УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Шнайдер В.Г. Россия и Северный Кавказ в дореволюционный период: особенности интеграционных процессов

 

Введение

Глава 1. Российская государственность в контексте социальных циклов
Глава 2. Закономерности интеграции Северного Кавказа в государственное пространство России (до окончания Кавказской войны)
Глава 3. Конфликт как фактор этнокультурного взаимодействия и проблема колонизации Северного Кавказа
Глава 4. Главный итог Кавказской войны
Глава 5. Северный Кавказ в пореформенный период: модернизация и интеграция
Заключение
 

Рецензенты:
Доктор исторических наук, профессор Великая Н.Н.
Доктор исторических наук, профессор Хутыз К.К.

 

Введение

 

По результатам переписи населения 2002 года в Российской Федерации проживает более 160 национальностей. Несмотря на то, что русские составили 80 % от общего числа граждан государства, Россию не следует исключать из числа наиболее полиэтничных стран мира.
Построение нового общества, основанного на принципах подлинного федерализма, задача не только многотрудная, но, очевидно, и хронологически отдалённая. Надо полагать, что в решении вопросов, составляющих её суть, чрезвычайно важную роль играет знание исторического опыта интеграции различных народов в рамках российского государства.
Анализ основных положений «Концепции государственной национальной политики Российской Федерации», принятой 15 июня 1996 года, говорит о стремлении создать подлинное многонациональное государство, основанное на возрастающей самостоятельности субъектов Федерации, потребности проведения политических и экономических реформ, сохранении и развитии культурной самобытности народов России и, главное, воле граждан к упрочению общественной государственности (1).
Способы решения сложных этнических проблем и межнациональных конфликтов в постсоветской России говорят о противоречивом характере деклараций и конкретных политических решений. К сожалению, не всегда удаётся безболезненно совместить «стремление народов к самоопределению и объективный процесс интеграции российского общества» (2). Это обстоятельство заставляет критически осмысливать степень объективности названного процесса.
Проблемы национальной терпимости, этнической толерантности не впервые становятся в ряд провозглашаемых государством лозунгов и приоритетных направлений внутренней политики. Важно знать, насколько прежде их удалось реализовать, какими были способы их привнесения на полиэтничную и поликультурную почву, насколько они были адекватны надеждам, чаяниям народов, входящих в состав российского, а позже и советского, государства.
Критические моменты истории отдельных народов – это критические моменты для всех народов нашей родины, ибо в истории нет частностей и исключений. Вопрос только во времени, месте и обстоятельствах действия.
Проблемы утверждения на Северном Кавказе российской государственности, процессы вхождения народов данного региона в состав России относятся к числу многотрудных в исследовании и дискуссионных в их результатах. Полиэтничность Северного Кавказа, сложная система историко-культурных ориентаций местного населения в течение периода зарождения и развития российско-кавказских связей делают невозможным однозначный характер выводов.
Возьмёмся утверждать, что особенности взаимоотношений какого-либо отдельного этноса с российскими властями, рассматриваемые в их исторической ретроспективе, могут предоставить исследователю достаточно оснований для выводов, взаимоисключающих друг друга.
С позиций историзма, очевидно, не следует рассматривать интеграцию Северного Кавказа в государственное пространство России как процесс предзаданный. Нельзя искать и универсальности в отношении к России отдельных этнокультурных групп региона. Различным было и понимание характера российско-кавказских взаимоотношений каждой из сторон отдельно.
Вместе с тем, начиная с середины XVI века, когда Северный Кавказа попадает в орбиту геополитических устремлений Московского государства, можно выделить некие этапы-периоды укрепления-ослабления позиций России в этом регионе, а также закономерности эволюции понимания целей и способов их достижения в отношении автохтонного населения.
Таким образом, наше исследование носит «сквозной» характер, а его хронологические рамки охватывают период с середины XVI века и до 1917 года. Следует специально оговорить то обстоятельство, что при рассмотрении закономерностей эволюции и чередования больших российских социальных циклов в рамках первой главы нашей работы, мы выходим за пределы указанных временных границ, коротко затрагивая советский период. Это исключение носит вынужденный характер, так как без него методологическая основа и рабочая гипотеза исследования выглядели бы незавершёнными. В последующих главах, изучая особенности интеграционных процессов России и Северного Кавказа, мы ограничиваемся досоветским периодом.
Предмет исследования: взаимосвязь этапов утверждения России на Северном Кавказе с её внутренними социальными циклами. В качестве объекта исследования мы рассматриваем набор способов, методов и мотивов интеграции Северо-Кавказских народов в государственное и историко-культурное пространство России, характерных для российских властей на протяжении всего означенного хронологического отрезка.
Цель: Выявить особенности интеграции народов Северного Кавказа в геополитическое и историко-культурное пространство России в дореволюционный период, а также значение российского государства в этом процессе.
Для достижения поставленной цели необходимо решить следующие исследовательские задачи:
определить место России и Северного Кавказа в их историко-культурном окружении;
выделить основные этапы утверждения России в рассматриваемом регионе и определить их общие и отличительные черты;
показать значение и роль конфликта как фактора этнокультурного взаимодействия и его роль в интеграционных процессах на Северном Кавказе;
показать основные итоги и последствия Кавказской войны для российского государства и автохтонного населения исследуемого региона;
выявить значение модернизации Северного Кавказа в пореформенный период в процессе его включения в государственное и историко-культурное пространство России.
Теоретико-методологическую основу исследования составляет комплексный методологический подход, в основе которого лежит сочетание не противоречащих положений цивилизационного, формационного подходов, теории модернизации. Оценка названных положений как «не противоречащих» возможна в результате использования принципа историзма как базового.
Работа включает элементы социокультурного анализа предмета исследования, невозможного без использования исследовательских подходов неклассической истории и культурологии.
Таким образом, ведущим принципом формирования теоретико-методологической основы данной работы стал принцип дополняемости эпистемологических моделей подходов, сосуществующих сегодня в исторической науке. Надо полагать, что нет единой теории, способной описать и изучить объект исследования настолько, чтобы не допустить возможности использования альтернативных подходов.
Социокультурная составляющая заявленного подхода достаточно цельно выражена в тезисе С.Г. Кирдиной: «При социокультурном подходе в центре внимания находится человек активный – многомерное био- социокультурное существо и субъект действия, его нравственность, составляющая основания любой культуры. Тем самым предпринимается попытка выявить сущностные, ценностные и этические характеристики социальных субъектов» (3).
Очевидно, что отдельные принципы формационного подхода не противоречат заявленному предмету исследования и цели данной работы. В частности, надо заметить, что концептуальные основы формационного подхода, несмотря на всю критику, так и не были научно опровергнуты (4).
Необходимо заметить, что ряд областей деятельности человека имеют явный прогрессивный характер, что в строгом смысле не вполне согласуется с цивилизационным подходом. К числу таковых относятся, например, область научных знаний, развитие технологий, степень межкультурного взаимодействия, рост количества и качества потребностей человека, а также степени их удовлетворяемости и некоторое другое. Кроме того, степень изолированности историко-культурных типов, равно как и уникальности путей их эволюции в цивилизационном подходе, на наш взгляд, несколько преувеличена. Нередки попытки снять это противоречие и сформулировать методологические подходы, взаимодополняемые не противоречащими принципами цивилизационного и формационного подходов. Есть среди таких моделей и достаточно эвристически продуктивные (5).
В данной работе используются также отдельные положения и принципы этносоциологии (6) и этноконфликтологии (7).
В ходе подготовки данного исследования мы использовали такие группы методов, как общенаучные (логический, классификационный, диалектический), социолого-исторические (хронологический, проблемный, системный, статистический), историко-этнографические (ретроспективный, структурно-функциональный, герменевтический). Нашли своё применение такие методические приёмы как эмпирическое обобщение материала, географическое районирование, а также сравнительно-исторический и количественный анализ.
Историко-культурный анализ заявленных проблем потребовал использования культурологических методов исследования: а) гуманитарная проблематизация материала; б) сопоставление анализируемой культуры и её феноменов с другими культурами; в) описание «ведущих» культурных структур и парадигм; г) объяснение тенденций культуры, внешне противоречащих её основному строю, основному культурному процессу (8).
Для более полного и точного представления о методологических основаниях данного исследования, ниже мы приводим определения ключевых для нашей работы понятий. Необходимость уточнения понятийного аппарата вызвана тем, что современные гуманитарные науки, в том числе и история, часто, не ставят жёстких рамок для научного определения объекта, явления или понятия. В контексте отдельного исследования такие рамки, безусловно, важны и, прежде всего, в методологическом аспекте.
1. Под историческим типом культуры (культурно-историческим типом) нами подразумевается уникальный характер социально обусловленной деятельности группы исторических субъектов, включающий их самоидентификацию и находящий своё инвариантное закрепление в определённом типе ментальности. Последняя, в свою очередь, представляет собой структурообразующий элемент (ядро) данного типа культуры, который, учитывая способность к самовоспроизводству, развитию и наследованию признаков, обладает качествами живой системы (9).
Принимая во внимание последний тезис, мы прослеживаем систему циклов-периодов в истории России, чередующих относительно гармоничное и относительно кризисное состояние общества. Формируя эту составляющую применяемой в работе методологии, мы опирались на концепцию общей теории цикла Ю.Н. Соколова, а также отдельные положения ряда новейших исследований в области изучения цикличности исторических процессов (10).
В первой главе нами подробно рассматриваются факторы, принятые в качестве критериев оценки гармоничного или дисгармоничного состояния российского общества. Характер этих признаков позволяет говорить о том, что нами затронуты собственно социальные циклы. «Социальное», как предмет исторического анализа, на современном этапе развития науки представляет собой такой объект исследования, который включает в себя самый широкий спектр деятельности исторических субъектов (11).
2. Под цивилизацией мы понимаем локально ограниченный, социально организованный тип культуры, саморазвивающийся в пределах определённого исторического пространства и времени (12). Принимая во внимание заявленные подходы, мы не могли не оговорить этот термин и понятие. Вместе с тем, в ходе нашего исследования мы чаще будем использовать такую дефиницию, как «исторический тип культуры», через понятие которого и дано определение «цвилизации», приведённое выше.
3. «Государство» - основной институт политической системы, наделённый высшей законодательной властью, т.е. правом устанавливать и регламентировать социальные нормы и правила общественной жизни в пределах определённой территориальной целостности и использовать легитимные методы принуждения для их соблюдения по отношению ко всем членам общества. Государство является основным источником политической власти и использует её от имени всего общества (13). В свете заявленных подходов мы будем понимать под «государством» выражение типологических черт культуры в способах властвования.
4. «Нация» - полисемантическое понятие, применяемое для характеристики крупных социокультурных общностей индустриальной эпохи. Существует два основных подхода к пониманию нации: как политической общности (политические Н.) граждан определённого государства и как этнической общности (этно-Н.) с единым языком и самосознанием. Многозначность понятия «нация» отражает наличие множества концепций феномена нации (14).
5. а) «Этнос» - феномен биосферы, или системная целостность дискретного типа, работающая на геобиохимической энергии живого вещества»; б) «Этнос» - коллектив особей, выделяющих себя из всех прочих коллективов. Этнос более или менее устойчив, хотя возникает и исчезает в историческом времени (15).
Итак, ключевыми понятиями исследования, с помощью которых рассматривается циклический характер и специфика интеграционных процессов России и Северного Кавказа, являются: «историко-культурный тип», «цивилизация», «государство», «этнос», «нация».
Каким образом соотносятся и реализуются в качестве составляющих предмета исследования эти понятия в данной работе?
Л.Н. Гумилёв пишет: «Крупнейшей единицей после человечества в целом является суперэтнос, т.е. группа этоносов, возникшая одновременно в одном регионе и проявляющая себя в истории как мозаичная целостность, состоящая из этносов. Именно они являются этническими токсонами, наблюдаемыми непосредственно. Этносы в свою очередь делятся на субэтносы…, существующие лишь благодаря тому, что они входят в единство этноса. Без этноса они рассыпаются и гибнут» (16).
По мнению Л.Н. Гумилёва, возникновение нового этноса русских относится к периоду 1200-1380 гг. Начало формирования суперэтноса происходит в период с конца XIV в. до 1500 г. Окончательное формирование русского суперэтноса относится к периоду 1500-1800 гг. (17).
Другими словами, начало складывания суперэтноса сопряжено с периодом становления Московского государства, а его окончательное оформление занимает последующие 300 лет. То есть, к середине XVI века – периоду начала активного проникновения русских на Кавказ – они уже представляли собой отчётливо идентифицируемый суперэтнос.
Согласно приведённого определения, нация рассматривается как явление общества индустриального типа (как вариант). Надо полагать, что вступление России в эту фазу происходит никак не ранее пореформенного периода, а отчётливо признаки индустриального общества присутствуют уже в советский период.
В нашем понимании термины и явления «этнос» и «нация» не исключают друг друга, а относятся к разнопорядковым характеристикам коллективных исторических субъектов.
Невозможно отождествить понятия «нации» и «суперэтноса». Характеризуя признаки самоидентификации членов этноса, Л.Н. Гумилёв отмечает в качестве ведущего этнический стереотип поведения. «Структура этнического стереотипа поведения - это строго определённая норма отношений: а) между коллективом и индивидом; б) индивидов между собой; в) внутриэтнических групп между собой; г) между этносами и этническими группами» (18). При этом сила этнического стереотипа огромна потому, что члены этноса воспринимают его как единственно достойный, а все остальные – как «дикость»(19).
Совершенно очевидно, что в состав российского государства входили этносы с принципиально различными стереотипами поведения. Вместе с тем, государство определяло и определяет ряд норм социального, экономического, политического, правового и др. характера, представляющих регулятивные механизмы деятельности общества (в том числе, сохранение целостности государства). Когда эти нормы в полной мере, в обязательном порядке и в равной степени относятся ко всем без исключения членам общества, только тогда мы можем говорить о вероятности складывания гражданского общества. В таком случае для члена любого этноса вышеупомянутые нормы становятся объективной реальностью, с которой нельзя не считаться. При таких условиях вопрос о приоритете этнических стереотипов, зачастую, приобретает характер личностного выбора, и становится тем легче, чем ближе суть названных стереотипов общему тону и заданности государственных норм и устоев.
Государство возникает как результат эволюции этноса. Суперэтнос, состоящий из этносов и субэтносов, формируется на определённых принципах их взаимодействия. Сошлёмся на классификацию этих принципов, предложенную Л.Н. Гумилёвым: а) сосуществование, при котором этносы не смешиваются и не подражают друг другу, заимствуя только технические нововведения; б) ассимиляция, т.е. поглощение одного этноса другим с полным забвением происхождения былых традиций; в) метисация, при которой сохраняются и сочетаются традиции предшествующих этносов и память о предках; эти вариации обычно бывают нестойкими… г) слияние, при котором забываются традиции обоих первичных компонентов…. возникает третий, новый этнос (20). Осмелимся предположить, что принцип «в» не был характерен для русской этноистории, а элементы принципа «г» прослеживаются в незначительной мере на поздних этапах истории, главным образом, советской.
Мы вынуждены были подробно оговорить, какое значение мы будем вкладывать в понятия «этнос» и «нация», так как обсуждение данной проблемы в современной литературе показывает, что теоретические изыскания в этой сфере далеки от качества универсальности трактовок (21). В целом можно согласиться с мнением, что, «…несмотря на широкое употребление этих терминов (В.Ш.: «этнос» и «нация»), в современной отечественной научной литературе и в исследованиях советского периода, специалисты так и не пришли к однозначному определению этих феноменов, их содержательных и функциональных характеристик» (22).
В концепции этногенеза Л.Н. Гумилёва не остаётся места понятию «нация». Не вдаваясь в тонкости полемики его сторонников и оппонентов, позволим себе обратить внимание на то, что построение хронологических таблиц, связанных с историей эволюции российского этноса (суперэтноса), Л.Н. Гумилёв доводит примерно до начала XIX в. (23). Собственно исторические исследования, опирающиеся на известную методологическую модель, «доходят» до конца XVII в., т.е. почти до начала имперского периода отечественной истории. Чем определяется этот хронологический предел? В том числе, и на этот вопрос мы попытаемся ответить в ходе дальнейших рассуждений.
Представляется весьма удачной и снимающей, до известной степени, противоречие трактовок и терминологических разночтений идея А.Кара-Мурзы, высказанная им в работе «Россия в треугольнике: «этнократия-империя-нация»». А. Кара-Мурза утверждает, что в истории известно три формы социального сосуществования индивидов: этнократия, империя и нация. «Во-первых, «этнократии» - основанные на принципе «крови», этнического родства, непременным атрибутом которых является ксенофобия или, по меньшей мере, этническая сегрегация. Во-вторых, «империи» - базирующиеся на универсальном, надэтническом принципе «подданства». И, в-третьих, «нации» - основанные на гражданско-территориальном принципе. Нация, в отличие от империи, формируется в той мере, в какой в универсализирующем плавильном котле межэтнического взаимодействия участвует не только имперское государство, но и гражданское общество» (24).
И ещё одна важная для нас мысль: « «Этнократия», «империя», «нация» - разные механизмы социальной адаптации общества к изменяющемуся миру… Ясно, однако, что смена базового интегративного принципа происходит тогда, когда адаптационные возможности прежнего принципа оказываются исчерпанными, либо очевидно недостаточными» (25).
Необходимо сказать, что данная закономерность, принятая нами за основу оценки особенностей российской социокультурной эволюции, нуждается в некотором пояснении и корректировке. Во-первых, соединённые в одну концептуальную схему, указанные понятия предают ей эклектический характер; во-вторых, последовательность «этнократия-империя-нация» характерна не для всех ныне существующих наций, в том числе, и европейских (например, итальянцы, восточноевропейские народы, нации бывших европейских колоний в Америке и нек. др.).
Разберём по порядку.
Мы исходим из того, что любая современная политическая нация, чаще всего сформированная на полиэтнической основе, своим структурообразующим элементом имеет базовые этнокультурные традиции численно (абсолютно или относительно) доминировавшей в процессе нациегенеза этнической группы. Таким образом, всю последовательность и историю становления определённой нации можно рассматривать как эволюцию именно этой этнической группы. В таком случае более применима, по крайней мере, по отношению к России, схема «этнос-суперэтнос-нация». С точки зрения государственного устройства, вступление русских в стадию окончательного формирования суперэтноса (прим. с 1500 г.) можно охарактеризовать как начало длительного этапа борьбы абсолютистских тенденций с сословно-представительными традициями. Крах абсолютизма в 1917 г. положил начало попытке создания республиканского устройства государства и стремлению построить нацию на надэтнической основе.
Последовательность «этнократия-империя-нация» далека от универсальности. Очевидно, концепцию можно отнести к процессу формирования современных политических наций, вызревавших на основе европейского исторического типа культуры. Вероятно, не всегда формирование суперэтноса сопровождалось созданием им империи. Однако, на примере России происходит именно так. Хронологические рамки окончательного формирования русского суперэтноса, приводимые Л.Н. Гумилёвым (1500-1800 гг.), в целом совпадают со становлением и укреплением Российской империи как государства и геополитической реалии.
Пассионарии формируют суперэтнос в процессе приведения своего ближайшего этнического окружения в соответствие с собственной мировоззренческой моделью. Следующим объектом деятельности зрелого суперэтноса становится иноэтничное и инокультурное окружение. Так суперэтнос формирует империю как форму государственного устройства и способ социального взаимодействия исторических субъектов.
Насколько неизбежен этап империи для перехода к состоянию нации? Надо полагать, что он не обязателен.
Концепция политических наций, на наш взгляд, не исключает понятия «этнонации». Последние складываются на моноэтничной основе в зонах влияния различных историко-культурных типов. Если рассматривать пример Восточной Европы, то, народы её населяющие, в своё время входили в состав различных империй. Здесь на протяжении всей истории прослеживается постоянное тяготение к российскому или западноевропейскому историко-культурному типу. Это выражается, в частности, в циклическом усилении того или иного вектора историко-культурного влияния, прослеживающегося в политической, экономической и др. ориентациях.
В похожей ситуации происходит и этнокультурное развитие народов Северного Кавказа. Особый трагизм их истории придаёт то обстоятельство, что они оказались под «перекрёстным» влиянием таких цивилизаций, мировоззренческие доминанты которых, нередко, имеют взаимоисключающий характер.
Здесь, как представляется, уместно затронуть проблему цивилизационной принадлежности России и Северного Кавказа.
На наш взгляд, тезис об уникальности и самодостаточности Российской цивилизации не бесспорен. С точки зрения культурно-исторической типологизации Россию, скорее, можно рассматривать как вариант европейского христианского типа культуры, а следовательно, и как составляющую часть европейской цивилизации. Мы не настаиваем на однозначности данного утверждения, вне всяких сомнений относящегося к числу дискуссионных, а приводим его для пояснения личной позиции по ряду проблем, речь о которых пойдёт в основной части работы. Надо сказать, что рассмотрение данного вопроса в контексте поставленных задач, применительно к России не имеет принципиального характера, чего нельзя сказать о Северном Кавказе.
Проблема цивилизационной принадлежности или даже уникальности Северного Кавказа в последние годы не раз становилась предметом оживлённых дискуссий на страницах периодических изданий, научных конференциях и проч. Как представляется, позиции и аргументация сторонников теории Северо-Кавказской цивилизации (26) уступают доводам её противников (27).
В досоветский период истории народов Северного Кавказа, их общественное устройство определяется нами как этносоциальные системы догосударственного или раннегосударственного характера. Северный Кавказ рассматривается как социокультурное пространство с ярко выраженной этнокультурной и конфессиональной самостью (28).
Данное социокультурное пространство представляет собой, своего рода, «буферную зону» с высоким уровнем конфликтности, возникающую в месте столкновения интересов различных историко-культурных типов. В рассматриваемом случае представляется весьма плодотворной концепция С.П. Хантингтона о столкновении интересов «мегацивилизаций» как решающем факторе конфликтогенности в зонах их соприкосновения (29). Несмотря на известную критику этой концепции, касающуюся, в основном, претензий на глобальность выводов и положений, а также спорность категорий «традиционного» и «современного» обществ, как основных в контексте анализа культурных и социальных изменений, в рассматриваемом случае она «работает».
Упомянутое столкновение происходило между российским (христианским) и арабо-исламским типами культуры, находящими своё выражение в уникальных мировоззренческих моделях. Способы привнесения российским государством таких моделей, включающих представления о государстве, общественном устройстве, этических ценностях и др. в «буферные зоны», составляют важную часть предмета нашего исследования.
Таким образом, Европейская цивилизация рассматривается нами как бинарная по структуре, включающая два варианта европейского христианского типа культуры: западный и российский. Этносы, в наибольшей степени концентрирующие в своих мировоззренческих моделях данные типологические черты культуры, проходят этапы «этнос-супеэтнос-нация». Создаваемые им социокультурные общности относятся к числу, так называемых, политических наций. Отличия типологических характеристик данных культур определило и специфику способов построения таких наций, и результаты нациестроительства.
Очевидно, что Западная Европа и Россия, как наиболее выраженные историко-культурные центры двуединой европейской цивилизации, должны были на определённом этапе своего развития встать на путь формирования политических наций. В России это происходит несколько позднее, чем в Европе, но начало данного процесса также относится к периоду индустриального общества. Мы полагаем, что на сегодняшний день этот процесс всё ещё имеет незавершённый характер.
В ходе дальнейших рассуждений мы посчитали возможным оставить без изменений предложенную А. Кара-Мурзой формулировку «этнократия-империя-нация» как образную и яркую. При этом мы надеемся, что читатель будет трактовать её смысл с учётом тех пояснений и уточнений, которые приведены выше.
Возвращаясь к Л.Н. Гумилёву, надо отметить, что он рассматривает историю России почти только в рамках этнократии как государственной модели, в которой в наибольшей степени реализуется принцип этничности. Закладываемый на более ранних этапах этнокультурный фундамент государственности не исчезает, как не исчезают и этнические группы или даже суперэтносы его сформировавшие, а переходит к новым этапам своей эволюции. В связи с этим и возникает необходимость к обращению и использованию таких терминов, как «нация».
Государственность, как мы условились, является выражением типологических черт культуры (как более фундаментального явления) в способах властвования.
Историко-культурные типы полиэтничны по своему составу. С точки зрения социальной и политической организации (разумеется, речь не идёт о традиционных культурах), чаще всего, они представлены различными вариантами, поэтому можно говорить, что они и «полигосударственны». Сколь полиэтничным не было бы то или иное государство, в его основе, как правило, лежат ценности и принципы внутреннего устройства абсолютно или относительно доминирующей этнической группы или групп, близких по своим социокультурным качествам.
Надо полагать, что культура, как способ целенаправленной самоорганизации общества, находит своё выражение в специфике социальных структур и систем. Следовательно, изучение социального устройства предполагает его рассмотрение, в том числе, и с точки зрения этнокультурных характеристик.
По нашему мнению, именно русские этнокультурные ценности и русский ментальный тип лежат в основе российского типа культуры и, в частности, российской государственности. Нельзя отрицать влияния иных этнокультурных традиций на российский тип культуры и все его составляющие и проявления. Вместе с тем, последние имеют и уникальные, неповторимые более нигде, типологические черты, которые мы и определяем как собственно «русское».
Таким образом, историю России можно рассматривать, в числе прочего, и как историю влияния русских этнокультурных ценностей на этносоциальные структуры инокультурного и иноэтничного окружения.
В рамках социокультурного взаимодействия, возникающего на присоединяемых территориях, особый интерес представляют способы привнесения русскими своих этнокультурных ценностей, включая и идеал социотипа.
Итак, Российское государство трактуется нами как производная российского типа культуры, имеющего своей основой русские этнокультурные традиции, выражающие особенности соответствующего типа ментальности. Русские представляют собой суперэтнос, со второй половины ХIХ века имеющий достаточные объективные предпосылки для вступления в стадию нациестроительства.
В дореволюционный период горские народы Северного Кавказа рассматриваются нами как этнокультурные группы, находящиеся на стадии догосударственного или раннегосударственного развития. В социальном и политическом смысле их сообщества можно определить как этносоциальные системы. Это понятие довольно часто употребляется в современной литературе, например, по отношению к казачеству (30), также встречаются попытки его использования и применительно к горцам (31). Активный процесс нациестроительства у народов Северного Кавказа начинается только в годы советской власти. Вопрос о его завершённости к настоящему моменту относится к числу дискуссионных.
Монография не претендует на целостность описания кавказской политики России до 1917 года. Мы рассмотрим частный случай роли государства в закономерностях распространения определённого исторического типа культуры на сопредельные территории.
 

Примечания

 

1. Федерация и народы России. Информационный бюллетень. – М., 1996, №2. - С. 8.
2. Там же.
3. Кирдина С.Г. Социокультурный и институциональный подходы как основа позитивной социологии в России// Социологические исследования, 2002, № 12, С. 26-27.
4. Яровой И.В. О соотношении формационного и цивилизационного методов исследования исторических процессов// Научная мысль Кавказа, 1994, № 4, С. 9-17.
5. Виноградов В.Б., Дударев С.Л., Нарожный Е.И. Основные этапы всемирной истории (методический материал)// Восток. 1995, № 5, С. 126-135; Костин В.А., Костина Н.Б. Социальные изменения в концепциях исторического процесса// Социологические исследования, 2000, № 1, С.
6. Арутюнян Ю.В., Дробижева Л.М., Сусоколов А.А. Этносоциология. – М.: Аспект Пресс, 1998. – 270 С.
7. Авксентьев А.В. Этническая конфликтология. В 2-х частях. – Ставрополь: Издательство СГУ, 1996, ч. 1 - 154 с., ч. 2 - 170 с.
8. Розин В.М. Культурология. – М.: Изд. группа «ФОРУМ-ИНФРА- М», 1998. – С. 204-206.
9. Шаповалов А.И. Феномен советской политической культуры (ментальные признаки, источники формирования и развития). М.: Прометей, 1997. – 355 с.
10. Пантин В.И. Циклы и ритмы истории. – Рязань, 1996. – 161 с.; Он же. Циклы и волны модернизации как феномен социального развития. – М.: Московский философский фонд, 1997. – 190 с.; Сапронов М.В. Циклы российской государственности// Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки. Вып. 1/ №1. – Челябинск, 2002. – С. 42-52; Соколов Ю.Н. Цикл как основа мироздания. – Ставрополь: Юркит, 1995. – 124 с.; Яковец Ю.В. Циклы. Кризисы. Прогнозы: основы теории циклической динамики и социогенетики. – М.: Наука, 1999. – 447 с.
11. См. напр.: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – нач. XХ в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2-х Т., - СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. – т.I. – 548 с., т. II. – 566 с.; Он же. К истине ведёт много путей// Отечественная история, 2000, № 4-5. – С. 106-116; Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. – М.: ИВИ РАН, 1998. – 278 с.; Российский старый порядок: опыт исторического синтеза// Отечественная история, 2000, № 6. – С. 43-95; Советское прошлое: поиски понимания// Отечественная история, 2000, № 4-5. – С. 90-104.
12. Шаповалов А.И., Шнайдер В.Г. Исторические типы культуры: опыт описания. – Армавир: ИЦ АГПИ, 1998. – С. 62.
13. Новейший философский словарь/ Сост. А.А. Грицанов. – Мн.: Издательство В.М. Скакун, 1998. – С. 178.
14. Там же. – С. 460.
15. Гумилёв Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. – М.: Рольф, 2002. – С. 7, - С. 92.
16. Гумилёв Л.Н. Этногенез… - С.101.
17. Гумилёв Л.Н. От Руси к России: Очерки этнической истории. – СПб: Юна, 1992. – С. 254.
18. Гумилёв Л.Н. Этногенез… - С. 89.
19. Там же. – С.90.
20. Там же. – С. 82-83.
21. См. напр.: Абдулатипов Р. Национальные вопросы и государственное устройство России. – М.: Славянский диалог, 2000; Он же. Нация – это метафора// Дружба народов, 2000, №7. – С. 170-182; Вдовин А.И. Российская нация (к нынешним спорам вокруг национальной идеи)// Кентавр, 1995, №3. – С. 3-11; Гачев Г.Д. Наука и национальные культуры. – Ростов-н/Д, 1992. – 316 с.; Зубов А. Третий русский национализм// Знамя, 1993, №1. – С. 146-178; Козлов В.И. Этнос. Нация. Национализм. – М., 1999; Морозов А. «Нация» и «национализм»// Россия в XXI веке, 1994, №6; Семёнов В.М., Матюнина Е.В. Национальные и этнические культуры в конфликтных процессах в России// Социально-гуманитарные знания, 2001, №2. – С. 287-300; Страда В. Национализм русский, национализм советский, постнационализм// Человек, 1991, №6. – С. 59-64; Тишков В.А. О нации и национализме// Свободная мысль, 1996, №3.
22. Семёнов В.М., Матюнина Е.В. Национальные и этнические… - С. 291.
23. Гумилёв Л.Н. От Руси к… - С.354.
24. Кара-Мурза А. Россия в треугольнике: «этнократия-империя-нация»// http: www. russ.ru/antolog/inoe/krmrz/htm/
25. Там же.
26. Абдулатипов Р.Г. Кавказская цивилизация: самобытность и целостность// Научная мысль Кавказа, 1995, № 1; Кцоева Т.У. Кавказский суперэтнос// Эхо Кавказа, 1994, № 2; Кухианидзе А.В. Кавказоцентристская концепция демократии// Научная мысль Кавказа, 1995, № 4; Северокавказская цивилизация: вчера, сегодня, завтра. – Пятигорск, 1998; Бакиев А.Ш. Адыгейская цивилизация: периодизация истории// Вестник КБГУ. - Нальчик, 1996,1997, Вып. 2, 3 и др.
27. Акаев В.Х. Кавказская война: старые концепции и новые подходы// Кавказская война: старые вопросы и новые подходы. – Махачкала, 1998; Черноус В.В. Кавказа – контактная зона цивилизаций и культур// Научная мысль Кавказа, 2000, № 2; Лубский А.В. Северный Кавказ – периферия Российской цивилизации// Научная мысль Кавказа, 2000, № 2; Черноус В.В., Цихоцкий С.Э. Кавказский вопрос в истории геополитики// Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 1998, № 2; Майборода Э.Т. О сосуществовании цивилизаций различного типа// Научная мысль Кавказа, 2000, №2.
28. Шаповалов А.И. Социокультурное пространство Северного Кавказа: проблема методологии исследования этнокультурных и социально-исторических особенностей// Проблемы социокультурного развития Северного Кавказа: Социально-исторические аспекты. – Армавир: ИЦ АГПИ, 2000. – С. 6-23.
29. Хантингтон С.П. Столкновение цивилизаций. – М.: АСТ, 2003. – 603 с.
30. См. напр.: Аверьянов Ю.Г., Воронов А.А. Счастье быть казаком// Наш современник, 1992, №3. –С.139-140; Бондарь Н.И. Кубанское казачество (этносоциальный аспект)// Традиционная культура кубанского казачества. Избранные работы. – Краснодар, 1999. – С. 52-71; Голованова С.А. Региональные группы казачества юга России: опыт системного анализа. – Армавир: ИЦ АГПИ, 2001. - 164 с.; Скорик А.П. Казачье возрождение: образы, этапы, перспективы// Возрождение казачества: история и современность. – Новочеркасск, 1994. С. 123-127.
31. Дзамихов К.Ф. Северный Кавказ и Россия: исторические циклы и переходные периоды// Наука о Кавказе: проблемы и перспективы. Материалы I съезда учёных кавказоведов/ Под ред. В.Г. Игнатова. – Ростов-н/Д.: СКАГС, 2000. – С.48-55.
 

Глава 1. Российская государственность в контексте социальных циклов

 

«Исторические циклы». Насколько правомерно применение такого понятия?
Сколь не велико было бы искушение его использования, тем не менее, в ходе дальнейших рассуждений, видимо, следует от него отказаться. Понятие «исторические циклы» представляется слишком объёмным для того, чтобы отдельный исследователь мог претендовать на полноту изучения или описания данного явления. В таких условиях не исключена вероятность того, что под историческими циклами, так или иначе, будут подразумеваться какие-либо отдельные стороны или проявления жизнедеятельности общества, и тогда каждый будет волен вкладывать в это понятие свой смысл. В этом не было бы ничего предосудительного, если бы существовала одна только возможность – взаимодополнения этих смыслов. Руководствуясь данным тезисом, мы посчитали необходимым оговорить несколько нижеследующих моментов.
Наиболее важным здесь является конкретизация предмета и объекта исследования. Исходя из характера этих составляющих нашей работы, определённых во вводной части, мы пришли к заключению, что кризисные и гармоничные состояния российской государственности следует рассматривать в непосредственной связи с такими процессами в российском обществе, которые можно обозначить как «социальные циклы».
А.В. Лубский в своей статье отмечает, что в российской цивилизации доминирует мобилизационный тип развития, а базовыми культурными архетипами являются этатизм, патернализм и социоцентризм (1). Особенно значимой для нас является вторая часть этого тезиса. То есть, русский человек «государственнен» по своей сути. Принадлежность к государству есть важнейшая черта его социокультурной самоидентификации. Патернализм является следствием мессианского характера русской этнокультуры. Он находит свое наиболее яркое выражение в концепции «Москва – третий Рим», а применительно к более позднему периоду - в коммунистической идее. И, наконец, социоцентризм как «базовый культурный архетип» - это тезис, который имеет богатую историю в отечественной общественной и философской мысли, соотносясь, по существу, с идеей соборности как ведущей черты русского национального характера. Обращаясь к понятийному аппарату, оговоренному нами во введении, следует резюмировать, что «этатизм», «патернализм» и «социоцентризм» принадлежат к числу важнейших русских этнокультурных доминант взаимосвязи и взаимовоздействия социума и государства.
Характер взаимоотношений государственной власти и общества в России не всегда определялся и определяется мотивами сугубо экономическими. Другими словами, степень удовлетворения материальных потребностей членов российского общества не связана напрямую с отношением к действующей государственной власти. Нельзя отрицать значение «вещного» фактора в общественных настроениях, но и нельзя его представлять в качестве главной составляющей кризисных состояний. Надо полагать, что причины таких состояний в России имеют более сложную структуру, где наряду с сугубо рациональными факторами соседствуют, а зачастую и преобладают, мотивы иррациональные. Таким образом, в основу критериев оценки кризисного или гармоничного состояния российского государства должен быть положен широкий набор факторов социокультурного характера. Важной составляющей этой оценки будем считать степень доверия общества государственной власти, а также адекватность деятельности последней надеждам различных слоёв российского социума.
Идея циклического характера различных общественных процессов имеет уже сравнительно давнюю историю и длинный список приверженцев. Применительно к новому времени, можно связать её зарождение с идеями немецкой классической философии. Идеи цикличности заложены уже в философии Гегеля. Цикл как антитеза прогрессивному, однонаправленному и линейному развитию общества в философии истории стал основой концепций Н.Я. Данилевского, О. Шпенглера, А. Тойнби, Ф. Броделя и др. Если говорить о тех, кто заложил научные основы отечественной школы циклизма в прошлом веке, то следует отметить вклад В.И. Вернадского, Н.И. Чижевского, А.А. Богданова, Н.Д. Кондратьева, П.А. Сорокина.
Циклизм цивилизационного подхода был ограниченным, и в ранних трактовках, например, в концепции О. Шпенглера, по существу, исключал понятие исторического времени, что было отчасти преодолено А. Тойнби и Ф. Броделем (2). Так же следует согласиться с С. Гамаюновым, что слабость цивилизационного подхода состояла, во-первых, в трудностях объяснения того, что является системообразующим фактором цивилизации и, во-вторых, каким образом осуществляется динамика цивилизационного процесса (3). В целом, цивилизационный подход в трактовке его классиков условно можно назвать «моноцикличным». То есть, история отдельной цивилизации (локально- или культурно-исторического типа) рассматривается в контексте её жизненного цикла от рождения до смерти. В этом плане, если говорить об отечественной исторической науке советского периода, цивилизационному подходу близка теория этногенеза Л.Н. Гумилёва, которая рассматривает исторический процесс как историю зарождения, развития, взаимодействия и смерти этносов. Другими словами, Л.Н. Гумилёв затрагивает проблему цикла как части предмета своего исследования в контексте жизни этноса, то есть также, по-существу, «моноцикла».
Пожалуй, наиболее яркое открытие и осмысление полициклического (волнового) характера одной из составляющих общественного процесса в отечественной науке первой половины ХХ века было сделано в экономической науке. Н.Д. Кондратьев обратил внимание на то, что наряду с экономическим циклами в 7-11 лет существуют более длительные, продолжительностью в 48-50 лет. Н.Д. Кондратьев не только исследовал экономическое развитие России кон. XVIII – нач. ХХ вв. с позиций, условно говоря, «полициклизма», но и дал хронологические рамки циклов, а также их характеристики, с точки зрения нелинейности развития общественных процессов.
Периоды больших циклов, по Н.Д. Кондратьеву, приблизительно таковы:
I. 1. Повышательная волна: с конца восьмидесятых – начала девяностых годов XVIII века до 1810-1818 годов.
2. Понижательная волна: с 1810-1817 до 1844-1851 годов.
II. 1. Повышательная волна: с 1844-1851 до 1870-1875 годов.
2. Понижательная волна: с 1870-1875 до 1890-1896 годов.
III. 1. Повышательная волна: с 1890-1896 до 1914-1920 годов.
2. Вероятная понижательная волна: с 1914-1920 годов (4).
Н.Д. Кондратьев характеризует изменения в экономической жизни общества в зависимости от фазы цикла, в сущности, затрагивая отдельные проблемы, выходящие за пределы сугубо экономической сферы. Это открытие оказалось «несвоевременным». Оно выпадало из модели марксистско-ленинской философии, основанной на концепции линейности и прогрессивности развития общественных процессов. По этой же причине циклизм не нашёл широкого распространения среди отечественных историков советского периода.
Кризисное состояние в отечественной исторической науке, вызванное крушением советского общества и характерных для него философских концепций, способствовало интенсификации поисков новых эпистемологических моделей. Стали доступны и возможны для обсуждения (а не только осуждения) западные методологические модели и подходы в исторической науке. В частности, с этого времени цивилизационный подход становится реальностью отечественных исторических исследований. Вместе с тем, в сферу интересов учёных попадают и различные физикалистские модели исторической науки. Наиболее удачной, и в научном смысле состоятельной, попыткой синтеза гуманитарного и естественнонаучного знания нужно признать появление синергетики (Брюссельская школа И. Пригожина) (5). Проблемы синергетики истории стали активно обсуждаться в отечественной периодической печати (6). По мнению В. Аршинова и Я. Свирского, идеи синергетики и её концептуальный аппарат могут стать исходной точкой роста новых образов и представлений в науке, которую они определяют как «постнеклассическую» (7). В последние годы интерес к синергетике, как к одному из методов более полного познания закономерностей развития общественных процессов, не ослабевает. Результатом этого стал ряд монографических работ и материалов научных конференций, затрагивающих отдельные аспекты этого научного направления (8).
Синергетика истории тесно связана с системологией. И. Валлерстайн предложил понятие «историческая система», применяя его в контексте изучения глобальных процессов прошлого и настоящего (9). В своих работах И. Валлерстайн ставит под сомнение теорию прогрессивного общественного развития, в частности, замечая: «…если обратить внимание на всеобщую историю человечества, то обнаружится, что нет повода утверждать о существовании какого-либо линейного тренда. Каждое такое утверждение, его обоснование связаны с совершенно двусмысленными выводами и свидетельствуют в пользу скептицизма относительно теории прогресса … Представляется, что в моральном и интеллектуальном отношении гораздо надёжнее допустить возможность прогресса, но такая возможность не будет означать его неизбежности» (10). И. Валлерстайн ставит вопросы о константах (точнее, об их существовании в принципе) развития общественных процессов, а также о прогрессивности характера этого развития. Мы коснёмся данных проблем в дальнейшем, а пока необходимо подчеркнуть тезис о нелинейности общественной эволюции в концепции исторических систем И. Валлерстайна, как чрезвычайно важный для нас.
Следует отметить заслуживающую особого внимания разработку концепции российской исторической системы А.И. Шаповалова (11). В данной работе содержатся концептуальные основания теории исторических (социокультурных) систем, имеющие принципиальные отличительные черты от близкой по формулировке теории И. Валлерстайна. А.И. Шаповалов делает ряд важных наблюдений, анализируя особенности российского исторического типа культуры через призму познавательных моделей и категориального аппарата исторической синергетики, системологии и социогенетики. Историко-системный подход небезуспешно используется при изучении истории региональных этно-культурных групп, например, казачества (12).
В 1990-е годы в Ставрополе возникает, и вскоре приобретает широкую известность концепция циклов как универсальной методологической модели познания закономерностей эволюции природы и общества. Автор концепции Ю.Н. Соколов в 1995 году издаёт обобщающую работу «Цикл как основа мироздания» (13). Происходит становление НИИ «Цикл», который возглавил он же. Сейчас можно сказать, что идеи и деятельность Ю.Н. Соколова, а также возглавляемой им школы, приобрели широкую общероссийскую и даже международную известность. Проблемы цикличности развития общественных систем неизменно имеют широкое представительство в рамках программы ежегодных конференций (14). В отдельных случаях учёные пытаются проследить хронологические рамки кризисных (или гармоничных) состояний общества, предлагают свои варианты периодизации (См. напр.: Давлетшина Н.В., Соболев Л.М.). Мы не ставим перед собой задачи анализа этих вариантов, равно как и подходов, послуживших им основой, но считаем нужным упомянуть в качестве важного штриха к общей картине возрастающего интереса к проблеме цикличности протекания общественных процессов.
Волновой подход к рассмотрению общественных процессов находит своё применение и в исследованиях регионально-исторического характера. К.Ф. Дзамихов изучает историю Северо-Кавказского региона, используя системный подход (15). Автор рассматривает народы Северного Кавказа как устойчивую этносоциальную систему, развивающуюся циклически. К.Ф. Дзамихов насчитывает с середины XVI века до конца 1980-х годов четыре завершённых цикла и столько же переходных периодов в развитии Северо-Кавказской этносоциальной системы (16). Появление подобного рода работы говорит о том, что на данном этапе развития науки о Кавказе (и его истории, в том числе) становятся тесными рамки традиционных, или уже достаточно известных, эпистемологических моделей, и для более полного изучения истории региона необходимо обращение к комплексным методологиям, в ряду которых, безусловно, системология и циклизм.
Чрезвычайно важным в теоретическом плане для нас представляется тезис А.Л. Чижевского о характере цикличности различных процессов в природе и обществе: «Если бы мы попытались графически представить картину многообразия этой цикличности, мы получили бы ряд синусоид, накладывающихся одна на другую или пересекающихся одна с другой. Все эти синусоиды в свою очередь оказались бы изрыты мелкими зубцами, которые также представляли бы зигзагообразную линию и т.д.» (17). Такой образ и такой подход используется в данной работе.
Интерпретируя приведённый тезис А.Л. Чижевского Ю.В., Яковец заостряет внимание на следующих идеях: «Во-первых, всеобщность цикличной динамики для всех процессов. Во-вторых, полицикличность динамики – циклы разной длительности накладываются друг на друга, образуя сложную вязь синусоид. В-третьих, резонансное взаимодействие циклов в разных сферах …» (18). Н.Д. Кондратьев, как упоминалось выше, также близок к полициклической трактовке экономических процессов. Для нашей работы чрезвычайно полезными оказались идеи В.И. Пантина, развивающие концепцию кондратьевских циклов в преломлении циклов и ритмов истории. Данный автор также рассматривает природу цикла как многоуровневую (19).
Говоря о специфике и самобытности исторического пути России, А. Ахиезер вводит понятие «традиционная» и «либеральная» цивилизация (20). По мнению автора, трагизм и противоречивость развития российской цивилизации заключается в том, что Россия как бы «застряла» между этими двумя типами, и это является причиной раскола как «разрыва связей между обществом и государством, между духовной и властвующей элитой, между народом и властью, народом и интеллигенцией, внутри народа … Раскол проникает в каждую личность, порождая двойственность мышления, неустойчивость принимаемых решений. Раскол, проходящий через живое тело народа, приводит ко множеству тяжёлых последствий в социальных отношениях, в воспроизводственной деятельности, образе жизни, культуре и самой личности» (21). В данном тезисе раскрывается суть кризисных состояний российского государства на определённых этапах его развития. Надо полагать, что подобные состояния имеют циклический характер. Гармоничные состояния имеют противоположные характеристики, и также циклически повторяются.
По поводу особенностей эволюции российской государственности А. Ахиезер замечает: «Например, неоднократно имевший место в истории России крах государства никогда не был непосредственным результатом ожесточённой борьбы и победы его противников, он всегда был результатом массового отказа поддерживать государство, что приводило к его саморазрушению» (22). Позволим уточнить, что отказ поддерживать государство со стороны общества никогда не был настолько массовым, чтобы приближаться к абсолютным величинам, а принципиальная смена качества государственной власти, если рассматривать период российской истории с момента становления Московского государства, случалась только дважды. Однако можно согласиться с тем, что степень доверия общества государственной власти может быть одним из показателей социальной гармонии. При этом кризисные состояния не обязательно должны приводить к смене государственной власти. «Определённые циклы свойственны любым сложным системам. …Колеблясь по ряду значимых параметров, общество как бы прощупывает границы допустимых состояний, приближаясь к некоторым опасным порогам» (23). В данном утверждении для нас наиболее важны вопросы о том, что подразумевается под «значимыми параметрами» и «некоторыми опасными порогами»? Что является системообразующим фактором российского исторического типа культуры? Что является движущими силами его эволюции?
Прежде чем ответить на эти вопросы и перейти к изложению собственных представлений о закономерностях циклического характера истории российской государственности, следует пояснить, почему мы избегаем дефиниции «цивилизация», вообще, и по отношению к России, в частности, предпочитая понятие «исторический тип культуры».
Каково место России в её историко-культурном окружении?
Надо начать с того, что сам термин «цивилизация» полисемантичен. В этом нет ничего удивительного, так как любой термин и понятие, характеризующие достаточно сложный объект научной рефлексии, допускают вариативность трактовок, а, значит, неизбежны и разночтения. Например, понятие «современная цивилизация», очевидно, диссонирует с понятиями «европейская цивилизация», «китайская цивилизация» и т.п., так как в их основу положены различные идентификационные признаки.
Наиболее удачной попыткой модернизации определения цивилизации представляется рассмотрение ее как материального тела культуры (24).
Очевидно, что проблема уникальности российской цивилизации, эта проблема уникальности российского типа культуры, как исторически сформировавшегося типа социальной деятельности.
Европа, как историко-культурный регион, имеет довольно расплывчатые географические границы. Её геополитическая реальность есть следствие свойственного любой социокультурной общности противопоставления «мы-они». Понятие «Европа», адекватное региону, именуемому так сегодня, становится реальностью в период формирования типа культуры, который принято называть «христианским». Иными словами, Европа — это христианский мир, противостоящий миру нехристианскому — Азии, т.е., по существу, всему остальному миру (применительно к известному хронологическому периоду). В доколонизационный период христианский тип культуры укладывается в географические рамки Европы. Необходимо отметить, что формирование типологических черт западноевропейского и российского типов культуры происходит в эпоху средневековья, и к нач. ХVII в. они приобретают вполне завершенный характер.
Надо отметить, что в современной исторической, культурологической, политологической и т.п. литературе доминирует точка зрения об уникальности России, о ее, едва ли, не самодостаточном характере. В ходу термины «западноевропейская» и «российская» цивилизации. Особенно настойчиво эта мысль звучит в публицистике. Такой подход образует в центре Европы, своего рода, типологическую «дыру», «болото», имеющее весьма расплывчатые социокультурные характеристики и растягиваемое между двумя самодостаточными цивилизациями. Речь идет о восточноевропейских государствах, а теперь к их числу можно было бы прибавить и западную часть бывшего СССР. В полной мере эти тезисы применимы и к ряду других регионов, среди которых, безусловно, и Кавказ. Такого рода «пробел» привел к появлению в 1990-е годы концепций о «кавказской» или даже «северокавказской» цивилизации.
При всем различии Запада и Востока Европы (имея ввиду Россию) необходимо отметить общий источник формирования этих типов культуры. Возникая первоначально как ересь в иудаизме, христианство становится важнейшей составляющей Восточно-средиземноморского региона осевого времени (25), определяющего структуру и характер современной цивилизации, наряду с Индией и Китаем. Именно христианство становится основой западноевропейского и российского типов культуры. Этот факт весьма важен, ибо библейская традиция решающим образом повлияла и на арабо-исламский тип культуры, представляющий собой действительно нечто совершенно самостоятельное. Христианство выступает в этом смысле неким идентифицирующим и «сужающим» фактором в смысле вариативности формирования типологических черт культуры Европы.
Дальнейшее распространение христианского типа культуры получило западное и восточное направления. Колонизация азиатского региона, как известно, не привела к существенному изменению его культурно-типологических характеристик, и европеизация Африки сомнительна не менее. Любопытно, что христианская культура в ее западном варианте распространяется на запад представителями западного же региона Европы, включающего несколько этнических групп (англичане, ирландцы, французы, португальцы, испанцы, голландцы). Среди колонизаторов нет хоть сколько-нибудь заметной доли других европейских народов. Распространение христианского типа культуры на восток осуществляется усилиями российского суперэтноса, включающего в себя несколько субэтнических групп, некоторые из них (главным образом, казачество) особенно активно проявляют себя в колонизации пространств к востоку от исторически определенных границ Европы. Здесь мы также не наблюдаем весомой роли этносов и культур, находящихся под традиционным влиянием России, не говоря уже о ближайших западных соседях.
Практически одновременно начинается распространение христианского типа культуры на запад и на восток. Сложившиеся на новых территориях в эпоху Нового и Новейшего времени социокультурные общности и варианты этнокультур так же своеобразны, как Западная Европа и Россия, и несут в себе особенности их типологических черт.
Если допустить применимость к России понятия «цивилизация», то проблема «извечного метания России между Востоком и Западом», по существу, сводится к вопросу: является ли она самодостаточной цивилизацией или частью европейской цивилизации? Очевидно, что ответ на этот вопрос, ещё со времён споров западников и славянофилов, зависит от убеждений исследователя, так как аргументов в пользу любой из названных позиций можно найти предостаточно.
Попытаемся взглянуть на эту проблему в иной плоскости. По нашему мнению, Россия не является самодостаточной цивилизацией. Она представляет собой региональный вариант христианского типа культуры (так же как и Западная Европа), составляющего основу европейской христианской цивилизации. Последняя имеет бинарный характер с ярко выраженными социокультурными полюсами, которые представляют западноевропейский и российский исторические типы культуры.
Европеизация России, или, скажем по-другому, проникновение европейских традиций и черт культуры в различные сферы общественной деятельности и в сами основы российской государственности, в том числе, имеет циклический характер. Почему это происходит? Между «Востоком и Западом» мечется не Россия, позволим себе заметить, что такого метания вообще нет. Европейская цивилизация как бы пульсирует между своими полюсами. Это не Россия, а, образно говоря, Европа «мечется» между своей западной и восточной частями, разумеется, в культурно-типологическом смысле. Векторы влияния России и Западной Европы в рамках европейской цивилизации находятся в состоянии динамического равновесия: усиление влияния одного из типов культуры ведёт к ослаблению другого и так далее. Поэтому периоды гармоничного состояния российской государственности трактуются как обретение своего «истинного пути», а кризисы, сопровождающиеся естественным усилением европейского влияния, связаны с истериями по поводу «измен», «продажи родины», «предательства», «международного заговора» и т.п. При этом надо подчеркнуть, что привнесённый в период кризисного состояния тот или иной элемент европейской культуры, как правило, приживается и в дальнейшем рассматривается как вполне «русский». Речь идет, безусловно, не только о матрёшках и самоварах, и даже не столько о них. Европеизация на различных этапах затрагивала и систему общественной организации, и отдельные черты мотивационной сферы исторических субъектов. Не стоит недооценивать и процессы усиления российского влияния на Европу, которые проявлялись периодически, начиная с Нового, и особенно Новейшего периода истории.
Процессы европеизации России зачастую включаются в число «волн» её модернизации, что не противоречит заявленным в нашей работе подходам, а трактует те же самые циклические процессы развития историко-культурного типа в контексте иной методологической модели, задействованной нами частично.
Таким образом, мы не находим целесообразным использование понятия «цивилизация» применительно к России. В контексте заявленных подходов, а также поставленной цели и задач исследования, считаем необходимым и достаточным применение понятия «исторический тип культуры» («историко-культурный тип»).
Системообразующим компонентом российского историко-культурного типа является уникальный набор типологических черт культуры, в основании которого лежит исторически сформировавшийся тип ментальностей. Последние представляют собой, своего рода, ядро культуры, её генетический код (26).
Определяющими чертами российского исторического типа культуры, на основании которых сформировался идеал социотипа, будем считать патернализм, государственность и социоцентризм. В целом данный социотип можно охарактеризовать как мобилизационный (27).
Следующий вопрос, который, хотя бы в самом общем виде, необходимо затронуть: что же является движущими силами общественного развития? Мы придерживаемся того мнения, что оно всё-таки происходит. Рассмотрим, что является побудительным мотивом деятельности и причиной усложнения социальной структуры общества, основой эволюции историко-культурного типа.
Источником, необходимым и достаточным условием становления и развития любой общественной системы является биосоциальный характер личности. Это означает, что кроме жизненных (биологических) потребностей, человеку присущи и надбиологические потребности (социальные и познавательные). Таким образом, особое значение приобретает вопрос о соотношении явлений «культура-личность». Можно выделить три наиболее известных направления в решении этой проблемы.
В XVIII-XIX вв. сформировался натуралистический подход (Т. Гоббс, Ж.-Ж. Руссо, Ч. Дарвин, И.П. Павлов и др.). Второй подход главным свойством человека признавал социальность (К. Маркс, Ф. Энгельс). Третий подход получил название философско-антропологического (А. Гелен, Э. Ротхакер, М. Шолер, Л. Шестов, Э. Фромм и др.). В современных концепциях человеческой природы зачастую своеобразно сочетаются и интерпретируются все три подхода.
Мы исходим из тезиса, что, условно говоря, горизонт сознания человека «разомкнут». То есть, сознание человека открыто для качественных изменений и трансформаций, оно способно эволюционировать. Это то, что выделяет человека из всего остального мира живой материи.
Жизнестойкость и развитие целостного сообщества – обязательное условие существования личности как явления социального. Эта особенность придала инстинкту самосохранения как бы второе значение, некую двухуровневость. Речь идёт о том, что если общество оказывается не жизнестойким, то само понятие «личности», как части социального организма, теряет смысл.
Потребности человека имеют тенденцию к количественному и качественному росту, как в отдельных случаях, так и от поколения к поколению. Поиск путей наиболее полного их удовлетворения приводит к усложнению социальной структуры общества. Качественно иной этап в истории культуры наступает в момент достижения уровня её развития стадии цивилизации.
Поскольку порог возможностей человека и его способностей не определён, и, можно сказать, не предзадан, то не определён и порог его потребностей. Таким образом, стремление человека к наиболее полному удовлетворению своих биологических и надбиологических потребностей является необходимым и достаточным условием для возникновения общественных систем и представляет собой движущую силу их развития. «В основе указанных тенденций (Ш.В.: общественной эволюции, выражающейся в процессе интеграции локальных цивилизаций в новейший период истории) находится не действие каких-то безличных законов, не рок, а стремление людей к самореализации, к полноте жизни. Реальные потребности, а также реальные условия их удовлетворения - это достаточные основания для осмысления форм жизни, в которых эти потребности могут быть удовлетворены» (28).
Ю.В. Яковец отмечает, что наиболее сложный и прихотливый характер носят социокультурные циклы и кризисы. Они обусловлены неравномерной динамикой протребностей человека и степенью их удовлетворения, социальной стратификацией, сферой духовного воспроизводства (29).
Реальные, социально обусловленные возможности удовлетворения потребностей прогрессируют медленнее, чем их рост у среднестатических исторических субъектов. Свобода самореализации личности есть не что иное, как возможность наиболее полного удовлетворения потребностей. Ущемление этой свободы возникает с неизбежностью в результате опережающего роста потребностей членов социума по отношению к возможностям, предоставляемым им в рамках определённых социальных связей и структур. В этом противоречии заложена природа социальных циклов, механизм которых мы рассмотрим ниже.
Ю.Н. Соколов, говоря о методологии исследования циклических процессов, отмечает: «Основы исследования должны быть очевидны, просты, приниматься без доказательства, их должно быть немного. Сформулируем эти основы.
Объективный мир представляет собой совокупность самых разных материальных объектов. Материя, из которой построен мир, существует не иначе как в форме индивидуальных материальных объектов. Индивидуальность выступает как характерная черта реальности.
Материальные объекты существуют не иначе как во взаимодействии … Итак, первым основанием нашего исследования является положение, что мир – это совокупность взаимодействующих материальных объектов.
В любом взаимодействии существуют силы действия некоторого объекта на среду и силы противодействия среды … Вторым основанием нашего исследования выступает положение, что в любом взаимодействии есть силы действия и противодействия.
Третьим основанием исследования является центральное положение диалектики о том, что источником самодвижения и саморазвития природы является противоречие как взаимоотношение двух противоположностей» (30).
У нас нет оснований возражать против трактовки природы цикла как диалектической. Основное противоречие, заложенное в таком понимании циклизма, это сочетание прогрессивности и нелинейности развития общественных процессов. Очень точно подмечает эту взаимосвязь (хотя и обходится другими терминами) В.И. Пантин: «… под циклами истории понимаются не замкнутые круги исторического развития, когда всё возвращается в исходную точку, а циклы эволюции, в ходе которых природа, человек или социальная система приходит в новое состояние, подобное, но неравное тому, что она уже проходила раньше… По сути своей исторический цикл представляет собой волну изменений, происходящих во времени, поэтому речь идёт о циклически-волновом подходе к истории» (31).
В вводной части мы уже говорили, что ряд отраслей деятельности человека и характеристик общественного устройства имеют прогрессивный характер и могут быть сопоставляемы только в относительных величинах. В дальнейшем мы выделим критерии оценки относительных состояний социальной гармонии и кризиса в России. И эти показатели мы определим как допускающие возможность абсолютного сопоставления.
На наш взгляд, идея «чистого» циклизма, когда все характеристики многомерной исторической деятельности человека могут быть подвергнуты сопоставлению в абсолютных величинах, допустима только как идеальная конструкция и только в пределах моноцикличной модели общественной эволюции. В реальности идея «чистого» циклизма также абсурдна, как и идея абсолютной линейности, прогрессивности развития. Истина в сочетании этих противоречий.
Возвращаясь к теме побудительных мотивов деятельности, отметим, что зачастую они определяются не столько реальными представлениями о настоящем, сколько идеальными о будущем. Характерной чертой российского типа умонастроения является представление о прогрессивности общественного развития, его однонаправленности. Для русского человека характерна вера в лучшее будущее и обязательный позитивный результат его текущих и планируемых действий. Другими словами, усилия, предпринимаемые сегодня, непременно должны привести к положительному результату завтра и к ещё лучшему в более отдалённом будущем. То есть, идеально существующая конструкция будущего всегда лучше и совершеннее настоящего. Такое видение будущего накладывает отпечаток и на оценку настоящего, которое представляется совершеннее прошлого. Исключения составляют, пожалуй, только краткие периоды глубочайших кризисов в обществе. Можно сказать, что этот признак характерен для всей европейской культуры. Вместе с тем, он далёк от качества универсальности в общеисторическом масштабе. Наиболее яркий пример иного отношения к будущему и настоящему в сравнении с прошлым - это китайско-конфуцианская культура.
Идеализируемый образ грядущего, в известной степени и по отдельным показателям, действительно может соответствовать ожиданиям. Однако, чаще всего, представления о том, как должно быть, и как есть на самом деле вступают в противоречие на уровне личного и общественного сознания. Идеальные конструкции слишком явно не совпадают с реальными, а планируемые результаты с достигнутыми. В такие периоды наступает атмосфера общественной фрустрации, и мы можем твёрдо идентифицировать начало предкризисного состояния общества. Наступающий вслед за этим кризис не обязательно должен сопровождаться революциями или иными социальными катаклизмами, но реформирование отдельных сфер деятельности государства и общества неизбежно.
Ю.В. Яковец отмечает, что кризис восстанавливает на время баланс (Ш.В. – потребностей и возможностей) на более низком уровне – чтобы через фазу вновь началась эйфория безудержного роста потребностей, жизни не по средствам – до очередного кризиса (32).
Таким образом, период социальной гармонизации (фаза подъёма в рамках отдельного цикла), сопровождается ростом патриотических настроений, общественного оптимизма и т.п. Это происходит потому, что идеальные конструкции будущего, формирующиеся в общественном сознании, ещё не вступают в заметное противоречие с реалиями. Также послекризисное состояние общества характеризуется высокой степенью доверия государству, образно говоря, общество обладает «большим запасом надежд».
На наш взгляд, причинами периодов упадка и кризиса в рамках любого социального цикла в истории России является опережающий характер ожиданий членов общества по отношению к динамике социальной эволюции. Другой стороной этих процессов является консерватизм государственной власти, правящей социальной группы, партии.
В российской истории это проявляется в том, что А. Ахиезер называет «хромающими решениями», когда возникает «… несоответствие, противоречие, раскол между исторически сложившейся культурой и социальными отношениями. В результате такого несоответствия возникают хромающие решения, т.е. такие, в цепочке которых каждое последующее отменяет полностью или частично предшествующее» (33). И далее учёный уточняет: «Самой масштабной формой хромающих решений в нашем обществе являются ярко выраженные циклы исторического развития страны» (34).
Таким образом, к социальным кризисам приводит столкновение идеальной и реальной моделей действительности. Разумеется, процесс этот имеет нелинейный характер и довольно сложную динамику, на чём мы предполагаем остановиться ниже, используя конкретные примеры.
Важно то, что условия самореализации личности и, в целом, средний уровень жизни в предкризисные периоды может быть выше, чем, например, в фазе относительной социальной гармонии того же цикла, минувшей несколько лет или десятилетий назад. Общественное недовольство нарастает не столько потому, что «жить стали хуже», а потому, что «не так хорошо, как хотелось бы». В том числе и в этом, на уровне повседневности проявляется сочетание прогрессивности (линейности) и цикличности (нелинейности) исторического процесса.
И, наконец, перейдём к вопросу о том, что же мы будем подразумевать под некими «значимыми параметрами» и «опасными порогами» (А. Ахиезер), к которым периодически приближается Россия в своей исторической эволюции.
Ниже мы приводим ряд признаков социокультурного характера, позволяющих говорить о том, что российское государство находится в кризисном или гармоничном состоянии. Отметим, что состояния, близкие таким характеристикам, прослеживаются периодически на протяжении всей истории России, сменяя друг друга, что позволяет нам говорить о цикличности эволюции российской государственности. Подчеркнём, что полного совпадения признаков гармоничного или кризисного состояния искать в истории не следует. Речь идёт о векторе-тенденции, преобладающем в те или иные периоды. Очевидно, что полное совпадение характеристик кризисного состояния и есть тот «опасный порог», за которым процессы социальной деструкции могут приобрести необратимый характер.
Итак, среди признаков, говорящих о гармоничном состоянии российского государства, можно выделить следующие:
1. Высокая степень централизации государственной власти;
2. Непререкаемый авторитет верховной власти, высокий уровень доверия ей подавляющей части населения;
3. Формы властвования, альтернативные верховной, находятся в латентном состоянии;
4. Стабильность общественных институтов;
5. Успешная внешняя политика: победоносные военные кампании, расширение государственных границ, создание союзнических блоков;
6. Устойчивый рост экономических показателей;
7. Стабильные социальные ориентиры и способы мотивации деятельности исторических субъектов, возникновение «общенациональной идеи»;
8. «Поглощённость» личности государством, ярко выраженный социоцентризм действий верховной власти;
9. Превышение рождаемости над смертностью, её устойчивый рост
Кризисное состояние характеризуют следующие признаки:
1. Децентрализация государственной власти, тенденции сепаратизма и утраты целостности территории государства;
2. Низкий авторитет верховной государственной власти, «кризис доверия»;
3. Становление альтернативных форм государственной власти, рост их социальной значимости;
4. Кризис прежних общественных институтов, зарождение новых;
5. Падение авторитета на международной арене, неудачные военные кампании, сокращение территории государства, внешнеполитическая зависимость;
6. Экономический кризис;
7. Нестабильность социальных ориентиров, кризис этических оценок, множественность способов мотивации (оправдания) поступков;
8. Либеральная социальная политика государственной власти, наименьшая выраженность мобилизационного характера государственной власти;
9. Снижение рождаемости вплоть до преобладания показателя смертности.
Данные показатели отличаются тем, что допускают сравнение в величинах и качествах близких к абсолютным. Многие другие аспекты культуросодержащей деятельности человека проявляют стремление к линейному, прогрессивному развитию, за исключением отдельных, сравнительно непродолжительных хронологических отрезков крайне кризисного состояния общества. К числу таких качеств относятся, например, уровень знаний об окружающем мире и человеке; общий уровень образованности членов общества; развитие технологий; степень удовлетворяемости различных групп потребностей человека; сравнительная степень свободы самореализации среднестатического исторического субъекта и нек. др. Данные качества и характеристики исторического типа культуры позволяют проводить их сравнительный анализ только в относительных величинах (если вообще термин «величина» допустим к некоторым из них).
В каких конкретных хронологических рамках проявляются социальные циклы в истории России? Какова их продолжительность и динамика? Когда российское общество пребывает в состоянии относительной гармонии и относительного кризиса? Какова структура социальных циклов?
Неоднородность и многомерность природы социальных циклов определяется, главным образом, двумя обстоятельствами. Во-первых, каждая из сфер общественной деятельности имеет собственный цикл развития. «Практически это означает, что между различными формообразованиями системы возникают сложные связи комбинаторного и случайного порядка. Явления политической жизни, например, не всегда оказывают влияние на экономическую и духовную сферы … В равной мере как и изменения в экономической жизни могут не оказывать существенного влияния на другие сферы жизнедеятельности» (35). Во-вторых, с XIII века (периода становления русского этноса) Россия переживает периоды этнократии, империи и нации как форм социального сосуществования исторических субъектов. Каждая из них имеет свои внутренние, или, как мы их будем называть, «малые» циклы.
Становление России как империи, одним из главных признаков которой является полиэтнический состав населения, началось задолго до её официального провозглашения в 1721 году. Очевидно, что к середине XVI века имперские тенденции начинают довлеть над традициями этнократии, что, вероятно, становится причиной трагического характера царствования Ивана Грозного. Закат династии Рюриковичей ускорил процесс перехода к имперским принципам государственного устройства, которые продолжали нарастать на протяжении всего XVII века. К началу ХХ века империя исчерпывает свой потенциал и Россия вступает в период противоречивых попыток построения нации на надэтнической основе. Советский период российской истории заканчивается в начале 1990-х годов. Охарактеризовать современное состояние России представляется затруднительным в силу незавершённости периода, с одной стороны, и высокой степени вероятности недопустимо субъективных выводов, с другой. Хочется надеяться, что мы являемся современниками попытки построения новой нации (пусть, например, «россиян») на основаниях, не имеюших аналогов в прошлом.
Безусловно, представленная схема эволюции российской государственности и связанных с ней социальных циклов страдает «пунктирностью» и весьма условна. Вместе с тем, для дальнейших рассуждений чрезвычайно важно отметить, что с момента становления Московского государства и до начала ХХI века Россия переживает три крупных государственных кризиса, в целом совпадающих со схемой социальной эволюции «этнократия-империя-нация».
Необходимо подчеркнуть, что любой социальный цикл начинается с выхода из кризисного состояния общества, как результата завершения предшествующего цикла. При этом кризис не должен идентифицироваться только как катастрофическое состояние, непременно ведущее к смене основ государственного устройства. Кризисы приобретают всё более затяжной и разрушительный характер, а выход из них без кардинальной смены общественного устройства, становится тем затруднительней, чем более изживает себя определённая форма сосуществования и социального взаимодействия исторических субъектов, имеющая массу частных проявлений и наименований.
Наиболее сложно интерпретировать природу гармоничных состояний, дать её определение и теоретическое обоснование. Синхронизация, как согласование и упорядочение во времени различных событий, процессов и явлений (В.И. Пантин), представляет собой такую научную дефиницию, которая позволит нам решить эту проблему. На наш взгляд, состояние относительной социальной гармонии определяется синхронизацией устремлений значительной части членов общества и действий государства.
Таким образом, мы можем выделить три больших завершённых социальных цикла в истории России с XIII до конца ХХ вв.:
I большой цикл связан с периодом зарождения нового этноса русских ( XIII в.), и началом формирования суперэтноса (примерно до конца XV века). В XVI веке продолжается укрепление русского суперэтноса (36), а российский исторический тип культуры начинает распространяться, вслед за освоением новых территорий, на широкие пространства: от Прибалтики до Тихого океана. К концу XVI века этнократическая форма обустройства российского государства исчерпывает свои возможности на фоне нарастающих имперских тенденций. В результате этого, социальный кризис нач. XVII века приобретает крайне резкие формы и катастрофический характер.
II большой цикл связан с имперским периодом истории России. Его нижняя граница относится к началу XVII века, а верхняя к началу ХХ-го.
III завершённый цикл начинается на рубеже 1910-1920-х годов, а заканчивается на рубеже 1980-1990-х годов. Он связан с попытками построения нации на надэтнической, надконфессиональной и т.п. основе.
Первый цикл входит в сферу наших интересов только своим завершающим этапом, а, стало быть, его внутренняя динамика не исследовалась нами подробно. Период истории, который мы определили как II-ой цикл обладает не только большой хронологической протяжённостью, но и напряжённой внутренней динамикой, выразившейся в серии малых циклов. Советский период выглядит достаточно цельным, вместе с тем, на наш взгляд, его нельзя определить как моноцикл. Советскому периоду была свойственна более сложная динамика социальной эволюции, и в рамках большого советского цикла можно проследить два малых, зримой границей которых, очевидно, стали 1950-е – нач. 1960-х годов.
Большие циклы заканчиваются кризисами, которые мы определили как «жёсткие». Завершениям малых циклов, если они хронологически не совпадают с большими, сопутствуют «мягкие» кризисы.
Первый большой цикл заканчивается Смутным временем и, как упоминалось выше, лишь частично входит в хронологические рамки исследования. Тем не менее, его завершающий этап необходимо охарактеризовать для более полного понимания особенностей начала периода проникновения и укрепления России на Северном Кавказе.
Очевидно, что достаточно гармоничное состояние, в рамках данного цикла, российское государство переживает в конце XV – начале XVI века. Речь можно вести не только о проблеме завершения собирания русских земель вокруг Москвы, а также об окончательном освобождении от ордынской зависимости, ставшей к моменту знаменитого стояния на Угре формальной. В этот период Россия становится центром православного мира, перенимая эту миссию у захваченного мусульманами Константинополя. Иван III в официальной переписке впервые именуется «царём». И хотя этот титул с благословления церкви будет присвоен только его внуку Ивану IV Грозному, система государственной власти и положение великого князя уже при Иване III свидетельствуют о том, что, фактически, именно он стал первым царём Московской Руси. В целом, особенности внутри- и внешнеполитическое положения России этого периода позволяют нам утверждать, что это было время фазы относительной гармонии завершающего социального цикла периода этнократии. XVI век большей своей частью - это время фазы спада данного социального цикла. Захват новых территорий или их освоение и присоединение происходят как бы по инерции от предшествующего толчка. Вместе с тем, именно в этот период российское государство приобретает первые заметные черты имперского характера. Нельзя сказать, что освоение обширнейших территорий Сибири и Дальнего Востока, начатое в этот период времени, сопровождалось и обеспечивалось государственной поддержкой, чаще всего, она была номинальной. Но, при этом, Россия впервые становится поликонфессиональным государством, включающим в свой состав крупные общности представителей иной монотеистической религии, а вчерашние хозяева России становятся её вассалами. Однако, Россия наиболее успешно продвигается там, где не встречает серьёзного сопротивления. Попытка решить стратегически важную задачу укрепления на балтийском побережье, и в целом продвинуться в северо-западном направлении, терпит неудачу. Ливонская война затягивается, становится обременительной для казны и, в конечном итоге, не приносит России никаких приобретений, а даже, напротив, утрату некоторых территорий. Интенсивное расширение государственных границ в течение всего XVI века сопровождается осложнением внутриполитической обстановки, особенно в его середине и второй половине. Абсолютистские тенденции сталкиваются с сословно-представительным характером государственной власти. В этот период этнократия исчерпывает свои возможности и исторический потенциал. Начинается длительный период становления империи. Завершением первого большого цикла становится Смутное время, период, когда Россия стоит на пороге утраты государственной независимости, а в целом состояние историко-культурного типа в наибольшей степени соответствует перечню признаков, приведённых выше, как глубоко кризисное.
С начала XVII и до начала ХХ вв. Россия переживает период становления, расцвета и кризиса имперского характера устройства. Данный большой цикл включает в себя три малых, два из которых завершаются мягкими кризисами.
В рамках первого малого социального цикла гармоничное состояние наступает примерно в начале XVIII века. Петровские преобразования, несмотря на некоторое сопротивление консервативной части общества, проходят достаточно динамично, и причиной тому была не только неуёмная энергия и твёрдость монарха. Реформы, направленные на усиление централизации верховной власти и укрепление абсолютизма в России, представляли собой комплекс необходимых мер, подсказываемый всем ходом предшествующего этапа исторического развития. Россия стала империей, которая невозможна без сильной центральной власти. «Европообразный» характер преобразований нельзя определить как усиление западноевропейского историко-культурного влияния, свойственого кризисным состояниям. На наш взгляд, использование европейского опыта и видимой стороны (формы) преобразований (учитывая заявленный в данной работе подход в вопросе историко-культурной принадлежности России) вполне естественно. Внешнеполитические акции этого периода в целом успешны, границы продолжают расширяться, авторитет центральной власти необычайно высок и т.п.
Прежде чем остановиться на характеристике первого мягкого кризиса второго большого (имперского) социального цикла, необходимо более подробно рассмотреть закономерности структуры социальных циклов в России вообще. Пусть не удивляет, своего рода, перерыв в исторически повествовательной части, и некий «вставочный» характер данных рассуждений. Показать общие закономерности циклической эволюции нам представляется затруднительным, не затронув, в качестве примера, хотя бы части исторической фактуры.
Надо более подробно сказать о хронологических границах последующих циклов. Первый мягкий кризис, знаменующий завершение первого же малого цикла периода империи (второй большой цикл) приходится примерно на средину XVII века. Инверсия, как суть и основа волновой (полициклической) эволюции, делает затруднительным определение точных дат, разграничивающих отдельные фазы цикла. Вместе с тем, возьмёмся утверждать, что в истории России поддаются точной идентификации события, свидетельствующие о начале выхода из кризисного состояния и становлении социокультурных характеристик, соответствующих следующему циклу. Таким событием в рамках названного кризиса становится Манифест о вольности дворянской, подписанный Петром III 18 февраля 1762 года. Сполна реализовать тенденции восходящей фазы цикла пришлось уже Екатерине II, пришедшей к власти с помощью тех же дворян, в том же 1762 году. Гармоничного состояния в рамках второго малого цикла российское государство достигает примерно в 1810-1820-х годах. После этого наступает кризис «дворянской империи» и, соответственно, ниспадающая фаза второго малого цикла. Кризис середины XIX века завершается отменой крепостного права (19 февраля 1861 года). Последний малый цикл второго большого цикла позволяет обнаружить относительно гармоничное состояние примерно к концу XIX века. Следует заметить, что, чем ближе завершение большого социального цикла, тем определеннее становятся признаки кризисного состояния, и более полным их соответствие приведённому нами списку. В то же время, всё менее отчётливыми выглядят качества относительно гармоничных состояний, и тем сложнее их идентифицировать. В полной мере это относится к последнему относительно гармоничному состоянию малого социального цикла периода империи.
Второй большой цикл, а соответственно и его третий малый, завершаются состоянием жёсткого кризиса, первые признаки которого обнаруживаются уже в начале ХХ века, а ко второй половине 1910-х годов он достигает катастрофических масштабов. События, справедливо называемые Великой октябрьской революцией, обозначили «точку отсчёта» третьего большого социального цикла в истории России. Мы уже отмечали, что данный цикл следует определить как период построения политической нации (или его начало).
Третий большой цикл включает два малых цикла и один мягкий кризис. В рамках первого малого цикла относительно гармоничное состояние достигается примерно к середине 1930-х – середине 1940-х годов. Ниспадающая фаза первого малого цикла наступает примерно во второй половине 1940-х годов, и к середине 1950-х он уже отчётливо проявляется. ХХ съезд КПСС и последовавшие за ним события, свидетельствовали о начале входа из кризисного состояния (но далеко не о преодолении его), вступлении в фазу подъёма второго малого цикла наступает примерно с начала 1960-х годов. Фаза гармонии второго малого цикла в рамках третьего большого приходится примерно на 1970-е годы. Конец 1970-х – начало 1980-х годов обозначили нарастание тенденций жёсткого кризиса, который к концу десятилетия приобрёл катастрофический характер. В начале 1990-х годов период «противоречивых попыток построения нации», которую можно было бы назвать «советской», завершился. Российское государство вступило в новую фазу подъёма очередного социального цикла, который, мы надеемся, станет периодом реального построения новой российской нации.
Каковы же закономерности социальных циклов в России?
Вполне согласуясь с гипотезой ускорения течения темпо-ритма исторического времени по мере приближения к нашим дням, циклы обозначают последовательное сокращение сроков своей длительности. Это относится в равной мере, как к большим, так и к малым социальным циклам. Продолжительность трёх больших циклов соответственно: около четырёхсот, около двухсот лет и немногим более семидесяти лет. Ту же тенденцию обнаруживают и малые социальные циклы, как в границах своих больших циклов, так и в абсолютном сопоставлении. То есть, если мы будем рассматривать малые циклы как самостоятельные, то с начала XVII века и до конца ХХ-го мы обнаружим пять таких периодов различной длительности (нач. XVII - сер. XVIII вв.; сер. XVIII – сер. XIX вв.; сер. XIX в. – кон. 1910-х гг.; кон. 1910-х гг.- рубеж 1950-1960-х гг.; рубеж 1950-1960-х гг. – рубеж 1980-1990-х гг.). Соответственно, первый малый цикл будет продолжительностью около 150 лет, второй примерно 100 лет, третий около 60 лет, четвёртый свыше 40 лет и пятый примерно 30 лет. Сравнение длительности каждого малого цикла с хронологически последующим показывает, что сокращение их продолжительности находится в отношении близком пропорции – 1,5. И это не единственная закономерность. В рамках каждого цикла проявляется сходство в закономерности соотношения продолжительности фаз подъёма и упадка. Фаза подъёма каждого социального цикла длиннее фазы спада. Другими словами, процесс гармонизации социальных отношений, налаживание новых связей, укрепление государственности и т.п. (см. критерии фазы гармонии) проходит дольше и медленнее, чем их кризис и крушение. При этом, отношение продолжительности фаз подъёма и спада в рамках отдельных циклов, по мере приближения к нашему времени, сокращается и обнаруживает стремление к «1». (Мы не останавливаемся на факторах ускорения темпа-ритма течения исторического времени, так как эти процессы имеют, чаще всего, общемировое значение и связаны с развитием и достижениями НТП, и их подробный обзор увел бы нас слишком далеко от поставленной цели.)
Важно отметить, что нами специально не выделяются периоды подъёма и спада в рамках больших социальных циклов. Мы обозначаем только их границы, отделяемые жёсткими кризисами. Поясним. Гармоничное состояние в пределах большого социального цикла определяется характером малых социальных циклов, а значит и степенью разрушительности кризисов, их разделяющих. Начало любого большого цикла связано с высоким уровнем доверия общества государству, который в целом обнаруживает тенденцию к сокращению на протяжении всего данного цикла. Вместе с тем, надо полагать, что этот процесс не носит линейного характера, а приостанавливается, или даже на некоторое время проявляет тенденцию роста после мягких кризисов.
Чем более расходится идеальная модель будущего, и чем менее адекватными видятся усилия, затраченные в прошлом, в сравнении с эффектом, достигнутым в настоящем, тем шире становится социальная база оппозиции государственной власти. Состав социальных страт, действия которых приводят к кризису, постепенно изменяется, всё более удаляясь от правящей социальной группы. На историческом материале это означает, что число противников существующего государственного устройства растёт.
Например, действия дворян в XVIII веке были основным дестабилизирующим фактором монархии. Они стремились к расширению своих свобод и привилегий, чего и добились в 1762 году, и ещё более упрочили свои позиции в последующий период.
Мягкий кризис, вызвавший отмену крепостного права, несмотря на всю его продворянскую направленность, оказался на руку в наибольшей степени молодой российской буржуазии. Именно эта социальная группа более других укрепила свои позиции в государстве в ходе последнего малого социального цикла периода империи.
И, наконец, кризис конца 1910-х годов приобрёл действительно общенародный характер и привёл к кардинальным изменениям общественного строя.
Мягкий кризис второй половины 1950-х – начала 1960-х годов сопровождался действиями, инициированными частью верховного партийного руководства при поддержке, главным образом, средней партноменклатуры. Правящая партия (или, по крайней мере, её верхушка) осознавала необходимость перемен и некоторой либерализации режима. А это означало реформирование отдельных принципов общественно-политической системы. Вместе с тем, нельзя сказать, что «Оттепель» наступила под давлением «широких масс общественности». Социальной напряжённости, которая могла бы привести к падению режима, не было.
Этого же нельзя сказать о кризисе конца 1980-х – начала 1990-х годов, когда реформы, начатые «сверху», приобрели самый широкий общественный резонанс, и в итоге привели к совершенно незапланированному результату. Данный кризис, по всем без исключения признакам, мы классифицируем как крайне жёсткий.
В фазе подъёма государство наиболее лояльно к обществу, до известной степени либерально, власть остаётся в народной памяти как «хорошая». По мере приближения к фазе гармонии эта тенденция начинает ослабевать, усиливаются консервативные черты в методах управления, зачастую, характерные предшествующему социальному циклу. В фазе спада любого цикла государственная власть, всё более изживающая свою историческую предназначенность, начинает приобретать деспотические черты.
Если персонифицировать российскую государственность с «первыми лицами», то этот пример приобретает историческую наглядность. На фазы подъёма приходилась деятельность Михаила Фёдоровича и его сына Алексея Михайловича, Екатерины II, Александра II, В.И. Ленина, И.В. Сталина (до начала 1930-х гг.), Л.И. Брежнева (прим. до сер. 1970-х гг.). В фазах спада «у кормила» государственной власти оказывались Иван Грозный, Анна Иоанновна, Николай I, Николай II, И.В. Сталин (послевоенный период), Л.И. Брежнев (с сер. 1970-х гг.).
Границы российского государства сокращаются только в периоды жёстких кризисов. В остальное время они более или менее постоянно расширяются. Этот процесс наиболее интенсивно протекает в периоды восходящей фазы и гармонии социальных циклов. На фазе спада расширение территории приостанавливается; войны, в том числе, за присоединение новых территорий, приобретают затяжной характер, в целом, военные кампании неудачны или мало результативны. Вместе с тем, в восходящих фазах и фазах гармонии Россия непобедима. В фазах спада и кризиса происходили Ливонская, Семилетняя, Кавказская, Крымская, Японская войны, Первая мировая война, Афганская война. В периоды подъёма и гармонии была Северная война, Отечественная война 1812 года, русско-турецкая война 1877-1878 гг., Великая Отечественная война 1941-1945 гг. Здесь упомянуты только наиболее крупные войны, но в общем указанная закономерность проявляется и на примере менее значительных военных конфликтов. В периоды кризиса и восходящей фазы российский внешнеполитический курс отличает сравнительная компромиссность, лояльность. Как только начинают преобладать признаки общественно-политической системы, характеризующей гармоничное состояние в рамках данного социального цикла, внешнеполитический курс становится более жёстким, тон общения с партнёрами по военно-политическим блокам более менторским. Фазы спада сопровождаются часто откровенной реакционностью, вмешательством во внутренние дела союзных государств и не только их. Именно в один из таких периодов Россия и получила прозвище «европейского жандарма».
Во внутренней политике усиливается нажим на правовые «лакуны», то есть территории, как правило, иноэтничные и инокультурные, где российские законы и правовая культура имеют второстепенное значение. Периоды гармонии и спада (инерционного движения, когда ещё преобладают признаки гармоничного состояния) характеризуются русификаторскими тенденциями и наиболее безапелляционными приёмами распространения и насаждения российского исторического типа культуры там, где в периоды кризиса и начала подъёма, поощрялась и сохранялась этнокультурная самобытность, выражавшаяся в поддержании местных традиций, понимании особенностей соцоикультурной ситуации, предоставлении различных льгот и привилегий и т.п. Одним из наиболее ярких примеров могла бы послужить история интеграции народов Северного Кавказа в геополитическое и историко-культурное пространство России.
Важно понять, что нарастание негативных (кризисных) и позитивных (гармонизирующих) тенденций происходит постепенно. Например, если мы изучаем какое-либо событие или явление, хронологически протекавшее на нисходящей фазе цикла, это ещё не означает, что оно должно рассматриваться через призму кризисных признаков. Государство и общество могут находится в фазе, когда позитивные тенденции ещё преобладают, поэтому и оценка события должна быть соответствующей. Любой инверсионный процесс имеет, своего рода, фазы инерции, когда признаки предшествующего состояния вытесняются признаками предстоящего постепенно. В равной степени это относится и к состоянию выхода из кризиса. Если мы обнаруживаем отдельные (пусть даже очень важные) признаки выхода из кризиса, это не означает, что он преодолён. Совершенно очевидно, что мы классифицируем эти признаки как позитивные тенденции, зная, каковы были последующие события и особенности исторического процесса в целом. Современники, зачастую, оказываются движимы опытом глубоко кризисного состояния социума, и требуется время для того, чтобы мотивационная сфера претерпела заметные изменения. Ещё и по этой причине выход из кризисного состояния дольше и болезненнее, чем путь к нему.
Таким образом, если говорить о фазе упадка и кризиса российской государственности в рамках отдельных социальных циклов, следует подразумевать периоды с того момента, когда кризисные тенденции начинают преобладать, и до того времени, когда они ещё продолжают доминировать. То же самое относится и к характеристике гармоничного состояния социума. Назовём такие периоды фазами «подъёма и гармонии» и «спада и кризиса».
Приведённые выше критерии оценки кризисного и гармоничного состояния российской государственности достаточно подробны и очевидны. В контексте нашей работы большое значение имеет то, как социальные циклы в России отражались на успехах государства в утверждении своих интересов на Северном Кавказе, какими способами и методами в этом регионе происходило распространение и закрепление российского исторического типа культуры.

 

Примечания


1. Лубский А.В. Северный Кавказ – периферия российской цивилизации// Научная мысль Кавказа, 2000, №2. – С.35.
2. Гамаюнов С. От истории синергетики к синергетике истории// Общественные науки и современность, 1994, №2. – С. 101.
3. Там же. – С.104.
4. Цит. по: Соколов Ю.Н. Цикл как основа мироздания. – Ставрополь: ЮРКИТ, 1995. – С.91.
5. См. напр.: Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. – М., 1987; Они же. Время, хаос, квант. – М.: Прогресс, 1994.
6. Аршинов В., Свирский Я. Философия самоорганизации. Новые горизонты// Общественные науки и современность, 1993, №3; Гамаюнов С. От истории синергетики к синергетике истории// Общественные науки и современность, 1994, №2; Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Синергетика как новое мировидение: диалог с И. Пригожиным// Вопросы философии, 1992, №12; Они же. Синергетика: начала нелинейного мышления// Общественные науки и современность, 1993, №2 и др.
7. Аршинов В., Свирский Я. Указ. соч. – С.59.
8. Аршинов В.И. Синергетика как феномен постнеклассической науки. – М., 1999; Бранский В.П. Социальная синергетика и акмеология: теория самоорганизации. М.: Издательство С.Петербургской Акмеологической академии, 2000. – 106 с.; Василькова В.В. Порядок и хаос в развитии социальных систем: синергетика и теория социальной самоорганизации. – СПб.: Лань, 1999. – 478 с.; Синергетика: человек, общество. Материалы научно-методологической конференции/ Под ред В.С. Егорова и В.И. Корниенко. – М.: Издательство Российской академии госслужбы, 2000. – 342 с.; Социальная синергетика: предмет, актуальные проблемы, поиски решения. – М., 2003 и др.
9. Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире (Статьи, выступления, фрагменты из книг). – СПб.: Унив. Книга, 2001. – 414 с.; Он же. Глобализация или переходная эпоха? Взгляд на долгосрочное развитие мировой системы// Русский исторический журнал. Т. I, 1994, №4. – С. 365-384.
10. Валлерстайн И. Социальное изменение вечно? Ничто никогда не меняется?// Социологические исследования, 1997, №1. – С. 21.
11. Шаповалов А.И. Феномен советской политической культуры (ментальные признаки, источники формирования и развития). – М.: Прометей, 1997. – 355 с.
12. Голованова С.И. Региональные группы казачества Юга России: опыт системного анализа. – Армавир: Издательский центр АГПИ, 2001. – 162 с.
13. Соколов Ю.Н. Цикл как основа мироздания. – Ставрополь: ЮРКИТ, 1995. – 122 с.
14. См напр.: Адаменко С.В. Цикличность развития культуры: проблемы методологии// Материалы IV международной конференции «Циклы природы и общества», Ч.II. – Ставрополь: Издательство Ставропольского университета, 1996. – С. 95-96; Асеев Ю.И., Малютина М.В., Гавриков А.Н. Узловые вопросы истории и теории кризисов и циклов в обществе// Там же. – С. 89-92; Белогуров А.Ю. К методологии исследования циклично-корреляционных особенностей развития общественных систем// Материалы VI международной конференции «Циклы природы и общества», Ч.I. – Ставрополь: Издательство Ставропольского университета, 1998. – С. 236-238; Будникова В.В. Цикличность экономической политики в России// Там же. – С. 321-322; Булыгина Т.А. К вопросу о циклах функционирования тоталитарной идеологии в советском обществе// Там же. – С. 338-340; Давлетшина Н.В. Модернизация в России: к вопросу о цикличности российской истории// Там же. – С. 230-231; Захарова Л.Н. Цикличность в развитии права и государства// Там же. – С. 322-323; Корень Р.В. Циклические процессы этногенеза// Там же. – С. 286-288; Соболев Л.М. Цикличность социально-экономических процессов// Там же. – С. 245-248; Трофимов А.М., Шагимарданов Р.А. Цикличность развития социально-экономической организации общества// Там же. – С.229-230.
15. Дзамихов К.Ф. Северный Кавказ и Россия: исторические циклы и переходные периоды// Наука о Кавказе: Проблемы и перспективы. Материалы I съезда учёных-кавказоведов/ Под ред. В.Г. Игнатова. – Ростов-н/Д.: СКАГС, 2000. – С. 48-55.
16. Там же. – С.49.
17. Цит. по: Яковец Ю.В. Циклы и кризисы ХХI века: цивилизационный аспект. Доклад на юбилейной научной сессии Российской академии естественных наук. – М.: МФК, 2000. – С. 9.
18. Там же.
19. См. напр.: Пантин В.И. Циклы и волны модернизации как феномен социального развития. – М.: Московский философский фонд, 1997. - С. 42-58.
20. Ахиезер А. Где искать самобытность?// Дружба народов, 1995, №1. – С.113-128.
21. Там же. – С.115.
22. Там же. – С. 118.
23. Там же.
24. Пилипенко А.А., Яковенко И.Г. Культура как система// Человек, 1997, № 5-6. – С.
25. Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М., 1994.
26. Шаповалов А.И. Феномен советской политической культуры (ментальные признаки, источники формирования и развития). – М.: Прометей, 1997. 355 с.
27. Лубский А.В. Указ. соч.
28. Костин В.А., Костина Н.Б. Социальные изменения в концепциях исторического процесса// Социологические исследования, 2000, № 1. – С. 12.
29. Яковец Ю.В. Циклы и кризисы ХХI века … - С. 19.
30. Соколов Ю.Н. Указ. соч. – С. 7-8.
31. Пантин В.И. Циклы и ритмы истории. - Рязань: Аракс, 1996. – С.10.
32. Яковец Ю.В. Циклы и кризисы ХХI века … - С. 21.
33. Ахиезер А. Указ. соч. – С. 117.
34. Там же. – С. 118.
35. Шаповалов А.И. Указ. соч. – С. 140.
36. Гумилёв Л.Н. От Руси к России. – СПб.: ЮНА, 1992. – 272 с.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU