УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Павлов Д.Б. Российская контрразведка в годы русско-японской войны
 

Отечественная история. 1996. №1. С.14-27.
 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru
 

В обширной литературе, посвященной истории русско-японской войны 1904-1905 гг., давно утвердилось мнение о выдающейся роли в ней японской разведки. Разведывательные операции японцев отличались таким масштабом и эффективностью, что позволили одному из историков включить их в число трех основных факторов, обеспечивших победу Японии над ее могучим соседом{1}.Что же касается российской контрразведки, то она до последнего времени незаслуженно находилась вне поля зрения исследователей{2}. Восполнить этот пробел – задача настоящей статьи, речь в которой пойдет как о принципах организации наблюдения за деятельностью японских разведчиков, так и о конкретных контрразведывательных операциях с русской стороны.
В годы русско-японской войны руководство контрразведывательной работой осуществляли управление 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба, Главный морской штаб, МИД и, конечно, Департамент полиции Министерства внутренних дел. В руки начальника военно-статистического отдела управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба генерал-майора В. П. Целебровского стекалась вся информация от российских военных агентов за рубежом, помощник начальника Главного морского штаба контр-адмирал А.А. Вирениус контролировал и направлял деятельность морских атташе{3}; в МИДе и Департаменте полиции переписка по вопросам контрразведки велась через первых лиц: соответственно, министра (графа В.Н. Ламздорфа) и директора (в те годы этот пост последовательно занимали А.А. Лопухин, С.Г. Коваленский и П.И. Рачковский{4}). Наиболее существенное из добытых всеми контрразведывательными органами сведений докладывалось лично императору, который, однако, избегал давать какие-либо указания, ограничиваясь ролью простого наблюдателя.
Четкого разграничения “сфер влияния” между этими ведомствами не существовало, однако внимание военных в первую очередь привлекала деятельность японцев по сбору военной информации о России, закупка ими и отправка на Дальний Восток оружия и военных материалов, размещение японских военных заказов в западноевропейских странах, сведения о потерях, передвижениях и численности их военно-морских и сухопутных сил. Интересы же Департамента полиции и МИДа лежали главным образом в области военно-политической, что, впрочем, не мешало их представителям за рубежом собирать информацию и чисто военного свойства с тем, чтобы передавать ее своим коллегам из Военного и Морского министерств.
Основные силы российской военной контрразведки концентрировались на Дальнем Востоке, в то время как главным полем деятельности агентов Департамента полиции была Западная Европа. В целом контрразведывательные операции проводились и на территории самой Российской империи, и в областях, примыкавших или близких к театру военных действий (Китай, Корея, Гонконг, Сингапур, Япония), в большинстве стран Западной Европы, на Балканах и на севере Африки.
В дальневосточном регионе российские военные агенты (полковник Ф.Е. Огородников в Пекине, генерал К.Н. Дессино в Шанхае и их помощники капитаны -14- А.Е. Едрихин, барон С.В. фон-дер-Ховен, Афанасьев) обслуживали в разведывательном и контрразведывательном отношениях главным образом действующую армию и получали инструкции из штаба наместника на Дальнем Востоке, а после его упразднения – в штабе главнокомандующего. Это же в значительной степени характерно и в отношении представителей других российских ведомств, находившихся в годы войны в Китае: МИДа (посол П. М. Лессар, консулы К.В. Клейменов, X.П. Кристи, Н.В. Лаптев, П.Г. Тидеман, выполнявший специальную миссию в Шанхае А. И. Павлов) и Министерства финансов (член правления Русско-Китайского банка Л. Ф. Давыдов и коллежский советник Н. А. Распопов). Поскольку работа на Дальнем Востоке всех перечисленных лиц и учреждений в той или иной степени отражена в опубликованных документах{5}, основное внимание в настоящей статье будет уделено контрразведывательным операциям на европейском континенте, включая Россию, и на севере Африки.
Основные источники по этой теме, сосредоточенные в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), до недавнего времени были недоступны для исследователей. Речь идет о комплексе документов Департамента полиции (ф. 102), сосредоточенных в описи 316, которая была рассекречена лишь в 1992 г. Дела описи включают переписку Департамента полиции с различными учреждениями по вопросам контрразведки, донесения чиновников и агентов департамента, выполнявших специальные контрразведывательные поручения, доклады, справки и т.п. материалы. Здесь же находится и большое количество документов иностранного происхождения (главным образом японских), “изъятых” агентами “охранки” из зарубежных миссий как в России, так и за ее пределами. Многие из них дешифрованы и переведены на русский язык. Поскольку контрразведывательные органы Российской империи работали в тесном контакте и их сведения нередко дополняли друг друга, были также привлечены документы Главного штаба в Российском государственном Военно-историческом архиве (РГВИА), Главного морского штаба в Российском государственном архиве Военно-Морского Флота (РГА ВМФ, С.-Петербург) и дипломатические документы в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ). Подавляющее большинство этих материалов также впервые вводится в научный оборот.
 

* * *
 

Значительная часть работы по контролю за деятельностью японских разведчиков как внутри России, так и за ее пределами осуществлялась Департаментом полиции и его Особым отделом. В рамках последнего в зависимости от обстоятельств создавались подразделения или группы, выполнявшие специальные функции или задания: IV (Секретное) отделение, которое в указанные годы возглавляли В.С. Зыбин и А.М. Гартинг, Отделение по розыску о международном шпионстве (И.Ф. Манасевич-Мануйлов), “агентуры” жандармского подполковника В.В. Тржецяка, коллежского советника Гартинга, капитана М. Луара, того же Мануйлова. К ведению контрразведывательной работы, кроме того, по традиции были привлечены местные органы Департамента (охранные отделения) и губернские жандармские управления, подчиненные ему в оперативном отношении.
Деятельность японских разведчиков и соответственно контрмеры русской стороны начались еще в довоенный период. Так, секретное наблюдение за военным атташе в Петербурге полковником М. Акаси, сыгравшим впоследствии крупную роль в организации подрывной работы против России, было учреждено уже в 1903 г.{6} Это наблюдение помогло установить контакты сотрудника японского посольства капитана Тано и самого Акаси с ротмистром Н.К. Ивковым, штаб-офицером при Главном интенданте. Ивков, перешедший Акаси “по наследству” от его предшественника, генерала Мурата, передавал японцу информацию о возможных маршрутах движения войск из Европейской России на Дальний Восток, расчет времени, необходимого для переброски туда 300-тысячной армии и ряд других -15-секретных сведений. Согласно отчета Акаси, всего за декабрь 1904 г.–январь 1905 г. он выплатил Ивкову свыше 2 тыс. руб. и рассчитывал пользоваться его услугами и в дальнейшем{7}. Арест Ивкова в феврале 1905 г. расстроил эти планы{8}. Наблюдение за военными агентами Японии, Германии и Австро-Венгрии в Петербурге вела в это время специальная контрразведывательная служба Военного министерства – Разведочное отделение Главного штаба. Отделение было образовано в июне 1903 г. по инициативе военного министра А. Н. Куропаткина{9} и укомплектовано служащими охранных отделений. В дальнейшем, однако, это отделение ничем себя не проявило и было упразднено вскоре после окончания русско-японской войны.
В первые месяцы войны российская контрразведка внутри империи работала довольно вяло, а ее методы не отличались разнообразием. По большей части ее деятельность заключалась в отслеживании и выяснении образа жизни и круга знакомств лиц так называемой “монгольской расы” – японцев, китайцев и корейцев.
Любопытно, что одним из важных источников информации в этом деле являлись сообщения патриотически настроенных граждан, нередко анонимные, или низших полицейских чинов. В феврале 1904 г., основываясь на одном из таких сообщений, директор Департамента полиции приказал “собрать сведения обо всех японцах, в Петербурге и Петербургской губернии проживающих, и об их занятиях”{10}, что и было исполнено. “Разработка” этих сведений, однако, редко приносила ощутимые плоды и, как правило, заканчивалась безрезультатными обысками подозреваемых в военном шпионаже. Тем не менее уже в первые месяцы войны в распоряжении властей имелись списки большинства японцев, по тем или иным причинам находившихся на русской территории. За многими из них (а в Петербурге – за всеми) с февраля 1904 г. было установлено негласное наблюдение. Куратором розыскной работы по подозрению в “военном шпионаже” на всей Европейской России в первое время являлся помощник начальника столичной “охранки” жандармский ротмистр В. Ф. Модль, который, в свою очередь, отчитывался непосредственно перед директором Департамента полиции.
В восточных районах страны, с началом войны находившихся на военном положении, аналогичные меры были приняты еще раньше. Уже в конце января 1904 г. военный губернатор Забайкальской области генерал-лейтенант И.П. Надаров приказал учредить за всеми японцами, проживавшими здесь, “строгий надзор”.
Необходимость этой меры, одобренной императорским наместником на Дальнем Востоке Е. И. Алексеевым, лицемерно мотивировалась “ограждением остающихся на жительстве в Забайкальской области японских подданных от всяких случайностей” под “покровительством властей”{11}. Вскоре по настоянию директора Департамента полиции японским подданным было запрещено жить по линии Сибирской железной дороги, а из Иркутска они вообще были выселены{12}. Розыскные и следственные действия против японцев, заподозренных в военном шпионаже, осуществлялись здесь по указанию местных военных властей (генерал-губернаторов).
Постепенно круг наблюдаемых расширялся и уже к лету 1904 г. кроме лиц “монгольской расы” включал и зарубежных дипломатов, в первую очередь военных агентов иностранных государств. В начале июля распоряжением А. А. Лопухина в рамках Особого отдела Департамента полиции создается специальное Отделение по розыску о международном шпионстве во главе с И.Ф. Манасевичем-Мануйловым.
Это отделение, не имевшее определенного штатного расписания и каких-либо письменных инструкций, было временным образованием, в которое кроме самого Мануйлова был включен жандармский ротмистр М.С. Комиссаров, дешифровщик В.И. Кривош, отряд филеров, а также навербованная Мануйловым “внутренняя агентура”, в основном из обслуживающего персонала зарубежных посольств в Петербурге. В соответствии с его названием мануйловское отделение интересовали не только и не столько японцы, сколько вообще все иностранцы, чье поведение и связи вызывали подозрения. В июле – августе 1904 г. отделение установило наблюдение и контроль за перепиской -16- шведско-норвежского морского атташе Г.Ф. Краака, итальянского военного агента графа Л. Руджери, ряда американцев и англичан{13}. Результаты не заставили себя ждать. Наблюдение за Крааком, например, обнаружило его частые встречи с американцем X. Бергом, который по заданию Морского министерства России заведовал постройкой подводной лодки на Балтийском судостроительном заводе. Перлюстрация же донесений шведского морского агента показала, что ему известны некоторые секретные сведения, источником которых является Берг. В результате правительство отказалось от услуг американца, которому не помогли и его особо доверительные отношения с великим князем Александром Михайловичем, ведавшим вооружением вспомогательных судов флота{14}.
Отделение быстро развернуло свою работу, и уже во второй половине августа Мануйлов представил в Департамент добытый “агентурным путем” шифр американского посольства, а в начале сентября – китайский{15}, шведский и часть японского дипломатического шифра{16}.
В октябре 1904 г. в дополнение к нему было получено еще 4 китайских шифра, а также фотокопия книги посольских донесений. В результате появилась возможность контролировать всю переписку китайской миссии. Если же учесть, что через Петербург шли депеши МИД Китая к его представителям в странах Западной Европы, можно утверждать, что перехватывалась и большая часть корреспонденции китайского внешнеполитического ведомства.
Кроме М. Акаси сбором секретной информации о России активно занимался японский консул в Одессе К. Ижима. С началом войны он, как и его петербургский коллега, покинул Россию и обосновался в Вене, где, по данным Департамента полиции, возглавил “центр японской разведочной службы” с агентурой в Харькове, Львове и Одессе{17}. Несмотря на предпринятые усилия, агентура Ижима в Харькове так и не была выявлена, зато его одесского информатора (японца К. Тогаси) обезвредить удалось, что также следует занести в актив российской контрразведки. На след Тогаси, оставленного в Одессе якобы для присмотра за имуществом консульства, Департамент полиции вывело одно из его донесений в Вену, перехваченное почтовой цензурой в мае 1904 г. В результате “особо бдительного” наблюдения за Тогаси и его корреспонденцией в июне–июле было добыто еще четыре его донесения, в которых содержались сведения о мобилизации и передвижениях русских войск, а также шла речь о подготовке японцами “злоумышлении” на Балтийском и Черноморском флотах{18}. 31 июля Тогаси был арестован и, несмотря на заступничество американского консула, выдворен из страны{19}.
Примерно к середине лета 1904 г. российская контрразведка окончательно освоилась с новыми условиями работы, вызванными войной, и, пытаясь перехватить инициативу у японцев, начала действовать с упреждением. Центр тяжести ее работы перемещается за пределы России, начинается эпоха крупномасштабных операций и длительных командировок контрразведчиков за рубеж.
В самой же России к этому времени контрразведывательные сети были расставлены уже достаточно плотно, и сообщения различных учреждений, занимавшихся слежкой за иностранными шпионами, нередко “пересекались”, дополняя друг друга. В этом отношении характерны обстоятельства ареста австрийского авантюриста Т. В. фон-Подоски, еще в 1890-х гг. предлагавшего себя в “сотрудники” русским, австрийским, а позднее – германским и японским разведывательным органам. 27 сентября 1904 г. Главный штаб уведомил Департамент полиции о том, что в Вене появилось “неизвестное лицо” из Таганрога, передавшее японскому посланнику сведения о мобилизации 4-й Донской казачьей дивизии (которые и прилагались в копии){20}, а еще через три дня из письма помощника начальника Донского областного жандармского управления по Таганрогскому округу в Петербурге стали известны и имя, и обстоятельства ареста этого незадачливого “шпиона”, слежка за которым, как оказалось, велась уже с июля этого года. Документы, отвезенные Подоски в Вену, действительно касались мобилизации, но были переданы ему через подставное лицо окружным воинским -17- начальником и местным жандармским офицером и, понятно, никаких секретов не содержали{21}.
С лета 1904 г. направление и ход контрразведывательных операций находились во все возраставшей зависимости от военных событий на Дальнем Востоке. Как известно, уже в первые месяцы войны российский Тихоокеанский флот понес тяжелые потери. Ввиду этого на основании “высочайшего” распоряжения с апреля 1904 г. началось формирование так называемой 2-й эскадры флота Тихого океана, в которую вошли вновь построенные броненосцы и крейсеры, базировавшиеся на Балтике, а также группа транспортных судов, находившихся в Черном море (они были арендованы Морским министерством у ряда пароходных обществ).
Русское правительство и сам император возлагали на новую эскадру огромные надежды. Считалось, что ее появление в японских водах способно переломить ход войны в пользу России{22}. Между тем уже с конца апреля 1904 г. из разных и независимых друг от друга источников в Петербург начали поступать известия о подготовке японцами диверсии как в важнейших портах Черного и Балтийского морей, так и на пути следования эскадры из Европы на Дальний Восток. И хотя маршрут движения эскадры хранился в глубокой тайне, даже беглого взгляда на карту было достаточно, чтобы определить места возможного нападения. Для балтийской части эскадры такими точками были балтийские проливы (Большой и Малый Бельты, Эресунн (Зунд), Каттегат), а для черноморской – Босфор и Дарданеллы, а также Суэцкий канал.
Угроза, нависшая над эскадрой, вполне подтверждалась сведениями из-за рубежа, шедшими по дипломатическим, военным и полицейским каналам. В апреле–июле 1904 г. от агентов в Шанхае и Гонконге, в Париже и Копенгагене в Петербург поступили сообщения о тайной переброске японцами диверсионных групп в районы Черного и Балтийского морей, о закупках ими военных судов, станций беспроволочного телеграфа и другого специального оборудования для действий против 2-й эскадры на севере Европы, а также в Красном море и Индийском океане{23}. В донесениях приводились воинские звания, специальности и даже имена японских офицеров, едущих в Европу, маршруты их движения, говорилось о вероятном построении и методах действия японских кораблей на пути следования эскадры Рожественского. В деталях эти донесения могли не совпадать, а некоторые при последующей проверке вообще оказались ложными. Однако в целом вырисовывалась убедительная и тревожная картина, которую дополнили сведения из японских источников, полученные Департаментом полиции.
“Вскоре по открытии военных действий на Дальнем Востоке, – докладывал А.А. Лопухин 3 августа 1904 г. товарищу министра внутренних дел, – Департамент полиции при посредстве чиновника особых поручений при министре внутренних дел Мануйлова стал пытаться организовать правильное наблюдение за представителями японского правительства в западноевропейских государствах, и уже в феврале месяце благодаря полному содействию начальника французской секретной полиции Кавара и начальника Разведочного бюро при Министерстве внутренних дел Моро удалось получить копии всех телеграмм японской миссии в Париже, а также ввиду существующей во французском Бюро секретной агентуры в японской миссии, г-н Мануйлов регулярно стал получать значительное количество документов из парижской миссии. Затем, по предположению французской полиции, г-н Мануйлов расширил свою деятельность и установил правильное наблюдение при посредстве домашней прислуги в японских миссиях в Лондоне и Гааге”{24}. В результате летом 1904 г. в Петербург хлынул поток документов, добытых на парижском телеграфе и в западноевропейских посольствах Японии, уже к концу июля число их перевалило за 200{25}. Содержание этих документов подтверждало намерение японцев воспрепятствовать прохождению эскадры в европейских морях (в одном из писем, адресованных в Париж японскому военному атташе, посол в Голландии Митсухаши прямо говорил о необходимости -18- уничтожить русские военные корабли{26}) и свидетельствовало о наличии у них целой сети агентов, которые наблюдали за ее передвижением{27}.
К полученным сведениям в Петербурге отнеслись более чем серьезно. 25 мая 1904 г. адмирал 3. П. Рожественский, к тому времени уже назначенный командующим 2-й Тихоокеанской эскадрой, но продолжавший оставаться одной из самых влиятельных фигур в Морском министерстве, писал адмиралу А. А. Вирениусу: “По поводу сообщений Павлова и Десино следует, мне кажется, принять серьезные меры. 1). Прежде всего предупредить наши суда в Средиземном море, чтоб не зевали и держали себя везде ... на военном положении, не упуская сторожевой службы, заряжения орудий на ночь и должной бдительности как ночью, так и днем. 2). Сообщить Чухнину и Бирилеву, что настало время принимать соответствующие меры во всех портах Черного и Балтийского морей{28} и повышать постепенно настороженность по мере приближения времени отхода эскадры”. Далее адмирал предлагал “разбудить” российские консульства и посольства, а главное – обратиться в Департамент полиции, “чтобы на счет Морского министерства командировал тайных агентов... для исследования шведских и норвежских шхер и мелких портов, а также в местности по Бельтам и Зунду”{29}.
Программа Рожественского в Морском министерстве была принята, и именно оно выступило инициатором всех перечисленных мероприятий, взяв на себя и их финансирование. В начале июня 1904 г. соответствующие указания из Петербурга получили главный командир Черноморского флота вице-адмирал Г.П. Чухнин и его коллега на Балтике вице-адмирал А.А. Бирилев. По просьбе морского ведомства министр иностранных дел предписал российскому послу в Берлине информировать правительство Германии “о возможном прибытии в один из германских портов японцев для подготовления покушения на суда ... 2-й эскадры и выразить уверенность, что Германия не допустит подобного на своей территории”{30}. Одновременно по указанию МИДа российскими миссиями в Египте и Турции было организовано секретное наблюдение за появлением японских судов в Адене и Порт-Саиде{31}. Послам в Копенгагене и Стокгольме, генеральному консулу в Лондоне и консулам на Востоке Ламздорф предписал следить за передвижениями японцев{32}. В начале июля 1904 г. российский генеральный консул в Стокгольме В.А. Березников по указанию посла совершил объезд основных портов на западном побережье Швеции и заручился обещаниями здешних вице-консулов немедленно сообщать о прибытии в данный город любого японца. Однако и посол Бюцов, и сам Березников прекрасно понимали, что полученные таким путем сведения не могли претендовать на абсолютную точность и полноту и имели лишь вспомогательный характер{33}.
Шаги по линии МИДа вообще были мероприятиями, так сказать, второго плана, а основная нагрузка по организации охраны 2-й эскадры была возложена на Департамент полиции. С этой целью в июне- июле 1904 г. за рубеж им были командированы коллежский советник А. М. Гартинг и подполковник Отдельного корпуса жандармов В. В. Тржецяк, каждому из которых предстояло создать агентурную сеть для предотвращения диверсий японцев, соответственно на севере Европы и в районе черноморских проливов{34}. В отличие от большинства своих коллег во внешнеполитическом и военных ведомствах, имевших официальный статус и пользовавшихся дипломатической неприкосновенностью, чиновники Департамента полиции находились за рубежом на полу- или вовсе нелегальном положении, были снабжены подложными документами и даже свои донесения подписывали псевдонимами: Гартинг именовался “Арнольдом”, а Тржецяк – “А. К. Цитовским”. Степень их “легальности” во многом зависела от характера взаимоотношений правительства данной страны с Россией, однако и в случае, когда эти взаимоотношения были вполне дружественными, невозможно было действовать открыто во избежание международного скандала. Полем деятельности российских контрразведчиков, как правило, являлись государства, в ходе русско-японской войны заявившие о своем нейтралитете. Однако нейтралитет нейтралитету рознь, и активная помощь Франции российским властям, в том -19- числе в области разведки и контрразведки, разительно отличалась от позиции такой же нейтральной Турции. В качестве промежуточного варианта объявленного нейтралитета можно привести Швецию, правительство которой в равной степени допускало содействие шведских компаний российским тайным агентам, с одной стороны, и сотрудничество офицеров своего Генерального штаба с японцами в сборе военных сведений о России – с другой{35}. В целом успешная деятельность российских контрразведчиков за рубежом была часто невозможна без помощи (неофициальной) со стороны высших должностных лиц ряда государств, в первую очередь Франции и Дании, и без содействия российских дипломатов, с которыми у них, как правило, складывались тесные деловые контакты.
Использовавшиеся методы добывания информации также не всегда были в ладах с законом. Помимо традиционного и неизбежного наружного наблюдения, если того требовали обстоятельства, практиковался подкуп должностных лиц и прислуги, подслушивание, перлюстрация частной и служебной корреспонденции, тайное копирование, а иногда и кража наиболее важных документов. Считалось, что в условиях войны “все средства допустимы”, как заметил в одном из своих донесений Тржецяк{36}.
Район, порученный наблюдению Гартинга, включал Балтийское и часть Северного морей, а также прибрежную полосу четырех государств: Дании, Швеции, Норвегии и Германии. Обосновавшись в Копенгагене, Гартинг развил бурную деятельность: с помощью российских вице-консулов в приморских городах он организовал свыше 80 “сторожевых”, или “наблюдательных”, пунктов, в которых работало до 100 человек местных жителей, установил тесные связи с рядом шведских пароходных и страховых обществ, 9 судов которых были им зафрахтованы, чтобы с середины августа до середины октября 1904 г. крейсировать в датских и шведско-норвежских водах. В момент прохождения 2-й эскадры число пароходов было увеличено до 12-ти, и Гартинг получил возможность беспрерывно наблюдать движение ее судов{37}. Сильно облегчала задачу Гартинга поддержка, которой ему с помощью сотрудников российского посольства удалось заручиться в ряде датских министерств. В результате чиновники морского ведомства информировали его обо всех подозрительных судах, замеченных в море с датских маяков, полицейские власти получили указание Министерства юстиции содействовать российскому агенту, а МИД и Министерство финансов по просьбе Гартинга обратили внимание таможни на необходимость особо бдительного досмотра прибывающих из-за рубежа грузов и изъятия взрывчатых веществ (ожидалось, что японцы будут пытаться минировать путь следования российской эскадры){38}. Худшие опасения подтвердило появление в балтийских проливах миноносцев без опознавательных знаков, неоднократно зафиксированное наблюдателями Гартинга, а также неожиданный приезд туда в сентябре японского морского атташе в Берлине капитана Такигава и группы его “сотрудников”-немцев (один из них ночью с мыса Скаген тайно подавал сигналы в море). Впрочем, Такигава и его сообщники были сразу взяты под наблюдение, вскоре арестованы датскими властями и высланы из страны{39}.
Выход в море 2-й эскадры неоднократно откладывался, но 2 октября 1904 г., наконец, состоялся. Из Либавы эскадра направилась к балтийским проливам, соблюдая меры предосторожности: впереди шли отряды тральщиков и миноносцев, отгонявших встречные суда, которые броненосцы провожали дулами своих орудий, сторожевым катерам был отдан приказ стрелять в любое подозрительное судно, а основным силам – находиться в полной боевой готовности{40}. Еще перед выходом в море офицеры были предупреждены о грозящей эскадре опасности. По свидетельству участников похода, на кораблях царила крайне нервозная обстановка: вглядывались в каждый встречный корабль, следили за горизонтом, тщательно исследовали “малейшее пятнышко на воде”{41}.
К счастью, опасные места удалось пройти без особых приключений, и вечером 7 октября, покинув “владения” Гартинга, эскадра вошла в Северное море, двигаясь шестью отрядами. Однако не прошло и суток, как отставший транспорт “Камчатка” -20- телеграфировал о том, что его атакует несколько миноносцев. Прошло еще три часа, и с флагманского броненосца, находившегося в последнем (шестом) отряде, заметили “быстро надвигающиеся расходящимися курсами силуэты малых судов без всяких огней”{42}. Осветив их прожекторами и убедившись, что это миноносцы, отряд открыл огонь, стараясь не причинить вреда находившимся поблизости рыбачьим баркасам. Через 10 минут таинственные суда скрылись, стрельба прекратилась, а броненосцы продолжили путь, опасаясь повторения атаки. На следующий день мир узнал, что жертвами инцидента на Доггер-Банке стали английские рыбаки.
Описанное происшествие, известное как “Гулльский инцидент” (по месту приписки английской рыбачьей флотилии – городу Гулль), поставило Россию на грань войны с Англией. Оно остается загадочным до сих пор, хотя обстоятельства происшедшего по горячим следам расследовались в Великобритании, а в конце 1904–начале 1905 г. особой международной комиссией, заседавшей в Париже. В ходе разбирательства России не удалось привести прямых доказательств присутствия японских военных судов ни в ночь на 9 октября 1904 г. на Доггер-Банке, ни в европейских водах в описываемое время вообще. На наш взгляд, выяснить, был ли “Гулльский инцидент” английской провокацией, как продолжают утверждать некоторые современные отечественные авторы{43}, или трагической случайностью, как решила парижская комиссия, или же, наконец, он явился следствием действий японских миноносцев, как были убеждены и на самой эскадре, и в официальном Петербурге, можно лишь обратившись к японским архивным документам{44}.
Для выяснения обстоятельств происшедшего в начале ноября 1904 г. в Париж отправился сам директор Департамента полиции Лопухин. В ходе проведенных им неофициальных переговоров с президентом республики, министром иностранных дел и руководителями французских секретных служб выяснилась готовность Франции в рамках франко-русского союза и впредь оказывать услуги российской секретной полиции{45}. Это создавало почву для продолжения там контрразведывательной работы чиновников Департамента полиции.
Миссия Гартинга закончилась в середине ноября 1904 г., когда подведомственный ему район благополучно прошли корабли эскадры, по тем или иным причинам задержавшиеся в Либаве. Уезжая из Копенгагена, Гартинг передал часть своей агентуры здешнему российскому военному атташе.
В отличие от Гартинга Тржецяк, которому предстояло действовать в Константинополе, не мог рассчитывать на помощь турецких властей. Как сообщал в одном из своих донесений тамошний морской атташе А.Л. Шванк, симпатии султана и его приближенных находились всецело на стороне Японии{46}. И действительно, на протяжении всей своей командировки, продолжавшейся с июня по декабрь 1904 г., Тржецяк постоянно сталкивался с противодействием тайной полиции султана и возложенное на него поручение был вынужден осуществлять под постоянной угрозой “провала”, а иногда и с риском для жизни. Ко всему прочему осенью 1904 г. в Турции разразилась эпидемия черной оспы, унесшая жизнь одного из агентов Тржецяка.
Зато в содержательном плане его командировка не сопровождалась какими-либо неприятными сюрпризами и даже прошла спокойнее, чем ожидалось, хотя первоначально намеченный район наблюдения ему пришлось несколько расширить. Направляясь в Константинополь, Тржецяк взял с собой нескольких наблюдательных агентов, работавших с ним еще в бытность его заведующим агентурой Департамента полиции на Балканах. Они-то и составили костяк его новой организации.
В качестве одного из сценариев будущего развития событий предполагалось, что Тржецяку придется следить за передвижениями японцев не только в черноморских проливах, но и непосредственно в российских территориальных водах. Поэтому по указанию управляющего Морским министерством Ф.К. Авелана в помощь Тржецяку в устье Дуная под видом охраны российских рыбных промыслов -21- был направлен миноносец, а одному из двух судов, находившихся в распоря-жении русского посольства в Турции (так называемых станционеров), было предписано находиться в Константинополе безотлучно{47}.
Свою первую задачу – не допустить проникновения в Черное море японских диверсантов – Тржецяк решил путем негласного обследования судов, шедших через Босфор. Благодаря Шванку, так же быстро его агентуре удалось установить наблюдение за проживавшими в Константинополе японцами. Скоро выяснилось, что наиболее деятельные члены местной японской колонии (“торговцы” К. Какамура и Т. Ямада, журналист Т. Матцумото и др.) не имели возможности и, вероятно, намерений нападать на русские военные суда и в лучшем случае планировали лишь наблюдать за прохождением кораблей 2-й эскадры через черноморские проливы. Об этом же свидетельствовала и их корреспонденция{48}, частью полученная Тржецяком через подкупленных почтовых служащих, частью выкраденная его агентами. К выводу о том, что поступившие ранее предостережения относительно проливов ошибочны, Тржецяк пришел уже в начале августа 1904 г.{49} И действительно, в последних числах октября отряд транспортов под командованием капитана 1-го ранга О.Л. Радлова, благополучно миновав Босфор и Дарданеллы, вошел в Средиземное море.
Тем временем, обогнув Европу, эскадра Рожественского разделилась. Новые броненосцы с их глубокой осадкой не могли пройти через Суэцкий канал и отправились в обход африканского континента. Другая часть эскадры под командованием контр-адмирала Д.Г. Фелькерзама, соединившись с отрядом Радлова, направилась в Порт-Саид. На повестку дня встал вопрос об обеспечении безопасности их плавания в Красном море, Бабэль-Мандебском проливе и собственно Суэцком канале, где нападение японцев казалось наиболее вероятным.
Собственно, к подготовке этого этапа операции по охране эскадры в Петербурге приступили еще летом 1904 г., когда с Дальнего Востока пришли первые сообщения об угрозе нападения японцев на ее суда. Одновременно с уже известными нам профилактическими мерами по линии МИДа в июне 1904 г. в порты Красного моря морским ведомством был командирован надворный советник М.М. Геденштром, бывший российский консул в Хакодате. Выводы, которые он сделал, обследовав Суэцкий канал и прилегающие территории, говорили о необходимости наращивать охранные мероприятия: проход эскадры через канал, писал он в Главный морской штаб 20 июля 1904 г., “во всяком случае может представляться опасным”{50}. Между тем методы Геденштрома по вербовке агентуры и работы с ней были признаны в Петербурге неудовлетворительными{51}, и в сентябре совместными усилиями МИДа, Департамента полиции и Морского министерства была разработана новая схема организации охраны Суэцкого канала, в которой Геденштрому была отведена уже вспомогательная роль. По этой схеме дипломатическое “обеспечение” операции и координация действий всех ее участников были возложены на российского дипломатического агента в Египте П. В. Максимова, в помощь которому из Турции командировался Шванк. Основная же часть контрразведывательной работы вновь поручалась Департаменту полиции, который на этот раз из соображений конспирации в качестве ее исполнителя избрал иностранца – француза, отставного капитана 2-го ранга Мориса Луара. Ему предстояло “войти в администрацию канала в качестве служащего”{52}, а наблюдение в Средиземном и Красном морях вести с помощью наемных яхт. Кроме того, Луару передавалось несколько агентов Тржецяка, лучше знакомых с местными условиями, чем его сотрудники-французы. Что касается Геденштрома, то ему предлагалось перебазироваться в Джибути и охранять южную оконечность Красного моря.
План был утвержден императором в день отплытия эскадры Рожественского из Либавы – 2 октября.
По возвращении в Каир Максимов вместе со Шванком провели запланированные переговоры с фактическим главой египетской администрации английским консулом лордом Кромером{53}, а затем и с губернатором Суэцкого канала. Благоприятный -22- для России исход этих переговоров был предрешен стремлением англичан и французов, обслуживавших канал, избежать каких-либо инцидентов, поскольку остановка движения по нему была чревата для великих держав огромными убытками. В результате администрация не только согласилась с предложениями русской стороны, но и пошла значительно дальше: Максимову было обещано, что во время прохождения русских судов они будут охраняться и с воды, и с суши, а движение по каналу других кораблей будет приостановлено{54}.
К 11 ноября, когда отряд Фелькерзама бросил якорь в Порт-Саиде, все участники операции заняли исходные позиции. Никаких признаков активности японцев замечено не было, и в последующие два дня отряд благополучно проследовал в Индийский океан, чтобы в конце декабря соединиться с броненосцами Рожественского. Безопасность дальнейшего плавания эскадры обеспечивалась сообщениями штатных представителей МИДа и военных ведомств на Востоке обо всех передвижениях японских военных судов. Исключение составляли Индонезия, Манила и Сингапур, куда зимой 1904/05 г. были отправлены с секретными поручениями капитан 2-го ранга А. К. Полис, чиновник МИДа X. П. Кристи, лейтенант флота Мисников и агент А. И. Павлова француз Шаффанжон. В Индонезии, кроме того, некоторую помощь российским агентам оказали местные голландские колониальные власти{55}. “Охранную” службу на море, главным образом в районе Зондских островов (Малайский архипелаг), в феврале-апреле 1905 г. несли 4 парохода, купленные Павловым и Дессино по заданию Рожественского{56}.
Охрана 2-й Тихоокенской эскадры явилась самой крупной, продолжительной и дорогостоящей, но не единственной акцией, осуществленной российской контрразведкой в 1904-1905 гг. за пределами России. Почти одновременно с ней Департаментом полиции была развернута операция по наблюдению за действиями японских дипломатов в Западной Европе.
О том, что европейские столицы (Стокгольм, Вена, Гаага, Париж) являются “центрами японской разведочной службы”, в Департаменте полиции узнали еще в феврале – марте 1904 г. На подозрительное поведение японских дипломатов в Стокгольме указывалось в донесении начальника Выборгского охранного отделения{57}, а характер деятельности их коллег в других западноевропейских государствах стал ясен из переписки, которая при содействии французской секретной полиции начала поступать в Петербург уже с февраля 1904 г. Часть этой переписки была зашифрована, но одним из шифров, которым пользовались японцы, был английский, и эти документы удавалось прочитывать. В августе 1904 г. по просьбе Департамента полиции тем же французским разведывательным бюро было организовано “внутреннее” и наружное наблюдение за деятельностью японской миссии в Стокгольме и консульстве в Антверпене, а в сентябре — японского посольства в Вене{58}. Стремясь поставить работу всех этих агентов под свой непосредственный контроль, в октябре 1904 г. директор Департамента полиции распорядился о новой командировке Мануйлова в Париж. Ближайшим поводом к этой поездке явилась необходимость выяснить связи грузинского революционера-эмигранта Г.Г. Деканози, заподозренного в военном шпионаже, а непосредственной целью – добывание японского дипломатического шифра.
Перед Мануйловым была поставлена и более общая задача – “организовать разведочное бюро в Вене и Париже по наблюдению за действиями японцев”{59}, и о его поездке были поставлены в известность российские военные атташе во Франции, Италии и Австрии с предписанием оказать ему “возможное содействие и помощь”{60}. Речь, таким образом, шла о развертывании самостоятельного агентурного наблюдения за японскими дипломатами в Западной Европе, что, однако, не означало прекращения сотрудничества Департамента полиции с французскими специальными службами. Необходимость учреждения новой агентуры была вызвана еще и тем обстоятельством, что действовавшая в Западной Европе заграничная агентура Департамента полиции многие годы наблюдала за русской революционной эмиграцией, и осуществление “военных разведок”, по признанию -23- ее заведующего, было для него делом совершенно “необычным”{61}. Выбор Мануйлова для этой цели объяснялся его опытом работы во Франции, а главное – успехами возглавлявшегося им Отделения по розыску о международном шпионстве. Уже в сентябре 1904 г. он, по выражению Тржецяка, был неофициально признан “заведующим японскими делами” департамента{62}.
Оставив свое отделение на попечение ротмистра Комиссарова, 13 октября Мануйлов отправился в Париж. В короткое время ему удалось “замкнуть” на себя агентов, ранее завербованных в японских миссиях французами, или завести собственных (например, в Брюсселе) и существенно пополнить имевшуюся в департаменте “коллекцию” японских документов. Среди представленных им в Петербург бумаг находилась переписка послов Японии во Франции, Англии и Голландии с министром иностранных дел, донесения в Токио военных и морских атташе из Парижа и Берлина, документы японских консульств в Амстердаме и Марселе. С помощью шифра, добытого им в японской миссии в Гааге, вкупе с уже имевшимся, удалось ознакомиться с содержанием большей части полученных бумаг. Хотя депеши японских дипломатов были неравноценны по значимости{63}, многие содержали важные сведения общеполитического и военного характера. В них освещалось отношение правительств западноевропейских государств к ходу русско-японской войны и отдельным ее событиям, выказывался повышенный интерес к расследованию “Гулльского инцидента”, комментировалось состояние российской экономики и финансов, перемещения в высшем командном составе, настроения при дворе, шла речь о закупках в Европе и транспортировке в Японию оружия и военных материалов. Надо ли говорить, что эти документы сразу направлялись Департаментом полиции “по принадлежности” в военные ведомства или в МИД. К лету 1905 г. “агентура” Мануйлова, включавшая 10 служащих-французов, вела “внутреннее” наблюдение в шведской, сербской, китайской и английской миссиях в Париже, румынском и китайском посольствах в Лондоне, японской и английской миссиях в Брюсселе, германской в Мадриде и японской в Гааге. Кроме того, выполнялись разовые поручения департамента и продолжались тесные контакты с французской секретной полицией, по-прежнему снабжавшей Мануйлова копиями телеграмм японских дипломатов{64}.
Однако подлинной находкой для Мануйлова явилось выяснение характера деятельности в Европе упомянутого выше Акаси, на след которого его вывело наблюдение за Деканози. Это наблюдение показало, что Акаси, охарактеризованный Мануйловым как глава “военно-разведочного бюро”{65}, находился в тесных контактах с представителями российских оппозиционных и революционных партий и финансировал их деятельность. Сообщения Мануйлова косвенно подтверждались сведениями, ранее полученными российской разведкой. Еще в июле 1904 г. в связи с убийством министра внутренних дел В.К. Плеве сотрудник Павлова доносил из Японии, что “все последние политические покушения в России подготовлялись и руководились” японскими агентами, которые поддерживали русских революционеров “материальными средствами”{66}. И хотя эти сведения не вполне соответствовали действительности, они весьма интересны для характеристики настроений тогдашнего японского общества. На самом деле в 1904-1905 гг. с санкции токийского правительства Акаси передал российским революционерам свыше миллиона иен{67}, которые пошли на финансирование двух межпартийных конференций, а также на закупку и отправку в Россию оружия на пароходе “Джон Графтон” летом 1905 г.{68} С февраля 1905 г. связи Акаси в революционной среде стали освещаться и в донесениях в Департамент полиции заведующего заграничной агентурой.
Деятельность Мануйлова первоначально была высоко оценена в Петербурге. В обход всех правил он был “всемилостивейше пожалован” орденом Св. Владимира IV степени{69}, а смета его расходов на 1905 г. была заметно увеличена. Дальнейшую судьбу Мануйлова, а главное – результативность его работы в Западной Европе во многом определили изменения в руководстве Департамента полиции, происшедшие в первой половине 1905 г. -24-
Если раньше в Петербурге сквозь пальцы смотрели на “неаккуратность” Мануйлова в расчетах с “сотрудниками” и его разного рода финансовые махинации, то с приходом на пост директора Департамента полиции С.Г. Коваленского, а затем и П.И. Рачковского, а на должность заведующего Секретным отделением А.М. Гартинга отношение к его деятельности резко изменилось. Первый “звонок” для Мануйлова прозвенел еще в мае 1905 г., когда ему было предложено “разбирать более тщательно” присылаемые в Петербург бумаги с тем, чтобы “не заваливать” Секретное отделение “ненужным материалом” и не “обременять” его “бесполезной работой”{70}. Затем Мануйлову стали указывать на вторичность, а чаще и на недостоверность его сведений. Весной-летом 1905 г. Департамент отверг ряд его предложений, направленных на расширение контрразведывательных операций в Западной Европе, среди них – проект об учреждении наблюдения в важнейших западноевропейских портовых городах, активно поддержанный послом во Франции А.И. Нелидовым{71}. С недоверием здесь отнеслись и к сообщениям Мануйлова о закупках революционерами оружия для последующей переправки его в Россию. 28 июля 1905 г. ему было приказано вообще “ликвидировать дела по возложенным на него поручениям”{72} и вернуться в Россию. Вскоре по возвращении в Петербург Мануйлов был уволен из Департамента полиции.
С отъездом Мануйлова совпала смена заведующего и приостановка деятельности заграничной агентуры, а также окончательное свертывание наблюдения военной контрразведки за закупками японцами в Европе предметов военной контрабанды, которое велось почти непрерывно с 1904 г.{73} В результате в июне–июле 1905 г. революционерам удалось закупить в Западной Европе большое количество оружия и боеприпасов и беспрепятственно отправить их в Балтийское море. В Петербурге об экспедиции “Джона Графтона” узнали лишь в конце августа, когда пароход, севший на мель, был взорван своим экипажем и 2/3 его груза попало в руки российского правительства.
Несмотря на то, что экспедиция “Джона Графтона” окончилась неудачей, неосведомленность властей о ее снаряжении и сам факт появления груженного оружием парохода в непосредственной близости от Петербурга следует расценить как провал российской контрразведки. Это дает основание усомниться в справедливости высказанных в литературе чересчур оптимистических оценок итогов ее деятельности в 1904-1905 гг.{74}
Вместе с тем нельзя не признать, что в годы русско-японской войны российской контрразведке удалось решить ряд важных задач. Были обнаружены и перекрыты каналы утечки секретной информации за рубеж, серией крупномасштабных операций удалось обеспечить безопасность плавания судов 2-й Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток и установить контроль за деятельностью японской агентуры в западноевропейских странах. Все это находилось в разительном контрасте с итогами работы тактической контрразведки, которая, по общему мнению, оказалась не в состоянии противостоять вражеской агентуре на театре военных действий.
За время войны организация и методы работы контрразведывательной службы претерпели существенные изменения. Это особенно характерно для Департамента полиции, на который в годы войны была возложена основная часть контрразведывательной работы в России и в Европе в целом. Если в первое время розыск японских шпионов велся бессистемно и был малоэффективным, то впоследствии усилиями созданных в рамках Департамента специальных подразделений поле контрразведывательной работы расширилось, а сами действия такого рода стали приобретать характер спланированных операций. За счет активного взаимодействия всех контрразведывательных служб на практике удалось в значительной степени преодолеть ведомственную разобщенность и прочие негативные последствия отсутствия в стране единого центра, который координировал бы и направлял эту работу. Учитывая опыт русско-японской войны, в последующие годы были предприняты меры по улучшению организации контрразведывательной -25- службы, которые, в частности, предусматривали более тесное взаимодействие Департамента полиции и его местных органов с военной контрразведкой. Таким образом, получила развитие наметившаяся еще в 1904-1905 гг. тенденция к превращению Департамента полиции в центр координации всей контрразведывательной работы в империи.
 

Примечания:
 

{1} White J. The Diplomacy of the Russo-Japanese War. Princeton; New Jersey, 1964. P. 138, 140.
{2} Имеющаяся весьма немногочисленная литература и документальные публикации на эту тему посвящены частным сюжетам и далеко не исчерпывают ее. Историографические замечания даны автором в примечаниях.
{3} До весны 1904 г. эту функцию выполнял начальник Главного морского штаба контр-адмирал 3. П. Рожественский, в апреле назначенный командующим 2-й Тихоокеанской эскадрой.
{4} Формально именовался “заведующим политической частью” департамента на правах вице-директора.
{5} Из истории русской контрразведки: Сб. документов/Сост. И. Никитинский. М., 1946; Русская разведка и контрразведка в войне 1904-1905 гг.: Документы/Сост. И. В. Деревянко // Тайны русско-японской войны. М., 1993. С. 142-327. Здесь приведены данные о русской тактической разведке на театре военных действий. Наиболее крупные операции последнего рода, кроме того, описаны в книге: А. К.-ъ. Разведка во время русско-японской войны//Русско-японская война в наблюдениях иностранцев. Вып. 12. СПб., 1907.
{6} Из истории русской контрразведки. С. 28-29. Отчет об организации и деятельности Разведочного отделения Главного штаба за 1903 г. 11 декабря 1903 г.
{7} Meiji 37 nen himitsu hi shiharai meisai [ Расходы по секретным фондам на 1904 г.]. Akashi Motojioro Papers. № 94. Konsei shiryo shitsu. Kokkai toshokan, Tokyo (Библиотека парламента, Токио). Документы японских архивов были любезно предоставлены в наше распоряжение Ч. Инаба.
{8} На следствии выяснилось, что покупателями сведений Ивкова были не только японские, но и немецкие военные дипломаты (ГА РФ, ф. 102. ДП ОО, 1902, д. 1111, ч. 5, л. 1-3 об.).
{9} Из истории русской контрразведки. С. 20-22. – Доклад военного министра Куропаткина Николаю II о создании Разведочного отделения Главного штаба. 20 января 1903 г.
{10} ГА РФ, ф. 102, ДП ОО, оп. 316, 1904-II, д. 17, л. 1.
{11} Там же, д. 20, л. 9.
{12} Там же, л. 11, 13 об.
{13} Там же, д. 17, л. 58—58 об., 68.
{14} Там же, л. 105-105 об. Позднее отношения с Бергом были восстановлены, поскольку он начал сообщать в Морское министерство сведения разведывательного характера. См., напр., его письмо А. А. Вирениусу от 2( 15) сентября 1904 г. (РГА ВМВ, ф. 417, оп. 1, д. 3128, л. 12).
{15} ГА РФ, ф. 102, ДП ОО, оп. 316, 1904-II, д. 1, ч. 3, л. 14; д. 7. л. 1.
{16} Там же, д. 1, ч. 3, л. 193—193 об. Японский шифр был получен от французского Разведывательного бюро. Еще до учреждения мануйловского отделения русское правительство имело в своем распоряжении шифр английского посольства, о чем посол сэр Ч. Гартинг был извещен неким российским политиком в начале июня 1904 г. (Andrew Ch., Neilson К. Tsarist Codebreakers and British Codes//Intelligence and National Security. Vol. 1. № 1. Jan. 1986. P. 6-12).
{17} ГА РФ, ф. 102 ДП ОО, on. 316, 1904-II, д. 15, л. 1. Если верить сообщению газеты “Одесские новости”, которая, в свою очередь, ссылалась на лицо, “близко стоявшее к японскому консульству в Одессе”, еще до начала русско-японской войны Ижима имел тайных информаторов в Турции, Персии, Сербии, Болгарии и на Кавказе и вообще демонстрировал повышенный интерес к политике России на Балканах (Одесские новости. 1904. 27 апреля).
{18} ГА РФ, ф. 102, ДП ОО, оп. 316, 1904-II, д. 15, л. 21, 22, 25, 187-187 об. – Переводы на русский язык донесений Тогаси.
{19} Там же, л. 119.
{20} Там же, д. 210, л. 43-43 об.
{21} Там же, л. 50-53, 57-61 об., 78-81, 101-102 об. – Донесения в Департамент полиции помощника начальника Донского ОЖУ по Таганрогскому округу ротмистра Попова.
{22} Первая и неудавшаяся попытка усилить Тихоокеанский флот была предпринята еще в конце 1903-начале 1904 г. Любопытно, что отряд военных кораблей, посланных тогда в Порт-Артур из Балтики, возглавлял А. А. Вирениус, а маршрут его движения был во многом повторен через год эскадрой Рожественского.
{23} См.: РГА ВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 3126, л. 2; РГВИА, ф. ВУА, д. 27262, л. 288. – Донесения генерала К. Н. Дессино из Шанхая в штаб наместника от 9 (22) и 30 апреля (13 мая) и 22 мая (4 июня) 1904 г. № 366, 433, 500; РГА ВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 3015, л. 281, 401, 402. – Донесения ДСС Павлова из Шанхая от 24 мая (6 июня), 1 и 2 (14 и 15) июня 1904 г.; л. 280-280 об. – Донесение коллежского советника Л. Ф. Давыдова из Шанхая от 23 мая (5 июня) 1904 г.; л. 403. – Донесение военного агента полковника В. П. Лазарева из Парижа от 4 (17) июня 1904 г. за № 197 в Главный штаб; л. 405.— Донесение военного агента полковника А. М. Алексеева из Копенгагена в Главный штаб [Б. Д.]; л. 330. – Донесение лейтенанта флота Головизнина из Шанхая адмиралу Рожественскому от 6 (19) июня 1904 г. за № 107; -26- л. 354. – Письмо графа В. Н. Ламздорфа адмиралу Ф. К. Авелану от 20 июня 1904 г. за № 1050; л. 379. – Донесение генерала К. Н. Дессино из Шанхая в Главный штаб от 6 (19) июля 1904 г. за № 666. Сходные по смыслу сообщения попадали в печать и широко комментировались тогдашней российской и западноевропейской прессой. Слухи, распространявшиеся газетами, однако, не рассматривались в Петербурге как заслуживающая доверия информация.
{24} ГА РФ, ф. 102 ДП ОО, оп. 316, 1904-II, д. 1, ч. 2, л. 157.
{25} Там же, л. 161.
{26} Там же, д. 1, ч. 3, л. 322. – Перевод на русский язык письма японского посла в Гааге Митсухаши в Париж военному агенту Хисаматцу. 28 сентября (11 октября) 1904.
{27} РГА ВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 3126, л. 73 об.— Перевод на русский язык донесения посла Митсухаши министру Комура в Токио. 13 (26) сентября 1904 г.
{28} Рожественский имел в виду меры по охране военных и коммерческих портов, разработанные Морским министерством в феврале – марте 1904 г.
{29} РГА ВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 3017, л. 77-78.
{30} Там же, д. 3015, л. 450. Срочное весьма секретное письмо графа В.Н. Ламздорфа Ф. К. Авелану от 16 (29) июля 1994 г. за № 1220.
{31} Там же, л. 412-413. – Секретные телеграммы в МИД А. Н. Свечина из Буюк-Дере от 11(24) и 13( 26) июня 1904 г. и П. В. Максимова из Александрии от 12( 25) июня 1904 г.
{32} Там же, д. 3017, л. 75.
{33} АВПРИ, ф. 150 (Японский стол), оп. 483, д. 265, л. 13-14 об., 15-22. – Посол в Стокгольме Е. К. Бюцов – графу В. Н. Ламздорфу, 12(25) июля 1904 г. № 509; копия с донесения СС В. А. Березникова Бюцову от 3( 16) июля 1904 г.
{34} Такой выбор объяснялся тем, что помимо прочих достоинств каждый из них имел опыт работы в данном регионе: Гартинг заведовал Берлинской агентурой Департамента полиции, а Тржецяк до 1904 г. выполнял аналогичные функции на Балканах.
{35} Подробнее об этом см.: Rakka ryusui. Colonel Akashi's Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War/Selected chapters, translated by Inaba Ch. and edited by O. Fäit and A. Kujala. Helsinki, 1988. P. 170-172.
{36} ГА РФ, ф. 102 ДП ОО, on. 316, 1904-II, д. 12, л. 105.
{37} Кроме обеспечения безопасности 2-й эскадры “флотилия” Гартинга оказала ей и другие важные услуги. Так, удалось предотвратить аварию флагманского броненосца “Князь Суворов”, едва не на-скочившего на мель, и помочь отремонтировать миноносец “Прозорливый”, который проходил датские воды в начале ноября 1904 г. и получил серьезные повреждения.
{38} ГА РФ, ф. 102 ДП ОО, оп. 316, 1904-II, л. 11, ч. 2, л. 158-159. – Отчет об организации охраны пути следования Второй Тихоокеанской эскадры в датских и шведско-норвежских водах, а также и на северном побережье Германии... устроенной по поручению Департамента полиции коллежским советником Гартингом.
{39} Там же.
{40} РГА ВМФ, ф. 531, оп. 1, д. 2, л. 51-52. – Приказ Рожественского от 30 сентября (13 октября) 1904 г. № 91.
{41} От Либавы до Цусимы: Письма к жене флагманского корабельного инженера 2-й Тихоокеанской эскадры Е. С. Политовского. СПб., 1906. С. 3-8; РГА ВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 3126, л. 82-83 об. – Письмо младшего врача броненосца “Император Александр III” Б. Бертенсона к отцу от 10 (23) октября 1904 г.; ГА РФ, ф. 102 ДП ОО, оп. 316, 1904-II, д. 19, л. 49-49 об. – Перлюстрированное письмо Неймана (с крейсера “Алмаз”) в Москву В.А. Боровской от 12 (25) октября 1904 г.
{42} Там же, л. 86 об. – Копия строевого рапорта командующего 2-й эскадрой флота Тихого океана от 15 (28) октября 1904 г. № 3238 из Виго.
{43} Золотарев В.А., Козлов И. А. Русско-японская война 1904-1905 гг. Борьба на море. М., 1990. С. 157-158.
{44} Современные японские исследователи отмечают огромный интерес Токио к продвижению 2-й Тихоокеанской эскадры из Европы на Дальний Восток, но пока не находят подтверждения участию в “Гулльском инциденте” японских военных судов (см.: Инаба Ч. Японская разведывательная и подрывная деятельность в Европе в годы русско-японской войны: Доклад на 25-й национальной конференции Американской ассоциации по углубленному изучению славянской истории. Гонолулу. 19 ноября 1993 г. (на англ, яз.)).
{45} ГА РФ, ф. 102 ДП ОО, оп. 316, 1904-II, д. 19, л. 77-81 об. – Записка А. А. Лопухина от 17(30) ноября 1904 г. на имя министра внутренних дел, представленная последним на высочайшее рассмотрение.
{46} РГА ВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 3143, л. 4-4 об.
{47} АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 272. л. 2-5. – Весьма секретное письмо Ф. К. Авелана графу В.Н. Ламздорфу от 18 июня (1 июля) 1904 г. № 2922.
{48} ГА РФ, ф. 102 ДП ОО, оп. 316 № 1904-II, д. 12, л. 43 об. – Перевод на русский язык письма в Константинополь на имя Т. Ямада из Токио от 8 (21) июня 1904 г. за подписью Такасака.
{49} Там же, д. 12, ч. 2, л. 44. – Отчет В. В. Тржецяка о его командировке в Турцию.
{50} РГА ВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 3143, л. 23.
{51} Там же, л. 100-100 об. – Отзыв А.А. Лопухина А.А. Вирениусу от 16(29) октября 1904 г. за № 12050 по поводу донесения М. М. Геденштрома.
{52} Там же, д. 3125, л. 27. – Доклад Главного морского штаба вел. кн. Алексею Александровичу, утвержденный императором 2( 15) октября 1904 г.
{53} Египет в это время находился на положении английской колонии. -27-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU