комитет стремится привлечь на свою сторону части гарнизона, заметив при этом: «Думаю, что мы с ним легко справимся». Он надеялся опереться на силы Северного фронта, не прибегая к помощи Ставки, 23 октября он приказал главкому Северного фронта генералу В. А. Черемисову подготовить отряды из частей 17-й и 5-й кавалерийских дивизий 49-го корпуса, дислоцированного в окрестностях Ревеля, дивизионов бронеавтомобилей и батальонов велосипедистов из резерва 5-й и 12-й армий. Кроме того, три дивизии 17-го корпуса и одна 22-го находились в поездах, двигавшихся на Северный фронт; их легко было перебросить в столицу в течение 48 часов. Если бы Керенский мог доставить в Петроград даже малую часть этих огромных сил, он легко бы справился с большевиками. Но то, что он смог привлечь только 1200 солдат пресловутого корниловского 3-го кавалерийского корпуса к «битве» у Пулкова (да и те были готовы после незначительной стычки сдать премьера большевикам в обмен на «приказ» возвратиться домой), доказывает, что законной власти у Керенского больше не было.
Что же случилось? Здесь можно отметить лишь несколько моментов, о которых я более подробно пишу в своей книге. Генерал Черемисов, уже пессимистически настроенный, не решился сам исполнить приказ Керенского, а передал его комиссару фронта В.С. Войтинскому, потому что это «дело политическое, а не военное». Войтинский сейчас же образовал собственный «штаб» и попросил помощи у командармов и армейских комитетов. Генерал В. Г. Болдырев, командующий 5-й армией, был готов исполнить приказ, но большевистский армейский комитет уже контролировал его линии связи и остановил движение войск (кстати, сам комитет отказался выполнить предписание Петроградского ВРК направить воинские части на помощь большевикам, потому что хотел «избежать гражданской -25- войны»). Генерал Я.Д. Юзефович (12-я армия) не мог послать 17-ю кавдивизию, потому что боялся (и вполне обоснованно), что без ее защиты большевизированные латышские бригады захватили бы его штаб. Войска 49-го корпуса не смогли тронуться с места, потому что командующий Ревельским гарнизоном и портом генерал Хенриксон вместе со «своим Советом» уже поддерживал советскую власть и Совнарком и не разрешил передвижения войск в направлении столицы. Выборгский гарнизон остановил движение 5-й кавдивизии и уговаривал ее сохранять нейтралитет в гражданской войне, Орловский гарнизон так же поступил со 2-й Кубанской казачьей дивизией, посланной Духониным. Броне-части перешли на сторону советской власти и арестовали своих офицеров, велосипедисты потерялись в пути и послали делегацию в Петроград за информацией и т. д. Словом, было очень просто остановить какую-либо часть с помощью убедительного аргумента, что надо избежать братоубийственной войны путем переговоров. Несмотря на то, что солдаты всех этих частей плохо представляли себе ситуацию в Петрограде, они все же сознавали, что от правительства Керенского нельзя ожидать скорого решения вопроса о мире, и не очень склонны были его защищать. Они были уверены, что «социалисты» вместе с Советом могли бы легко образовать новое правительство, но для этого нужно было избежать раздоров внутри «демократии», т. е. между социалистами. Настроения солдат шли вразрез со сложившимся положением, которое характеризовалось тем, что Комитет спасения Революции (КСР), где были представлены главным образом меньшевики и эсеры, вступил в вооруженный конфликт с Совнаркомом, состоявшим исключительно из большевиков. С точки зрения солдат, от этого противостояния выигрывала только контрреволюция, а война затягивалась до бесконечности. Самое важное, по их мнению, было прекратить военные действия.
Период между «сражением» у Пулкова (закончилось к 1 ноября) и прекращением переговоров под эгидой Викжеля можно назвать периодом междуцарствия. С одной стороны, КСР и «оборонцы» не имели в своем распоряжении военной силы, так как восстание юнкеров в столице 29 октября потерпело неудачу и не было никакой перспективы восстановить «законную власть». С другой стороны, Совнарком не обладал достаточным военным потенциалом, потому что и его сторонники не хотели гражданской войны и предпочитали переговоры при Викжеле вооруженной конфронтации (лишь красногвардейцы и моряки явились в Пулково, но и они предпочитали «переговоры»; Дыбенко уговаривал казаков, намекая на переговоры при Викжеле, несмотря на то, что Ленин был им очень недоволен и грозил предать революционному суду). Пока переговоры еще продолжались, Совнарком не мог утвердить свою власть, но и социалисты-«оборонцы» в КСР не могли и подумать о вооруженной борьбе против большевиков. Вопрос о власти в этой обстановке не мог быть разрешен военными мерами, потому что никто не хотел сражаться. Даже латышские стрелки не хотели ехать в столицу, потому что, вопреки требованиям Ленина, они считали, что должны защищать революцию от немцев на фронте (они даже не захватывали ставку 12-й армии в г. Валке вплоть до 5 ноября). Все эти факты показывают, что в глазах солдатской массы главный источник власти заключался не в вооруженной силе, а в моральном авторитете выборных организаций на фронте и в тылу. Законность, основанная на согласии солдат фронта, перешла на сторону большевиков и Совнаркома не в результате их «восстания», а в силу их программы, что и было отражено сотнями перевыборов, споров и совещаний на фронте в течение всего ноября. Она утвердилась окончательно в глазах солдат после перемирия с центральными державами, заключенного 4 декабря. Вместе с тем большевики получили мандат на власть не как отдельная партия, а как одна из социалистических партий в демократических Советах, которые боролись за мир. Имя Совета внушало доверие солдатам только потому, что он прислушивался к их голосу. Поворотным пунктом солдаты считали не II съезд Советов, о котором они были плохо информированы (несомненно, они одобрили бы Декрет о мире, но известий о нем было мало, потому что старые комитеты и комиссары еще контролировали средства связи), а армейские съезды
-26- и другие совещания, проводившиеся на фронте повсеместно в течение ноября, в ходе которых большевики вместе с другими левыми и национальными партиями сместили старые комитеты.
Эти события совпали с выборами в Учредительное собрание, где перевес большевиков на Северном (48% голосов) и Западном фронтах (66%) был значительным. На южных фронтах эсеры еще преобладали над большевиками – 40% и 28,8% на Юго-Западном фронте 46,4% и 24% – на Румынском (украинцы получили 21,5% на Юго-Западном фронте и 20% в 9-й армии Румынского фронта, где большевики получили только 11%). Лишь в 11-й армии (Юго-Западный фронт) большевики победили эсеров 38% и 29% (но в Особой армии того же фронта они получили только 21% и 24% – в 7-й, а эсеры соответственно – 50 и 56%). Эти неопределенные результаты отражают различное положение дел на местах, зависевшее от наличия или отсутствия там организаций большевиков, отдаленности от промышленных центров и т. д. Но эти итоги не всегда совпадали с результатами выборов на армейских совещаниях. Так, в Особой армии на армейском съезде 27 ноября большевики завоевали 50% голосов; тогда же впервые был официально признан Совнарком (хотя уже старый комитет заключил собственное перемирие с немцами; вопрос о мире работал на большевиков). Но есть ряд соображений, которые не позволяют принимать итоги выборов в Учредительное собрание как показательные при решении вопроса о законности власти. Во-первых, списки эсеровских кандидатов не делились на списки ортодоксальных партийцев и левых; они были составлены до известия о партийном расколе. А левые течения разрастались на фронте быстрее и сильнее, чем в тылу, ибо на фронте была особенно сильна тяга к миру и немедленному разделу помещичьей земли. Кстати, солдаты охотно воспринимали эти лозунги не только из уст большевиков, но и от меньшевиков-интернационалистов (например, в 6-й армии Румынского фронта), от объединенных социал-демократов (Западного фронта) и от украинцев (в 9-й и 11-й армиях). Очень часто солдаты мало разбирались в партийных различиях (особенно на южных фронтах), но были хорошо знакомы с лозунгами, которые часто связывали с Советами (а не с Совнаркомом) и с «социалистами» как таковыми. Поэтому «мандат на власть» был дан носителям вполне определенной программы и Советам, которые дали бы мир и землю, а не исключительно большевикам или Совнаркому. Цель Учредительного собрания они видели в реализации этих своих устремлений, в противном случае (возможность чего обычно отбрасывалась) его следовало разогнать (иногда сознавали, что в Собрании будут представлены и буржуазные партии, а с ними нужно быть осторожными). Кроме того, фронтовые большевики нередко относились к вопросу о «мандате» так же, как и солдатские массы, и не одобряли «захвата» власти в столице; они, скорее, были готовы на компромисс с другими фракциями, лишь бы те признали их платформу, или власть Советов, либо даже формулу Викжеля. На местах события развивались по-разному, все ситуации невозможно передать одной формулой. Поэтому постараемся указать на некоторые факты, подтверждающие приведенную выше характеристику положения на фронте.
Во-первых, попытки Керенского, комиссаров, командного состава с Духониным во главе и центрального органа комитетов на фронте Общеармейского комитета (
OAK) получить «мандат доверия» от армейских комитетов с помощью их резолюций потерпели полнейший крах. Ставка в лице своего «политического отделения», В.Б. Станкевич как главный комиссар и Перекрестов, председатель ОАКа, призвали фронтовые комитеты собрать резолюции в поддержку Временного правительства от армейских и низовых комитетов и при этом выразить готовность послать против большевиков войска. Несколько комитетов сообщили в OAK, что такие заявления будут скоро переданы. Но комитет 12-й армии (ИСКОСОЛ) дал согласие послать отряд только по призыву ВЦИКа, а не правительства. Комитет 5-й армии уже был в руках большевиков и, естественно, на призыв Ставки не отозвался. Комитеты Западного фронта откликнулись, но единственный имеющийся текст резолюции из 10-й армии сообщал о ее готовности поддержать -27- Временное правительство лишь в том случае, если оно сместит М.И. Терещенко с поста министра иностранных дел и будет стремиться к немедленному заключению мира. Во всех трех армиях этого фронта в конце октября прошли перевыборы в корпусах и дивизиях, на которых большевики и другие левые победили. Фронтовой комитет, находившийся в Минске, не откликнулся, потому что городской Совет уже с большевистским большинством занял штаб фронта верными ему частями. Но к 27 октября большевики и фронтовой комитет пошли на компромисс: был образован собственный «Комитет спасения революции» (а не «Военно-революционный комитет»), караулы Совета выводились из помещений штаба, обе стороны согласились подождать развития событий в Петрограде, но при этом всякое передвижение войск в направлении столицы воспрещалось. Орган фронтового комитета – газета «Фронт» объявила 28 октября, что «Временное правительство умерло и не будет возрождено, идея коалиции уже отжила себя», и надо установить «новую власть всей демократии», по-видимому, включая большевиков.
На Юго-Западном и Румынском фронтах декларации о лояльности правительству, видимо, принял ряд армейских комитетов, но без поддержки «снизу» и иногда условно. Так, комитет Особой армии, хотя и осуждал «захват» власти большевиками, не поддерживал правительство или ВЦИК и объявил себя «властью» в районе своей армии до созыва Учредительного собрания; до тех пор он намеревался принять активное участие в создании «новой демократической власти». 27 октября комитет 6-й армии Румынского фронта пошел еще дальше. Он объявил: 1) коалиционная власть разрушилась потому, что она вела нерешительную внешнюю политику (т. е. не добилась согласия союзников на мирные переговоры); 2) новая революционная власть должна представлять все силы «демократии» (т. е. все социалистические партии, включая большевиков) и 3) все цензовые партии и группы от власти должны быть отстранены. Таких резолюций, принятых уже не армиями, а соединениями и частями, было множество, и очень мало было таких, которые бы поддерживали (и то с оговорками) Временное правительство. Между тем
OAK исходил из предположения, что фронт единогласно поддерживает его политику. Его председатель Перекрестов принял участие в создании Комитета Спасения Родины и Революции (КСРР) и уверял ВЦИК и Керенского в том, что отряды с фронта скоро будут в столице. Викжель, еще перед бегством Керенского, стремился вовлечь OAK в переговоры об образовании «однородного социалистического правительства, от народных социалистов до большевиков». Но OAK, верный Керенскому, негодующе отказался. Однако прошло некоторое время и, не получая поддержки с передовой и зная о возрастающем влиянии большевиков и других левых внутри комитетов, он круто изменил свою политику и начал действовать в духе пожеланий Викжель, проводя его линию на фронте. Это резкое изменение тактики означало, что фронт как «резерв» легитимности Временного правительства больше не существовал. Вместе с тем эти события не узаконили ни большевистский «захват», ни авторитет Совнаркома, они лишь свидетельствовали о готовности фронта узаконить правительство, составленное из представителей всех социалистических партий, представленных в Советах и поддержавших платформу немедленного мира и раздела земли, иначе говоря, формулу Викжеля.
Второй серией фактов были примиренческие настроения на фронте. Они были широко распространены и в солдатской массе, и в рядах вновь активизировавшихся левых, и среди полевевших старых комитетчиков, и даже, наперекор линии Ленина, среди большевиков. Можно сказать, что чуть ли не весь фронт был за примирение социалистов, за их единство в вопросе о составе новой власти и за предотвращение гражданской войны «внутри демократии» во что бы то ни стало. Эта тенденция проявилась во всех «комитетских резолюциях» съездов Северного и Западного фронтов начала ноября и других фронтов в течение ноября и первой недели декабря, независимо от того, получили ли на них большевики -28- большинство голосов или нет. Два исключения, когда большевики «захватили» штабы, лишь подтверждают этот тезис.
На Западном фронте 31 октября 32-я Сибирская дивизия заняла штаб 2-й армии в Замирье. Она действовала от имени большевистского ВРК и Совнаркома, но только после перевыборов во всех корпусах армии большевики получили поддержку большинства. Они наскоро (1 ноября) собрали армейский съезд (кстати, без разрешения комиссара, а значит, «противозаконно»), и председатель старого комитета эсер Титов добровольно передал свой «мандат» новоизбранному комитету, хотя меньшевики и эсеры бойкотировали съезд. Большевики победили не с помощью насилия, а через перевыборы. Эти перевыборы узаконил ВРК, который тут же был признан Совнаркомом и выступал как «власть» в армии. Но это единственный пример революции по рецепту Петрограда. На съезде 3-й армии 2-6 ноября большевики имели 173 делегата из 360 (48%, а с левыми эсерами – явное большинство), но в ВРК были избраны 29 большевиков, 19 эсеров, 4 эсера-максималиста и 4 меньшевика. Съезд одобрил декреты о мире и земле, но не признал Совнарком, а призвал к созданию «однородного социалистического правительства». На съезде 10-й армии 9 ноября большевики получили большинство, составили ВРК и объявили о признании Совнаркома. Съезд принял решение о перевыборах всех низовых комитетов, где они еще не прошли, и создании местных ВРК. Однако многие из этих ВРК и комитетов встали на точку зрения, которая противоречила позиции армейского ВРК. Большевики, по-видимому, не имели организованных сил, способных контролировать все воинские части и проводить единую политику.
Наиболее сильными были «объединительные» или соглашательские тенденции на Западном фронте: в Минском Совете, во фронтовом комитете и в 3-й армии. В других армиях они проявлялись незначительно. Часто фронтовые большевики были склонны к компромиссу и крайне редко стремились решить вопрос о власти с помощью военной конфронтации. На Западном фронте КСР мирно ликвидировался, и ко 2 ноября Минский Совет опять утвердил свою власть в регионе и в армии. Вместе с тем он не ликвидировал старый фронтовой комитет до нового фронтового съезда 20 ноября. Старый комитет продолжал издавать свой орган «Фронт», который остро критиковал политику большевиков. Но он потерял влияние на солдат, потому что был против переговоров о перемирии. Печатный орган, противившийся большевистскому «захвату» власти, скончался естественной смертью.
Есть много и других доказательств того, что фронт был за программу, а не за какую-либо партию; за «советскую власть», представляемую солдатами как правительство, составленное из всех социалистических партий и ответственное перед Советом, а не за однопартийную диктатуру. На южных фронтах, где сил у большевиков было гораздо меньше, всеобщее «полевение» выразилось в создании левых коалиций (с участием украинцев). В своей книге я доказываю, что имя Ленина и Совнарком в конечном счете получили известность и поддержку, а значит, легитимизировались после известия, полученного по радио и телеграфу о предложении перемирия и о праве каждой отдельной части заключить таковое в ожидании всеобщего перемирия. Но опять-таки солдаты не связывали дело мира исключительно с большевиками, а скорее, с советской властью, т. е. всеми социалистическими партиями. Часто эти люди не знали даже, что Ленин был большевиком, а помнили только, что он – именно тот «министр», кто известил фронт о решимости правительства Советов заключить мир вопреки генералам в Ставке.
Вопрос о «законности» Октября довольно сложен потому, что, хотя события в столице не были ясны солдатам на фронте, они не испытывали сомнений в том, что Временное правительство и социалисты-«оборонцы» потеряли свой авторитет, и «мандат» легитимности перешел в руки Советов. Вместе с тем солдаты полагали, что все истинные социалисты представлены в Советах и стремятся заключить мир и переделить землю в ближайшем будущем. Солдаты также
-29- считали, что борьба или гражданская война между социалистами недопустимы, и во всяком случае они отказались бы принять в ней участие. Солдаты с восторгом участвовали в выборах Учредительного собрания, но полагали, что оно лишь претворит в жизнь их чаяния, уже поддержанные Советами. Они не видели поэтому противоречия в сосуществовании Учредительного собрания, власти Советов и Совнаркомом, потому что именно последние и дали России мир.
 

Примечания
 

{*} По мнению редакции, автор несколько упрощает достаточно сложный вопрос о легитимности (законности) государственной власти, которая не может быть сведена к признанию ее народом.
{**} Даты приводятся по старому стилю.
Статья обобщает материалы из моей книги «Конец Императорской Российской армии» (т. I-II), потому назову использованные мной источники: 18 фондов из ЦГВИА, главным образом документы штабов и комитетов фронтовых дивизий и полков; 31 фонд из архивов Гуверовского института и Бахметьевского собрания Колумбийского университета (преимущественно рукописные мемуары и личные документы); все советские сборники документов; 35 газет 1917 г. – в основном органов комитетов фронта; архивы германского министерства иностранных дел и баварского военного министерства; фонды германской военной разведки на Восточном фронте; материалы, опубликованные в журналах «Красный архив», «Белый архив» и др. -30-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU