УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Абакумов О.Ю. У истоков заграничной политической провокации

// Вопросы истории, 2002, №5.
 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru
 

Деятельность Юлиуса (Александра) Балашевича (Потоцкого) – «едва ли не самого значительного шпиона русской политической полиции за границей»{1} – уже в основном освещена в литературе{2}. Однако, рассматривая его бурную провокационную деятельность, авторы зачастую не обращали внимания на начальный этап его полицейской карьеры{3}, весьма показательный для понимания процесса становления русского заграничного сыска.
Его послужной список лаконичен. Родился в 1831 году. Происходил из семьи дворян Виленской губернии. Вероисповедания – римско-католического. В службу вступил в 1850 г. унтер-офицером, но уже в 1852 г. был уволен по болезни. В 1854 г. он возвращается в армию тем же чином. Служба ему не давалась и тяготила не только его, но и воинское начальство. Балашевич был аттестован «малоусердным по фронту», и корпусным командиром ему было предложено оставить службу. В 1858 г. он был уволен по «домашним обстоятельствам» в чине подпоручика. Свой досуг посвящал литературным занятиям (опубликовал книжку стихов), интересовался античными древностями и археологией.
В поле зрения тайной полиции Балашевич попал в конце мая 1861 г., совершив эффектный и эффективный, как оказалось, ход. Католик, он обратился к митрополиту московскому Филарету, высказав намерение «открыть... дело, касающееся до безопасности государства», надеясь, что оно будет доведено до сведения императора. Митрополит, видимо, был смущен таким неожиданным визитом и напомнил просителю, что «есть другие должностные лица, к которым правильнее он может обратиться», то есть попытался переадресовать его в III отделение, но тот настоял на своем. Оказалось, что незнакомец, оберегая покой и «любя государя более всего на свете», по своей инициативе «зорко следил за недовольными и старался разрушить их планы». При этом действовал он не презренными полицейскими методами («не доносом, оскорбляющим чувства человеческого -127- достоинства»), а как подобало христианину – «силой убеждения», которая часто приносила успех. В 1859 г. в Париже, например, он сумел «разрушить желание польских демагогов... провести восстание в Польше».
На этот раз Балашевич располагал переводом с прокламации Л. Мерославского, излагавшей план подготовки вооруженного восстания в России, и четырьмя литографированными брошюрами антиправительственного содержания, распространявшимися в студенческой среде. Разъясняя мотивы своих действий, Балашевич в своей записке категорично заявлял: «Охранять и предупреждать зло, тлеющее в какой-либо корпорации и клонящееся к низвержению порядка, есть прямой долг гражданина». Видимо, именно для того, чтобы подчеркнуть возвышенность мотивов и чистоту, бескорыстность побуждений, Балашевич и избрал для своего обращения не пресловутое III отделение, а духовного иерарха.
Потрясенный митрополит, основываясь на архиерейской присяге, обязыва­ющей в чрезвычайных ситуациях писать царю, немедленно исполнил свой долг.
Реакция Александра II была спокойной и деловой: «Митроп[олита] благодарить от меня, а Балатевича допросить». Ничего принципиально нового Балашевич не сообщил. «Воззвание, кажется, нам уже известно, а литографированные листки, не те ли, о которых вы (шеф жандармов. – А. О.) говорили», – написал император на записке Филарета, продемонстрировав осведомленность в текущих делах политического сыска{4}.
Вскоре состоялась встреча отставного подпоручика с шефом жандармов В. А. Долгоруковым. По мнению И. В. Оржеховского, в это время Балашевич и «был завербован в агенты»{5}. Однако, это не вполне точно. О сути достигнутого соглашения позволяет судить памятная записка Долгорукова. В тот день речь шла главным образом о фактах распространения литографированных заграничных изданий – предмет, который, по мнению шефа жандармов, заслуживал «особого внимания», а Балашевич пообещал лишь представить некоторые «дополнительные сведения» из Москвы, а по­том из Парижа. Об организации целенаправленной, систематической агентурной деятельности речи не шло.
Это подтверждает письмо руководителя III отделения его парижскому агенту Я. Н. Толстому. Долгоруков объяснял последнему, что «с Балашевичем я никакого условия не делал, и он сам, вследствие покупки у него её величеством в Москве коллекции древностей, сказал мне, что он поедет в Париж и будет, по возможности, сообщать мне то, что по эмиграции окажется заслуживающим внимания». Любопытно, что шеф жандармов сразу разглядел меркантильные интересы торговца антиквариатом. Сам же Балашевич продолжал развивать идею бескорыстного служения. В присланном из Парижа «Отчете с июня по ноябрь 1861 г.» он так разъяснял мотивы своей деятельности: «Я не считаю себя политическим агентом, мною не руководят награды и расчет, а просто желание по возможности указать пути и средства к ограждению бедной страны от насилия эмиграции, которая в своем составе представляет шайку воров, разбойников»{6}.
Долгорукову понравился энергичный и благомыслящий отставной подпоручик. 31 мая 1861 г. в Париж было направлено письмо о предстоящем приезде Балашевича и указания об организации передачи в Петербург важных сведений{7}.
Перед отъездом Балашевич представил шефу жандармов пространную записку с изложением своих взглядов по проблемам общественной жизни, -128- главным образом о борьбе с вредным влиянием «Колокола» и «Полярной звезды». Среди лиц, занятых их распространением, Балашевич особо выделял купечество, подкрепляя свои рассуждения примером «кровожадности» этого сословия: «В особенности купечество сильно поддерживает эту продажу, знаменуя себя отъявленными врагами дворянства. Я был свидетелем, когда один богатый купец сказал: «Я бы отдал своих детей и все богатство, чтобы уничтожить все дворянство». Это прямое влияние лондонской печати, все купцы, отправляясь за границу, привозят издания Герцена и К°, и если таможенный чиновник, случается, откроет, то за несколько рублей возвратит обратно. Книгопродавцы все, без изъятия, занимаются торгов­лей запрещенными книгами, выручая за это значительные деньги».
Для борьбы с литературой «революционной партии» он предлагал принять энергичные полицейские меры. В первую очередь – обратить внимание на студенчество; «запретить содержателям трактиров и ресторанов пускать студентов... в ночное время запретить прогулки по городу и бульварам; вменить, что за распространение печатных и письменных изданий виновных разжаловать в солдаты; ограничить срок приема [в университет] 18-22 лет, хозяевам-содержателям студентов вменить в обязанность наблюдать за ними, не допускать сборищ в позднее время, оргий и заставлять своевременно возвращаться домой». На каждом факультете избрать «опытных и образованных агентов» для наблюдения, чтобы они «посещали лекции и жили среди студентов». Университетское начальство также должно проверять посещение занятий и «запретить ношение своеобразных костюмов, усов и бород».
Надлежало ужесточить ответственность таможенных чиновников, усилить досмотр на границе («осматривать и одеяние туриста») и повысить денежные штрафы за нелегальную торговлю («денежные пени вернее остановят противозаконную продажу»). Цензуре рекомендовалось обратить внимание на такие неблагонадежные издания, где «иногда являются статьи, хотя замаскированные, но для многих очень понятные». В такие неблагонадежные издания он зачислил «Современник», «Русский вестник», «Искру», «Развлечение», «Наше время».
Для идейного противодействия А. И. Герцену Балашевич предлагал «устроить частный орган (без прямого содействия правительства)» в Берлине или Лейпциге, который бы «занимался рецензией статей лондонских». Таким образом можно было бы «остановить» и «сокрушить» революционные идеи{8}.
Поднятые Балашевичем проблемы были актуальны для политической полиции. Видимо, напористость автора, многоплановость и динамизм изложения, безапелляционность настолько импонировали шефу жандармов, что Долгоруков поручил из представленного текста «сделать извлечения, разделив на пункты».
В III отделении были подготовлены «Соображения», в которых неизвестный чиновник с плохо скрываемым раздражением на новоявленного советчика разбирал и выявлял банальность и неприемлемость этих домогательств. Например, отмечалось, что «против ввоза в Россию запрещенных сочинений, и в особенности изданий Герцена, приняты давно уже надлежащие меры, которые если и не достигают цели вполне, то это по совершенной невозможности, ибо таможни не имеют средств подвергать каждого проезжающего столь строгому досмотру, при котором -129- не скрылась бы какая-либо книга или листок... Принятие новых мер едва ли принесло бы существенную пользу». Во всяком случае новые меры пользы не принесут.
Намерение создать печатный орган для борьбы с вольной печатью уже возникало и было оставлено в конце 1850-х годов: «Журнал этот во многих случаях действительно был бы полезен, обличая ложь и клевету, но зато статьи, заключающие в себе сведения верные, оставаясь без возражения, получали еще более авторитета»{9}.
Однако первая корреспонденция Балашевича из Парижа вызвала живой интерес в III отделении и 5 июля 1861 г. была доложена Александру II. Новоиспеченный «агент» сообщал о прошедшем в Лондоне митинге, на котором «некоторые члены парламента объявили о готовности поднять вопрос о возвращении Польше прав 1815г.», об объединении двух польских эмигрантских группировок и подготовке ими манифестов к народу и войску, о существовавшем среди польских изгнанников намерении послать несколько человек в Варшаву и Литву с фальшивыми печатями для подделки паспортов. Хорошо понимая, что на первое донесение обратят особо пристальное внимание в III отделении, Балашевич застраховался от придирок к точности своих сведений, указав, что сообщено все это было «лицами демократического клуба, которые очень часто выдумывают». Попутно он продемонстрировал навыки конспирации: «Я избрал малого формата конверт, чтобы устранить подозрения».
Вскоре внимание III отделения привлек вопрос о методах работы Балашевича. Поводом послужило письмо управляющему III отделением П. А. Шувалову от Толстого 6(18) сентября 1861 г., в котором он с опаской и весьма скептически отзывался о действиях своего подопечного: «Я полагаю, что подобные деликатные поручения надлежит выполнять с величайшей осторожностью, отстраняя от себя всякое политическое значение... Мне казалось полезнее господину Балашевичу сноситься с польскими выходцами под предлогом археологических занятий – предмет ему совершенно знакомый, и под видом ученого археолога осведомляться о всем происходящем в возмутительных комитетах и между главнейшими коноводами эмиграции».
Далее в письме изложено полицейское кредо Толстого, да и не только его – это традиционное осмотрительное отношение к деятельности заграничных агентов: «Доселе русское правительство не вмешивалось явно в движение польских демагогов... агенты тоже вели себя осторожно, не выставляя себя сообщниками их», а в качестве источника достоверных сведений «об интригах, предприятиях, средствах, и словом сказать, о ходе дел их, можно употреблять французских эмиссаров с большим успехом, для исполнения чего потребны только деньги, с этим орудием во Франции можно достигнуть всего». Активность Балашевича в эмигрантской среде Парижа (создание им мифического Общества мира, постоянные контакты с лидерами польской эмиграции, издание статей и воззрений) шокировала Толстого. По его мнению, такая деятельность аморальна: правительственный агент должен быть «выше буйных происков» политических преступников, за которыми он наблюдает, единственно, что для него позволительно это, не марая рук, использовать деньги для подкупа. Поэтому Толстой до получе­ния указаний из III отделения, предписал Балашевичу «несколько умерит решительные его предложения генералу Дембинскому»{10}. -130-
В ответ на критические отзывы Толстого в III отделении для шефа жандармов была подготовлена записка, объяснявшая план действий Балашевича: «Для противодействия проискам польской эмиграции в Париже он намерен воспользоваться несогласием между Мерославским и Дембинским и, выдавая себя за правителя дел мнимого Общества мира, войти в близкие отношения с Дембинским, избрать его президентом Общества и таким образом, с одной стороны, направляя действия его в нашу пользу, с другой – узнавая через него о происках других партий, из коих главная – Мерославского, парализовать вредное влияние сих последних»{11}.
Шефу жандармов предстояло сделать нравственный выбор. Правда, смущало и то обстоятельство, что, по словам Толстого, «для достижения цели, ему [Балашевичу] потребны материальные средства»{12}. Решение давалось не просто. Об этом свидетельствуют пометки и резолюции на записке. Долгоруков: «Переговорить», а уже после этого разговора – Шувалова: «Его сиятельство оправдывает действия Балашевича».
К этому времени неожиданно изменил свою точку зрения Толстой. В письме Шувалову из Парижа 20 октября (1 ноября) 1861 г. он сообщал: «Деятельность и усердие Балашевича заслуживают поощрения, а действия его, особенно в настоящее время, могут принести несомненную пользу». Обратился к шефу жандармов и сам Балашевич. «Все смуты и несчастья, постигшие страну, – писал он 31 октября (12 ноября), – имеют главный источник в Париже», а потому для успешного противодействия замыслам польской эмиграции «необходимо материальное пособие правительства». Собственные же «искренние услуги» Балашевича «основаны на сознании чести и долга и лишены каких-либо выгод».
Путь решения этой проблемы Толстой видел в том, чтобы предоставить Балашевичу официальную должность, например, комиссионера императорского Эрмитажа (сам Толстой числился чиновником Министерства народного просвещения). Но Долгоруков это предложение отклонил: «Едва ли тогда он будет полезен, коль скоро узнают, что ему дано поручение от русского правительства»{13}.
Свидетельством того, что деятельность нового добровольного сотрудника в III отделении одобряли, служит записка Долгорукова: «Балашевич прислал довольно много весьма интересных сведений из Парижа, которые взяты мною в Ц[арское] С[ело] для представления е[го] в[еличеству]». Эти материалы шеф жандармов собирался также показать наместнику Царства Польского А. Н. Лидерсу.
Принимая услуги Балашевича, III отделение, однако, не торопилось оплачивать его расходы. В результате он оказался в затруднительном положении. В одной из служебных записок отмечалось, что «расходы, которые он принужден делать, с целью проникнуть [в] тайны польской эмиграции и приобрести ее доверие, поставив себя так, чтобы его не могли подозревать, требуют с его стороны таких жертв, каких не позволяют ему приносить его собственные средства».
Балашевич терпеливо ждал, затем начал теребить Толстого и, наконец, не выдержав, написал ультимативное письмо шефу жандармов: «Вследствие возникших материальных затруднений... я должен оставить пост мой в качестве агента и избрать другой образ жизни». Аргументировать свое решение он начал, естественно, с моральных издержек («Я подвергал жизнь свою и имя если не материальной, то политической смерти»), а закончил -131- денежными претензиями («В течение полугода, занимаясь поручениями правительства, я содержал себя и нес все расходы – по делам власти – на свои деньги; средства мои небольшие – издержаны, и я поставлен в самое критическое положение»), В следующем письме – та же тема, но без категорических заявлений: «Я трудился полгода, поддерживая интересы собственными средствами... Я издержал все свои деньги... Я прибегал к Якову Николаевичу [Толстому], но кроме надежды ничего не получил»{14}.
Балашевич с его «идейной убежденностью», афишируемой любовью к царю, добросовестностью и бескорыстием был столь непохож на привычные для чиновников III отделения кадры агентов, что выглядел в их глазах личностью подозрительной и все более их раздражал. А тут еще поддержка шефа жандармов! Поэтому получение ходатайства о денежном пособии ставило все на свои места.
В письме Толстому от 7 декабря 1861 г. новый управляющий III отделением А. Л. Потапов иронизировал над бескорыстием Балашевича: «Когда г. Балашевич предлагал свои услуги, он решительно отказывался от всякого за них вознаграждения», так как говорил, что «желает действовать на пользу России из одной лишь преданности правительству. С тех пор, в уважение сообщаемых им сведений, у него куплена за 3 тыс. рублей коллекция редкостей... ему выдано 235 рублей и 50 червонцев на покрытие расходов, ныне же... сделано сношение о приобретении у него за 10 тыс. рублей... собрания древностей. Притязания г. Балашевича могут со временем еще увеличиться и дойти до размеров, превышающих власть кн. Василия Андреевича [Долгорукова], а потому е[го] с[иятельству] угодно, чтобы вы условились решительно насчет содержания, какое он желал бы получать»{15}.
Недоброжелатели в III отделении пытались воздействовать на отношение шефа жандармов к Балашевичу. Карты путала переменившаяся оценка его агентурной деятельности Толстым. Не имея новых сведений, в III отделении учитывали, что Толстой судил о действиях Балашевича по его же словам, не имея других средств узнать, что происходит между эмигрантами, что Балашевич, быть может, хитрит. Долгоруков вынужден был уступить нажиму. Распорядившись выслать Балашевичу еще 500 руб., он приписал: «На будущее время я вовсе не намерен назначать Балашевичу ни постоянного содержания, ни суммы на его издержки. Вознаграждение его будет зависеть от успеха его действий, доказанного, а не на одних его словах основанного».
Суть этих сомнений излагал Потапов в письме Толстому от 19 декабря 1861 года. Перечисляя известные деяния Балашевича в эмигрантской среде, вспоминая его затраты на публикацию воззваний то в «обвинительном» (против Мерославского), то в «успокоительном духе» (к полякам в Галиции и Царстве Польском), управляющий III отделением рассуждал: «Все здесь изъясненное говорит сам Балашевич... Но тут рождается вопрос – можно ли ему верить, что все им описываемое совершилось и должно совершиться вследствие его влияния на лица и дела? Не совершилось ли бы все это и без его участия? В истории Польши распри между лицами, стоящими во главе нации, всегда играли большую роль и были причиною разных бедствий. Не удивительно после того, если коноводы эмиграции, домогающиеся каждый для себя первенства, поссорились между собой и тем расстроили все планы. Поляки стали подозревать Мерославского в плутовстве еще до прибытия -132- Балашевича в Париж, и нет ничего особенного в том, что люди, подобные Дембинскому и Рибинскому, игравшие некогда важные роли, не могут равнодушно смотреть на проделки Мерославского и присвоение им себе, в решительное время, разных прав, не совместимых с его личностью, совершенно ничтожною. Быть может, г. Балашевич действует в видах нашего правительства честно, но об этом трудно судить и удостовериться в том почти невозможно, разве только в таком случае, если бы его изобличила сама эмиграция».
Недоверием к Балашевичу была проникнута записка А. К. Гедерштерна, управляющего III экспедицией жандармского ведомства. «По случаю составления мною политического отчета, – писал он, – прочитал я дело отставного поручика Балашевича, которое было мне совершенно не известно... Из разных его донесений видно ясно, что он давно знаком с замыслами польской эмиграции и многими членами оной, что уже в 1859 г. он возвращался из Парижа вместе с Альфредом Потоцким, отправленным от Дембинского для разведывания в Польше... что он следил за замыслами поляков в Познани и на германских минеральных водах, что ему известны были преступные затеи студентские и других лиц в Москве и проч., и проч., и что он противодействовал всему этому втихомолку, собственными средствами и не доводя до сведения правительства, дабы пламенная его любовь к государю и России не помрачилась на счет корыстолюбия и склонности к доносам».
Холодный и циничный ум полицейского чиновника не позволял ему умиляться таким изображением действий Балашевича: «Подобной сказке, конечно, никто поверить не мог, и само обращение Б. к митрополиту московскому указывает, какого полета он птица». Подчеркнув необходимость собрать о нем обстоятельные сведения (оказалось, что даже не знали, какого он вероисповедания), управляющий экспедицией обратил внимание на некоторые смутившие его обстоятельства дела: «Я заметил, что первая записка Б., представленная митрополитом, писана кем-либо, который лучше Б. владеет русским языком, ибо последующие его донесения не отличаются ни слогом, ни твердым знанием грамматики». Касаясь парижской деятельности Балашевича, он замечал: «Я не могу допустить, чтобы старик Дембинский был столь легковерен и прост и попался бы в нелепую ловушку, приняв покровительство над несуществующим Обществом мира и делая из себя платного агента Б[алашевича]. Не могу я допустить, чтобы Б., в ничтожестве своем, успел предупредить составление разных обществ и поссорить между собой главных вождей эмиграции». «Я удивляюсь, – продолжал Гедерштерн, – что о всех таковых подвигах Б... ничего не писал по сие время расторопный агент нашего посольства в Париже, которого донесения в продолжение последних месяцев были очень подробны и касались тех же ссор и раздроблений польской партии». Далее, искушенный сыщик заключал: «Чутье говорит мне, что Б. большой плут и предатель, и едва ли не был он сам в Польше и России в качестве эмиссара революционной пропаганды. Все его донесения доказывают, что он долго жил в этом элементе, и никогда я не поверю, что это было для пользы российского правительства. Я видел Б. один раз в Париже, и наружность его сделала на меня неприятное впечатление... не понимаю я, каким образом Я. Н. Толстой дал себя перехитрить Балашевичу и стал ходатаем по его бесстыдным домогательствам... Это все может быть обман». А последние из прочитанных донесений еще больше убеждали в его «опасном плутовстве». -133-
Чего здесь было больше: служебного рвения или униженного самолюбия (от управляющего экспедицией, ведавшего заграничной агентурой, скрыли факт приобретения и использования такого агента)? На всякий случай оперативно были разосланы запросы на места прежней службы Балашевича. Толстому предписали «усугубить присмотр за ним»{16}. Чиновникам III экспедиции поручили сравнить сведения, поступавшие из Министерства иностранных дел, с донесениями Балашевича.
Несколько успокоило шефа жандармов письмо Толстого от 4(16) января 1862г., в котором сообщалось, что посольский агент «сравнивал и удостоверился» в верности сообщаемых сведений, да и он сам «поручал Балашевичу собирать некоторые сведения, достать некоторые документы и тому подобное, и во всех случаях он исполнял данные поручения удовлетворительно». Признавая, что среди лидеров польской эмиграции постоянно возникают конфликты, Толстой подчеркивал, что «эти раздоры разгораются и поддерживаются агентом при помощи денег». «Я не спускаю с него глаз», – заключал он. На этом письме резолюция Долгорукова: «Я готов поддерживать Б. в необходимом размере... не нужно ли выслать для него ещё некоторую сумму»{17}. Как видно из следующих листов архивного дела, это был очередной виток колебаний шефа жандармов. У его сомнений была серьезная финансовая подоплёка.
О первых шагах деятельности Балашевича можно судить по представ­ленным в III отделение счетам. Например, в отчете за 1 октября-15 ноября 1861 г. показаны следующие затраты: 200 руб. – пособие Дембинскому, 150 руб. – жалование трем агентам. Затем перечислены издательские расходы: сотруднику журнала «Demokrata Polski» «за содействие нам с 12 октября» – 100 руб., «автору за стихи» – 25 руб., за 2300 экземпляров брошюры против Мерославского – 100 руб., за напечатание протеста Дембинского (2500 экз.) – 55 руб., письма Рибинского архиепископу Rhodes на польском языке (1000 экз.) – 30 руб.; поездки, покупка брошюр – 30 рублей. Любопытно и примечание Балашевича: «Не включая издержки моей жизни, представляя это вниманию правительства». К началу 1862 г. затраты на покрытие расходов энергичного агента приближались к 2000 рублей{18}.
Средства тратились, главным образом, на польскую эмиграцию. Но иногда в его поле зрения попадали и русские выходцы. 26 ноября 1861 г. Балашевич донес об отставном офицере Сергее Анненкове, «вывезшем из России много вредных известий». Он же сблизился с Герценом и Мерославским, написал несколько прокламаций и получил за это «2 тыс. франков из кассы Мерославского». В последующем изложении интересна мотивация новых трат: Анненков «у меня был, говорил о своих сношениях с Герценом, показывал его письма. Говорил, что он агент тайных обществ в России и обещался сообщать кое-что. Действительно, его показание одно оправдалось. Я ему дал денег. Но спустя неделю он уехал в Биарриц для свидания с кн. П. Долгоруким, которому он вручил какие-то секретные бумаги»{19}.
«Тайные общества», «секретные бумаги», «заговоры», «пропаганда в войсках» – много важных знакомых для тайной полиции слов и – ничего конкретного, осязаемого. Окрыленный очередной денежной инъекцией, Балашевич писал Толстому: «Теперь более всего нам необходимы материальные пособия правительства, дабы воспользоваться нашими успехами и лишить врагов опоры». -134-
Просматривая большое количество присланных из Парижа газетных вырезок, печатных манифестов, прокламаций, брошюр, рукописных обзоров деятельности польской эмиграции, шеф жандармов, видимо, с особым вниманием изучал денежные счета Балашевича. На одной из бумаг он пометил: «Я очень опасаюсь, чтобы Балашевич снова не ввел нас в напрас­ные издержки. Хорошо бы решительно с ним развязаться».
Выполняя это предписание, Потапов довел до сведения Толстого (письмо от 19(30) марта 1862 г.) мнение Долгорукова: «Его сиятельство, не видя, однако ж, чтобы из донесений Б. возможно было извлечь существенную пользу, между тем как содержание его обошлось бы довольно дорого, поручил мне поблагодарить его за прежние труды и готовность продолжать свои сообщения, объявив ему вместе с тем, что кн. Василий Андреевич в его услугах больше не нуждается».
Толстой пытался переубедить начальство, однако решение уже было принято. На его письме от 3(15) апреля 1862г. Долгоруков начертал: «Все это не дает понятия о тех издержках, которых затребует содержание Балашевича»{20}.
В мае Балашевич выехал в Петербург. О причинах внезапного его отъезда существуют разные мнения{21}. А. Бутковский, агент III отделения, объяснял удаление Балашевича «необузданным тщеславием», «претензиями на роль дипломатического агента при русском правительстве» и «неспособностью к подобной должности... по совершенному незнанию иностранных языков». Изучавший шпионскую деятельность Балашевича Р. М. Кантор полагал, что отставка была вызвана происками против него «сильной оппозиции» в III отделении, опасавшейся, что он «может в будущем, в известном отношении и смысле, стать диктатором агентуры». Но причина состоявшегося разрыва прозаична. Ведомство Долгорукова не располагало средствами для столь энергичной провокационной деятельности. В «Смете расходов III отделения на 1863 г.» в параграфе «Секретные расходы» указана сумма, составлявшая в 1861 - начале 1862 г. 38 685 руб. 71 коп., включая 1500 червонцев (4400 руб.){22}, обычно использовавшихся для обращения в иностранную валюту. Вероятно, это и есть часто упоминаемая в документах «заграничная секретная сумма», предоставленная шефу жандармов для расчетов за пределами страны.
Оппозиция по отношению к Балашевичу в III отделении действительно существовала, однако не по тем причинам которые называл Кантор. Во-первых, Балашевичу не доверяли (смущала подозрительно хорошая ос-ведомленно9ть и декларируемое бескорыстие), во-вторых, критически относились к приемам провокации (то есть агентурной работы в «преступной» среде), такие методы казались и расточительными и недостойными государственной полиции. Так что, это скорее конфликт «новаторов» и «консерваторов», кризис роста, сопровождавший процесс становления профессиональной заграничной шпионской службы, основанной не на пассивном сборе информации, а на активном вмешательстве, подталкивании поднад­зорных к действиям в выгодном для власти направлении.
Вернувшись в Россию, Балашевич адресовался к шефу жандармов. В III отделение он послал из Москвы донесение в 24 пункта – о «значительном обществе заговорщиков в Москве», о «вредных настроениях» в Смоленской, Витебской и Тверской губерниях, о неблагонамеренных действиях казанских семинаристов, о распространении герценовских изданий «как в Москве, так -135- и по деревням»; агент называл конкретные «зловредные» личности. Как и год назад, его информация была встречена благожелательно: в записке «много сведений, заслуживающих внимания и соответствующих тем, которые мы уже имеем»{23}. Балашевич, таким образом, не попал в опалу.
По рекомендации Долгорукова он перешел в распоряжение наместника Царства Польского{24} и только после этого формально стал платным агентом. Видимо, после соответствующего разговора с шефом жандармов Балашевич подготовил «Предложения» о необходимых средствах для будущей работы: «Испрашиваю себе самое незначительное содержание – 200 фр. в месяц, что в Париже очень немного». Далее, «приступая к правильной службе и для лучшего успеха и безопасности», он считал необходимым иметь одного агента из России (200 фр. в месяц), двух – из поляков (400 фр.); на экстраординарные издержки – 100 фр., на печатание – 300 франков. Итого 1200 фр. в месяц.
Свои расчеты Балашевич сопроводил пространным комментарием: «Хотя сказать правду, эта сумма очень мала для раскрытия и уничтожения зловредных происков эмиграции, превосходящей наши силы во стократ численностью и материальными средствами, но, пользуясь обстоятельства­ми и употребляя их членов для нашей цели, распространяя взаимные междоусобия, а главное, раскрывая их черные стороны, мы можем приискать средство уничтожения, помня, что от малой искры бывают опус­тошительные пожары, если к этому встретятся удобные обстоятельства». Эти предложения были приняты наместником, и Балашевич, снабженный паспортом на имя Альберта Потоцкого, снова отправился в Париж, в распоряжение советника посольства Убри{25}.
Отныне свои донесения он слал в два адреса: шефу жандармов и директору дипломатической канцелярии наместника Ю. Л. Тенгоборскому. Именно в это время в полной мере проявились его способности к провокации. Умело используя антирусские настроения, существовавшие в польской эмиграции, Балашевич пытался, и не безуспешно, разжигая национализм, расстраивать польские связи Герцена, сеять взаимное недоверие. Он писал подложные письма, используя бланки и печать Жонда народового. Публиковал статьи, брошюры, интриговал против М. А. Бакунина и Мерославского. Его домыслы, сообщенные Бакунину в анонимном послании, были использованы в одной из публикаций «Колокола». Балашевичу оказывала поддержку французская полиция. Имея доступ к перлюстрированной корреспонденции, он не только снимал копии, но и дописывал письма, искусно подделывая почерк. Его агенты выискивали и сообщали полиции места торговли запрещенным во Франции «Колоколом»{26}. К декабрю 1863г. относится поручение Долгорукова секретарю посольства в Лондоне П. А. Сабурову ежемесячно выплачивать 40 ф. ст. «секретному агенту нашему А. Потоцкому»{27}.
Служебное рвение Балашевича, видимо, угасло. Он начал основательно устраиваться в Лондоне: приобрел антикварный магазин и, к удивлению старшего чиновника III отделения А. Ф. Шульца, нанял на три года вперед квартиру, уже после того, как Герцен и Огарев переехали на континент. О его бездействии свидетельствовал и Сабуров. Получив в сентябре 1865 г. из Петербурга предписание навести справки о некоторых лицах, он признавал, что «располагает исключительно услугами состоящего при посольстве секретного агента, который со времени последнего польского бунта, как -136- кажется, не имеет с польской эмиграцией сношений, которые могли бы принести некоторую пользу. Посему мы ему исключительно поручаем сношения с журналами, когда в оных оказывается надобность»{28}.
Последние листы архивного дела Балашевича содержат просьбы о пособиях, сетования на долги и надежды на милость. Казалось бы, его карьера закончилась. Но это было не так. Вся предшествующая деятельность была лишь прелюдией к его полицейско-провокаторской работе конца 1860-1870-х годов. Материальная зависимость от сребреников III отделения крепче идейных уз патриотизма и верноподданнической любви к императору держала Балашевича (Потоцкого) на службе тайной полиции.
 

Примечания
 

Статья подготовлена при поддержке Института «Открытое общество». Фонд Сороса. Россия.
{1} Вахрушев И. С. Русские революционеры и заграничная агентура царизма в 70-80-е гг. XIX в. В кн.: Освободительное движение в России. Вып. 8. Саратов. 1978, с. 56.
{2} Кантор Р. М. П.Л.Лавров и А. Ю. Балашевич-Потоцкий. В кн.: Лавров. Пб. 1922; Герцен А. И. Поля. собр. соч. и писем в 22 тт. Пг. 1915-1922. Т. 15, с. 595; т. 16, с. 372 и др.; Белявская И. М. Польское национально-освободительное движение и Герцен. В кн.: Литературное наследство. Т. 64. М. 1958; Дьяков В. А. Глазами царского агента. В кн.: Прометей. Т. 7. М. 1969; Миллер И. С. Пропагандистская деятельность Н.П.Огарева в 1863г. и Бернская типография. В кн.: Исследования по истории народов Центральной и Восточной Европы XIX в. М. 1980; Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России. М. 1982; Potocki А. Raporty szpiega. Т. 1-2. Warszawa. 1973.
{3} В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) в фонде III отделения имеется дело об отставном подпоручике Балашевиче (ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154).
{4} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 1-4; Кантор Р. М. Ук. соч., с. 478.
{5} Оржеховский И. В. Ук. соч., с. 114. Вахрушев пишет о Балашевиче как «подвизавшемся в осведомителях» с 1859 года (Вахрушев И. С. Ук. соч., с. 56).
{6} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 7-7об, 123, 185.
{7} Модзалевский Б. Л. Я. Н. Толстой. СПб. 1899; Родина, 1994, № 7, с. 93-95.
{8} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 11-18.
{9} Там же, л. 23-24. О планах создания анти-«Колокола» см.: Порох И. В. Из истории борьбы царизма против Герцена. В кн.: Из истории общественной мысли и общественного движения в России. Саратов. 1964.
{10} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 26-27, 29-31; Кантор Р. М. Ук. соч., с. 480.
{11} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 57.
{12} Там же, л. 31 об. В письме от 1(13) октября Толстой, уже получивший разрешение выдать агенту необходимую сумму из своих средств, снова коснулся этой темы: «Для успешного противодействия польской пропаганде необходимы более значительные суммы... в противном случае борьба будет неравносильной, от чего может произойти великий для России вред» (там же, л. 50об.).
{13} Там же, л. 55, 62-62об., 96, 99.
{14} Там же, л. 104, 110, 138, 119.
{15} Там же, л. 121-122.
{16} Там же, л. 123-124об., 126, 130-131; 332.
{17} Там же. Л. 330-331. Заключение III экспедиции также было позитивным: «Сведения, сообщенные Балашевичем, сходствуют с теми, которые получили ныне через князя [А. М.] Горчакова в том, что польская эмиграция раздроблена на партии между собой, более или менее враждебные, что Владислав Чарторийский домогается прав на польский престол, что Мерославский обвиняется в растрате присланных ему из Царства Польского сумм и что он унижен в глазах эмиграции... Но в донесениях Балашевича не упоминается о том, что прав на польский престол домогается также граф Адам Потоцкий» (там же, 1862 г., д. 35, л. 22). Как видим, оба «источника» содержали лишь самые общие слухи.
{18} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 257, 366. -137-
{19} Там же. Л. 282об.
{20} Там же, л. 515, 516.
{21} Из материалов дела видно, что он выехал из Парижа по собственной инициативе – объясниться с шефом жандармов, чтобы выяснить причины разрыва отношений, а не был «осторожно отозван» (Кантор Р. М. Ук. соч., с. 481; Оржеховский И. В. Ук. соч., с. 115). Неверно и другое утверждение Кантора – что Долгоруков «щедро отпускал Балашевичу деньги».
{22} Былое (Париж), 1908, № 8, с. 152-153; Кантор Р. М. Ук соч., с. 481; ГАРФ, ф. 109, СА, оп. 3, д. 544, л. 24.
{23} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 455-456.
{24} Вероятно, наместник располагал значительно большими средствами на агентуру, чем III отделение. К 1867г. в распоряжении наместника было 25 агентов в Берлине, Дрездене, Париже (Дьяков В. А. Ук. соч., с. 328).
{25} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 459-461, 442.
{26} Герцен А. И. Поли. собр. соч. Т. 15, с. 595-600; Белявская Ш М. Ук. соч., с. 764-768; Летопись жизни и творчества А. И. Герцена. 1859-июнь 1864 г. Т. 3. М. 1983, с. 380, 423, 435, 490, 527; Миллер И. С. Ук. соч., с. 333-336; Русско-польские революционные связи. Восстание 1863 года. М-лы и док-ты. Т. 2. М. – Wrosław. 1963, s. 9.
{27} ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 533-535.
{28} Там же. СА, оп. 1, д. 392, л. Зоб. – 4; 1-я эксп., 1861 г., д. 154, л. 565-566. -138-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU