УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Чинённый С.А. «Развитие патриотизма нужно прежде всего для победы»
 

О русском солдате XIX века
// Военно-исторический журнал. 2001. №2. С.18-27.

 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru

 

В российском обществе солдат всегда пользовался авторитетом, поскольку олицетворял образ защитника Отечества, будь то рядовой или генерал-фельдмаршал. В этом убеждаешься, листая обветшалые страницы архивных документов полуторастолетней давности.
Русский солдат воплотил в себе черты своего народа, трудолюбивого, преданного Отечеству, гордящегося боевым прошлым, храброго и великодушного, непритязательного в быту. Русская армия на 80 проц. комплектовалась призывниками из сел и станиц, которые являлись благодатным материалом для формирования военного человека. Деревенским парням были свойственны покорность, повиновение, уважение к старшим. Нередко будущий новобранец жил в самых убогих, почти первобытных условиях. Если он не умирал в детстве, то становился закаленным, здоровым человеком{1}. Еще более драгоценный материал в военном отношении представляли казаки{2}. Городские же, фабричные, мастеровые, торговцы и приказчики нравственно и физически уступали парням-хлебопашцам. Усилиями офицеров все новобранцы вскоре превращались в выносливых, послушных и преданных воинов. Это подтверждали командиры не только среднего, но и старшего звена, а также командующие войсками военных округов. Так, командующий войсками Туркестанского военного округа отмечал: "Солдат из русских уроженцев обладает такими драгоценными для солдата качествами, как крепкое телосложение и огромный запас удали. По мужеству, выносливости и русской стойкости он выше солдат из -18- поляков. Сверх этих качеств солдат из русских обладает способностью переносить лишения походной жизни без упадка духа и ропота. Кроме того, скоро свыкается с особенностями Туркестанского края, местные условия которого, во многом отличные от мест его родины, на него не действуют неблагоприятно и не вызывают тоски по родине"{3}. Тем не менее, как показывают источники, переоценивать потенциальные возможности новобранца не следует. В нем сочетались покорность, великодушие, крепость организма с "малограмотностью, дремлющим вниманием... ограниченным умственным кругозором"{4}. Офицерам приходилось немало прилагать усилий, чтобы из благодатного, но сырого материала получился солдат, готовый к боям и походам.
На формирование и службу русского солдата огромное влияние оказывала система комплектования войск. Кадровая армия России
XIX века знала два способа комплектования: рекрутские наборы и всеобщую воинскую повинность.
Рекрутская система пополнения войск, имевшая полуторастолетнюю историю (с 1699 г.), несмотря на значительные недостатки, в сравнении с западной имела и свои преимущества: известную дешевизну для государственной казны; ответственность низового звена (село – община) за выполнение разнарядки; влияние законов крестьянской общины (землячество, круговая порука, артельная ответственность) на службу рекрута и его поведение в бою; продолжительность службы (25, 16, 7 лет), способствовавшая хорошей подготовке и закалке солдата. По разнарядке каждая община выставляла -19- указанное число рекрутов в возрасте от 20 до 35 лет. Сначала право определения в рекруты имела община, а с 1831 года принцип отбора несколько изменился. Все мужское население с 20-летнего возраста разбивалось на три разряда: первый – холостяки и представители многочисленных семей; второй – члены семей, имевших трех работников мужского пола; третий – члены семей с двумя работниками. Семья с единственным работником освобождалась от рекрутского набора. С 1854 года набор в рекруты осуществлялся с помощью жребия. Допускалась замена рекрута другим лицом, но по обоюдному согласию. С 1872 года вместо замены устанавливался выкуп от рекрутской повинности. Последний рекрутский набор был произведен весной 1874 года.
Ежегодно призывалось четыре рекрута с тысячи душ, с 1871 года – шесть. Поскольку снаряжение рекрутов на службу в армию было обременительно для крестьян, правительство "освободило подданных от издержек на обмундирование, провиант и жалованье с отнесением этих издержек на счет остатков от государственного сбора"{5}. Как видно, закон допускал замену одного рекрута другим. Однако такая практика имела свои изъяны. В 1873 году командующий Одесским военным округом генерал-адъютант Сенека отмечал: "Наибольшие отклонения от призыва к исполнению воинской повинности замечались между евреями. Потому будет справедливым, чтобы уклонившихся от призыва евреев замещать лицами из евреев же, иначе отбывание повинности отзовется значительно тяжелее на личных и экономических интересах христиан"{6}.
На целые десятилетия рекрут оставлял семью, деревню. Активная часть мужского населения отстранялась от производства материальных ценностей. Государство, теряя хлебопашца несло немалые убытки. Процент лиц рабочего возраста (с 21 до 60 лет), несущих военную службу, постоянно увеличивался и на 1898 год составил значительную величину{7}.
Время и новый облик пореформенной России заставил государство перейти к иной системе комплектования армии. В 1874 году был одобрен закон "О всеобщей воинской повинности" – коренной в военной реформе прошлого века. Он встретил ожесточенное сопротивление высоких гражданских и военных чиновников дворянского сословия. Однако победила новая концепция военного министра-реформатора Д.А. Милютина. Установление для всех сословий обязательной воинской повинности возвышало звание русского воина, так как расширяло круг призывников, принадлежащих к высшим сословиям и имеющих достойное образование. Рекрутская повинность податного сословия облегчалась. Создавались необходимые для армии людские резервы.
Указ о всеобщей воинской повинности в офицерских кругах встретил понимание и поддержку. Главнокомандующий войсками Петербургского военного округа свидетельствовал: "Офицеры частей войск от старших до самых младших вполне поняли все громадное значение этого важного государственного акта. Они поняли также, что проведение этой реформы в жизнь войск потребует от них усиленного труда, строгой обдуманности и последовательности в действиях, а также новых приемов в деле обучения"{8}.
Превращать крестьянского парня в солдата, который бы отвечал требованиям современной войны, было одновременно и легко, и трудно. Подавляющее большинство рекрутов было безграмотным, а неграмотных военному делу не научишь. Образованный же солдат – умелый солдат, потенциальный победитель. Известен факт, когда канцлера Бисмарка спросили, что обеспечило победу в 1871 году Пруссии над Францией, кто главный победитель, Бисмарк ответил, что победил прусский учитель.
Красноречиво сравнение новобранцев Пруссии и России, вставших в 60-х годах
XIX столетия в строй своих армий. В 1866-1867 гг. в Пруссии было призвано в армию 99 716 рекрутов, из которых грамотными являлись 95 816 человек, или 96 проц. А в России в те годы лишь 9 проц. солдат знали грамоту{9}.
Низкий уровень грамотности поступающего пополнения тревожил военное руководство. Прилагались -20- немалые усилия, чтобы поправить дело. Директивой военного ведомства была определена задача: обучать не кое-какому умению читать и писать, а так, чтобы человек мог отчетливо прочесть и ясно рассказать прочитанное, сумел бы на бумаге изложить свои мысли, к тому же знал бы первые четыре действия арифметики и без труда применял бы их при необходимости{10}. Офицеры много увлеченно и ответственно занимались с нижними чинами, хотя это было нелегко, да и времени не хватало. Один из участников этого благородного процесса вспоминал: "Для успеха дела надо было постепенно приучать глаз и руку к письму, слух – к разделению на отдельные звуки, язык – к отчетливому произношению этих звуков"{11}. Армия превратилась во всеармейскую школу обучения грамоте. И результаты были налицо. За 20 лет (с 1881 по 1901 г.) процент неграмотных нижних чинов значительно уменьшился{12}.
И еще одну задачу государственной важности необходимо было решать командованию и офицерам: обучать солдат – уроженцев национальных окраин русскому языку. С этим делом офицеры справились успешно. В докладе военного министра А.Н. Куропаткина императору (1899 г.) говорилось: "Армия служит таким образом как бы огромным котлом, в котором перевариваются, исчезают различные народности, дабы дать в результате 4-летнего кипения в этом котле дивную массу русских солдат вообще. Работа эта чрезвычайно важна, ибо в случае войны в ряды наших войск станет более 600 тысяч человек запасных из нерусских племен. От того, как поведет себя в бою эта 1/4 часть наших сил, будет во многом зависеть наша победа или поражение"{13}.
Обучение грамоте и знанию русского языка шло параллельно с военным обучением молодого солдата. Прибыв в полк, новобранец в роте прикреплялся к опытному старослужащему солдату – "дядьке", который как бы становился его покровителем и опекуном. "Дядьке" вменялось в обязанность "ежечасно того нового солдата обучать не только порядочному поведению, но как обуться, одеться и дать себе добрый вид; быть нелениву, смелу, проворну, поворотливому, чтоб крестьянская подлая привычка, ужимка, чесание при разговоре совсем были из него истреблены"{15}. Несмотря на кажущуюся наивность, это содействовало становлению молодых солдат, укрепляло дисциплину. Старослужащих уважали, на них как своих помощников опирались и офицеры, и унтер-офицеры.
Подготовка солдат к боевым действиям проводилась на принципах суворовской науки побеждать, которая противостояла школе муштры и плац-парадов. Вырабатывались качества "нападательности", "дерзновенности". Были отменены непомерно строгие, уничижающие воинское достоинство наказания. Офицеры воспитывали в солдате уверенность в себе.
Полезными и популярными в солдатской массе оставались суворовские наставления: "В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, – щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетних не трогать. Кого из нас убьют – царство небесное, живым – слава"{15}. Офицеры учились у великого полководца умению объективно оценивать действия подчиненных в бою. Отличившийся солдат должен быть поощрен. Как-то Александр Васильевич Суворов вспоминал, что не наградил одного из героев сражения, майора, и тут же исправил ошибку, отдав приказ в стихотворной форме, как умел это мастерски делать: "За Мачин – бригадирский чин; за Брест – Георгиевский крест; за Прагу – Золотую шпагу; а за долгое терпенье – сто душ в награждение"{16}.
Однако обучению солдат умению воевать по-суворовски, учиться тому, что пригодится в бою, мешало, например,
-21- привлечение их к хозяйственным, или, как их называли по-другому, вольным работам. Отношение к этому явлению у начальствующего состава было двойственным. С одной стороны, понимали: хозяйственные работы, отвлекали солдат от боевой подготовки на 3-5 месяцев, что нежелательно, с другой – давали возможность пополнить те скудные денежные средства, которые выделяло казначейство частям и подразделениям. За счет средств от вольных работ улучшалось солдатское питание. Немного денег получали офицеры и нижние чины, жалованье которых было невелико. "А каково будет, если их лишиться?" – задавались вопросом офицеры. И отвечали: "Пока существуют вольные работы, солдат кое-как справляется с этими "служебными" расходами. Но вот что будет с упразднением вольных работ, о вреде которых для войск в нравственном, дисциплинарном и даже в физическом отношении так горячо ратуют наши военные авторитеты? Тогда все бремя этих расходов ляжет на солдатских родичей, присылающих солдатам жалкие крохи своих сбережений. Хватит ли этих крох?"{17}.
Главным в работе с нижними чинами являлось патриотическое воспитание. Его содержание определялось уставом внутренней службы, приказами по военному ведомству, излагалось в популярных изданиях. "Надо напрягать все силы, – говорилось в рекомендациях, – чтобы из армии выходили действительные патриоты с высоким сознанием своей национальности и принадлежности к одной Родине – России. Такое развитие патриотизма нужно прежде всего для победы"{18}. И еще: "Добивайтесь, господа офицеры, чтобы и великоросс, и еврей, и поляк, и татарин, словом, все проникли сознанием, что они сыны одной России, великой России, что ее они должны любить, ею гордиться и в случае нужды за нее пожертвовать жизнью"{19}.
В публикациях, журнальных статьях командирам и священникам давались советы почаще говорить о славе и могуществе России, ее обширности, о всех населяющих ее племенах и народах. Это объяснялось тем, что новобранец, будучи сыном крестьянина, любовь к Родине ассоциировал с клочком земли, где он родился и где жили его предки. Понимание Родины у него было своеобразным. Современники отмечали: "Когда спросят простолюдина, кто он такой, никогда не получить ответа: "Я – русский!", а обязательно: "Мы – пензенские, калужские, владимирские". Для них Россия ограничена пределами своей губернии, а что за пределами ее, то, может быть, и не Россия"{20}.
Система воспитания складывалась не сразу. Приемы воспитательного воздействия постоянно совершенствовались. Появились такие, как изложение очевидцами ярких боевых эпизодов о проявленном мужестве солдат, офицеров и унтер-офицеров; вечера чтения популярной патриотической литературы; полковые и ротные праздники; участие в военных парадах; организация театральных постановок и музыкальных вечеров с участием офицеров, солдат, членов семей военнослужащих (нечто схожее с современной художественной самодеятельностью). Воспитательные и просветительные мероприятия положительно сказывались на службе нижних чинов, укрепляли воинскую дисциплину. Вечернее время, которое ранее не знали как скоротать, теперь пролетало незаметно и с пользой. Солдаты не шатались бесцельно по местечку, меньше ходили в шинки и харчевни. Сократилось число самовольных уходов из части.
Вдохновляющее влияние на развитие патриотических чувств солдат оказывала народная и строевая песня, которая поднимала солдатский дух. Как рассказывают об этом участники походов: "Переход велик... Пыль, жара. Люди, лошади переутомились, и, повесив головы, медленно передвигали ноги. Но вот раздалась команда: "Песенники, вперед!" И все встряхнулось! Грянула лихая песня. Офицеры подбодрились, кто сам подпевает, а кто в такт помахивает. Люди тоже оживились, да и лошадей не узнать: шаг стал бодрее. От прежней сонливости не осталось и следа"{21}.
Составной частью нравственно-патриотического воспитания нижних чинов являлось идеологическое воздействие Православной Церкви. В армии второй половины
XIX столетия солдат, исповедующих православную религию было почти 85 проц. Отправление религиозных обрядов оставалось обязательным и постоянным. Поддерживались такие традиции прошлого, как моление перед сражением, молитва после его завершения. В армии было широко известно положительное отношение А.В. Суворова к вере в Бога.
К концу второй половины
XIX века заметно снизилось религиозное воспитание нижних чинов. Высшее руководство страны и Святейший синод выразили тревогу и определили: "Ослабление веры в Бога, не замененной никакой другой опорой, поколебало в простом народе авторитет власти, святости присяги"{22}. Было установлено, что многие солдаты почти ничего не знают о Боге, даже не понимают молитв. Виновниками такого явления назывались священнослужители, которые, по мнению командиров рот, "являются чиновниками, отбывая свой служебный номер, и заботятся больше о своем душевном спокойствии, благоденствии, нежели о своей пастве. -22-
Видели хоть когда-нибудь, чтобы полковой священник беседовал с новобранцами?"{23} – задавали вопрос строевые офицеры. Положение было исправлено. Командирам частей предписывалось: для душевных бесед полкового священника с нижними чинами использовать часы занятий, включая такие беседы в расписание.
В русской армии утвердилось уважительное отношение и к другим конфессиям. Высшее военное руководство наставляло офицеров: "Не относитесь неуважительно и небрежно сами и не позволяйте вашим подчиненным глумиться и шутить над другими религиями. Уважайте и чужие верования!"{24}
Одной из первейших обязанностей офицера русской армии являлась забота о солдатском питании. Когда шли боевые действия, вслед за войсками двигались продовольственные обозы, и в любых условиях готовилась горячая пища. В походах и маршах первыми прибывали к месту привала команды кашеваров. В "Правилах как сберечь войско в походе" (1828 г.) говорилось: "По прибытии на место привала артельщики непременно должны приступать к варению пищи, дабы солдат, прибыв на привал, не долго ожидал оной"{25}. Было и такое мнение: "При больших трудах во время маршей, учений, маневров полезно выпить чарку водки, особливо в сырую, ненастную погоду"{26}.
В Первую мировую войну командующий Юго-Западным фронтом А.А. Брусилов требовал, чтобы солдаты, испытывающие огромное напряжение, были в любой обстановке накормлены. "Тот начальник, у которого солдат голоден, – предупреждал генерал от инфантерии, – должен быть немедленно отстранен от занимаемой должности"{27}.
Провиантские обозы, двигавшиеся за войсками, везли 4-дневный запас сухарей. Каждый солдат, кроме того, нес провиант для одного человека еще на 4 дня. Дневной же рацион рядового составлял 3 фунта хлеба или 2 фунта сухарей и горячая пища с мясом. Объем и калорийность питания солдат основывались на расчетах и определялись в приказах по военному ведомству. Так, приказом военного министра 1899 года № 346 на военное время устанавливалась "продовольственная дача для солдата".{28}
Как видно, продовольственная дача русского солдата по количеству вполне достаточна, питательна по качеству, разнообразна по составу и хорошо приноровлена к условиям и потребностям военного времени. Словом, командиры и солдаты помнили и о том, что недостаток провианта губит больше людей, чем бой, а голод сильнее косит, чем сабля. Серьезные трудности для командования русской армии были связаны с проблемой казарменного размещения и медицинского обеспечения нижних чинов. В армию приходило в основном крепкое пополнение, особенно новобранцы из крестьян. Бывало, однако, немало случаев, когда парни теряли здоровье уже на службе.
Хотя и стоек русский солдат к невзгодам, но и ему трудно приходилось в продуваемой казарме, где в зимнее время замерзала вода. Подобных помещений было достаточно. Вот что с горечью писал в 1909 году один из ротных командиров в статье "Вопль из строя": "В результате "отеческой заботы" солдаты живут у нас в грязи и холоде. Моя, например, рота занимает круглый год досчатый барак, крытый простым железом (все ржаво, в дырках). Скоро пойдут морозы, прохватит наш балаган насквозь, вода внутри замерзать станет. Как тут изучать словесность и прочую солдатскую премудрость? Просто хоть плачь. Неужели наша страна так бедна и убога, что не может содержать своих защитников в... лучших условиях? Сжальтесь же и дайте человеческое жилище вместо сегодняшнего сарая. Госпитали и околотки полны, набиты до отказа. А в высшие инстанции, надо полагать, идут совсем другие вести"{29}.
Руководству страны и армии, безусловно, все это было известно. Чтобы исправить положение, требовались деньги, а из казны поступала десятая часть запланированных денег. Потому казарм не хватало, строились они медленно, войска располагались в неприспособленных помещениях и даже на частных квартирах. В1898 году в казармах размещалось только 60,1 проц. войск, 33,6 проц. проживало в частных домах (казарменным порядком -23- ) и 6,3 проц. – на квартирах у граждан. Сумма, необходимая для обеспечения казармами войск, расположенных в Европейской России, в том числе и на Кавказе, составляла 155 млн рублей, а ассигновано в 1897 году было всего 14 млн 75 тыс. рублей{30}.
Бедственные условия проживания нижних чинов приводили к нарушению требований гигиены жилищ, а соответственно и к болезням. В 1873 году на 1000 военнослужащих убыль составляла 38,5 человек; в 1874 – 37,4{31}.
Преследовали армию еще одна беда – очковтирательство. По призыву в армию попадали и больные новобранцы, которых для отчета перед начальством зачисляли в здоровые. Такое явление становилось повсеместным и вызывало справедливый протест строевых офицеров и медицинских работников. В журнале "Офицерская жизнь" в статье "Будет ли конец этому?" полковой врач резко осудил его, приведя конкретные цифры. В его полк "прибыло 500 человек, из них 75 человек опротестовано (15 проц.). Из опротестованных: чахоточных – 19, болезнь уха с гноетечением – 17, порок сердца – 8, паховая грыжа – 5, болезнь глаз – 4. Однако из этих 75 человек домой отпустят 25 человек. Остальные 50 нездоровых вернутся в полк. "Ведь надо отчитаться перед начальством о здоровье призывников. Людей оторвали от семьи, деньги на содержание и кормление потратили, времени на обучение тоже ушло немало. Не пора ли кончать?"{32} – спрашивает полковой врач.
Однако указанные недостатки не могли поколебать мужество и героизм русского солдата, его стойкость духа и уверенность в победе или привести к унынию в горькие минуты поражений. Это
подтвердили оборона Севастополя (Крымская война 1853-1856 гг.), русско-японская война 1904-1905 гг., многие битвы и сражения.
Перелистывая сотни страниц военных журналов России конца
XIX – начала XX века, обнаруживаешь строки неизвестного офицера о героизме русского воина:
 

"В пустыне знойной Туркестана,
На дне глубоком океана,
В Кавказских жалких крепостях,
В суровых чащах Ляояна –
Везде лежит твой славный прах"{33}.
 

Для нижних чинов в популярном изложении выпускалось немало брошюр и альбомов с изложением боевых подвигов русского офицера и солдата. На этих изданиях воспитывались все новые и новые поколения новобранцев. Листая некоторые из них, например красочно иллюстрированные сборники: "Подвиги воинов в разное время" и "Альбом подвигов с девятью рисунками", можно прочесть следующее.
Герой севастопольской обороны Петр Кошка почти в каждую свою вылазку в тыл врага возвращался то с отбитым у неприятеля оружием, то приносил важные сведения, высмотрев все, что делалось у противника. В одной из вылазок оба его товарища-сапера были убиты. Из-за темноты найти их тела было невозможно. На другой день из бастиона увидели, что англичане врыли трупы русских по пояс в землю для устрашения. Надругательство возмутило матросов. Принести тела погибших вызвался Кошка. Пробравшись незамеченным, он -24- внезапно во весь рост встал перед англичанами. Те были ошеломлены неожиданностью его появления, а пока приходили в себя, матрос вытащил из земли труп одного сапера, взвалил на плечи и понес к своим. Англичане открыли огонь. Пять пуль вонзились в мертвое тело, сам же герой благополучно дошел до своих позиций со святой ношей. Громкое радостное "ура!" разнеслось над окопами{34}.
Другой эпизод вызывает ассоциации с переживаемым ныне временем событиями на Северном Кавказе. Шла долгая Кавказская война. Наступил 1840 год. Главные силы горцев, руководимые Шамилем, силою в 11 тыс. человек прорвались к берегу Черного моря, чтобы захватить русские позиции. Брошенные на гарнизон Михайловское, они внезапно окружили укрепление. Их несколько раз сбивали с вала и принуждали к отступлению, но штурм продолжался. Наступавших было в десять раз больше. В живых оставалось всего 50 защитников крепости. Погиб начальник гарнизона. Настала драматическая минута. Сдаться или умереть? Тогда заговорил рядовой Архип Осипов: "Надежды нет. Мы пропали, – сказал он. – Горцы сейчас ворвутся в крепость, у нас не осталось и 50 человек. Выбирайте, что лучше: постыдный плен или славная смерть?" "Лучше умереть, чем быть в плену!" – дружно ответили солдаты. "Ну так слушайте меня", – обратился к товарищам Осипов. – "Если уж умирать нам, так пусть враги за каждую голову русского заплатят сотней своих. Умрем, как умирают русские. Нам осталось одно – поджечь пороховой погреб и вместе с врагом взлететь на воздух. Вы молчите? Как, вы не решаетесь? Посмотрите на мертвое тело нашего командира. Командир наш положил голову за родную землю. Когда же, спрашиваю вас, солдат русский отставал от своего командира? Или у вас не хватает мужества поджечь порох? Так смотрите же: вот эта старая рука сослужит своей земле последнюю службу! Об одном прошу вас, братцы. Мне уже не видеть белого света и красного солнышка. Но если кто из вас уцелеет, то пусть меня не забывает и расскажет в полку, как старик Архип Осипов погиб во славу русского оружия в укреплении Михайловском". Проговорив это, Осипов взял факел и, перекрестившись, направился к пороховому погребу. Тем временем горцы, разломав ворота, ворвались в укрепление. Закипел неравный бой. Горцы старались захватить русских живыми. И вдруг Михайловское укрепление взлетело в воздух с сотнями горцев и бывшими там нашими. Желание солдата Архипа Осипова было исполнено. Несколько его товарищей, оставшихся в живых, передали в полк последние слова героя{35}.
Героизм в бою показывали не только солдаты и офицеры. Не менее мужественными были и женщины: врачи, фельдшеры, сестры милосердия. Вот один из фактов. В Александрополь привезли раненого солдата, к тому же больного тифом. Рана не заживала. Требовалась кожа здорового человека. Сестра милосердия Лебедева предложила взять кожу у нее, для чего с верхней части ее рук было вырезано 18 кусочков в квадратный сантиметр каждый. Операцию Лебедева выдержала, не моргнув глазом, а на другой день даже старалась скрыть начавшуюся у нее лихорадку. Ее поступок дал желаемый результат, и раненый вскоре выздоровел"{36}.
Нельзя не сказать еще об одной черте русского солдата – гуманности к населению и поверженному врагу. В 1813-1814 гг. русская армия, преследуя войска Наполеона, с боями прошла до Парижа. Проходя по территории иностранных -25- держав, русские солдаты руководствовались приказом главнокомандующего М.И. Кутузова: "Мы угрожаем сильным и защищаем слабых. Вера, законы и собственность народа – священны... Не последуем примеру врагов наших в их буйстве, унижающем солдата. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем"{37}. В ответ на благородство русских солдат местное население оказывало им знаки внимания и уважения. Известный писатель и участник войны Ф. Глинка пишет: "После двухмесячного пребывания в Париже, показав пример самого строгого повиновения к уставам службы и самого дружеского обхождения с парижанами, русские возвращаются опять в свое Отечество. Не без сердечного сожаления оставляют они этот город, которого жители не переставали оказывать им всевозможные знаки приязни и уважения"{38}.
Русский солдат всегда помнил и неукоснительно исполнял заповедь: поверженного не добивать. Яркое тому подтверждение – эпизод, произошедший где-то в 1877-1878 гг. Шла война с Турцией. В дивизионном лазарете лежали раненые русские и турецкие солдаты. Утром медицинская сестра сначала стала перевязывать турок. Один из наших солдат заметил: "Сестрица, что это вы их перевязываете? Мало ли они наших-то пересекли да обезобразили? Перевязывайте лучше нас". Одна из сестер, смущенная словами раненого, тут же подошла к одному из русских солдат, чтобы перевязать его, но тот ее остановил: "Перевязывайте, сестрица, все равно, и он ведь такой же, как я. Ведь, может быть, он и не виноват нисколько, что наших раненых они добивают. Ну да Бог рассудит за это им там"{39}.
Заслуживают внимания сложившиеся за многие века взаимоотношения в русской армии между нижними чинами и офицерами, которые основывались на принципах порядка подчиненности и боевой дружбы. Особенно это проявлялось во время военных действий. Во второй половине
XIX века офицеры руководствовались известной им еще с юнкерских училищ установкой: покорять людей своей воле, не оскорбляя; господствовать над страстями, не унижая нравственного достоинства; побеждая сопротивление, не возбуждать непокорности. Именно так большинство командиров строило свои отношения с рядовыми, хотя надо отметить и немало случаев подчеркнутого превосходства иного начальника над рядовым, желания в глазах нижних чинов оставаться барином.
Солдат уважал офицера и беспрекословно подчинялся ему. Уже через несколько месяцев новобранец свыкался
с казарменным бытом, сближался с войсковой семьей – солдатами и офицерами, видел в них своих боевых товарищей, а через 3-4 года, покидая казарму, прощался с офицерами как с родными. Доверие к офицеру у нижних чинов постоянно росло. Особенно к тем, кто в свободные от службы часы общался с подчиненными: малограмотным читал письма из дому, писал ответы, выслушивал каждого, советовал, как поступить в том или ином случае. Как правило, рядовые свои семейные проблемы предпочитали доверять командиру, нежели товарищу. Знали: командир семейной тайны не разболтает. По вечерам офицеры руководили чтением солдат, проводили спортивные игры, танцевали с женами и дочерьми унтер-офицеров и солдат-сверхсрочнослужащих.
В боевых условиях восторг и уважение у солдата вызывал тот офицер, который не держал себя барином, а делил с ними тяготы фронтовой жизни. Именно так в условиях опасности росло доверие к офицеру. Об этом убедительно говорит своему сыну – молодому офицеру его отец – боевой полковник: "Солдаты не могут иначе иметь доверенности к своим офицерам, как тогда, когда они видят их в равном с собою жребии. Если солдат в ненастное время принужден бывает валяться на голой земле или в грязи, претерпевает голод и жажду, а между тем офицера своего видит под доброю крышей изрядно закутанного, лежащего на мягкой постели и за обильным столом, то он начинает сравнивать... ропщет, теряет бодрость и наконец получает омерзение к своему ремеслу"{40}. Скромность офицера в быту, забота о здоровье, питании, казарменном размещении солдат считались надежным условием боевого содружества.
Следует отметить, что нижние воинские чины долгое время не имели государственной гарантии на обеспечение своей жизни в случае ранения на фронте, увечий при исполнении служебных обязанностей в мирное время. Особенно ущемлялись семьи умерших и погибших солдат, сверхсрочнослужащих и унтер-офицеров. Помощь приходила лишь от частных лиц и общественных организаций, движимых чувством сострадания к беспомощным, убогим и неимущим. Так, в 1814 году был создан комитет по делам раненых, переименованный в 1877 году в Александровский и располагавший капиталом от частных пожертвований. Однако последствия войн, которые вела Россия, потребовали от государства взять на себя обязанность обеспечения участников боевых действий, их семей, вдов и сирот хотя бы минимальными средствами. В разнообразных на этот
-26- счет предложениях указывалось: "Военная служба – самая тяжелая государственная повинность, выполнение которой сопряжено для отбывающих ее не только в военное, но даже и в мирное время с опасностью для их здоровья и жизни. Поэтому обеспечение участи пострадавших на военной службе и их семейств должно почитаться прямой обязанностью государства"{41}. Нижние чины с большим спокойствием и стойкостью встречали опасность, будучи уверенными, что в случае утраты трудоспособности они сами, или, если погибнут, семьи будут обеспечены средствами к существованию. В 1912 году начал действовать "Закон о призрении нижних воинских чинов и их семейств", одобренный Государственным советом и Государственной думой. Закон регламентировал послеслужебное обеспечение увечных, одряхлевших и больных нижних чинов и их семей. Призрением за счет казны пользовались: нижние чины, утратившие как в мирное, так и в военное время трудоспособность, последовавшую от прохождения ими военной службы; вдовы, круглые сироты; семейства нижних чинов, находящихся на военной службе.
Годовые пенсии нижним чинам назначались в зависимости от степени утраты трудоспособности и разделялись на пять разрядов. Например, по первому разряду выплачивалось 216 рублей. В этом случае имела место полная утрата трудоспособности, соединенная с необходимостью в постоянном уходе. По третьему разряду, когда трудоспособность снижалась до 70 проц., давали 108 рублей. Пятый разряд предусматривал выплату 30 рублей при слабом снижении трудоспособности (от 10 до 40 проц.).
Пенсии устанавливались в зависимости от возможности восстановления трудоспособности – пожизненно или на определенный срок. Выдача их приостанавливалась, – когда пенсионер поступал на полное содержание в казенное благотворительное учреждение или его привлекали к суду или следствию с заключением под стражу. И еще два важных момента: пенсии нижним чинам не подвергались вычету за долги и взыскания, дела о пенсиях им Правительствующим Сенатом рассматривались вне очереди.
Таким предстает перед нами русский солдат прошлого века: любящий свое Отечество; верный принятой присяге; мужественный в бою; недостаточно грамотный, но стремящийся к знаниям; выносливый и непритязательный в службе и быту; почитающий славное боевое прошлое своей армии; с развитым чувством собственного достоинства; великодушный к поверженному врагу.

 

Примечания
 

{1} Генерал-майор В. Голосов. Строевой офицер – воспитатель и учитель. М.: Русское товарищество, б/г. С.11.
{2} ГАРФ, ф. 601, оп. 1, ед. хр. 445, л. 58.
{3} ГАРФ, ф. 678, оп. 1, ед. хр. 475, л. 53.
{4} Генерал-майор В. Голосов. Указ. соч. С. 10.
{5} ГАРФ, ф. 678, оп. 1, ед. хр. 475, л. 12.
{6} Там же, л. 13.
{7} Военный сборник. СПб., 1898. Январь. № 1-2. С.268.
{8} ГАРФ, ф. 678, оп. 1, ед. хр. 475, л. 34.
{9} Военный сборник. СПб., 1870, №12. С.280, 281.
{10} Там же. С.277-280.
{11} Болотников И.Н. Опыт настольной книги для офицеров. 2-е изд. Варшава, 1911. С. 84.
{12} Отчет военного министерства о действиях военного министерства за 1901 г. М., 1902. С. 115.
{13} ГАРФ, ф. 601, оп. 1, ед. хр. 442, л.106.
{14} Столетие военного министерства. Т. IV. 4.1. СПб., 1903. С.21.
{15} Нравственный дух солдата в руках начальника / Сост. М.В. Зенченко. СПб., 1895. С.13.
{16} Нравственный дух солдата в руках начальника. С.21-22.
{17} Разведчик. 1902. № 612. С.629.
{18} Генерал-майор В. Голосов. Указ соч. С.1.
{19} Там же. С.69.
{20} Офицерская жизнь. СПб., 1912. №4 (304). С.53.
{21} Военный альманах. СПб., 1901. С.79.
{22} Офицерская жизнь. 1910. №248. С.2222.
{23} Там же. №207. С.1493.
{24} Генерал-майор В. Голосов. Указ. соч. С.16.
{25} Свод военных постановлений. СПб, 1838-1839. Ч.
III. С.6.
{26} Там же. С.53.
{27} Брусилов А.А. Мои воспоминания. М.: Воениздат, 1983. С.250.
{28} Военный альманах. СПб., 1903. С.144.
{29} Офицерская жизнь. 1909. № 152. С.759.
{30} ГАРФ, ф. 601, оп. 1, ед. хр. 442, л.110.
{31} Там же, л.31.
{32} Офицерская жизнь. 1908. № 117. С.256.
{33} Офицерская жизнь. 1909. № 186. С.1248.
{34} См.: Подвиги воинов в разное время. Изд. Т.П. Мятлевой. СПб., 1909. С.16.
{35} Альбом военных подвигов с девятью рисунками. СПб., 1883. Вып.
I. С.3.
{36} Русский солдат: подвиги, сцены, анекдоты, случаи и рассказы из нынешней войны. М., 1878. С.30.
{37} Из боевого прошлого русской армии. Документы о доблести и героизме русских солдат. М., 1944. С.44.
{38} Глинка Ф. Письма русского офицера. М.: Воениздат, 1987. С.262.
{39} Русский солдат: подвиги, сцены, анекдоты, случаи и рассказы из нынешней войны. С.14.
{40} Советы военного человека сыну своему, написанные Г. Бароном, пехотным полковником. СПб., 1912. С.21.
{41} Александровский Ю.В. Закон о пенсиях и пособиях нижним воинским чинам и их семействам (1807-1913 гг.). СПб., 1913. С.14.
-27-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU