УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Сергеев Е.Ю. Военная разведка России в борьбе с Японией (1904-1905 гг.)
Отечественная история. 2004. №3. С.78-92.
 

OCR, корректура: Бахурин Юрий (a.k.a. Sonnenmensch), e-mail: georgi21@inbox.ru
 

Организация и деятельность военной разведки России в период войны против Японии (1904-1905) относится к одной из малоизвестных страниц истории XX столетия, выходя далеко за рамки узко специальной проблематики. Это обстоятельство связано как с традиционной непопулярностью дальневосточного конфликта в общественном сознании россиян, стремившихся поскорее забыть горькие уроки проигранной войны, так и с закрытостью до последнего времени важнейших источников, которые могли бы пролить свет на события столетней давности. В результате, несмотря на кажущееся обилие отечественной и зарубежной литературы по истории русско-японской войны, включая работы публицистического жанра и просто беллетристику, даже специалисту довольно трудно составить адекватное представление о месте и роли разведывательной службы в ходе боевых действий из-за явного недостатка документально подтвержденной информации и множества бездоказательных версий и просто поверхностных суждений...
В тех немногих изданиях, которые вышли в свет по горячим следам дальневосточных событий начала XX в. и были посвящены русской военной разведке, действовавшей против Японии, она оценивалась преимущественно негативно, хотя и упоминались отдельные ее достижения{1}. К числу очевидных упущений и недоработок специальных служб авторы этих работ относили искаженные представления о Японии и ее вооруженных силах, недостаточное знание театра военных действий, отсутствие четко продуманного плана ведения стратегической, тактической и оперативной разведки на Дальнем Востоке, неразвитость сети тайной агентуры, неумение проводить эффективный поиск, последующий экспресс-анализ и дальнейшую глубокую обработку информации, поступавшей из различных источников, низкий уровень использования специальных технических средств наблюдения за противником и наконец отсутствие подготовленных контрразведывательных структур. Недаром бывший главнокомандующий Маньчжурской армии А.Н. Куропаткин писал во всеподданнейшем отчете за 1904 г.: «... Война с Японией дала наглядные доказательства, какое громадное значение имеет правильная организация разведки вероятного противника и предстоящих театров войны. Дело это носит у нас чисто случайный характер и правильной организации не имеет...»{2}. Тем не менее отсутствие в распоряжении современников и даже участников боевых действий необходимых источников, а также слишком короткая «временная дистанция» не позволили им всесторонне и объективно оценить постановку разведывательной службы в русской армии на Дальнем Востоке в 1904-1905 гг.
События сначала Первой мировой, а затем и Гражданской войн заслонили опыт и уроки русско-японского конфликта начала прошлого века. Определенную роль в стремлении царского правительства «забыть» горькие итоги недавнего прошлого, видимо, сыграло также дипломатическое сближение России и Японии после Портсмута, кульминацией которого стало соглашение о союзе 1916 г. В дальнейшем наиболее глубокая оценка действий русской военной разведки на Дальнем Востоке была дана в двух крупных исследованиях, имевших не только научный, но и прикладной характер. Речь идет о книге профессора Академии Генерального штаба (в прошлом участника войны против Японии) генерала П.Ф. Рябикова, а также о работе К.К. Звонарева (Звайгзне), который занимал высокие должности в Разведуправлении РККА на протяжении 1920-1930-х гг.{3} В 1930-1970-е гг. интересующая нас тема либо вообще оставалась вне поля зрения историков, либо освещалась крайне скупо{4}. Практически полностью отсутствовал анализ данной проблемы и в первых западных исследованиях, хотя позже, с введением в научный оборот новых источников (главным образом дневников и мемуаров участников событий), общие оценки боевых возможностей и организации русской разведки в исследованиях зарубежных авторов становились более взвешенными{5}. В целом специфика эволюции военной разведки России в начале XX в. была представлена в работах современного американского историка Брюса Меннинга и особенно нидерландского исследователя Дэвида Шиммельпеннинка ван дер Ойе{6}. -78-
Открытие недоступных ранее архивных фондов в начале 1990-х гг. вызвало настоящий всплеск исследовательской активности отечественных историков. Наиболее информативные работы по истории русской разведки вообще и ее организации в 1904-1905 гг. были написаны И.В. Деревянно, М. Алексеевым, И.Н. Кравцевым{7}. Отдельным сторонам разведывательной деятельности военных атташе накануне войны посвятила свои статьи и кандидатскую диссертацию Е.В. Добычина, проанализировавшая донесения и аналитические записки офицеров Генерального штаба, отложившиеся в фондах ряда федеральных архивов{8}. Заметным событием в исследовании закулисной стороны русско-японской войны явилась публикация документов, осуществленная в 1993 г. группой отечественных историков-архивистов{9}, а также издание в 1996 г. секретного дневника военного министра А.Н. Куропаткина, который он вел во время визита в Японию незадолго до начала войны{10}. Кроме того, свою лепту в изучение длительного процесса становления специальных служб внесли авторы первого тома «Очерков истории российской внешней разведки» и первой книги «Очерков истории российской военной разведки»{11}.
Привлечение значительного пласта новых документальных материалов позволяет специалистам взглянуть под иным углом зрения на причины, ход и итоги русско-японской войны. Ведь многие аспекты этого конфликта все еще требуют углубленного изучения, а оценки нуждаются в переосмыслении или корректировке. Пожалуй, в наибольшей степени это относится к освещению деятельности военных разведчиков, на которых до сих пор лежит клеймо «профессиональной некомпетентности», явившейся, по мнению ряда авторов, одной из главных причин поражения России. Но объективна ли такая однозначно негативная оценка? И если да, то в отношении каких структур и органов, осуществлявших специальные мероприятия? Как проходило становление и совершенствование военной разведки России на различных этапах войны? Какие направления и формы проведения разведывательных операций на Маньчжурском театре военных действий и в сопредельных странах нам известны? Каковы подлинные достижения и неудачи российских офицеров-разведчиков? При рассмотрении этих вопросов в настоящей статье основное внимание будет уделено военной разведке сухопутных сил{12}.
 

* * *
 

Согласно трактовке, принятой в русской армии, под военной разведкой (или, по тогдашней терминологии, «военным шпионством») понимался «сбор всякого рода сведений о вооруженных силах и укрепленных пунктах государства, а также имеющих военное значение географических, топографических и статистических данных о стране и путях сообщения»{13}. При этом допускалось использование различных каналов их получения как официальных (через военных атташе, аккредитованных при дипломатических миссиях), так и нелегальных (через тайных агентов, или шпионов, привлеченных для сотрудничества), а в период войны - также через опрос дезертиров, военнопленных и интернированных лиц{14}.
Первый вопрос, возникающий перед исследователями русско-японского конфликта 1904-1905 гг., связан с оценкой готовности вооруженных сил Японии и России, а значит и их разведывательных структур, к войне. В исторической литературе распространено мнение о неожиданности японского нападения и отсутствии у русской разведки какой-либо информации о планах противника. Подобный взгляд на события начального периода войны отразил попытку официальной историографии оправдать монарха и его министров, переложив вину за поражения на непосредственных исполнителей - Е.И. Алексеева, А.Н. Куропаткина и высших офицеров Главного штаба{13}. В действительности же основной проблемой русской военной разведки накануне столкновения с Японией являлась незавершенность процесса ее структурной организации, смешение функций различных ведомств (прежде всего военного и дипломатического) и столкновение амбиций руководителей разных уровней.
Последнее слово в процессе анализа разведывательных данных принадлежало непосредственно Николаю II, к которому поступали доклады руководителей военного, военно-морского ведомств, а также министров финансов, иностранных и внутренних дел{16}. В свою очередь они опирались на информацию, поступавшую от официальных и негласных представителей России за рубежом. Особое значение имела деятельность военных атташе (агентов) в сопредельных странах, направлявших донесения в Главный штаб{17}. Учреждение 30 июля 1903 г. (здесь и далее хронология событий приводится по старому стилю) наместничества на Дальнем Востоке привело к тому, что русские военные атташе в Китае, Японии и Корее (полковники Генерального штаба Ф.Е. Огородников (Чифу), К.Н. Десино (Шанхай), В.К. Самойлов (Токио), Л.Р. фон Раабен (Сеул), а также военно-морской агент капитан 2-го ранга А.И. Русин (Иокогама)) переходили в полное подчинение наместника адмирала Е.И. Алексеева. Однако всю -79- практическую работу по обработке поступавшей информации и доведению ее до высшего руководства империи по-прежнему выполнял Главный штаб, в составе которого приказом военного министра от 11 апреля 1903 г. было образовано специальное 7-е отделение по военной статистике иностранных государств во главе с полковником М.А. Адабашем. Оно состояло из 17 офицеров Генерального штаба и структурно делилось на 8 столов. Делами Дальнего Востока занимался 6-й стол. Примерно по такой же схеме обеспечивалось управление деятельностью военно-морских агентов России, сосредоточенное в стратегической части Военно-ученого отдела Главного морского штаба.
Кроме того, активную разведку будущего Маньчжурского фронта осуществляли так называемые отчетные отделения штабов Приамурского военного округа, Квантунской обл. и Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Последний, хотя номинально и подчинялся Министерству финансов, на практике занимался сбором разведывательной информации о вооруженных силах сопредельных азиатских государств, а в военное время переходил в оперативное подчинение командующему вооруженными силами России на Дальнем Востоке. Наконец, согласно инструкции Алексеева, утвержденной 12 ноября 1903 г., начальникам оккупационной администрации - военным комиссарам трех северо-восточных областей Китая полковникам М.А. Соковнину (Гиринская провинция), М.Ф. Квецинскому (Мукденская провинция) и подполковнику А.И. Богданову (Хэйлунцзянская провинция) также вменялось в обязанности «ведение административной разведки» и использованием тайной агентуры{18}.
Таким образом, к началу войны военная разведка России обладала несколькими каналами для сбора и анализа информации о Японии и сопредельных государствах Дальнего Востока.
В стратегическом аспекте ведущее место занимала деятельность военных атташе, что прямо следовало из инструкции, утвержденной еще в 1880 г. военным министром Д.А. Милютиным{19}. Однако этому препятствовал ряд обстоятельств. Во-первых, налицо были ведомственная разобщенность и даже антагонизм, например, между Главным штабом и МИДом. В редких случаях между послами (посланниками) и военными атташе устанавливалось плодотворное сотрудничество, да и то скорее благодаря личным симпатиям, нежели официальным указаниям. Вторым негативным моментом, характерным для региона Дальнего Востока, являлось слабое знание «дипломатами в погонах» не только реалий японской жизни, но и языка страны пребывания{20}. Третьим барьером для деятельности военных и атташе в регионе было соблюдение режима секретности японскими чиновниками и официальными изданиями, откуда можно было бы почерпнуть интересующие Россию сведения. Более того, довольно часто русские агенты оказывались в информационной ловушке, переправляя в Петербург через штаб наместника сведения, намеренно искаженные спецслужбами Страны восходящего солнца. В результате, как вспоминал позднее командир 140-го Зарайского пехотного полка Е.И. Мартынов, из 14 пунктов «Сборника новейших сведений о вооруженных силах иностранных государств», посвященных характеристике японской армии по данным военных атташе, в реальной боевой обстановке подтвердился лишь один{21}. Наконец, четвертым серьезным препятствием явилось преобладание в сознании правящей элиты России образа Японии как «игрушечного, миниатюрного государства», которое, несмотря на успехи в экономике, сумело воспринять только внешнюю сторону европейской цивилизации. Достаточно сказать, что курс военной статистики по этой стране стал читаться в Академии Генерального штаба только с 1904 г. На страницах русской периодической печати начала XX в. дальневосточный сосед изображался как «желтый пигмей», «злобный карлик», «желтолицый, скуластый, узкоглазый островитянин-дикарь», а то и просто - «макака»{22}. Заблуждения подобного рода обусловили восприятие конфликта на берегах Тихого океана как кампании колониальной, напоминавшей операцию по подавлению боксерского восстания в Китае 1900-1901 гг.{23}
Попытки отдельных лиц сломать утвердившиеся стереотипы оказывались тщетными. К примеру, донесения военно-морского агента А.И. Русина, занимавшего свой пост с конца 1899 г. вплоть до начала боевых действий, содержали довольно объективную информацию о японских вооруженных силах и сценарий их предстоящих операций на Дальнем Востоке{24}. Несмотря на это, все они в лучшем случае лишь просматривались высшим командованием, а затем аккуратно подшивались к делу, не способствуя принятию каких-либо решений{25}. Хотя бывало и хуже: ознакомление с ними широкого круга офицеров признавалось «наверху» не только излишним, но даже вредным «в смысле будто бы развития боязни» перед малоизвестным противником, которого во что бы то ни стало «силились представить ничтожным»{26}. Именно так случилось, когда Русину еще до начала войны удалось получить секретный план осады Порт-Артура от источника в Генеральном штабе Японии через своих французских коллег – лейтенантов Ж. Буассьера, Р. Мартини и полковника Ш. Корвизара{27}. -80-
Другим каналом поступления информации являлись официальные и негласные поездки офицеров Генерального штаба по Восточной Азии. Так, по свидетельству Куропаткина, посетивший в 1903 г. Японию начальник 7-го военно-статистического отделения полковник М.А. Адабаш доставил ценные сведения о резервных частях японской армии, но и они были положены под сукно, поскольку противоречили данным, собранным военными агентами{28}. Аналогичным образом без отклика Петербурга оставались инициативы штабов на местах. Примером служит ходатайство командования Приамурского военного округа о заблаговременном создании сети тайной агентуры среди населения Японии, Кореи и Китая. При этом руководство Главного штаба, куда в 1902 г. поступил запрос, сослалось на общую стабилизацию обстановки и отсутствие свободных денежных средств{29}.
Зигзаги политики царского правительства на Дальнем Востоке и противоречивость поступавшей информации заставили Куропаткина совершить с 28 мая по 15 июня 1903 г. инспекционную поездку к берегам Тихого океана с посещением Японских островов. В результате он пришел к выводу о высокой готовности Японии к войне и «противности» вооруженного конфликта интересам России. «Первая война с Японией, – писал Куропаткин, – какие бы таковая не имела результаты, не будет последней: напротив, эта война откроет целую серию войн России с Японией (и, прибавим, с Китаем. – Е.С.). В результате нам придется сразиться с миллионной армией японцев и при атаке нас одновременно и на западе потерять Сибирь до Байкала»{30}.
В конце декабря 1903 г. вся поступившая разведывательная информация была обобщена Главным штабом в докладной записке Николаю II. Из нее со всей очевидностью следовало, что империя микадо полностью завершила подготовку к военным действиям и ожидает лишь удобного случая для атаки{31}. Большое значение в связи с этим приобретал вопрос о точности оценки численности и мобилизационных возможностей вероятного противника. И здесь, к сожалению, оценки военных атташе, офицеров Генерального штаба, совершивших командировки в Японию, Китай и Корею, наместника на Дальнем Востоке, а также самого Куропаткина не совпадали. В принципе русской военной разведке был известен численный состав 13 японских дивизий – 150 тыс. человек. Однако мобилизационный потенциал противника, состоявший из резервистов и так называемых территориальных войск, оценивался, по-разному: от 360 до 630 тыс. человек{32}. При этом однозначно констатировалось, что последние «едва ли могут быть привлечены к главным операциям вследствие незаконченности своей организации». Отсюда делался ошибочный вывод, что максимальная численность японской сухопутной армии на театре военных действий может быть доведена до 160 тыс. солдат и офицеров, в то время как уже в первые месяцы войны японцы сумели развернуть в дополнение к указанным 13 дивизиям 13 резервных бригад общей численностью 375 тыс. человек. А к моменту заключения мира действующая армия Японии, несмотря на тяжелые потери, насчитывала уже 442 тыс.{33}
Анализ информации, поступавшей от военных агентов и агентурных источников, содержал реальные доказательства неизбежности войны. Более того, русская военная разведка смогла установить практически точную дату ее начала. Именно этим объясняется приказ адмирала Алексеева эскадре в Порт-Артуре совершить демонстративный рейд к полуострову Шаньдун, а также запрос наместника в Петербург о разрешении на мобилизацию войск Дальнего Востока{34}.
Однако экстренных мер со стороны царя и его окружения так и не последовало. Нерешительность высших должностных лиц привела к тому, что ни один из планов подготовки кампании против дальневосточного соседа, составленных Куропаткиным, Алексеевым и Главным морским штабом, не был осуществлен до конца. Свою роль здесь сыграло также опасение Петербурга спровоцировать Великобританию выступить на стороне Японии, с которой у Лондона в январе 1902 г. был подписан оборонительный союз.
Факты свидетельствуют, что общая оценка стратегической обстановки, данная русской военной разведкой накануне войны, соответствовала действительности. Кроме того, были достигнуты и другие успехи. К их числу отнесем тщательную съемку Маньчжурского театра военных действий с подготовкой карт, справочников и военно-топографических описаний различных районов{35}; анализ этнического состава населения Цинской империи с рекомендациями по привлечению на сторону России ее мусульманского населения{36}; создание надежной системы охраны и предотвращение диверсий в полосе КВЖД; осуществление штабом Квантунской обл. совместно с Заамурским округом Отдельного корпуса пограничной стражи и военными комиссарами северо-восточных провинций Китая оперативных мероприятий по борьбе с шайками маньчжурских бандитов – хунхузов. -81-
 

* * *
 

С открытием боевых действий организация разведывательной службы штабами действующей армии должна была основываться на «Положении о полевом управлении войск в военное время», принятом еще в 1890 г.{37} Первоначально ее координацию на Дальнем Востоке осуществлял полевой штаб Наместника, начальником которого был назначен генерал-майор Я.Г. Жилинский, а генерал-квартирмейстером генерал-майор В.Е. Флуг{38}. Однако после вступления в должность командующего Маньчжурской армией бывшего руководителя Приамурского военного округа Н.П. Линевича 8 февраля 1904 г. и особенно вслед за прибытием 15 марта на театр сражений Куропаткина центр русской военной разведки переместился из Порт-Артура в Ляоян, где был развернут полевой штаб действующей армии. Генерал-квартирмейстером, а значит, фактическим руководителем разведывательной службы был назначен генерал-майор В.И. Харкевич - бывший преподаватель Николаевской академии Генерального штаба, занимавший затем пост начальника военных сообщений Виленского военного округа. Он принял новую должность 24 марта 1904 г.{39}
Одновременно часть функций по тактической разведке продолжали осуществлять штабы Приамурского военного округа и Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Кроме того, оперативный анализ ситуации в Маньчжурии, как и до войны, обеспечивался русскими комиссарами провинций. Дополнительной структурой, возникшей с началом развертывания полевых войск, явился штаб тыла Маньчжурской армии, где агентурными мероприятиями руководил начальник военных транспортов генерал-майор Н.А. Ухач-Огорович{40}.
Такое дублирование в организации разведывательной службы приводило к низкой эффективности сбора, анализа и передачи информации от различных штабов в корпуса и полки действующей армии. Характерно, что по упоминавшемуся «Положению», специального аппарата для получения и обработки данных о противнике вообще не было предусмотрено. По воспоминаниям самих офицеров, откомандированных на Маньчжурский фронт для службы в разведывательных отделениях, весной 1904 г. в штабах и на позициях царила неразбериха. «К 1 апреля у нас не было даже определенного мнения о месте вероятной высадки японцев на побережье, – вспоминал позднее старший адъютант штаба войск Дальнего Востока, тогда капитан, А.А. Игнатьев, – а сведения были самыми разноречивыми»{41}.
Становление разведывательной службы в первые месяцы русско-японской войны проходило довольно хаотично, с элементами импровизации. Учиться и набираться опыта приходилось буквально по ходу боевых операций. Отсутствовала стройная система получения и систематизации данных о наступавших японцах. Не было прецедентов организации так называемой активной разведки, под которой понимается контрпропаганда и диверсионная деятельность в тылу противника. Дневниковая запись одного из руководителей военной разведки, датированная концом марта 1904 г., подтверждает сказанное: «В данную минуту армия в неопределенном состоянии: друг друга не знают, друг другу не доверяют; все лица новые, не в курсе дела; ничего не налажено»{42}.
Но самое главное – большинство офицеров Генерального штаба не только слабо представляли себе противника, но и не были знакомы с азами организации разведывательной деятельности. «В Академии нас с тайной разведкой не знакомили, – отмечал А.А. Игнатьев. – Это просто не входило в программу преподавания и даже считалось делом "грязным", которым должны заниматься сыщики, переодетые жандармы и другие подобные "темные личности"»{43}.
Однако с течением времени, несмотря на ведомственную разобщенность и штабную конкуренцию, деятельность русских специальных служб на Дальнем Востоке упорядочивалась. Сложились три сферы разведки: «дальняя», или стратегическая, «разведка флангов», или Тактическая, а также «ближняя», или оперативная{44}. Первоначально задача налаживания «дальней» разведки при штабе Маньчжурской армии была возложена на военного агента в Корее полковника Д.А. Нечволодова, оказавшегося к началу войны волей обстоятельств в ставке командующего в Ляояне. Позднее, 29 июня 1904 г., приказом Куропаткина это направление разведывательной деятельности поручили опытному специалисту, хорошо зарекомендовавшему себя в ходе осуществления секретных миссий в Закавказье и Центральной Азии генерал-майору В.А. Косаговскому, которому, к сожалению, не удалось «найти общий язык» со своим непосредственным начальником Харкевичем{45}.
Основными источниками получения информации стратегического характера были русские военные атташе в Китае и европейских государствах; секретные агенты, выполнявшие задания не только на территории, оккупированной японскими войсками, но и в самой Стране восходящего солнца; наконец, чиновники гражданских ведомств России, пребывавшие по долгу службы в Китае и Монголии (особенно ценные сведения поступали от генерального консула А.И. Павлова и члена правления Русско-китайского банка Л.Ф. Давыдова){46}. Среди информаторов -82- русской военной разведки в первый период войны преобладали европейцы, работавшие в газетах или компаниях на Дальнем Востоке. При этом наиболее охотно шли на контакт французы, бельгийцы, швейцарцы, датчане, немцы и даже, учитывая союзные отношения Великобритании и Японии, подданные Соединенного Королевства. Их вербовка осуществлялась не только в Китае, но и в Европе{47}.
Наряду с агентурными данными, русской военной разведке удалось наладить перехват телеграфной переписки дипломатической миссии Японии во Франции с Токио через Париж и Шанхай. По данным японского историка Ч. Инабэ, только с апреля 1904 по март 1905 г. было дешифровано 350 секретных телеграмм противника. Этот факт позволил исследователю отдать России пальму первенства в осведомленности о стратегических замыслах другой стороны{48}.
Наконец, следует упомянуть и о сборе сведений из открытой печати, хотя, по классификации Главного штаба, этот вид аналитической работы явно ошибочно относился к «ближней», а не стратегической разведке. Здесь русское командование столкнулось с «беспрекословным приказанием» японского правительства своим журналистам соблюдать государственную и военную тайну. Некоторые сведения можно было почерпнуть лишь из репортажей иностранных корреспондентов, публиковавшихся в англо-, франко- и особенно германоязычной прессе. Это особенно резко контрастировало с беспечностью русских газет, на страницах которых нередко появлялись данные о перевозке корпусов на восток с указанием номеров дивизий, наименований полков и т.д.
В июне 1904 г. для нейтрализации пропагандистской кампании противника офицеры разведывательного отделения штаба Алексеева поставили вопрос об издании газеты на английском языке, субсидируемой русским правительством{49}. Ее куратором был назначен первый военный агент в Китае полковник Ф.Е. Огородников{50}. 10 сентября того же года газета начала выходить в Тяньцзине под названием «China Review». Другим печатным органом, обеспечивавшим распространение влияния России среди местного населения, стала газета «Шенцзинбао», которая издавалась военными комиссарами Мукденской и Гиринской провинций осенью 1904 г.{51} Наконец, для российских военнослужащих на театре военных действий выходил еженедельный «Вестник Маньчжурских армий», служивший больше целям подъема морального духа офицеров и солдат, чем объективного информирования их о ситуации на фронте.
В области тактической разведки флангов, поскольку существовала реальная угроза перехода цинских властей и удельных монгольских князей на сторону японцев{52}, главное внимание уделялось изучению настроений населения Северного Китая и Внешней Монголии. Для выполнения этой задачи русское командование направило туда несколько конных разведывательных миссий{53}. Свою лепту в противодействие японским замыслам вносил и штаб Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Летом 1904 г. фактический руководитель разведки - начальник штаба полковник С.И. Богданович сформировал специальный отряд под командованием капитана Генерального штаба Чеснокова для противодействия диверсиям со стороны японцев и хунхузов на КВЖД{54}. На крайнем левом фланге расположения русских войск, в районе границы с Кореей, проведение тактической разведки было поручено специальному конному отряду полковника А.С. Мадритова, который участвовал в подавлении восстания ихэтуаней и первым сформировал специальное разведывательное подразделение из бывших хунхузов{55}.
Наконец, организация «ближней», оперативной разведки столкнулась с самыми серьезными трудностями - отсутствием общей программы действий, противоречивостью приказаний различных штабов, слабым знанием топографии Маньчжурии большинством офицеров и умелой контрразведывательной деятельностью японцев.
Наиболее эффективными источниками информации служили лазутчики, особенно из числа местных жителей - китайцы, маньчжуры, корейцы, монголы. Уже 10 февраля 1904 г. генерал Линевич отдал распоряжение отдельному конному отряду генерала П.И. Мищенко использовать лазутчиков в разведывательных целях{56}. В марте того же года были утверждены размеры выплат лазутчикам-китайцам. В зависимости от ценности сведений они могли получать от 10 до 200 руб. (в среднем 40-50 руб.){57}. Однако риск быть арестованным и казненным (путем отрубания головы или закапывания живьем в землю) японскими оккупационными властями постоянно возрастал, так как русские отступали, а их противник занимал все новые территории, Поэтому командиры отрядов и частей поставили перед штабом Маньчжурской армии вопрос об увеличении платы лазутчикам{58}. Последние должны были, помимо выяснения номеров частей, фамилий начальников, числа орудий и численности войск, собирать сведения о постройке укреплений, усилении их искусственными препятствиями и минами и т.д.{59} -83-
В июле 1904 г. организация «ближней» разведки в полосе обороны Маньчжурской армии была возложена на опытных офицеров - штабс-капитанов С.В. Афанасьева и А.Н. Россова. Первый наблюдал за центром и левым флангом противника (армиями Оку и Нодзу), а второй -за правым (армией Куроки){60}.
Однако неудачи русских войск в ряде сражений на первом этапе войны, особенно под Ляояном 13-21 августа 1904 г., заставили Куропаткина издать приказ об активизации агентурной деятельности силами разведывательных отделений штабов корпусов и дивизий. «Для этой цели, – говорилось в очередной инструкции Харкевича, разосланной по соединениям, – надлежит с помощью переводчиков подыскать соответствующих агентов, коих иметь на жаловании. Люди эти должны жить в районе расположения противника и по возможности чаще иметь дело с японскими войсками в качестве перевозчиков груза, носильщиков, продавцов и т.п. и сообщать в штаб корпуса (дивизии) сведения о передвижении неприятеля и о силе отрядов»{61}. Но, несмотря на все усилия русской разведки, проведение «ближней» разведки с помощью агентов-китайцев давало скромные результаты{62}. Это объяснялось, в частности, низкой заинтересованностью потенциальных лазутчиков в успехах русского оружия и отсутствием специальной подготовки. Одной из причин нежелания местного населения сотрудничать с военной разведкой России являлось воспоминание об активном участии царских войск в интервенции западных держав с целью подавления «боксерского» восстания 1900-1901 гг. Свидетельством этому служит одно из донесений военного атташе в Шанхае генерала К.Н. Десино от 4 июля 1904 г.: «Среди китайцев начинает распространяться слух, что если японцы возьмут Порт-Артур, то Китай соединится с ними для действий против русских и кроме того начнется повсюду движение вообще против иностранцев (читай – европейцев. – Е.С.)»{63}.
Несколько успешнее обстояло дело с агентами-корейцами. Оперативной работой на этом направлении активно занимались полковник Нечволодов и капитан Кузьмин, сумевшие привлечь на свою сторону ценных информаторов, включая одного из адъютантов императора Кореи. Однако высадка японских войск и последовавшая оккупация всего Корейского полуострова существенно сократили возможности разведывательной деятельности через корейцев{64}. Поэтому наряду с местными жителями в качестве лазутчиков использовались гражданские лица (даже католические миссионеры{65}) и военнослужащие русской армии.
В распоряжении войсковых разведчиков также имелся богатый арсенал специальных методов. На море осуществлялась разведка крейсерами, миноносцами и первыми русскими подводными лодками{66}. Важно отметить, что именно на флоте впервые в истории была организована радиоразведка. Датой ее рождения считается 7 марта 1904 г., когда вице-адмирал С.О. Макаров подписал соответствующий приказ по Тихоокеанскому флоту. Выполняя его, радисты русских кораблей неоднократно перехватывали сообщения японских станций и предупреждали командование об атаках противника. Радиоразведка сыграла определенную роль в морских сражениях, рейдах крейсеров Владивостокской эскадры к японским берегам, а также во время обороны Порт-Артура.
На суше разведка проводилась кавалерийскими подразделениями (казаками и драгунами), пешими командами охотников и отдельными волонтерами. Однако расчеты Главного штаба на эффективность фронтовой разведки силами кавалерийских отрядов в целом не оправдались. Дело в том, что японцы выставляли очень сильное охранение позиций с хорошей маскировкой, а попытки обойти их с флангов заканчивались неудачно из-за плохой ориентации на пересеченной местности, покрытой густым лесом или посевами гаоляна (китайского проса высотой до 2 м), незнанием языка и зачастую враждебного отношения местного населения. Кроме того, судя по свидетельствам очевидцев, ошибкой кавалерийских разъездов при встрече с противником было немедленное вступление в бой и бесшабашное преследование японцев вплоть до линии их расположения. По воспоминаниям штабс-капитана А.А. Свечина, принимавшего непосредственное участие в организации разведки на местности, «в безрезультатных охотничьих предприятиях было загублено не менее 15% офицеров Восточного отряда и 10% солдат»{67}.
Целями полевой разведки являлись рекогносцировка японских войск, захват «языков», сбор предметов снаряжения, обмундирования, записных книжек, карт и даже конвертов от писем. К сожалению, часто она проводилась формально и практических результатов не имела. Так случалось, например, когда команду охотников возглавлял специально прибывший в часть офицер Генерального штаба, стремившийся обратить на себя внимание начальства и получить боевую награду. Характерно напутствие, которое получали от командиров разведчики перед выполнением задания: «Поезжайте туда-то, посмотрите, а если встретите японцев, то уходите назад, и главное - не имейте потерь»{68}. -84-
Захваченные пленные и собранные предметы доставлялись в штаб полка или отряда, а наиболее ценные отправлялись в разведывательные отделения вышестоящих штабов. Однако проблема заключалась даже не в том, что контрразведка противника могла намеренно подбрасывать ложные вещественные доказательства пребывания той или иной части в данном пункте, а в том, что катастрофически не хватало профессиональных переводчиков с восточных языков, особенно японского. В помощь разведчикам привлекались студенты Восточного института (открытого в 1899 г. во Владивостоке), китайцы и корейцы, проживавшие в России{69}. Однако если первые слабо представляли специфику военной разведки, то вторые еще и нередко перебегали на сторону противника.
От военнопленных поступала еще более скромная информация. Ведь русские войска в основном отступали, а это затрудняло захват и работу с пленными. Попытка Куропаткина платить волонтерам, отправлявшимся на поиск «языков», по 100 руб. за японского солдата и 300 руб. за офицера не изменила ситуацию. Пленных было мало, и они, как правило, давали неверные показания.
Все данные, поступавшие в штаб Маньчжурской армии из различных источников, суммировались в сводках, которые составляли офицеры разведывательного отделения. Первые документы такого рода начали готовиться с конца марта 1904 г. почти ежедневно в четырех экземплярах для командующего, начальника его штаба, генерал-квартирмейстера и офицеров разведывательного отделения{70}. В редких случаях копии сводок рассылались по телеграфу в штабы корпусов, дивизий и отрядов. Система их регулярного информирования отрабатывалась вплоть до сентября 1904 г. Тираж бюллетеней, печатавшихся на гектографе, постоянно увеличивался, однако процесс тормозился отсутствием современного типографского оборудования (оно было получено только в марте 1905 г.).
Офицеры разведывательного отделения подполковники Люпов, Линда, Винекен и капитан Михаилов, много сделавшие для подготовки сводок, стремились придерживаться в них определенной структуры. Она включала сведения о дислокации и перемещении войск противника, формировании новых частей на Японских островах, анализ ситуации в Китае, Монголии и Корее, материалы опросов военнопленных, наиболее интересные выдержки из иностранных и русских газет. В виде приложений давались карты, схемы и кроки позиций{71}. Однако качество разведывательных бюллетеней оставляло желать лучшего. По свидетельству одного из хорошо осведомленных участников войны капитана П.И. Изместьева, бывали случаи, когда в них «документально устанавливалось то, что на другой день документально же опровергалось». Кроме того, между различными штабами не прекращалась конкуренция, и они постоянно стремились «щегольнуть друг перед другом богатством добываемых сведений» в ущерб делу{72}.
Говоря о результатах аналитической работы русской военной разведки в этот период, необходимо также упомянуть публикацию нескольких справочников: «Перечень начальников дивизий и командиров бригад японской армии», «Организация японских сухопутных вооруженных сил» (оба в двух изданиях) и «Боевое расписание японских армий к 1 декабря 1904 г.»{73}.
 

* * *
 

Неудачи Маньчжурской армии, блокада Порт-Артура, поражения на море, а главное - переход от маневренного этапа войны к позиционному заставили царское правительство внести существенные коррективы в организационную структуру вооруженных сил на Дальнем Востоке. Алексеев был отозван в Петербург, его штаб ликвидирован, а все нити управления сухопутными и морскими силами сосредоточились в руках Куропаткина. С октября 1904 г. он стал главнокомандующим, а Маньчжурская армия была разделена на три (каждая со своим штабом, а следовательно, - разведывательным отделением). Вместо Харкевича, получившего должность начальника штаба Куропаткина, управление генерал-квартирмейстера возглавил А.Е. Эверт, а весной 1905 г. – В. А. Орановский.
Процедура реорганизации, затронувшая также и военную разведку, диктовалась стремлением избежать повторения ситуации, складывавшейся в ходе осенних боев, когда, по воспоминаниям А.А. Игнатьева, в разведывательном отделении штаба Куропаткина «гадали и разгадывали: куда делись японцы, почему о них ничего не слышно» и не ушла ли «часть армии для атаки Порт-Артура»{74}.
Формально координацией всей военной разведки занимался теперь штаб главнокомандующего сухопутными и морскими силами, но на практике разведывательные отделения армий, а также штаба тыла, Приамурского военного округа и Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи продолжали сохранять автономию. Как свидетельствуют источники, -85- в области стратегической разведки внимание русских военных атташе в Европе во второй период войны было привлечено к информированию руководства о выполнении западными компаниями японских заказов на вооружение и боевую технику. Так, сообщение полковника В.М. Шебеко из Берлина о британских снарядах и германских пушках, предназначенных для отправки в Страну восходящего солнца, было доведено до сведения начальника штаба главнокомандующего генерал-лейтенанта В.В. Сахарова, который в свою очередь 18 октября 1904 г. обратился с просьбой в Петербург предпринять усилия для перехвата военных грузов{75}. Известны также донесения полковников В.Х. Роопа из Вены о закупках лошадей в Австралии, A.M. Алексеева из Стокгольма об изготовлении броневых плит фирмой «Бофорт» в Швеции и В.П. Лазарева из Парижа о заказе горных орудий у компании «Крезо» для нужд армии противника{76}. Следует отметить, что русское правительство выделяло довольно значительные денежные средства на сбор информации о японских происках в Европе. Их общая сумма составила 65 тыс. руб., из которой за время войны было израсходовано лишь 32 тыс.{77}
В связи с подготовкой к отправке на Дальний Восток эскадры адмирала З.П. Рожественского активизировалась работа военных атташе по обеспечению безопасности столь протяженного маршрута. Особую тревогу испытывали в Петербурге по поводу возможной атаки русских кораблей со стороны японских миноносцев при поддержке британского флота в нейтральных водах. В апреле 1905 г. А.И. Павлов совместно с другими русскими консулами организовал командировку двух своих лучших агентов, французских граждан Шаффанжона и Барбье в Батавию и Амой для сбора сведений о планировавшихся диверсиях японских агентов против эскадры Рожественского во время стоянок в портах Индокитая{78}.
Начало позиционной войны после сражений под Ляояном и на реке Шахэ потребовало усиления агентурной работы военных атташе в Китае. Огородников и Десино интенсифицировали вербовку секретных агентов, отдавая, однако, теперь предпочтение китайцам и корейцам перед подданными европейских государств{79}.
Осенью 1904 - зимой 1905 гг. координация тактической разведки флангов осуществлялась штабом 3-й Маньчжурской армии, а акцент в ее проведении после перегруппировки русских войск был перенесен на Монголию. Дело в том, что командование тревожили поступавшие сведения о концентрации хунхузских отрядов на правом фланге и возрастании недовольства населения Внутренней Монголии бесчинствами русских фуражиров{80}. В рапорте начальника Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи генерала Н.М. Чичагова начальнику тыла генерал-лейтенанту Надарову подчеркивалось, что «организации хунхузских шаек представляет опасность в силу растянутости русских коммуникаций и участия в них офицеров китайской армии»{81}. Достаточно сказать, что хунхузы убили в октябре 1904 г. недалеко от Цицикара военного комиссара Хэйлунцзянской провинции подполковника Богданова, а группа японских диверсантов повредила мост на 247-й версте КВЖД{82}. Поэтому инструкция офицерам-пограничникам, подготовленная штабом Заамурского округа, требовала постоянного сбора сведений о настроениях местного населения, замыслах и действиях китайской администрации, тайных обществах и выпускаемых ими прокламациях, появлении в населенных пунктах иностранцев, включая миссионеров{83}.
Попытками найти выход из создавшегося положения стал план переселения Далай-ламы из Тибета в Монголию весной 1904 г. и предоставление монгольским князьям крупных ежемесячных субсидий из русской казны, а проще говоря, их подкуп. Источники свидетельствуют, например, о стремлении заручиться содействием князя Южного Горлоса, которому в обмен на информирование русского командования и охрану соответствующего участка КВЖД была обещана ежемесячная субсидия в 5 тыс. руб.{84}
Активное привлечение к сотрудничеству китайских мусульман, а также формирование из хунхузских банд летучих отрядов с целью разведки позиций противника и проведения диверсий в тылу японских войск – таковы главные направления разведывательной деятельности штаба тыла Маньчжурских армий. Инициатором организации конных «туземных» сотен на правом фланге русских войск в январе 1905 г. явился начальник транспортов Н.А. Ухач-Огорович{85}. Примечательно, что на протяжении марта - мая 1905 г. аналогичные отряды были созданы в тылу 2-й и 3-й Маньчжурских армий. Так, существовали пять китайских сотен под командованием русских офицеров общей численностью более полутысячи человек. Кроме того, еще четыре подразделения китайской «милиции» были сформированы штабом Заамурского округа{86}. Но уже к июлю 1905 г. русская военная разведка, впрочем, как и японская, пришла к выводу о больших расходах на содержание «туземных» отрядов и низкой эффективности их деятельности. Как отмечалось в докладе капитана СИ. Одинцова на имя генерала Орановского от 29 июня 1905 г., «ничего не делая, они грабят жителей в районе, занятом нашими войсками, -86- увеличивая раздражение населения против нас»{87}. И все же в непосредственном распоряжении штаба главнокомандующего вплоть до конца войны состоял отдельный дивизион конных китайских разведчиков под названием «Пинтуй» численностью в 500 человек, сформированный на деньги китайского купца Тифонтая, долгое время работавшего на русскую разведку{88}. Приказ о роспуске отрядов местной «милиции» был подписан Линевичем только 2 сентября 1905 г.
Переход сторон к войне на истощение обусловил подготовку русским командованием все новых и новых партий лазутчиков из числа местных жителей. Только в феврале 1905 г. штаб тыла планировал отправку 17 разведгрупп во фланг и тыл русских войск для мониторинга передвижения японских частей, анализа настроений населения, предотвращения диверсий на коммуникациях. Разведывательное отделение разработало систему паролей, условных знаков и секретных явок для членов таких групп. Предусматривался перекрестный контроль их деятельности со стороны чинов пограничной стражи, агентов военных комиссаров, войсковых конных разъездов. Свои донесения руководители разведгрупп регулярно предоставляли в штаб через связников.
По близкому сценарию развивалась ситуация и на левом фланге русских армий, где разведывательной работой занимались штабы тыла, Приамурского военного округа, Амурского казачьего войска и полковник А.Д. Нечволодов. Здесь формировались партизанские отряды из корейцев-добровольцев{89}, а в инструкции разведывательного отделения штаба округа предусматривался сбор сведений о возможном десанте японцев в районе Владивостока, на Сахалине и Камчатке. Безусловным шагом вперед стало разделение Приморской обл. на зоны ответственности конкретных офицеров штаба и организация комбинированной связи посредством телеграфа, радиостанций и курьеров{90}.
Последнее новшество в июне 1905 г. было введено и в штабе Линевича, сменившего после Мукденского поражения Куропаткина на посту главнокомандующего. В своем циркуляре он разделил театр военных действий на три направления тактической разведки: Японию и Корею, Маньчжурию к западу от меридиана Фынхуангень (примерно 122° восточной долготы), Маньчжурию к востоку от указанного меридиана вместе с портами – Инкоу, Дальним, Бицзыво и др. Первое направление было закреплено за полковником Огородниковым вместе со сбором информации о комплектовании новых японских соединений, второе – за капитаном Афанасьевым (наряду с выяснением деятельности тыловых структур противника); а третье – за штабс-капитаном Россовым (вместе с мониторингом транспортных коммуникаций){91}.
Форма и методы «ближней» или оперативной разведки продолжали совершенствоваться. Центральное место среди них прочно заняли специальные мероприятия с использованием агентуры из маньчжур и китайцев (ханьцев). Руководителями этого направления при штабе главнокомандующего первоначально стали штабс-капитаны Блонский и Россов, линия ответственности которых за определенные участки фронта проходила по Южно-Маньчжурской железной дороге. Однако в связи с отъездом последнего в Монголию для выполнения секретной миссии весной 1905 г., а затем – в китайский порт Чифу летом того же года, агентурная разведка фактически оказалась под контролем одного Блонского{92}.
В своем отчете за период с февраля по сентябрь 1905 г. он детально проанализировал достижения и недостатки агентурной работы. Главная проблема состояла в подборе надежных и преданных информаторов из местных жителей, так как с каждым месяцем боевых действий их симпатии все больше склонялись на сторону Японии{93}.
Несомненную помощь штабу главнокомандующего в подготовке тайной агентуры оказывали военные комиссары провинций, переподчиненные осенью 1904 г. Куропаткину. В своем распоряжении они имели окружных помощников и военных приставов. Особенно высокую активность продемонстрировал упоминавшийся ранее полковник Квецинский. Именно он в апреле 1905 г. организовал первую разведшколу в д. Куанченцзы для ускоренного, в течение недели, обучения китайцев и составил «Правила подготовки постоянных разведчиков»{94}. Однако говорить об эффективности работы этой структуры не приходилось: за все время ее существования (апрель–июнь 1905 г.) разведшколу окончили только 24 человека, отправленных затем в тыл противника. 885 агентов Квецинского перешли линию фронта с 18 марта по 16 октября 1905 г. Из них лишь 26 возвращались с заданий три и более раза{95}.
Посылкой лазутчиков-китайцев в тыл противника занимались также разведывательные отделения Маньчжурских армий. Как правило, при штабе армии одновременно действовало 10-12 лазутчиков, среди которых выделялись резиденты, агенты со специальными поручениями и просто ходоки-связные. В зависимости от характера и степени сложности миссии лазутчики-китайцы получали от 10 до 120 руб., а глубина их проникновения партиями в 2-3 человека через линию фронта на территорию, оккупированную японцами, не превышала 50-60 км. -87-
Каждый лазутчик должен был принести назад какое-либо вещественное доказательство своего пребывания в пункте назначения. Однако, как и у Квецинского, возвращались немногие. Так, из 121 лазутчика, отправленного с марта по сентябрь в тыл японцев разведывательным отделением штаба 3-й армии, о выполнении поручения доложили лишь 56 человек, причем лишь 44 донесения представляли ценность{96}.
Значительный ущерб проведению агентурной разведки нанесло поражение русской армии под Мукденом в феврале 1905 г., поскольку японцам удалось захватить часть документации разведывательного отделения штаба главнокомандующего. Это привело к отзыву наиболее ценных агентов, фамилии которых упоминались в служебной переписке. Именно после этого события возникла идея давать им специальные номера, чтобы снизить риск ареста и ликвидации. Пришлось также вновь формировать сеть китайских агентов-резидентов в местах дислокации наиболее крупных японских контингентов{97}.
С началом позиционного этапа войны определенные изменения произошли и в войсковой разведке. Зимой 1904-1905 гг. воздухоплавательная рота, впервые созданная в русской армии, применила воздушные шары с водородным наполнением для разведки позиций неприятеля. Кроме того, широкое распространение в войсках наконец получили современные оптические приборы - подзорные трубы, позволяющие уточнять дислокацию японцев на расстоянии нескольких километров. В период осады Порт-Артура для передачи разведывательных данных использовались специально тренированные голуби, покрывавшие расстояние от ставки А.Н. Куропаткина до русской морской крепости за 10-12 часов{98}.
Отработка системы организации полевой разведки, особенно после Мукденского сражения, проходила вместе с развитием методики анализа данных, которые концентрировались в штабах полков, дивизий и корпусов после рейдов охотничьих команд по тылам неприятеля, опроса пленных (всего с 26 октября 1904 г. по 1 сентября 1905 г. только через разведывательное отделение 1-й Маньчжурской армии прошло 366 пленных офицеров, сержантов и солдат{99}), применения специальных средств. В войсках появились регистрационные журналы, куда заносились сведения о японских гарнизонах, укреплениях, складах, арсеналах, мостах и переправах{100}.
Утрата в результате сражения под Мукденом на некоторое время непосредственного контакта с противником заставили военных разведчиков приложить немало усилий для восстановления точной схемы расположения японских войск. Только к середине мая 1905 г. зта задача была окончательно решена{101}.
Наиболее важная информация стекалась в штабы армий и главнокомандующего. Здесь она подвергалась тематической обработке и принимала вид регулярных сводок данных о ситуации на театре военных действий. К маю 1905 г. была полностью отработана система информационного обеспечения деятельности русских войск до штаба бригады и полка включительно, а тираж сводок, отпечатанных типографским способом, достиг 500 экз. В дополнение к ним разведывательное отделение штаба главнокомандующего в 1905 г. дважды издавало специальную брошюру, содержавшую сведения по следующим разделам: «Организация японских сухопутных вооруженных сил», «Краткое описание форм обмундирования» и «Перечень начальников японских войск»{102}. Много усилий было потрачено на возобновление издания газеты «Шенцзинбао», закрытой по требованиям китайских властей в феврале 1905 г. Однако доставка специального оборудования в Харбин для организации там типографии задержалась до конца войны.
Качественное совершенствование деятельности русской военной разведки, достигнутое к середине 1905 г., не осталось без внимания иностранных наблюдателей. Об этом свидетельствует лекция британского полковника Дж. Холдейна (прикомандированного во время войны к 2-й японской армии), перед слушателями военного колледжа в Кэмберси. В ней он отметил «резкое улучшение» организации разведывательной службы в Маньчжурских армиях после Мукдена{103}.
Оценивая эволюцию русской военной разведки на Дальнем Востоке в 1904—1905 гг., необходимо отметить серьезную трансформацию за это время ее структурно-функциональной основы. На смену неопытности и дилетантизму начального периода войны пришли профессионализм и использование современных технических средств (радиостанции, оптические приборы, воздушные шары). Был накоплен большой опыт организации всех видов разведки: стратегической, тактической и оперативной. Получила значительное развитие методика сбора, фильтрации и ситуационного анализа информации о противнике. Впервые в таком масштабе была развернута агентурная сеть, составлены инструкции по работе с лазутчиками различного типа, создана школа, а по сути дела, разведывательный центр для их подготовки. Заслуживает внимания и опыт фотографирования тайных агентов с последующим обменом их -88- фотографиями между штабами армий, введенный в практику офицерами Генерального штаба на Маньчжурском театре{104}.
При сравнении военной разведки России с аналогичными спецслужбами других держав -Великобритании, Германии, Франции и Японии - наблюдается достаточно высокий уровень стратегического мышления офицеров Генерального штаба. Убедительным свидетельством этому служат аналитические записки, информационные обзоры и донесения по конкретным вопросам, подготовленные ими накануне войны и в ходе боевых действий. Так, генерал-квартирмейстерские части армий и корпусов достаточно регулярно, особенно с осени 1904 г., получали информацию о дислокации и перемещении войск противника, его замыслах и планах (к примеру, десант японцев на Сахалин был предсказан за месяц с точностью до одного дня), о выполнении военных заказов для японцев европейскими компаниями.
Следует отметить заметные позитивные изменения в систематизации разведывательных данных тактического характера, особенно в завершающий период, учитывая непривычные для офицеров Генерального штаба условия ведения позиционной войны. Об этом свидетельствует совершенствование структуры и содержания сводок о противнике, поступавших в войска из разведывательных отделений. Несколько хуже обстояло дело с организацией войсковой, особенно агентурной, разведки, где русские штабы на протяжении всей войны явно проигрывали японским спецслужбам.
Наряду с очевидными промахами и ошибками у русской военной разведки (и, добавим, контрразведки) имелись заметные успехи. К числу заслуг военных разведчиков, безусловно, следует отнести обеспечение безопасности беспрецедентного перехода эскадры Рожественского к берегам Тихого океана. Важно также подчеркнуть тот факт, что за все время войны японцам так и не удалось совершить крупных диверсий в тылу русских, например, взрыва доков Владивостока, мостов и туннелей на линии КВЖД, крупных армейских складов в Ляояне, Мукдене и Харбине, поскольку их замыслы вовремя раскрывались, а тайная агентура ликвидировалась. Более того, военная разведка России сумела нейтрализовать попытки японского командования спровоцировать выступления населения китайских провинций и монгольских хошунов против царских властей.
И все же военная разведка не могла быть всесильной. Не вина, а беда русских военных разведчиков, что общий кризис Российской империи, обусловленный запаздыванием индустриальной модернизации наряду с серьезными проблемами внутренней и международной политики, отсутствием в стране гражданского общества и упорной консервацией властью «старого порядка», привел страну к военной катастрофе на сопках Маньчжурии. Основными причинами порой низкой эффективности разведывательных мероприятий являлось отсутствие специальной подготовки и опыта планирования, сбора и анализа информации, а также организации превентивной агентурной и наступательной диверсионной разведки, крайне медленное развертывание штабов на Маньчжурском театре боевых действий, их разобщенность и даже конкуренция между собой, постоянная кадровая чехарда командиров, недоверчивое отношение в армейской среде к донесениям офицеров-генштабистов{105}, наконец, слабое знание преимуществ и недостатков противника.
Тем не менее бесценный практический опыт, приобретенный русской военной разведкой «на сопках Маньчжурии», способствовал ее превращению в важную, самостоятельную сферу управления войсками. Отныне эта специальная служба заняла свое место в составе вооруженных сил России, как в центре (Главном управлении Генерального штаба), так и на местах (в штабах округов и соединений){106}. Именно результаты русско-японской войны вызвали к жизни проекты реорганизации военной разведки, отвечающей задачам ведения тотальной войны в индустриальную эпоху. Опыт войны заставил проводить превентивные разведывательные мероприятия по особому плану, а в Академии Генерального штаба был введен соответствующий учебный предмет{107}. Видимо, не случайно уже в 1908 г. такой авторитетный эксперт, как глава германского Генерального штаба Г. фон Мольтке (мл.) в секретном меморандуме, предназначенном для высших чиновников МИДа, подчеркивал, что «механизм русской военной разведки представляет собой хорошо управляемую, широко разветвленную систему, обладающую значительными финансовыми ресурсами»{108}. Думается, можно с полным основанием констатировать, что серьезные усилия, затраченные Россией на становление военной разведки в период дальневосточного конфликта и после него, оказались не напрасными. Эстафету офицеров Генерального штаба после 1917 г. подхватили сотрудники Разведывательного управления РККА, сумевшие в дальнейшем создать одну из наиболее профессионально отлаженных и дееспособных специальных служб мира{109}. -89-
 

Примечания:
 

{1} См.: Азиатикус. Разведка во время русско-японской войны. // Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев. СПб., 1907. Вып. XII; Верцинский Э.А. Усиленная разведка частей 1-го Сибирского корпуса (в долине реки Сидалихэ). СПб., 1907; Грулев М. В штабах и на полях Дальнего Востока. СПб., 1908; Буняковский В.В. Служба безопасности войск. Охранение и разведывание по опыту и с примерами из русско-японской войны 1904-1905 гг. М., 1909; Изместьев П.И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию. Варшава, 1910; Клембовский В.Н. Тайные разведки. Изд. 2. СПб., 1911.
{2} Цит. по: Звонарев К.К. Агентурная разведка. Кн. 1. М., 2003. С. 89.

{3} Рябиков П.Ф. Разведывательная служба в мирное и военное время. Томск, 1919. Ч. 1-2; Звонарев К.К. Агентурная разведка. Кн. 1-2. М., 1929-1931 (Изд. 2. Кн. 1-2. М., 2003).
{4} Левицкий Н.А. Русско-японская война 1904-1905 гг. М., 1938; Сорокин А.И. Русско-японская война 1904-1905 гг. (военно-исторический очерк). М., 1956; История русско-японской войны 1904-1905 гг. / Под ред. И.И. Ростунова. М., 1977.
{5} Westwood J.N. Russia Against Japan, 1904-1905. A New Look at the Russo-Japanese War. London, 1986; Connaughton R.M. The War of the Rising Sun and Thumbling Bear: A Military History of the Russo-Japanese War, 1904-1905. London; New York, 1988. Краткий обзор зарубежных исследований был бы неполным без упоминания работ японского профессора Ч. Инабэ. См.: Инабэ Ч. Из истории разведки в годы русско-японской войны (1904-1905). Международная телеграфная связь и перехват противника // Отечественная история. 1994. № 4-5. С. 222-227.
{6} Menning В. Bayonets Before Bullets. The Russian Imperial Army, 1861-1914. Bloomington, 1992; Schimmelpenninck van der О у e D. Russian Military Intelligence on the Manchurian Front, 1904-05 // Intelligence and National Security. London. January 1996. V. XI. № 1.
{7} Деревянко И.В. Русская агентурная разведка в 1902-1905 гг. // Военно-исторический журнал. 1989. №5; Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II. Т. 1. М., 1998; Кравцев И.Н. Тайные службы империи. М„ 1999,
{8} Добычина Е.В. Разведка России о японском военном влиянии в Китае на рубеже XIX-XX вв. (1898-1901) // Вопросы истории. 1999. № 10. С. 127-131; ее же. Русская агентурная разведка на Дальнем Востоке в 1895-1897 гг. // Отечественная история. 2000. № 4. С. 161-170; ее же. Внешняя разведка России на Дальнем Востоке (1895-1904). Автореф. дисс... к.и.н. М., 2003.
{9} Тайны русско-японской войны. Японские деньги и русская революция / Сост. Д.Б. Павлов, С.А. Петров; Русская разведка и контрразведка в войне 1904-1905 гг. / Сост. И.В. Деревянко. М., 1993.
{10} Японские дневники А.Н. Куропаткина / Сост. Е.Ю. Сергеев и И.В. Карпеев // Российский архив. 1995. Т. VI.
{11} Очерки истории российской внешней разведки // Под ред. Е.М. Примакова. Т. 1. М., 1996; Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Империя ГРУ. Очерки истории российской военной разведки. Кн. 1. М„ 2000.
{12} За рамками статьи осталась борьба контрразведывательных органов с японским шпионажем, достаточно подробно освещенная в специальных исследованиях: Павлов Д.Б. Российская контрразведка в годы русско-японской войны // Отечественная история. 1996. № 1; Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905-1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М., 2000.
{13} РГВИА, ф. 2000, оп. 15/с, д. 26, л. 125.
{14} Энциклопедия военных и морских наук // Под ред. В.А. Леера. Т. 6. СПб., 1883-1897. С. 35.
{15} См., в частности, издание Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны: История русско-японской войны. Т. 1. СПб., 1907. С. 20, 23.
{16} См.: Кряжев Ю.Н. Военно-политическая деятельность царя Николая II в период 1904-1914 гг. Курган, 2000. С. 38-101.
{17} См.: Сергеев Е.Ю., Улунян А. А. Не подлежат оглашению. Военные агенты Российской империи в Европе. М., 1999; изд. 2-е М., 2003.
{18} РГВИА, ф. Военно-ученого архива (ВУА), д. 29091, л. 135-139 об.
{19} Там же, ф. 2000, оп. 1, д. 4410, л. 106-114.
{20} Дело дошло до того, что подполковников Г.М. Ванновского и И.И. Стрельбицкого отозвали соответственно из Китая и Кореи в Петербург. См.: РГВИА, ф. 400, оп. 4, д. 108.
{21} Мартынов Е.И. Воспоминания о японской войне. Плоцк, 1910. С. 5.
{22} Дроздова Э.А. Образ Японии и японцев в русско-японскую войну 1904-1905 гг. (по материалам дальневосточной периодики и архивным фондам Приамурского генерал-губернаторства) // Пятая Дальневосточная конференция молодых историков. Владивосток, 1998. С. 38-42.
{23} Нодо Л. Письма о войне / Пер. с фран. СПб., 1906. С. 28. -90-
{24} РГА ВМФ, ф. 763, оп. 1, д. 44, л. 38-40 об.; см. также: Из предыстории русско-японской войны. Донесения морского агента в Японии А.И. Русина (1902-1904 гг.) / Публ. В.А. Петрова // Русское прошлое. Историко-документальный альманах. Кн. 6. СПб., 1996. С. 52-94.
{25} См.: Бунич И.Л. Долгая дорога на Голгофу. Воспоминания. Историческая хроника. СПб., 2000. С. 363.
{26} История русско-японской войны. Т. 1.С. 24.
{27} Петров В.А. Русские военно-морские агенты в Японии (1858-1917) // Знакомьтесь - Япония. 1998. № 19. С. 57-58; Подалко П.Э. Из истории российской военно-дипломатической службы в Японии (1906-1913 гг.) // Япония. Ежегодник. 2001-2002. М., 2002. С. 372.
{28} Куропаткин А.Н. Записки о русско-японской войне. Итоги войны. Берлин, 1909. С. 186.
{29} Деревянко И.В. Указ. соч. С. 76.
{30} Японские дневники А.Н. Куропаткина. С. 439.
{31} См.: Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. С. 194-195.
{32} Алексеев М. Указ. соч. С. 155.
{33} Русско-японская война 1904-1905 гг. Материалы по работе Военно-исторической комиссии Генерального штаба. Т. 1.СП6., 1910. С. 105,155,157; Звонарев К.К. Указ. соч. Кн. 1. С.47-48; Алексеев М. Указ. соч. Т. 1.С. 150,153.
{34} Алексеев М. Указ. соч. Т.1. С.161.
{35} См.: Глушков В.В., Шаравин А.А. На карте Генерального штаба - Маньчжурия. Накануне русско-японской войны 1904-1905 гг. М., 2000. С. 14-15, 340.
{36} РГВИА, ф. 165, оп. 1,д. 1064,л. 1-3; Хвостов А. Русский Китай. Наша первая колония на Дальнем Востоке // Вестник Европы. 1902. № 10. С. 653-654.
{37} Приказы по Военному ведомству. СПб., 1890. № 62. С. 1-152.
{38} РГВИА, ф. 14326, оп. 1, с. 1-2.
{39} Там же, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 285 об.
{40} См. подр.: Ухач-Огорович Н.А. Маньчжурский театр военных действий в русско-японскую войну 1904-1905 гг. Киев, 1911.
{41} Игнать ев А.А. Пятьдесят лет в строю. М., 1998. С. 165.
{42} РГВИА, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 285 об.
{43} Игнатьев А.А. Указ. соч. С. 151.
{44} РГВИА, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 5-18 об.
{45} Там же, ф. 76, оп. 1, д. 217, л. 293-294.
{46} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 5-18 об.
{47} Там же, ф. ВУА, д. 29289, л. 422-422 об.; ф. 400, оп. 4, д. 691, л. 5, 9-11.
{48} Инабэ Ч. Указ. ст. С. 225-226.
{49} РГВИА, ф. 487, оп. 1, д. 117, л. 5.
{50} Там же, ф. 14926, оп. 1,д. 22, л. 19-51.
{51} Там же, л. 171-172 об.
{52} Там же, ф. ВУА, д. 27504, л. 61-61 об. В дневнике В.А. Косаговского имеется запись от 5 мая 1904 г., раскрывающая опасения русского командования: «Китай заявляет о своем нейтралитете, но в то Же время -и средствами, и людьми, и душой - на стороне японцев против ненавистных им русских. Китайцы не любят и японцев, но этот вопрос еще впереди, лишь бы предварительно вырвать из русских рук Маньчжурию». См.: РГВИА, ф. 76, оп. 1, л. 288-288 об.
{53} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 5-18 об.
{54} Шахновский И.К. Очерк деятельности Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи в период минувшей русско-японской войны (1904-1905 гг.). М., 1906. С. 50-68.
{55} РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д: 1647, л. 122-123.
{56} РГВИА, ф. ВУА, д. 29289, л. 1.
{57} Там же, л. 62-63 об.
{58} Там же, л. 70-71.
{59} Там же, л. 121-121 об.
{60} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 5-18 об.
{61} Там же, л. 71-71 об.
{62} Там же, ф. ВУА, д. 29090, л. 65-66.
{63} Там же, ф. 2000, оп. 1, д. 6551, л. 176.
{64} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 5-18 об.; ф. ВУА, д. 28823, л. 271-271 об.
{65} Там же, ф. ВУА, д. 29091, л. 135 об.
{66} Там же, д. 24504, л. 36.
{67} Свечин А.А. Русско-японская война 1904-1905 гг. Ораниенбаум, 1910. С. 14. -91-
{68} Дружинин К.И. Воспоминания о русско-японской войне 1904-1905 гг. участника-добровольца. СПб., 1909. С. 148.
{69} РГВИА, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 5-18 об.
{70} Там же, ф. 14378, оп. 1, д. 123.
{71} Сводки сведений о противнике. 1904-1905. Т. 1-2. Харбин, 1905.
{72} Тайны русско-японской войны. С. 153.
{73} РГВИА, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 5-18 об.
{74} Игнатьев А.А. Указ. соч. С. 207.
{75} РГВИА, ф. 2000, оп. 1, д. 6552, л. 21.
{76} Там же, л. 161; см. подр.: Алексеев М. Указ. соч. Т. 1.С. 214-215.
{77} Звонарев К.К. Указ. соч. Кн. 1. С. 50-51.
{78} РГВИА, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 19-51.
{79} Там же, ф. ВУА, д. 29051, л. 1.
{80} Там же, д. 28, л. 25-25 об.; ф. ВУА, д. 29054, л. 22-23.
{81} Там же, ф. 14390, оп. 2, д. 15, л. 365.
{82}Ухач-Огорович Н.А. Указ. соч. С. 72-73; Шахновский И.К. Указ. соч. С. 75.
{83} РГВИА, ф. ВУА, д. 29055, л. 87-88.
{84} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 19-51.
{85} Ухач-ОгоровичН.А. Указ. соч. С. 17,69-74.
{86} РГВИА, ф. 14390, оп. 2, д. 26, л. 58-60, 127-128, 237-238об, 448-448 об, 803-809, 850-850 об.
{87} Там же, ф. 2000, оп. 1, д. 1647, л. 122-123.
{88} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 19-51.
{89} Там же, ф. ВУА, д. 31898, л. 50-50 об. {90} Там же, д. 31903, л. 69.
{91} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 19-51.
{92} Там же, ф. ВУА, д. 29090, ч. 1, л. 108-111.
{93} Warner D., Warner P. The Tide at Sunrise. A History of the Russo-Japanese War, 1904-1905. London, 1974. P. 322.
{94} РГВИА, ф. 14926, on. 1, д. 22, л. 108-109 об.
{95} Там же, ф. ВУА, д. 29093, л. 77-78 об., 85-87 об.
{96} Отчет о деятельности управления генерал-квартирмейстера 3-ей Маньчжурской армии за время войны 1904-1905 гг. СПб., 1907. С. 170.
{97} РГВИА, ф. 14926, on. If д. 26, л. 12 об.-13.
{98} Там же, л. 8 об.; д. 22, л. 5-18 об.; Отчет о деятельности управления генерал-квартирмейстера 3-ей Маньчжурской армии за время войны 1904-1905 гг. С. 216-218.
{99} Алексеев М. Указ. соч. Т. 1. С. 197.
{100}РГВИА, ф.14926, оп. 1, д. 26, л. 9 об.-10.
{101} Там же, ф. 14926, оп. 1, д. 22, л. 19-51.
{102} Там же.
{103} См.: Исторический архив. 1997. № 1. С. 165. {104} Изместьев П.И. Указ. соч. С. 13.
{105} Убедительные примеры негативного отношения армейских офицеров, особенно гвардейских полков, к генштабистам можно найти в книге генерала П.Н. Баженова: «Сандепу – Мукден. Воспоминания очевидца» (СПб., 1911. С. 19-20).
{106} РГВИА, ф. 487, оп. 1, д. 2, л. 1-20.
{107} Об эволюции военной разведки до 1918 г. см. подр.: Шелухин А.Ю. Разведывательные органы в структуре высшего военного управления Российской империи начала XX в. (1906-1914 гг.) // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1996. № 3. С. 17-31; Сергеев Е.Ю., Улунян А.А. Указ. соч. С. 138-353.
{108} Цит. по: Schimmelpenninck van der О у е D. Reforming Military Intelligence. P. 19 (in print).
{109} См.: Leonard R. Secret Soldiers of the Revolution: Soviet Military Intelligence. Westport (Connecticut), 1999; Колпакиди А.И.,Прохоров Д.П. Указ. соч. -92-



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU