УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Елисеев Ф. На берегах Кубани. Первые шаги на военной службе

// Вестник казачьего союза, 1948, №1

 

Мой воспитатель, черно-усатый сотник Н. В. Шепель, типичный прообраз Казачьей старшины былого Запорожья, авторитетно заявил нашему «семейному совету», что — «Феде надо итти охотником на службу не в далекую «Закаспию», в свой родной 1-й Кавказский полк, а итти в 1-й Екатеринодарский, Кошевого Атамана Чепеги полк, стоящий в Екатеринодаре. Екатеринодар — столица Войска. Там — все возможности. Надо стремиться в центр, а не на окраину, где и репетитора не найти для подготовки к экзаменам в Военное училище... Цель, ведь — Военное училище, а не строевая служба! — хотя бы и на правах вольноопределяющегося!...» — заключил он.
Это было сказано так коротко, авторитетно и резонно, что «семейный совет» — молча согласился.
В первых числах марта 1910 года, на собственном коне с седлом — я прибыл в новый для меня полк «Черноморских Казаков» и зачислен «аказаком рядового «звания» в 4-ю сотню. Мой отец не поскупился и купил мне седло «под рогом» и с прибором с серебрянной насечкой. — «Окончит Военное училище — седло будет офицерским», — заявил отец.
Командир 4-й сотни, 50-летний есаул Крыжановский, из родовитой Черноморской казачьей старшины, имеющий собственный кирпичный дом в Екатеринодаре; но бритый под англичанина — принял меня чисто по-отечески и подал руку. Вызвав вахмистра сотни, сверх-сроч-ного «пид-хурунжого Опомаха», казака станицы Пашковской — он дал ему соответственную инструкцию — «учить, но и оберегать молодого воина».
Мне было тогда 17 лет. Вахмистр назначил меня во 2-й взвод, коим командовал его же станичник, старший урядник «Дмытрый Юхымыч Побэда (Победа). Мне было позволено жить на частной квартире, в городе. С этой даты и началась моя военная служба и ученье.
С молодыми казаками прихода в полк 1910 году — я стал проходить все военные науки и присматриваться к быту казаков в сотне-. Родом я «линеец», но попал в полк «Черноморских Казаков», где для меня открылся совершенно неведомый до этого мир.
Юношеская душа, легкомысленно, но настойчиво отбросившая очень успешное учение «на Войсковой счет» в Майкопском техническом училище для добровольной военной службе, чтобы быть офицером — с понятной жадностью и интересом набросилась на все новое, да еще мало ей ведомое. Мне очень нравился «язык Черноморских Казаков» — образно-Шевченковский, очень остроумный и с неиссякаемым юмором в любой обстановке. Правда, молодым казакам, очень трудно было отвечать на своем языке на словесных занятиях.
— «Кто таков часовой? —\спрашивает под-есаул Мостовой.
— «Часовой ие лыцэ бэспрэкословэннээ...».
— «Лицо не-при-кос-но-вен-ное...» — поправляет офицер.
— «Так тошно!.. Вашэ Блогородье — лыцэ бэс-прэ-кос-ло-вэн-кээ...» — повторяет казак. -19-
Собственный строевой конь очень скоро доставил мне много хлопот и неудобств. Его надо было чистить три раза в день. И самая основная уборка — была утренняя.
Стояли еще заморозки. Вода была ледяная. А надо замывать хвост и копыта. Главное же — вставать надо было в 5 час. утра, еще в темноте, итти в сотню и... выходило всегда с запозданием. После же уборки — возвращаться домой, пить чай и на ученье приходить только к 8 час. утра. Все это было очень неудобно и «ломало» мое утро.
Из семи вольноопределяющихся нашей сотни — только один я имел собственного кону с седлом. Все остальные же не имели даже и седел и прибыли в полк лишь для того, чтобы заранее отбыть сокращенный срок военной казачьей службы и быть свободным. Все они уже оканчивали его, все были «рядового звания», к службе относились «нехотя», редко бывали на занятиях, иногда дежурили только по сотне и никто не собирался поступать в Военное училище. Получалась явная несправедливость. Мой умный взводный урядник, недели две присматривался ко мне, а потом, после одной вечерней уборкп, подозвав к себе и предложив стать «вольно» — сказал:
— «Вольнопрэдэляющый... можэтэ вы платыть в мисяць одын рубль козаку Орлу? —,внн будэ чыстыть вашого коня...».
Предложение было очень соблазнительное и денежно для меня возможное, но мне было неловко отказаться от своих прямых обязанностей и в тоже время, я боялся доверить своего коня этому «казаку Орлу», который числился в сотне, по суду — «под надзором». Урядник Победа понял меня и добавил: «Нэ бийтэсь... Орэл козак добрый... всэ будэ справно...».
Казак Орел, по службе сверстник самого взводного, высокий светлый блондин, с открытым лицом, но плутоватыми глазами — он несколько раз, ночью, отлучался из сотни и отлучался так: после «вечерней зари», оседлает своего мощного коня и скачет в свою станицу за 18 верст «до жинци»... А к утру прибывает обратно. Конечно, на все это он имел «заговор» и с деружными и дневальными-друзьями. И вот, один раз запоздал «назад» и.-, попался. Был полковой суд. Дело «семейное». Офицеры, по казачьему пониманию — присудили его — «отдать под надзор сотни». И все остались довольны таким решением. А рядовые казаки! считали его поступок «молодечеством»; и, кроме вахмистра сотни до его вззодного — фактически никто за ним и «недосматривал».
Урядник Победа передал ему мое согласие, а он, казак Орел, сдвинув свою папаху на затылок и подморгнув мне, лукаво говорит своему взводному:
«Дмытрый Юхымыч! а вжэж — «Орэл»?! и кивнул головою на своего коня — хлопнул его сильно по крупу своею мощною ладонью.
Этим он хотел сказать, что его конь очень мощный... он на нем уже совершил большие пробеги «у станыцю до жинци»... да и еще может быть совершу...
— «Ты мини дывысь!... а то я тэбэ!..» — ответил ему урядник Победа и для соблюдения своего начальнического престижа — отвернулся в сторону. А казак Орел вновь лукаво подморгнул мне. Ухаживал за моим конем он очень исправно.
В 4-й сотне было 3 взводных урядника, несколько младших урядников и приказных станицы Пашковской, таким образом — весь «цвет сотни» — состоял из «Пашкивцив».
Сотня очень хорошо пела песни. И вот желая оставить по наследству «певучесть сотни» в родном полку — эта уходящая на льготу «сотенная старшина» — ежедневно, до вечерней зари — собирала казаков на песни. -20-
«Выходь на писни!...» — зычно пронизывал казарму дежурный по сотне. И все казаки, в особенности молодежь; услышав это — схватив кинжалы с поясами — стремглав бросались из казармы, даже и через окна, так как через 30 секунд после команды — взводные урядники и сам дежурный, словно шутя, и по-братски — запоздалых бодрили кавказскими легкими плетьми по спинам...
Но это считалось всеми совершенно неоскорбительно и не унижающее человеческое достоинство, а практикующееся исключительно «для молодечества» молодежи и для сотенной дисциплины.
Хор готов. Им всегда «дылыжирував плитью» все тот же мой взводный «Побэда». Маленького роста, сухой, мускуластый, смуглый, с густым черным усом 25-летнего казака, оканчивающего свою, службу — юн, как и другие урядники сотни — был солидным и очень авторитетным среди казаков.
«Пэрви сюды! Хтори — биля пых! Басы — коло мэнэ!». Этак он очень коротко и авторитетно группировал казаков «по голосам».
«Яку — Дмытрый Юхымыч? — спрашивал его запевало сотни, приказный Долонь —1 «Ый у поли не крыныця...! — авторитетно басом произносил Победа, и песня «заводилась» — мягко, нежно, протяжно и потом уж расширялась во всю свою мощь в голосах теноров и в рычании басов.
Как они пели!?... пели эти совершенно простые казаки — без пот, без учения, а так — как родила и воспитала их родная казачья отчизна./.
Я пел «первым подголоском» — пел, прислушивался, улавливал новые, неведомые ещё мне нотки «безнотного пения» и разных переливов, и восторгался, и влюблялся в них, в этих неискушенных простых казаков, которые в своих казачьих украинских песнях и напевах — открывали мне новый духовный мир былого Запорожья, мало мне ведомого, но такой красивый и поэтичный, исходивший от самых сокровенных глубин их душ.
В своих песнях, они «сппвалы», т. е., как бы молились своему «Казачьему Богу-Отчизны», не отдавая отчета — в чем он заключался, но знали — что он где-то есть, существует в природе...
И никто из казаков не покинет своего «строя песни», пока все тот же «дырыжор з плитью», старший урядник «Дмытрый Юхымыч По-бэда», не скомандует: «Тэпэрь — расходсь....!».
Мы на конном учении. Издали показался в своем рыжем лысом былоногом и горячем коне — войсковой старшина Бабиев (отец известного героя, генерала Бабпева). Он помощник командира полка по строевой части — и — гроза полка. Стильный «горец» во всем — он, полк Черноморских Казаков воспитал в своем вкусе черкеской красоты, изящества и скромной нарядности. Упразднил ненужные казачьи позументы и яркие цвета; укоротил ненужные ремни в седельной сбруе казака. В сотнях — красные войсковые верхи на папахах — спешно заменялись серыми.
Пед-есаул Мсотовой, с волнением выстроил нашу смену- «молодых казаков». Широким наметом взяв все барьеры, и не останавливаясь — Бабиев, 50-летний штаб-офицер, с видом всемогущего властителя полка — подскакал к нам. Громко поздоровавшись — шагом проехал вдоль шеренги, застывших в седлах казаков, острым и опытным взглядом своих серых глаз, осмотрел каждого, задавая вопросы. Я стоял в середине строя. Увидев юнца в погонах «с витейкамн» — он с любопытством, но и остро, посмотрел мне глубоко в глаза, явно изучая меня и задал вопрос:
— «Когда берете барьер — что должны вы сделать, вольноопределяющийся?».
Не искушенный еще в уставе я ответил просто: -21-
— «Надо правильно сидеть в седле — Ваше Высокоблагородие!». Вопросительно и испЫтывающе заглянув вновь мне в глаза, после короткой паузы, он сказал:
— «Правильно!-, молодец!..».
— «Рад стараться Ваше Высокоблагородие!».
Через 2 месяца после моего прихода в полк — 6 мая, в день рождения Государя Императора Николая 2-го — назначена была общая присяга для казаков всех сотен, прихода в полк 1910 г. Все они были собраны на большом плацу нашей 4-й сотни.
Было серое утро. Все мы были одеты в темно-серые черкески с черными бешметами и в черные папахи. Офицеры — в парадной форме. Несмотря на важность и торжественность дня и момента — на душе было как-то «серо», как был «серым» и наш строй еще мало обученных молодых казаков. Мы кого-то и чего-то ждали в полном своем неведении. Вдруг, из города, послышались отдаленные, но мощные звуки духового оркестра. Все повернули головы туда. Скоро из пролета улицы показалась исключительно импозантная конная военная группа.
Впереди верхом на лошади пожилой генерал с седою подстриженною бородою. Позади него около десятка офицеров. ЗА ними мощный хор трубачей. Потом — развернутое знамя, при офицерах-асси-стентах и взвод казаков — охрана знамени.
Они шли неторопясь и вся эта конная группа была исключительно величественна и красива.
Мне казалось, что разверзлись небеса и оттуда спустились старые запорожцы, и на своих музыкальных инструментах — хотели открыть нам всем всю красоту и величие казачьей боевой жизни. Развернутое знамя, нарядная, блестящая серебром форма одежды г.г. офицеров и трубачей — эта смесь серебра, эполет и галунов на черном поле черкесок и кирпичного цвета бешметах, расшитых галунами; весь в серебре сверхсрочный штаб-трубач вахмистр, с пышными черными, с проседью подъусниками, и с многими шевронами на рукаве — были просто сказочны.
Я впервые в своей жизни видел этот парадный блеск и хор трубачей в конном строю, почему, с исключительным вниманием и влюбленностью, словно загипнотизированный, впивался в них глазами и своим молодым сердцем — переживал сладость и красоту этой военной картины.
Весь этот блестящий конный кортеж, — из штаба полка, от старой Запорожской Крепостной площади, где когда-то стояли «курини для казачьей сиромы» — проследовал с одного конца города на другой по нашей Красной улице Екатеринодара и вышел к нам, в наше тихое далекое и захолустное расположение 4-й сотни, чтобы показать нам полковую мощь и красоту и подчеркнуть значение наступающего момента — присяги своему Государю и Отечеству.
Кроме хора трубачей — все спешились. Знамя было поднесено к аналою. В пешем строю кое-что померкло в сво^й нарядности. Но зато, штаб-трубач вахмистр, он же и капельмейстер, с красивыми и многочисленными галунами на погонах и на рукавах, весь в серебре, и с еребристыми сединами в густых запорожских подъусниках, с се-рерянным корнетом в руках и на дивном вороном коне, — предстал перед нами так близко и в такой казачьей нарядности, впереди хора трубачей, что он отвлекал меня лично больше, чем все остальные в спешенном эскорте.
Короткий молебен и мы все, подняв правые руки кверху со скрещенными пальцами «для креста» — произносили вслед за полковым священником — невнятно, мало слышные нам слова присяги. -22-
Потом что-то негромко говорил наш командир полка, генерал Неподкупной, водивший полк в японскую кампанию 1904-05 г-г. и теперь уходящий в отставку.
Потом мы все кричали «ура» и... прекрасное дивное видение казачьей парадной жизни, под те же высокоторжественные звуки хора полковых трубачей своего 1-го Екатеринодарского, Кошевого Атамана Чепеги полка, во главе, с командиром, с развернутым знаменем и со всеми офицерами в своих блестящих серебром, черных парадных черкесках, с эполетами, при дорогом кавказском оружии — ушло от нас так, как и пришло, оставив нас на нашем большом пустынном плацу 4-й сотни — такими же «серыми» и скучными какими мы были и до их прихода, — с сумятицею в душах и с непониманием: «почему теперь, после присяги, которую мы даже и не поняли — командир полка сказал нам, что мы теперь стали «настоящими казаками», словно еще вчера, мы не были «настоящими»...
Массовая присяга не дошла глубоко — ни до ума, ни до сердца казака, почему и не породила остроты чувств личных переживаний.
«Но «гвоздем дня» — была призовая джигитовка учебной команды и лучших наездников от сотен. Всех участников было около 70 урядников п казаков. Подобной организованности и лихости — я больше не ви^ел за всю свою военную службу.
Стоянка полка в столице Войска, наличие Войскового Атамана в ней — толкали полк считать себя, как бы « гвардейским», т. е. — лучшим.
На джигитовке, один из «молодых казаков» 4-й сотни, только что принявший присягу — получил 1-й полковой приз. Сотня ликовала!
А через несколько недель, казаки прихода в полк 1906 года — были спущены «на льготу». Они выстроились в конном строю, «с полной укладкой вьюка» — тринадцать «Пашкивцев— во главе со старшим урядником Дмытрый Юхымычэм Побэда.
Отслужили молебен. Расцеловались со всеми офицерами.
— «Ну... а теперь с Богом, домой!...» — сняв папаху, отечески произнес есаул Крыжановскнй.
И все 13-ть, под крики «ура!» всей сотни, широким наметом выскочили в ворота. И безостановочно махая своими папахами в воздухе, все усиливая аллюр своих лошадей, скрылись в ближайшей улице Екатеринодара. До станицы Пашковской, всего лишь 7 верст... Ускакали и... что-то «оборвалось» — и в душах оставшихся казаков и во внутренней жизни сотни.
Стало пусто и скучно кругом. Словно все осиротели. Ускакали, ушли «на желанную льготу» — «домой» в свою родную станицу, в свой отчий дом «до жинци» — старшие казаки, «цвет сотни», «сотенная старшина», чтобы после долгой, 4-летней военной службы в родном полку— теперь заняться мирным трудом «хлибороба» — на берегах своей родной Кубани-Матери... -23-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU