УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Вапилин Е.Г. "Наше дело требует, что бы мы не только знали, но и любили службу... иные офицеры мне не нужны"

О проблеме взаимоотношений начальников и подчиненных в конце XIX-начале ХХ века.

// Военно-исторический журнал. 2004. №6. С.42-46.

 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru 

 

Оказывающие глубокое влияние на состояние дисциплины и боеспособность войск вопросы формирования взаимоотношений между начальниками и подчиненными находились в центре внимания органов государственного и военного управления Российской империи. Однако прусская и русская системы военного обучения и воспитания, утвердившиеся в армии, предлагали разные пути решения этой проблемы. Для первой характерными были подмена воспитания муштрой и ставка на «палку капрала», которой солдат должен был бояться больше, чем пули противника. Командиры даже полкового и ротного звена, ориентировавшиеся на эту систему, предпочитали только командовать, предоставив воспитание и обучение солдат старослуживым (дядькам), фельдфебелям и унтер-офицерам. Русская же система, напротив, требовала от начальников быть ближе к подчиненным, щадить самолюбие и уважать личное достоинство офицеров и нижних чинов, отдавала первенство нравственному воспитанию военнослужащих, заботе об их нуждах. Она предполагала личное участие командиров в воспитании и обучении солдат.
Поражение России в Крымской войне 1853-1856 гг. и последовавшие за ним демократические реформы стимулировали очередной поворот от прусской к русской системе воспитания. Падение крепостного права и введение всеобщей воинской повинности ослабили силу крепостнических традиций в армии, когда личность ценилась преимущественно в лицах знатного происхождения. На взаимоотношения военнослужащих также повлияла возрастающая потребность в инициативном и самостоятельном солдате, входившая в противоречие с грубым обращением начальников с подчиненными. Рукоприкладство со стороны офицеров, использование ими в унизительных формах нижних чинов в роли денщиков, личное обогащение за счет средств подчиненных – все это, как и многое другое, вступало в противоречие с новыми реалиями посткрепостнической России. Нуждались в корректировке и отношения между офицерами. «Обращение старших к младшим в строю и по службе было грубое»{1}, – вспоминал впоследствии об обидах офицерской юности военный министр генерал от инфантерии А.Ф. Редигер. Иностранцев поражало то спокойствие, с каким русские офицеры переносили оскорбления старших по чину{2}. Однако это спокойствие было внешним. Понятие «офицерская честь» не являлось пустым звуком, побуждая оскорбленных офицеров к различным формам протеста.
Издержки традиционных взаимоотношений в офицерской среде военное руководство остро ощутило, когда выявилось участие молодых офицеров в революционной деятельности. В циркулярном письме № 341 от 22 мая 1884 года военного министра генерала от инфантерии П.С. Ванновского о методах борьбы с революционной пропагандой в армии внимание акцентировалось не только на особенностях возрастной психологии офицерской молодежи, облегчавших внушение вредных идей. В нем, по сути, констатировался и факт появления в армии конфликта поколений. Предписывая отвлечь офицеров от «сообщества с вредными слоями городского населения», П.С. Ванновский признал, что в армии недооценивалась роль старших офицеров как духовных наставников молодежи, в отношениях между поколениями офицеров было мало доверительности, что шло
вразрез с интересами службы. Он обратил внимание старших офицеров на важность искренней заботы об офицерской молодежи, сопровождаемой нравственным влиянием на подчиненных. Главным условием успеха работы с молодыми офицерами министр назвал формирование доверительных отношений в офицерской среде{3}. Одной из наиболее удачных организационных форм реализации этой идеи руководитель военного ведомства признал офицерское собрание. В годы военной реформы 60-70-х годов XIX века они обрели вторую жизнь и в 1874 году были открыты почти во всех дивизиях и бригадах.
В служебных отношениях в звене офицер – солдат с точки зрения формальной логики ситуация должна была меняться к духовно-нравственному сближению по объективным причинам, поскольку со второй половины
XIX века социальный состав офицеров существенно демократизировался за счет выходцев из податных сословий. Если в 1864 году потомственные дворяне в армии составляли 55,8 проц., то спустя четыре десятилетия этот показатель опустился до 37 проц.{4} Однако на практике отношения между офицерами и солдатами складывались в духе устоявшихся традиций, которые мешали сближению. «Офицеры в огромном большинстве случаев держались вдали от солдат, не имея на них никакого нравственного влияния»{5}, – утверждал известный военный теоретик генерал-майор Е.И. Мартынов. Начальники часто стремились воздействовать на подчиненных средствами жесткого психологического давления: постановкой под ружье, нарядом вне очереди на службу, переводом в разряд штрафованных, поркой и др.{6} На то были и объективные причины. Солдат, призванный из сельской глубинки или городских трущоб, где о правопорядке говорить не приходилось, бывало, воспринимал интеллигентное обращение как признак слабости офицера. Кроме того, объективно дух -42- военной службы обусловливал твердость обращения и отношений. Требовался определенный уровень культуры управления, чтобы можно было определить грань между распущенностью, вежливостью, законностью и т.п. В русской же армии по-прежнему основная тяжесть обучения и воспитания нижних чинов лежала на унтер-офицерах. Грубый и почти столь же темный, как и простой солдат, унтер не мог стать носителем высокой культуры служебных взаимоотношений.
Одним из первых, кто осознал необходимость борьбы с прусской школой воспитания, был крупный военный деятель М.И. Драгомиров. Отсталость России в военном отношении он объяснял тем, что в русской армии суворовские традиции воспитания войск были заменены мертвыми формами муштры. Техническая отсталость армии, по его мнению, лишь усугубляла разрыв со славным военным прошлым России. М.И. Драгомиров горячо принялся за восстановление суворовских методов воспитания и обучения войск. Он пропагандировал их через печать, способствовал изданию забытой суворовской работы «Наука побеждать» и его же «Солдатской памятки», отстаивал свои воззрения сначала с кафедры, а затем будучи начальником Военной академии Генерального штаба, использовал возможности организаторской работы в войсках, когда был начальником дивизии и штаба округа, а с 1889 года – командующим Киевским военным округом{7}. Требования М.И. Драгомирова к офицерам, определяющие их отношения с подчиненными, сводились к следующему: относиться к солдатам по-человечески, заботиться о них, понимая, что они «хорошие, но темные люди», которых надо развивать, привязывать к себе и от которых затем можно все требовать; воспитывать и учить солдат; в сомкнутом строю требовать беспрекословной дисциплины, но для работы в рассыпном готовить сознательных исполнителей; не муштровать людей, превращая их в манекены и отбивая всякую способность соображать; в казармах и лагерях, вне занятий создавать приятную обстановку, поощрять землячество, не возбранять общение на родном языке; воспитание и обучение осуществлять самим, а не передавать в руки, унтер-офицеров и фельдфебелей{8}. Выполнение этих требований подвигало начальников всех степеней, включая командиров корпусов, к большой и кропотливой повседневной работе, а М.И. Драгомиров лично направлял и проверял ее состояние. За ошибки он не взыскивал,
но строго карал за обман, саботаж и другие сознательные нарушения отданных им приказов.
Необходимость повседневной работы с подчиненными не всем нравилась, а настойчивость и требовательность сурового и мудрого военачальника – вдвойне. Особенно много недовольных им было среди старшего командного состава, с которого командующий округом спрашивал в первую очередь. Он постоянно сталкивался с активным или пассивным сопротивлением, искажением своей точки зрения на тот или иной вопрос, что давало повод называть его ретроградом, не понимающим роли военно-технического прогресса{9}. В окружении царя М.И. Драгомирова откровенно считали чудаком{10}. «Жертвы» создавали легенды о грубом обращении М.И. Драгомирова с командным составом, подрыве их престижа, а следовательно – снижении дисциплины.
Осознанию политическим и военным руководством страны и большей частью военной интеллигенции необходимости решительных перемен в отношениях между начальниками и подчиненными способствовали русско-японская война и революция 1905-1907 гг. Война выявила педагогическую несостоятельность офицеров-фронтовиков, привыкших рассчитывать только на принуждение. Поскольку карцера не существовало, наказания в виде физических нагрузок на провинившихся угрожали боеспособности подразделений, телесные наказания были отменены. В этой ситуации лучше проявляли себя офицеры, пользовавшиеся нравственным авторитетом среди солдат.
Начавшаяся революция не только обесценила, но и перевела в разряд опасных архаические традиции крепостничества во взаимоотношениях между военнослужащими. Сторонники поддержания прежних отношений оказались объектом жесткого психологического давления демократической общественности, возмущавшейся обращением офицеров с нижними чинами «нечеловеческим образом», а кое-кто из офицеров даже поплатился жизнью за жесткий стиль в руководстве подчиненными. Революционная пропаганда и агитация, противопоставляя солдат офицерам, обостряла отношения между начальниками и подчиненными. Офицеры объявлялись палачами народа и бездельниками, растратчиками народных денег{11}. Примеры из жизни, когда отдельные генералы и офицеры уличались в грубом отношении к солдатам, аморальном поведении в личной жизни, придавали особую убедительность революционной
пропаганде. Революционеры не ограничивались этим. Военная организация партии эсеров, например, поставила задачу «разбить гипноз дисциплины» путем вовлечения солдат и матросов в «самостоятельный и инициативный отпор произволу начальства». Революционеры призывали к полному бойкоту низшего начальства, подбивали солдат умышленно недобросовестно относиться к делу (плохо стрелять, небрежно проводить саперные работы и т.п.), тем самым подводя своих командиров, подстрекали к военному террору, считая последний средством «эмансипации масс от гипноза дисциплины»{12}. В этих условиях, по воспоминаниям военного министра А.Ф. Редигера, «хорошо держались лишь те части, где офицеры старались быть ближе к нижним чинам и имели над ними не только власть, но и влияние»{13}.
Когда стало ясно, что отсутствие живого интереса офицеров к солдатам приводит к падению дисциплины в войсках, в высших политических и военных кругах России заметно возросло стремление к демократизации во взаимоотношениях между офицерами и нижними чинами. Эту тенденцию закрепил царский манифест от 17 октября 1905 года. В литературе для войск, где разъяснялись его положения, отмечалось, что никто не смеет бить, притеснять военнослужащих, без суда сажать в тюрьму. «Все должно делаться по закону»{14}. В армии, как и в обществе, началось утверждение идеи правового государства.
Манифест объективно должен был поднять на новую высоту уровень борьбы с рукоприкладством и другими формами унижения солдат, ущемления их прав. Это было важно, поскольку в России эта борьба не отличалась особой интенсивностью и жесткостью по сравнению с армиями ведущих европейских стран. Например, в Германии за дурное обращение с сол­датами в 1903 году было осуждено 773 человека, а в 1904-м – 609{15}.
Для жизни войск особое значение имело то обстоятельство, что тезис об умении начальников сблизиться с подчиненными стал постоянным атрибутом выступлений перед военной аудиторией «первого военного России» Николая
II. Примечательно определенное смещение эмоциональных, а значит, и практических акцентов в постановке этой проблемы. В 1904 году Николай II требовал с любовью и вниманием относиться к подчиненным нижним чинам, с сердечностью вникать в их нужды и приближать к себе; В годы революции он уже подчеркивал важность неразрывной связи между офицерами и солдатами. Выступая -43- в ходе производства юнкеров в офицеры 14 июня 1907 года, император констатировал, что «те части крепки, где существует неразрывная связь между офицерами и нижними чинами». Такие части, по его словам, «доблестно и преданно служат и на войне и в мирное время»{16}. Стремился император и сам показывать пример нового отношения к военнослужащим. Вот характерный факт: в журнале прошений о материальной помощи, поданных на имя императора офицерами и членами их семей в 1907 году, нет резолюций с отказом, напротив, императором практически всем заявителям был увеличен размер испрашиваемого пособия, в среднем составившего около 250 руб.{17}
Мысли Николая
II об отношении начальников к подчиненным и его личный пример не остались незамеченными. Профессор Военной академии Генерального штаба А.К. Баиов на страницах «Журнала Императорского русского военно-исторического общества» в книжке за 1913 год безапелляционно утверждал, что единение между массой армии и военными вождями, как результат взаимного доверия, является национальной чертой русской армии. Баиов подчеркивал стремление всех «венценосных вождей», от первого Романова до Николая II, следовать этой «чисто русской традиции», основу которой составляют установление в армии гуманного и доброжелательного отношения к нижним чинам, всесторонняя забота начальников о подчиненных{18}.
В духе высочайших указаний императора последовали приказы по войскам. По артиллерии такой приказ за подписью генерал-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича был отдан 7 января 1906 года. В нем обращалось внимание на отсутствие в некоторых частях должной связи и постоянного общения между офицерами и нижними чинами. Генерал-инспектор акцентировал внимание на том, что не только молодые офицеры, но и старослужащие, и даже начальники нередко не знают своих нижних чинов и относятся к ним совершенно формально{19}. Великий князь подчеркнул, что лично будет следить, как в войсках изживается этот недостаток, отметив при этом, что в ходе инспекций станут проверять знание всеми офицерами своих нижних чинов, в том числе их характер, способности и потребности, причем не только служебные, но и личные. Особый акцент он сделал на знании начальниками молодых солдат, умении офицеров расположить их к себе, вникнуть во все мелочи солдатской жизни. Сам Сергей Михайлович хорошо знал профессиональные качества почти всего старшего командного состава артиллерии, а именно: результаты стрельб и другие показатели служебной деятельности, а также личностный потенциал этих начальников{20}.
Руководящие указания, очевидно, сыграли свою роль, поскольку даже старшие офицеры обратились лицом к нижним чинам, а не стали перекладывать заботу о них на своих подчиненных. О том можно судить по донесению штаба Одесского военного округа от 12 марта 1907 года генерал-фельдцейхмейстеру русской армии об устранении недостатков в борьбе с антиправительственной пропагандой. Отчитываясь о выполнении указаний центрального аппарата военного ведомства, авторы документа докладывали, что офицеры теперь более чем когда-либо ранее непосредственно влияют на нижних чинов. Особо отмечалось значительное повышение в этой работе роли командиров полков, бригад, батарей и им равных по власти начальников{21}. Очевидно, что в жизни все обстояло не так благополучно, как на бумаге, потому что в течение нескольких месяцев невозможно сломать устоявшиеся традиции руководства подчиненными, к тому же очень трудно было найти золотую середину в отношениях с нижними чинами, чтобы у них не сложилось впечатление, что офицеры заискивают перед солдатами под влиянием беспорядков, охвативших ряд воинских частей. Однако первые шаги к новому стилю отношений с подчиненными были сделаны.
Одним из образцов технологии этого нового стиля могут служить указания начальника 35-й пехотной дивизии. По итогам внезапной проверки, произведенной в соединении в январе 1906 года, он обратился с письмом к офицерам, выказав недовольство тем, что они не посещают нижних чинов во внеслужебное время, особенно в ночные часы, а также в праздничные дни. В письме перечислялись следующие обязанности офицеров: «1. Посещать казармы и хозяйственные учреждения и во внеслужебное время. 2. Убеждаться, не распространяются ли среди нижних чинов противоправительственные издания. 3. Осматривать сундучки, вещи, книги нижних чинов. 4. Чаще убеждаться, нет ли претензий на что-либо, как-то: недополучение чего-либо, неправильные наряды и т.п. 5. Настойчиво, но спокойно требовать отдания чести и соблюдения нижними чинами присяги в своем присутствии. 6. Не допускать самовольных отлучек. 7. Озабочиваться времяпровождением
нижних чинов во внеслужебные часы, устраивая чтение, доставляя книги, журналы, доски для игры в шашки, шахматы, ящики с песком, тяжелые предметы для несложных гимнастических упражнений. 8. Вести умеренный образ жизни, как пример для нижних чинов. Не допускать появления офицеров в нетрезвом виде на улицах или вокзалах, игры ночами в карты. 9. Проникнуться сознанием, что мы служим. Наше дело требует, чтобы мы не только знали, но и любили службу, были ей преданы и способны положить ради ее интересов жизнь. Иные офицеры мне не нужны, что и прошу иметь в виду при аттестации»{22}.
Лучшая часть армейской интеллигенции поддержала новую идеологию отношений между военнослужащими. Немалую роль в этом сыграла популярность в армии книги М.С. Галкина «Новый путь современного офицера», изданной в 1906 году. Она пропагандировала русифицированный вариант идей, уже озвученных в демократической Франции. Одним из лейтмотивов труда стал призыв к офицерам возбудить к себе веру нижних чинов без фальшивого стремления стать старшим братом солдата. С пафосом М.С. Галкин утверждал, что братство всегда являлось одним из прочных стимулов внутренней связи между начальниками и подчиненными, источником откровенности солдата перед офицером{23}. Автор не был одинок в своих взглядах. В военной периодике и литературе утверждалась мысль об особой важности для офицера постоянно изучать запросы солдат, знать их нужды, лично обучать и воспитывать подчиненных, поскольку организация воспитания по плечу только хорошо подготовленному офицеру, а унтер-офицер, в отличие от прошлых времен, может стать только его помощником{24}.
В духе времени на страницах прессы развернулась дискуссия вокруг традиционного обращения офицера к солдату на «ты». Противники этой традиции утверждали: что естественно и закономерно для деревенского парня, никогда не слышавшего иного обращения, то может показаться странным и обидным человеку интеллигентному. Делать же здесь какую-то разницу недопустимо. Признавая неизбежную категоричность обращения к подчиненным, исходя из духа военной службы, они призывали делать различие между твердостью обращения, грубостью и распущенностью. По их мнению, офицерам следовало учиться быть вежливыми, сохраняя в то же время твердость и настойчивость.
Неожиданно позитивный эффект дал контроль над армией со
-44- стороны Департамента полиции, военная агентура которого, следуя урокам солдатских выступлений, зачастую перераставших из экономических в политические из-за безразличия начальников к нуждам подчиненных, информировала о бытовых неурядицах в армии, об отсутствии контроля над личным составом, занятий по боевой подготовке и т.п. С этой информацией МВД знакомило армейское и флотское руководство, а также докладывало о ней императору. Как показали материалы последующих расследований, военное командование в ряде случаев действительно не имело полных и достоверных сведений о положении дел в подчиненных подразделениях, а командиры частей и подразделений не придавали должного значения своевременному информированию вышестоящего командования о трудностях и проблемах, которые они испытывали, организуя жизнь и быт нижних чинов. Генералитет был поставлен в неудобное положение перед императором.
Между двумя ведомствами разгорелась нешуточная борьба, развернувшаяся по двум направлениям. С одной стороны, каждый конкурент старался опередить соперника в оперативности информации, а с другой - уличить его в незнании истинного положения дел на местах. Вполне очевидно, что межведомственная борьба имела позитивные последствия: в войсках стали более серьезно относиться к информированию вышестоящего командования даже о незначительных проблемах жизни и быта нижних чинов. Характерен акцент резолюции, наложенной командующим войсками Виленского военного округа в конце июня 1905 года на итоговом документе расследования информации Департамента полиции о беспорядках в 1-м мортирном артиллерийском дивизионе. В первом пункте резолюции указывалось на необходимость «о подобных происшествиях докладывать немедленно, предупреждая поступление этих докладов со стороны»{25}. Указания Департамента полиции на недостатки в материальном обеспечении солдат также активизировали работу старших начальников по контролю за состоянием дел в подчиненных частях и подразделениях. Были созданы специальные комиссии. В ряде случаев комиссии не подтверждали информацию из полицейских источников, но их деятельность не обходилась и без сознательного искажения подлинной ситуации, чем, впрочем, грешило и полицейское ведомство, пытаясь либо поднять свой авторитет, либо перестраховаться{26}.
Убеждением офицеров и генералов в необходимости быть ближе к подчиненным дело не ограничивалось. Проблемой занимались и специальные следственные комиссии, расследовавшие причины волнений в войсках. По итогам расследований офицеры, признанные не знающими настроений нижних чинов и не имеющими нравственного влияния на
подчиненных, отстранялись от должности и по высочайшему повелению подвергались различного рода взысканиям вплоть до увольнения{27}. Примечательны претензии, предъявленные «опальным» офицерам: часть из них обвинили в том, что они не имели сведений о беспорядках и не доложили о солдатских митингах, хотя по долгу службы должны были о них знать; другим ставили в вину невыполнение приказа об аресте военнослужащих-бунтовщиков. Объяснения типа «это невозможно было сделать в сложившихся обстоятельствах» в расчет не принимались. Наказаниям также подверглись офицеры, знавшие о тревожных настроениях среди солдат, не добившиеся выполнения собственных приказов и покинувшие казармы{28}.
Благодаря комплексу организационных и разъяснительных мер среди офицерского состава, направленных на установление новых отношений между начальниками и подчиненными, к началу Первой мировой войны в этой области произошли позитивные перемены. Уже 14 августа 1908 года на подведении итогов маневров в Красном Селе Николай
II заявил, что «рад отметить за последние 2 года подъем дисциплины»{29}. М.Д. Бонч-Бруевич, командовавший в то время полком, впоследствии писал, что даже запасные были солдаты как солдаты. По его оценке, из подобострастия взводного они называли не, «вашбродием», а «вашскородием» и были покорны, послушны, на редкость удобны для полкового начальства{30}. Этот вывод подтверждается официальными данными о динамике такого ранее наиболее распространенного вида преступлений, как нарушение воинского чинопочитания и подчи­ненности.
Количество нарушений воинского чинопочитания и подчиненности, на порядок превышавшее показатели других наиболее опасных преступлений в 1906-1907 гг., в 1909-1911-м резко сократилось и стало с ними вполне сравнимо. Понятия «наш командир» и «отец командир», казалось, начинают прочно утверждаться в солдатском лексиконе.
Однако подлинного переворота в отношениях начальников к подчиненным совершить не удалось.
Более того, в военные годы в силу ряда причин многие офицеры вновь стали отдавать предпочтение жесткому психологическому давлению и физическому насилию над подчиненными. Приме­чательна оценка генерала от инфантерии В.Е. Флуга (его труд о высшем командном составе русской армии получил премию на конкурсе, проведенном учрежденным в эмиграции Обществом русских офицеров Генерального штаба). Отмечая, что довольно распространенным недостатком
высшего командного состава являлось грубое обращение с подчиненными, он писал: «У нас были генералы, пользовавшиеся громкой известностью... не одержанными ими победами над врагами Родины, а своею легендарною грубостью, граничившей с хамством»{31}. Ряд офицеров среднего и низового звена недалеко ушли от своих начальников, о чем свидетельствуют письма, перехваченные военной цензурой. Несколько цитат из них: «Всего более угнетает, что нашими старыми солдатами командуют выскочки офицеры. Солдат они не понимают, ими помыкают, а заботы не видно»; «В нашей роте порядка никакого, полуротный – прапорщик из солдат -все время был в деревне и пьянствовал»; «Все начальство за маловажные поступки морду бьет, вот же наша какая жизнь – хуже собак»{32} и др.
Сильным психологическим стимулом к развитию рукоприкладства -45- явилось официальное восстановление в армии наказания розгами, казалось бы, окончательно забытое после событий первой русской революции. Порке подвергались целые подразделения, даже за пустяки. Табу на физическое насилие над личностью оказалось официально размытым. Определенный импульс к рукоприкладству по той же причине могло дать и введение в январе 1915 года смертной казни на фронте. Однако оно предполагало применение репрессии как крайнюю меру, ориентируясь все-таки на патриотизм военнослужащих. Так, Ставка летом 1915 года разъясняла, что нежелательно превращать порку в систему, признавая ее допустимой только в отношении «особо порочных солдат»{33}. Смертная казнь, как наказание за побег из района военных действий, являлась последней ступенькой в целой иерархии уровней кары за это преступление. Мера наказания определялась исходя из количества побегов, совершенных военнослужащим. Только третий побег карался казнью. Военнослужащим давали возможность одуматься. К тому же командиры получили право до окончания войны приостанавливать производство дел о первых побегах нижних чинов, которые своим поведением заслуживали подобного прощения{34}.
Можно утверждать, что в годы Первой мировой войны начальники обладали достаточно разнообразным официальным инструментарием воздействия на подчиненных. С учетом ситуации на фронте справедливо был расширен круг наказаний военнослужащих. Однако, столкнувшись с низким моральным духом подчиненных и массовыми нарушениями воинской дисциплины, отдельные офицеры растерялись и не сумели воспользоваться арсеналом законных методов восстановления уставного порядка. Следовать суворовским традициям также не всегда им оказывалось по силам. Какая-то часть офицеров и не могла по складу характера и воспитания, подобно А.В. Суворову, в непосредственной форме вести себя с подчиненными. Маршал
A.M. Василевский в своей книге вспоминал, например, о «сердечной беседе» на фронте графа генерала от кавалерии Ф.А. Келлера с солдатами, которые почти открыто смеялись над ним{35}.
Даже справедливо посчитав, исходя из конкретной ситуации в частях и подразделениях, что «нечего либеральничать», немало офицеров пошли по пути беззакония, превратив в систему рукоприкладство. У солдат складывалось убеждение, что зачастую их наказывают, не разобравшись в ситуации, в порыве раздражения или из каприза. Нарушение законов сверху, со стороны командования, трансформировалось в озлобление и ненависть у подчиненных. Примечательно содержание протоколов собраний, проведенных в воинских частях после свержения самодержавия, а также приветствий от имени солдат и офицеров, направленных в адрес Государственной думы в связи с победой Февральской революции 1917 года. В этих документах наиболее часто упоминалось об унижении самодержавием человеческого достоинства солдат. Члены Временного комитета Государственной думы, объехавшие 142 версты боевых позиций Северного фронта, неоднократно слышали от нижних чинов горькие слова: «В морду будут бить или не будут?» Вывод представителей Думы был неутешителен: «...рукоприкладство в армии настолько укоренилось, что многие не могут от него отстать»{36}.
Отсутствие солидарности между начальниками и подчиненными сделалось основной причиной отношения солдат к офицерам как к какой-то враждебной силе. Рукоприкладство только усугубило положение. Причиной реанимации застарелой болезни во взаимоотношениях начальников и подчиненных явились практическая гибель кадровой русской армии в сражениях 1914-1915 гг. и общий кризис государственного устройства.
 

Примечания
 

{1} Редигер А.Ф. История моей жиз­ни: В 2 т. М.: «Канон-Пресс-Ц», «Кучково поле», 1999. Т. 1. С. 88.
{2} Пайпс Р. Русская революция. В 2 ч. М.: Росспэн, 1994. Ч. 1. С. 88.
{3} Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф.970. Оп.З.Д.55. Л.1.
{4} См.: Волков С.В. Русский офицерский корпус. М.: Воениздат, 1996. С.270.
{5} Мартынов Е.И. Из печального опыта русско-японской войны // «...Хорошо забытое старое». М.: Воениздат, 1991. С. 30.
{6} Для сравнения: в Японии офицеры зачастую проводили свободное время в обществе нижних чинов, даже обедая вместе с ними, что никак не подрывало воинской дисциплины.
{7} Лукомский А.С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. №3. С.105.
{8} Там же. С.108.
{9} Там же.
{10} Василевский A.M. О дисциплине и воинском воспитании. М.: Воениздат, 1987. С.90.
{11} Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1292. Оп. 5. Д. 98. Л. 236.
{12} Морозов К.Н. Партия социалистов-революционеров в 1907-1914 гг. М.: Росспэн, 1998. С. 330.
{13} Редигер А.Ф. Указ. соч. С.437.
{14} Права русского народа по манифестам 6 августа, 17 октября, 3 ноября и указу 1 декабря 1905 г. СПБ.: Изд-во «Тов-во Березовского», 1906. С.36.
{15} Заграничные известия // Разведчик. 1905. № 792. 30 дек. С.978.
{16} Полный послужной список Его Императорского Величества Государя Императора Николая Александровича. Составлен по 15 авг. 1908 г. СПб., 1908. С.90, 91, 101, 112, 116, 129, 131.
{17} РГВИА. Ф. 970. Оп. 3. Д. 1557. Л. 7 об.
{18} Баиов А. Национальные черты русского военного искусства в Романовский период нашей истории // Какая армия нужна России? Взгляд из истории. М.: Военный ун-т, Ассоциация «Армия и общество», 1995. С.16, 17.
{19} РГИА. Ф. 1292. Оп. 5. Д. 98. Л.44.
{20} См.: Барсуков Е. Русская артиллерия в мировую войну: В 2 т. М.:Госвоениздат,1938. Т.1. С. 92.
{21} Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Архив ВИМАИВиВС). Ф.6. Оп. 29. Д. 558. Л. 430.
{22} РГИА. Ф. 922. Оп. 1. Д. 85. Л. 1-3.
{23} Галкин М.С. Новый путь современного офицера. М., 1906. С. 202.
{24} См.: Парский Д.П. Что нужно нашей армии? // О долге и чести воинской в Российской армии. Собр. мат., док. и статей. М., 1990. С. 251 (статья написана в 1908 г.).
{25} Архив ВИМАИВиВС. Ф. 6. Оп. 29. Д. 217. Л. 283.
{26} Там же. Л. 227, 270.
{27} Там же. Д. 558. Л. 365; Д. 275. Л. 118.
{28} Там же. Л. 448 об., 468.
{29} Полный послужной список... СПб., 1908. С.151.
{30} Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. М.: Воениздат, 1957. С. 57.
{31} Флуг В. Высший командный состав // Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции. М.: Военный университет; Русский путь, 1999. С. 304.
{32} Цит. по: Хранилов Ю.П. «Что им за дело до чужих писем, когда брюхо сыто» // Воен.-истор. журнал. 1997. № 2. С. 25.
{33} Минц И.И. История Великого Октября: В 3 т. М., 1977. Т.
I. С. 423.
{34} Архив ВИМАИВиВС. Ф. 24. Оп. 97/12. Д. 1.Л.42, 79, 237.
{35} Василевский
A.M. Указ. соч. С.13.
{36} РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 1348. Л. 287. -46-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU