УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Должиков В.А.

 

М. А. Бакунин в контексте сибирской и общерусской политической истории переломной эпохи 1850-1860-х гг.

 

Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук.

 

Барнаул, 2001

 

Актуальность и научная значимость исследования. За последние годы опубликовано немало работ, в которых освещаются теперь уже с" со-временных позиций отдельные аспекты мировоззренческой и общественной биографии М.А. Бакунина (1814-1876)'. Но адекватная научная оценка персонального места выдающегося политического мыслителя в отечественной истории пока не состоялась. По-прежнему стереотипный ярлык «одного из идеологов анархизма и народничества» искажает суть его реального статуса. Пик активности М.А. Бакунина в национальном политическом процессе смещен отечественными авторами в рамки первой половины 1870-х гг.г Тем не менее как политик он действовал на общероссийском уровне уже в конце 1830-х гг., а в 1840-х гг. выдвинулся и на авансцену международного освобожденческого движения (Париж, Прага, Лейпциг, Дрезден).
Даже противники отводили ему адекватную нишу. «Фигура интересная. — пишет о нем в 1870 г. М.Н. Катков, — Тень ее ложится на всю колоссальную Россию». Похожую оценку оставил другой автор консерва-тивного направления. «Все наши программы и программки суть не что иное, — замечает А.Д. Градовский, - как вариации на общую тему Ба-кунина». В свое время и П.Б.Струве характеризовал его как теоретика, «.. .центральная роль которого в развитии русской общественной мысли далеко еще не оценена»3.
Статусная роль этого выдающегося политического деятеля, бесспорно, нуждается вуточнении. «Мифы о Бакунине оказались удивительно устойчивыми, — обращал внимание на этот феномен еще в 1989г. В.Ф. Пустар-.наков, — и что скрывать? — до сих пор некоторые из них преобладают,
См. напр.: Пирумова Н.М. Социальная доктрина М.А. Бакунина. М., 1990; она же. М.А. Бакунин // Отечественная история. Энциклопедия. М., 1994. Т. 1. С. 148-149; ср.: Сухотина Л.Г. Рец. на кн.: Н.М. Пирумова. Социальная доктрина М.А. Бакунина//Вопросы истории. 1992.№ 1.С. 173-175;онаже. Пророчество Михаила Бакунина//Вестник АН СССР. 1991.№ 5. С. 115-122; БорисенокЮ.А„ Олейников Д.И. Михаил Александрович Бакунин // Вопросы истории. 1994. №3. С. 165-169 и др.
Пирумова Н.М. М.А. Бакунин // Отечественная история. Энциклопе-дия. В 5-ти т. М., 1994. Т. !.С. 148.
[Катков М.Н.]. Москва, 5 января // Московские ведомости. 1870. № 4. 6 января; Градовский А. Трудные годы (1876-1880). Очерки и опыты. СПб., 1880. С. 201; Струве ГТ.Б. Интеллигенция и революция // Вехи. Интеллигенция в России. 1909-1910. М., 1991. С. 142.
3
заменяя действительное знание о его идеях а деятельности»11. В современной исторической литературе основатель радикального народничества нередко фигурирует в качестве мнимого родоначальника коммунистического тоталитаризма5. Следует, однако, иметь в виду, что М.А. Бакунин критически относился ко всем разновидностям данной идеологии. Он хорошо понимал характер тоталитарной угрозы, исходящей от коммунизма. «Именно русский мыслитель Бакунин первым предупредил Маркса о том — замечает современный автор, — что его доктрина содержит потенциальную опасность»6. В истинности его пророчеств и заключается главная причина искажения отечественной (по преимуществу марксистской) историографией подлинного смысла социальной философии великого русского антитоталитариста.
Степень изученности темы потому и остается минимальной, что М.А.Бакунин — своего рода «персона нон грата» для официальной исто-риографии. «Назвать Бакунина великим революционером как-то не реша-ются. — констатировал еще в 1926г. М.Н Покровский, —<- А между тем это был один из величайших в Европе XIX столетия и, безусловно, самый крупный в России...». Лишь недавно эту оценку ввел снова в научный обо-рот М.П.Капустин7. Но в литературе трудно найти фактические материалы, которые подтверждают (либо, напротив, опровергают) тезис Покровского — Капустина о «великом революционере». Там, где должны фиксироваться конкретные результаты практических действий М.А. Бакунина, зияет пробел.
Предлогом для появления этой лакуны стала легенда о самоустранении Бакунина от общественной деятельности в так называемый сибирский пери-од(1857-1861 гг.). Сомнения по поводу данной версии уже в 1920-1930-е гг. высказывали Б.Г Кубалов, Б.П. Козьмин, М.К. Лемке и некоторые другие авторы. Позднее концептуально опасную тему сибириады исследователи вообще незатрагивали.Так,В.Г. Графский,С.Н. КаневиМ.И. Михайловлишь ссылаются на то, что, дескать, «его жизнь и деятельность в годы сибирской
Пустарнаков В.Ф. М.А. Бакунин // Бакунин М.А. Философия. Социология. Политика. М., 1989. С. 8.
См, например: Рудницкая Е.Л. Русский радикализм // Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997. С.7-22. Макаренко В. Власть и нейтралитет//Дон. 1992. №10-12. С. 93. Покровский М.Н. Бакунин в русской революции // Михаил Бакунин. 1876-1926. Неизданные материалы и статьи. М., 1926. С. 179; Капустин М,П. Конец утопии? Прошлое и будущее социализма. М., 1990. С. 55.
ссылки (1857-1861) описаны во всех подробностях в трудах Полонского, Стеклова, Пирумовой». Однако при близком знакомстве с работами вышеназванных авторов это не подтверждается. В 1933 г. В.П. Полонский был вынужден признать, что данный период остался «наиболее темным и наименее исследованным»8. В работах Н.М. Пирумовой воспроизводится тот же самый уровень изученности дашйй темы, который был достигнут к середине 1930-х гг.9 Поэтому творческие искания Бакунина интерпретируются в упрощенном варианте. «Идейная жизнь его замерла на уровне 1849г., — утверждает исследовательница, — а все устремления были направлены на то, — чтобы любой ценой освободиться от ссылки»10. Но едва ли такая задержка могла быть реальной. Напротив, потенциал М. А. Бакунина в переломный момент русской истории должен был (что закономерно) актуализироваться.
Автор диссертации уже пытался обосновать альтернативное решение этой проблемы" . «Как показали новейшие исследования, — отмечает Л.Г. Сухотинасоссылкойнаоднуиз моихработ,-жизньБакушшавТомске (1857-1859 гг.) отнюдь не была отдохновением после нескольких лет бурной революционной активности и длительного заточения в прусской, авст-рийской ирусскойтюрьмах»12 . В последующих публикациях разрабатыва-лась именно эта концепция. В этом смысле исследование так называемого сибирского периода, полагаю, может стать необходимым предваритель-ным условием для адекватного воссоздания статусной роли М.А. Бакунина в политической отечественной истории 1850-1870-х IT.
Полонский В, Бакунин-якобинец // Вестник Коммунистической Академии. 1926. № 18. С. 44; он же. Предисловие к письмам М.А. Бакунина М.Н. Каткову из Сибири // Материалы для биографии М. Бакунина. М,; Л., 1933. Т. П. С. 497. См.: Пирумова Н.М.Бакунин в Сибири//Вопросы истории. 1986.№9.С. 103-114. Там же. С. 114.
См.: Должиков В.А. М.А. Бакунин tf Сибирь в эпоху первой революционной ситуации (1857-1861 гг.). Автореф. дис... канд. ист. наук. Томск, 1989; он же. ПроблемаполитическогоальянсаМ.А. БакунинасН.Н. Муравьевым-Амурским в Иркутске (1859-1860 гг.) и ее освещение в отечественной литературе // Дулов-ские чтения. Тезисы докладов и сообщений. Иркутск, 1992. С. 20-30; он же. «Сибирский» фактор в эволюции политических воззрений М.А. Бакунина // Вопросы политической истории и политологии. Сборник научных статей. Барнаул, 1992. С. 3-18 и др.
Сухотина Л.Г. К истории революционно-демократической ссылки в Томске // Проблемы общественно-политической жизни Сибири XIX в. Сборник научных статей. Барнаул, 1992. С. 68.
Таким образом, не изучен самый важный аспект плодотворной идео-логической трансформации М.А. Бакунина, состоявшейся на переломе 1850-1860-х гг. Многие авторы усматривают в его политической програм-ме начала 1860-х гг. сплошные изъяны. Тем не менее, уклоняясь от содер-жательного анализа, историки зачастую сводят многомерный смысл иде-ологии «Народного дела» к пресловутому панславизму. Правда, не асе отечественные авторы считают подобные оценки обоснованными.
Биографы М.А. Бакунина марксистской ориентации концептуально сходятся в трактовке одного ключевого вопроса. Так называемый сибирс-кий период его жизни и деятельности данная группа авторов рассматривает изолированно, как бы вне событийного контекста общерусской истории. Помимо всего прочего искусственно принижается статусная роль некоторых известных деятелей общерусского освобожденческого движения, идео-логически связанных с Бакуниным (И.Я, Орлов, И.А. Худяков и др). Особый интерес представляет литературная интерпретация проблемы взаимоотношений М.А. Бакунина с молодыми представителями демократической интеллигенции Сибири (Г.Н. Потаниным, С.С. Шашковым, Н.С. Щукиным и др.). Эти контакты четко соотносятся с периодом его ссылки (1857—1861 гг.), Столь знаменательное синхронное совпадение, казалось бы, прямо указывает на причастность будущего лидера народников-радикалов и к формированию раннего сибирского областничества. Тем не менее, данный аспект освещен в литературе также поверхностно. Преуменьшая степень идеологического влияния М. А. Бакунина на лидеров сибирского областничества, марксистская историография выносит его вместе с последователями за скобки перечня главных действующих лиц переломной эпохи 1850-1860-х гг. с определенной целью. Этим приемом искусственно создается эффект мнимого отсутствия революционера № 1 в России во время так называемой революционной ситуации. Выходит, что в самый ответственный момент генезиса идеологии первых организационных объединений раннего народничества (в том числе региональной его разновидности, т.е. областничества) Бакунин якобы находился вне национального политического пространства.
Действительно, если в 1857-1861 гг. М.А. Бакунин был достаточно активным участником общерусского политического процесса, то куда же в таком случае пропали почти все материальные следы его разнообразной деятельности? Представляется логичным следующий ответ: используемая по отношению к нему «фигура умолчания», вероятнее всего, должна обес-печивать фиктивное прикрытие переадресовки вышеназванных результа-тов неким другим персонам, действовавшим параллельно с ним в рамках
той же эпохи. Подобным способом, как мне представляется, и наполнялись фальсифицированным содержанием пустоты легенды о «революционерах 1861 года». Врезультате создается тупик неразрешимости ряда дискуссионных проблем. Например, уже много лет никак не устанавливается авторская принадлежность ряда памятников истории русской агитационной публицистики. Мифотворческая историография долго и настойчиво приписывала их Н.Г. Чернышевскому. Теперь уже большинство специалистов считает беспочвенной эту легенду. Этот миф воспроизводится и поныне13. Вопрос же о том, кто был на самом деле «русский человек», в довольно жесткой форме потребовавший в 1860г. от Герцена и Огарева призвать Россию «к топору», не случайно до сих пор остается без ответа. Мало интересуют исследователей и сибирские письма Великого бунтаря 1860 г., хотя в них содержатся ключевые для идентификации личности автора по-^ нятия: «революция», «призыв» и «топор». В русской истории вообще-то нелегко найти другого общественного деятеля, который бы придерживался столь же радикальной ориентации.
По справедливой оценке автора современной монографии, «радика-лизм рождается в условиях крутой ломки общественных устоев при пере-ходе от одной общественной формы к другой». Представители этой иде-ологии способны по максимуму, «с большой силой выразить остроту конфликтных ситуаций эпохи». Но первый левый гегельянец в России, один из основателей общеевропейского философского радикализма, ти-пичный «бунтующий индивид» (говоря словами автора) отсутствует в этом специальном исследовании14. Хотя к «партий радикалов» М.А. Бакунин причислял себя еще в начале 1840-х гг.
В особо мрачном свете отечественной историографией представлены два последних года сибирской одиссеи (1859-1860 гг.). В течение этого времени ссыльный «революционер» тесно сотрудничал со своим влиятель-ным родственником, генерал-губернатором Восточной Сибири Н.Н. Мура-вьевым-Амурским, являясь фактически его неофициальным советником15. Такое сотрудничество (альянс), по мнению Полонского и Стеклова, будто бы свидетельствует об идейном и нравственном падении. Данный автор
См.: Революционный радикализм в России. С. 34, 36-37, 92-93. Кириллова Е.А. Очерки радикализма в России. Новосибирск, 1991. С. 6, 9. См. напр.: Полонский В.П. Михаил Александрович Бакунин. М.-Л., 1925. Т. I. С. 367-368; Стеююв Ю. М. М.А. Бакунин. Его жизнь и деятельность. М., 1926,
Т. I.C. 372-373 и др.
7
ошибочно полагает, что Н.Н. Муравьев — это «сатрап, ничуть не хуже и ничуть не лучше других сатрапов, терзавших Россию». Ведь если Муравьев-Амурский был настоящим сатрапом и крепостником, то, действительно, поведение Бакунина в Иркутске следует признать небезупречным. Но так ли было на самом деле? К настоящему времени благодаря исследо-ваниямП.И. Кабанова, А.И. Алексеева,Н.П. Матхановойинекоторыхдру-гих исследователей уже выясняется, что этот государственный деятель России эволюционировал в сторону антикрепостнического либерализма «намного дальше», чем правительство Александра II — «освободителя». Следовательно, и политическая поддержка, оказывавшаяся ему со стороны М.А. Бакунина, в ретроспективе представляется мотивированной.
Официальная марксистская историография предпочитал а не обсуж-дать вопрос о возможной инициативной причастности Бакунина к организационному оформлению идеологии и структур первоначального русркого народничества 1860-х гг. («Великорусе», «Земля и Воля», «Социально-революционная организация» и др.). Ни в 1930-е гг., ни позже этой проблеме со стороны исследователей так и не было уделено должное внимание. Поэтому период, «который предшествовал его появлению на международной арене» во второй раз после бегства из России, по верной оценке В.А. Дьякова и Е.Л. Рудницкой, оставался «наименее ясным» для историков. Поэтому и мотивы обращения М.А. Бакунина из «мест не столь отдаленных» к известным общественным деятелям эпохи «оттепели» (П.В. Анненкову, М.Н. Каткову, A.M. Унковскому и др.), как и сама проблема взаимоотношений с представителей русского либерализма 1830-1860-х гг., остаются ма-лопонятными.
Далеко не полный обзор ситуации, сложившейся в историографии по вышеназванной теме, свидетельствует, полагаю, о необходимости ее все-стороннего специального изучения.
Цель диссертационного исследования состоит в том, чтобы факти-чески заново ввести персоналий М.А. Бакунина в контекст общерусской политической истории 1850-1860-х гг. Необходимой предпосылкой к ре-шению этой сложной проблемы может и должно стать, на мой взгляд, пре-одоление старых концептуальных мифов и схем. В соответствии с постав-ленной целью автором диссертации сформулированы следующие задачи:
— установить реальное направление, смысл и конечные результаты сложной идеологической трансформации М.А. Бакунина, развертывав-шейся в эти годы на фоне политически «оттепели» и под воздействием такого немаловажного фактора как самобытная национально-региональ-ная действительность;
— выяснить скрытые мотивы и подоплека негласного политического альянса сибирского изгнанника с выдающимся государственным деятелем России тех лет графом Н.Н. Муравьевым-Амурским;
— уточнить место Бакунина в региональном общественном движении конца 1850 — начала 1860-х гг., в частности, масштабы и качественный уровень идейного влияния «диссидента № 1» тогдашней России на формировавшиеся в Сибири первые политические группировки местных контрэлит («областничество», «муравьевцы», «туземная партия» и др.);
— воссоздать специфику особых отношений, связывавших будущего идеолога радикального русского народничества с представителями генетически родственного ему по истокам западнического и почвеннического дворянского либерализма на переломе общенационального кризиса 1860-1862 гг.;
— изучить достаточно запутанный вопрос о характере сотрудничества МЛ. Бакунинавконце1850 — начале 1860-хгг.сА.И. ГерценомиНЛ. Огаревым, о самой его роли в составе лондонской «большой тройки» накануне и во время национального восстания в Польше;
— критически переоценить сложившееся в отечественной историо-графии определение места и роли М.А. Бакунина в лидерской иерархии персоналий отечественного радикально-демократического (народнического) движения второй половины XIX в.
Хронологические рамки работы зафиксированы в условных границах переломной эпохи 1850-1860-х гг. Нижний предел соотнесен с началом так называемой «оттепели»(1856-1857 гг.),котораявызвалакоренныеситуацион-ные изменения в России. Под воздействием данного фактора заметно повысилась социальная активность русской элиты, что в перспективе привело к ее политической дифференциации и к формированию первых протопартийных общественных группировок (либеральной, радикально-демократической и консервативной). «Точкой бифуркации»(потермиыологииВ.О. Ключев-ского) являлся рубеж 1850-1860-х гг. На этом переломе состоялась временная фрагментарная развязка противоречий общенационального кризиса. С ним и следует, по мнению автора диссертации, синхронизировать пик наивысшей политической активности М,А. Бакунина, обращенной на Россию.
Верхний предел исследования отнесен к 1863 году и хронологически увязан с конкретными событиями общерусской политической истории, в которых именно Бакунин в максимальной степени персонифицировал трагедию несбывшихся надежд, невостребованных идей и неосуществлен-ных проектов свободомыслящего меньшинства русской демократической интеллигенции. В качестве объекта исследования рассматривается мно-гогранная политически значимая деятельность М.А. Бакунина, результаты
которой так или иначе отложились и были запечатлены в событийно-ситуационном фоне рассматриваемого периода. Учитывая личностную специфику темы, предмет изучения составляют разноплановые источники'., в которых отражались конкретные замыслы и действия русского диссидента № 1. При этом его статусная роль в отечественном политическом процессе освещается в пространстве более обширного и многомерного социального континуума. Важное место в работе занимает реконструкция круга деятелей русского общественного движения, с которыми связывали Бакунина в эти годы определенные взаимоотношения. Подразумеваются, во-первых, уже зафиксированные в литературе достаточно известные либо малоизвестные современники, поддерживавшие с ним в этот период прямые контакты. Во-вторых, автор стремился выявить персоналии тех конкретных корреспондентов М. А. Бакунина, с кем были установлены тайные коммуникационные связи через конспиративных посредников. Многие из этих лиц, как и он сам, для официальной историографии продолжают оставаться «нежелательными персонами». Такой подход к проблематике предполагает несколько завышенное внимание к персоналиям.
Осуществляя реконструкцию событий, автор стремился переосмыс-лить устаревшие историографические концептуальные решения. Поэтому выбор методологических ориентиров для научного воссоздания много-мерной статусной роли Бакунина в контексте русского политического про-цесса был сделан в пользу современных версий освещения темы.
Наиболее плодотворным в этом отношении автор диссертации считает системно-синтезнЫй, (социальный) подход, который утвердился в зарубежной исторической науке в 1960-1980-е гг. на фоне кризиса традиционных ев-ропоцентристских парадигм. Во многих странах Европы продолжает формироваться «новая социальная история», небез оснований претендующая нароль авангардной научной методологии современных гуманитарных исследований. Определенную ценность в этом отношении представляет освоение методов политической социологии, разработанных в свое время М. Вебером. К изучению проблематики, связанной персонально с М.А. Бакуниным, они могут использоваться без существенных ограничений. В частности, особый интерес представляют такие понятия, введенные в научный оборот впервые именно Вебером, как «политик по призванию» и «харизматический лидер»'6.
См.: Вебер М. Политика как призвание и профессия // он же. Избран-ные произведения. М., 1990. С. 646-649; см. также: Политическая история: Россия-СССР-Российская Федерация. В 2-х т. М., 1996. Т. I. С. 4;: Политология. Энциклопедический словарь. М, 1993- С. 383.
10
По понятным причинам исследователи марксистской ориентации, ко-торые в тенденциозном духе освещали политическую биографию отечест-венного «пророка социальной революции», не могли касаться данного ее аспекта. Поэтому и в литературе под таким углом зрения проблема еще не рассматривалась. М. А. Бакунин, что бесспорно, не,бьш «политикомпо случаю».Являясь выдающимся представителем творческого меньшинства русской интеллектуальной элиты, он имел все необходимые качества профессионального «политика по призванию» и, по-видимому, способен был дать адекватный ответ на сложный вызов данной исторической эпохи. Прямое участие в общенациональном политическом процессе являлось для него «первоочередным делом жизни»'7. Во всяком случае, он обладал «авторитетом внеобыденного личного дара» («харизмой») и другими свойствами, корректно совпадающими с основными параметрами данной концепции.
В процессе реконструкции политического портретй первого из мыслителей-народников России для оценочной обработки базовых документальных материалов, разумеется, применялись итрадиционные универсальные методы научного исследования: системный анализ источников, принцип диалектико-критического историзмаи сравнительный подход в отношении сопоставимых величин.
Научная новизна работы во многом определяется самим характером заявленных автором инновационных задач и целей. Фактически впервые в отечественной историографии решается давно назревшая проблема органичного возвращения в русло политической отечественной истории 1850-1860-х гг общественного деятеля и мыслителя первой величины. Предпринимаемая автором диссертации поэтапная реконструкция многих важных событий, активным участником которых являлся М.А. Бакунин, должна коренным образом изменить устоявшиеся стереотипные представления о замыслах и действиях диссидента № 1 в России данного периода. Новый оценочный материал позволяет ставить вопрос о соответствующей корректировке некоторых ошибочных интерпретаций событийно-исторического политического процесса этой переломной эпохи.
Категориально-понятийный аппарат исследования расширен за счет включения терминов, используемых обычно в политических и соци-альных науках. Учитывая пограничный статус темы, являющейся предметом исследовательских интересов политологии, социологии, социальной философии, историй политических и правовых учений, автор диссертации
Вебер М. Указ. соч. С. 652.
11
счел целесообразным применение таких, например, понятий как «политический процесс», «регионализм», «элита» и т.п. Для более адекватной расшифровки смысла отдельных явлений вводятся нестандартные, редко применяемые исследователями термины.
Источниковая база, необходимая для воссоздания статусной роли М.А. Бакунинавсибирскойиобщерусскойисториии>нца1850 — начала 1860-х гг., представляется достаточной.
Первую группу источников, привлекавшихся в процессе работы над монографией, составляют опубликованные авторские сочинения, письма, заметки и воззвания М.А. Бакунина разных лет. Значительная их часть вошла как в трехтомный сборник «Материалов к биографии М. Бакунина», изданный в 1923-1933 гг. под общей редакцией В.П. Полонского, так и в четырехтомное Собрание сочинений и писем Бакунина (М., 1934-1935), издателем и редактором которого был Ю.М Стеклов. Среди этих документов наибольшую ценность для освещения темы представляют агитационно-публицистические письма Бакунина сибирского цикла, которые были адресованы П.В. Анненкову, М.Н. Каткову, А.И. ГерценуиН.П. Огареву. Особенно ценными в источниковедческом смысле, бесспорно, являются его послания издателям «Колокола». Это — весьма оригинальный поформе и уникальный по содержанию эпистолярный источник. Заочно дискутируя с лондонскими друзьями, М.А. Бакунин, излагает в них свои взгляды на широкий спектр общенациональных и региональных проблем эпохи «оттепели». Существенный объем занимают в письмах сведения автобиографической направленности, которые, во-первых, помогли воссоздать сюжетную линию сибириады. Во-вторых, эти материалы способствовали установлению круга персоналки, с которыми контактировал сибирский изгнанник в рассматриваемый период. Так называемые письма Бакунина представляют собой литературно-публи-цистические произведения особого жанра, которые необходимо рассматривать в качестве уникального памятника русской агитационной публицистики.
К числу наиболее известных источников, следует отнести агитацион-ную корреспонденцию М.А. Бакунина, которая была нацелена в поддерж-ку политического курса генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Му-равьева-Амурского. Имеются в виду его письма или, вернее, полемические статьи, напечатанные в 1860 г. в листках-приложениях к газете «Колокол» Вольной русской типографии «Под суд!». В эту же группу можно включить и политико-социологические заметки М.А. Бакунина о проблемах национально-региональной общественной жизни, опубликованные им под различными псевдонимами на страницах «Иркутских губернских ведомостей» и частной газеты «Амур» за 1859-1861 гг. -12- Для качественной характеристики результатов идеологической трансформации мыслителя автор использовал тексты его агитационных воззваний, статей и брошюр лослесибирского периода. В источниках данной категории, которые прежде-не изучались отечественными авторами зафиксированы итоги сложного идейно-творческого Поиска, определившего выдвижением. А. Бакунина к началу 1860-хгодов на роль ведущего лидера первых демократов-народников России.
Вышеназванную категорию материалов существенно дополняют и в некотором смысле как бы оживляют, придавая ей известный эмоциональный оттенок, многочисленные документальные свидетельства современников, лично контактировавших с М.А. Бакуниным. Определенную ценность представляют воспоминания и письма видных общественных деятелей 1850-х — 1860-х гг. Накапливая необходимую для диссертации базу данных» автор привлекал мемуары П.Д. Боборыкина, В.П. Быковой, Г.Н. Вырубова, А.И.Терцена,Д.И. Завалипшна,Л.И. Мечникова, Б.А. Милютина, Е.И. Рагозина, Н.П. Поливанова, Г.Н. Потанина, Э.Г. Толля и некоторых других лиц. Сосредоточенные в мемуарных и эпистолярных источниках разрозненные факты помогли, хотя бы частично, установить мотивы и подлинный смысл практических действий М.А. Бакунина в рассматриваемый период. Разумеется, при поисковой работе с данной группой материалов учитывалось, что мемуа-ры и переписка имеют свои особенности. Негативной стороной этой категории документов является определенная субъективность, пристрастность и порой даже тенденциозность, содержащегося в них оценочного материала.
Исключительно важным для реконструкции политической биографии М.А. Бакунина 1850-1860-х гг. оказался массив неопубликованных документов, сконцентрированных в архивах общенационального значения: Государственного архива Российской Федерации (сокращенно — ГАРФ), Института русской литературы и искусства (ИРЛИ), Российского государственного исторического архива (РГИА), и Центрального исторического архиваг. Москвы (ЦГИА М). Определенный объем сведений, необходимых для освещения так называемого сибирского периода общественной деятельности М.А. Бакунина, выявлен автором в региональных архивохранилищах: Центре хранения архивных документов Алтайского края (ЦХАД АК), а также в государственных архивах Иркутской области (ГАИО) и Томской области (ГАТО).
Значительную научную ценность имеют материалы, выявленные в фондах Отдела рукописей Российской национальной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (ОР РНБ), Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), -13- Отдела редких книг и рукописей научной библиотеки Томского государственного университета (ОРК НБ ТГУ) и др. Большинство документов, принадлежащих к этой категории, вводится в научный оборот впервые.
Особо ценные материалы сконцентрированы в ГАРФ. Здесь хранится, во-первых, обширное собрание документов самого разнообразного характера из уцелевшей значительной части фамильного фонда Бакуниных (ф. 825). Определенная часть их относится напрямую к сюжетам, связанным с пребыванием в ссылке, бегством за границу и политической деятельностью М. А. Бакунина первых послесибирских лет. Во-вторых, очень интересные факты содержатся в фондах Особой следственной комиссии 1862-1866 гг. (ф. 95) и соответствующих подразделений имперской тайной полиции — III Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, включая Секретный архив (ф. 109). Извлеченные отсюда сведения составили документальную основу для качественно новой трактовки всего комплексаизу-чаемых проблем. Похожим по исследовательской значимости является персональный фонд кн. В. А. Долгорукова, исполнявшего должность начальника этого ведомства в 1856-1863 IT. и, поэтому, хорошо информированно-гоореальных.практическихдействияхвсехтогдашних «революционеров» (ф. 945). Благодаря поисковой работе с материалами вышеназванных кол-лекций ГАРФ обнаружено много новых документов, которые фиксируют ощутимые и, главное, общественно значимые результаты политической деятельности Бакунина в эпоху «оттепели» и «великих реформ». Так, в собрании Особой следственной комиссии 1862 г. удалось найти весьма ценные конспиративные письма Бакунина к целому ряду корреспондентов, находившихся тогда преимущественно в России. Из этого же фонда для реконструкции политических замыслов и действий М.А. Бакунина во время его пребывания в Восточной Сибири привлекались материалы следствия по деду Н.Н. Пестерева, иркутского предпринимателя и общественного деятеля 1860-х гг., арестованного за «криминальные» контакты с Бакуниным, Герценом и Огаревым.
Изучение материалов Канцелярии министра внутренних дел и Департамента полиции исполнительной, хранящихся в РГИА (ф. 1282 и 1286), помогло установить и проследить конспиративные связи лидера народнического социально-революционного движения с наиболее крупным и, действительно, функционировавшим в Поволжском регионе подотделом «Земли и Воли» начала 1860-х гг. Руководители и самые активные участники так называемого «Казанского заговора» 1863 г. (И.Я. Орлов, М.К. Элпидин, М.А. Черняк, М.Е. Мехеда и др.) как устанавливается по документам, были связаны с М.А. Бакуниным. Некоторые из них (Мехеда и Орлов) познакомились -14- с ним еще в Иркутске (1859-1860 гг.). Там, вероятнее всего, будущие «казанцы» и прошли первоначальную агитационно-политическую подготовку.
Достаточно ценные фактические данные выявлены в фонде 2-го Сибирского комитета (ф. 1265). Ознакомление с ними позволило выяснить важные обстоятельства, сопутствовавшие достаточно активной политической деятельности М.А. Бакунина в качестве «тайного советника» восточносибирской администрации. Так, благодаря работе с коллекцией источников этого фонда установлены мотивы и основания, которыми руководствовался М.А. Бакунин, поддерживая в период «оттепели» политический курс известного государственного деятеля того времени, генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева-Амурского. Определенную научную значимость для работы имеют сведения, сосредоточенные в архивном фонде Главного управления цензуры (ф. 772). В ходе исследовательской разработки материалов этой коллекции были выявлены неизвестные ранее фрагменты агитационной публицистики М.А. Бакунина рассматриваемого периода. По понятным причинам бдительные правительственные цензоры первыми обратили на них свое пристальное внимание. Данное обстоятельство способствовало, например, установлению авторской принадлежности Бакунину статьи по «славянскому вопросу» 1860 г., опубликованной в издававшемся А.А. Краевским журнале «Отечественные записки». Также благодаря «наводке» со стороны чиновников цензурного ведомства, обнаружен ряд его же публицистических заметок и статей в «Иркутских губернских ведомостях» и газете «Амур» за 1859-1861 гг. Все эти сведения опровергают догматическую концептуальную версию о некоем перерыве в творческой деятельности великого Бунтаря периода сибирской ссылки.
В ЦГИА г. Москвы наиболее интересный фактический материал по теме диссертации сосредоточен в персональном фонде близкого родствен-ника семьи Бакуниных, генерал-губернатора Восточной Сибири М.С. Кор-сакова (ф. 864). В этом собрании документов хранится малоизученная ис-следователями переписка М.А. Бакунина с Корсаковым, а также большая коллекция писем их общих знакомых и родственников. Многие из них вхо-дили в круг близких сотрудников Н.Н. Муравьева-Амурского и были хорошо знакомы с М.А. Бакуниным по Иркутску, Красноярску, Кяхте и Чите. Содержащиеся в данных эпистолярных источниках факты в значительной степени разрушают сложившиеся стереотипные представления о масштабах политического влияния и самом характере деятельности сибирского изгнанника в России на переломе 1850-1860-х гг.
Аналогичные по содержанию материалы сосредоточены в фамильном архиве семьи Корсаковых, который хранится в отделе рукописей Российской -15- государственной библиотеки (ф. 13 7). Среди выявленных здесь источников наибольший интерес представляют письма В.Н. Клингенберга, Е.Я. Колосова, Е.И. Рагозина, Н.П. Поливанова, А.Л. Шанявского и некоторых других лиц из числа бывших сослуживцев М.С. Корсакова. Ценные сведения автор диссертации выявил, например, в личных фондах ГС. Батенькова и Н.А. Белоголоврго (ф.. 20,22). Так, очень содержательными в информационном смысле оказались письма Батенькову 1857-1861 гг. из Томска от его6лизкихдрузейизнакомых(И.Д. Асташева,Н.И. Лучшева,П.П. Лялина, АД Озерского и др.). Все они являлись не только знакомыми декабриста, но и хорошо знали Бакунина по месту его сибирской ссылки.
Определенное место среди базовых источников занимают материалы архивохранилищ Сибири, которые отражают специфику регионального политического процесса 1850-1860-х гг. В этом отношении самый инте-ресный фактический материал выявлен в государственном архиве Иркут-ской области. Заслуживают внимания, в частности, неопубликованные документы персонального фонда известного историка и общественного деятедя-В.И. Ватина (ф, 162). В нескольких вариантах его воспоминаний о «муравьевском времени в Сибири» (1848—1860гг.) освещаются отдельные малоизученные аспекты политической деятельности М.А. Бакунина в Восточной Сибири на рубеже 1850-1860-х гг.
В источниковедческом обзоре перечисляются лишь самые яркие документы, составляющие основную базу исследования. Помимо них привлекались в достаточно большом объеме и другие фактические данные, которые имеют вспомогательный характер. При этом автор диссертации стремился учитывать характерные особенности, специфические достоинства и неда> статки каждого выявленного источника. Полученные разрозненные данные включались в общий информационный контекстработы только после соответствующего селективного отбора и сравнительно-критического их анализа.
Практическую значимость диссертации определяют содержащиеся в ней фактические и оценочные данные, которые могут найти применение в процессе научной разработки проблем региональной и общенациональной политической истории, в лекционных спецкурсах, в краеведческих ис-следованиях и т.д.
Структура текста отражает специфику изучаемой темы, целевые и методологические ориентиры исследования. Работа состоит из двух ча-стей, соответственно раскрывающих региональный и общенациональный аспекты темы. Первая часть включает введение, главы I, II, и III. В основ-ном она посвящена сибирской региональной проблематике. Во второй части диссертации, которая включает в себя главы IV, V, VI, заключение,
16
библиографический список источникови литературы. Здесь главным образом рассматриваются проблемы всероссийской значимости. Основной объем диссертации размещается на 404 страницах.
Во введении обосновываются научная значимость и актуальность изучаемой темы, уточняются степень и уровень историографической изу-ченности проблем, определяются объект и хронологические рамки ис-следования, формулируются цель и задачи работы, мотивируется выбор методологических ориентиров диссертации, дается общая характеристика источников, устанавливаются новизна и практическая ценность итоговых результатов исследования.
В первой главе —: «Сибирь как национально-региональный фактор идеологической трансформации М.А. Бакунина в эпоху «оттепели» — выявляются отечественные корни и прототипы антитоталитаристской на-роднической тенденции в социальной философии мыслителя. Подчерки-вается, что и по смыслу, и даже по форме она не похожа на пресловутые «анархические идеи», генезис которых исследователи-марксисты сводят к примитивному заимствованию у Прудона, Штирнера и других западно-европейских философов. Превентивная критика тоталитарной составляю-щей всех перечисленных выше докгринявляется в данном случае результатом индуктивно-диалектического осмысления фактов реальной отечественной и мировой действительности. Антитоталитаризм — наиболее важная парадигма социальной философии народничества, представляющая собой самодостаточную альтернативу всем разновидностям государственниче-ства (этатизма). Причем у нее весьма глубокие традиционные корни в российской «почве».
Наиболее существенным фактором эволюции мыслителя на переломе 1850-1860-х гг. в данном направлении была, по-видимому, все-таки наци-ональная действительность. Без доминирующего воздействия с ее стороны вряд ли бы мог политически состояться ведущий лидер-основатель народ-ничества. Собственно лишь с учетом вышеназванной специфики можно по-нять и оценить значение этого периода его биографии. Поэтому особый интерес представляют годы жизни М.А. Бакунина в.Томской губернии (апрель 1857 — март 1859 гг.). Здесь он специально изучал особый статус мастеровых и приписных крестьян Алтая. Так, уровень эксплуатации в этом частновладельческом крепостническом хозяйстве государя-императора, по его наблюдениям, оказался беспрецедентным (на целый порядок выше, чем в любом из помещичьих имений европейской России). На территорию подсистемы, управлявшейся Кабинетом, не распространялась юрисдикция общеимперского законодательства. Здесь действовали «горные уставы», особая «горная полиция» и специальные «военно-судные комиссии». Фактически постоянно Алтайский округ пребывал в ситуации военно-чрезвычайного положения. Благоприятную среду для злоупотреблений и наживы горнозаводского начальства обеспечивала бесперебойно функционировавшая система карательных полицейских учреждений. Именно на территории русского Алтая в XVIII-XIX вв. по максимуму была в свое время реализована идея имперской опричнины. Если внимательнее взглянуть на систему «кабинетского» хозяйства, то при желании здесь можно выявить прототипы каторжного ГУЛАГа, «коллективизации», «продразверстки,» «частей особого назначения» и других системных устоев имперской государственности коммунистического образца. Политологическое осмысление данных реа-лий, по всей видимости, главным образом и вызвало форсированную эволюцию великого русского мыслителя на переломе 1850-1860-х гг. в сторону радикального демократического антитоталитаризма.
На переломном рубеже 1850-1860-х гг. ситуация в крае была, действительно, весьма напряженной. Алтайский горный округ превращался в своеобразный эпицентр противоречий, характерных для всей имперской системы казенного и частновладельческого крепостничества, и, соответственно, в один из самых крупных очагов антикрепостнического протеста в России.
В целом же русским крестьянам Алтая, как и повсюду в России 50-60 гг. XIX в., были присуши пассивные формы социального сопротивления: массовый отказ выполнять повинности в пользу собственника и государства, неуплата подушной подати, самовольная беспаспортная смена жительства и т.п. Именно с этим социальным движением была связана идеологическая деятельность так называемых бегунов («странников»). По сосредоточению старообрядцев различных толков (согласий) край занимал тогда одно из первых мест и в Сибири, и во всей России. Повышенный интерес к Алтаю со стороны М.А. Бакунина объясняется и высокой концентрацией староверческого населения. Проблема социогенетической связи народнического бунтарства и радикального русского староверия определенно имеет самостоятельное научное значение. В литературе до сих пор не раскрыта сущность влияния старообрядческой мысли на идеологию русских мыслителей-народников. Между тем народничество и староверчество, сопротивляясь тоталитарным тенденциям российского политического процесса, сходятся в своем последовательном отторжении имперской государственности.
Сравнительный политологический анализ имеющихся источников подтверждает факт прямой ассимиляции М.А. Бакуниным основных тезисов наиболее радикального из согласий сибирского староверия-странничества (бегунов). Как и народные бунтари, русский мыслитель отрицал тоталитарную «казенщину» с ее основополагающим негативистским принципом «государство — все, а общество — ничто!» Системе государственного крепостничества он противопоставлял позитивный «общенародный идеал», основанный на принципах самоорганизации, демократического федерализма и свободного социализма.
В процессе усвоения политической философии русско-сибирского староверческого протестантизма он заимствовал от бе^нов-староверов идею «подполья» как средства борьбы против крепостнического режима. Так, в «Нравственно-политическом обозрении за 1862 г.», составленном по рапортам секретных агентов имперской политической полиции (Ш Отделения), прямо указывается на М.А. Бакунина как автора проекта «русской социально-революционной организации». Причем она основывалась на тех же самых принципах конспирации, федерализма и демократической выборности, что и «партия бегунов» (термин А.П. Щапова). Данная конфессия имела широко разветвленную систему нелегальных опорных пунктов по всей российской периферии. В своих попытках ее «выкорчевать» имперская власть была почти бессильна. Неудивительно, что конспиративная технология странствующих проповедников этой «анархической ереси» вошла в первоочередной список «элементов», которые позаимствовал у народа Великий Бунтовщик.
Социологические заготовки данного периода составили базовую основу его новой программы «Народного дела», сформулированной в цикле агитационных публикаций и писем 1862-1863 гг. В ней сконцентрирован разнообразный опыт, накопленный Бакуниным за предшествующие годы. В течение так называемого «сибирского» периода ему удалось преодолеть крайние стороны западничества эпохи политического романтизма 1840-х гг. Главный смысл программы «Народного дела» состоит в органичном соединении двух ключевых социально-философских категорий: «свободы», в ее западном, общеевропейском смысле и традиционной «самобытности», ин-терпретируемой с демократических позиций. Господствующей системе М.А. Бакунин противопоставляет в качестве альтернативы самобытный проект «земской реставрации». Взамен империи должна воссоздаваться политическая система подлинного народовластия. Ключевой радикально-демократический компонент программы — это идея общественной нацио-нализации основного природного богатства страны. Данная мера предполагает, во-первых, уничтожение государственной монопольной собственности на землю и, во-вторых, аграрный переворот по нормативной схеме «вся земля — всему народу». Наконец, важное место в его программе занимает система самоуправления, которое необходимо русскому народу «для того, чтобы свобода стала для него действительностью». Идеология «Народного дела» достаточно универсальна. М.А. Бакуниным учтены политические, социальные и другие условия, необходимые для восстановления утраченной в имперский период отечественной истории «симметрии» во взаимоотношениях народа со своим государством.
Мифический его «анархизм» является, в действительности, радикаль-ной идеологией русского освобожденчества. Превентивные антитоталита-ристские («анархистские») идеи можно, кстати, обнаружить в литератур-ном наследии многих отечественных философов и публицистов. Но вместе с тем антитоталитаризм Бакунина намного радикальнее родственных ему политических учений. Ближе всего к нему ПА. Кропоткин и А.П. Щапов. И это совпадение не является случайным. Они также испытали на себе влияние «сибирского фактора», т.е. соответствующих пассионарных на-строений, запечатленных в менталитете самого русского этноса.
Вторая глава — «У истоков русского демократического регионализма 1850-1860-х гг.» — в основном посвящена проблеме политических взаимоотношений М.А. Бакунина с молодыми участниками движения так называемых областников (Г.Н. Потаниным, С.С. Шашковым, Н.С. Щукиным, Н.И. Ушаровым и др.). Констатируя факт его близкого знакомства с Г.Н. Потаниным и другими сибирскими демократами-разночинцами, отечественная историография все-таки принижает политический смысл этих контактов. Хотя сам Потанин, к примеру, оценивал свои отношения с Бакуниным как нравственно-идеологическую привязанность «пламенно преданного ученика к учителю». .Достаточно выразительным является и аналогичное свидетельство М.А. Бакунина, которое содержится в редко цитируемом его письме к издателям «Колокола» 1865 г. Доку ментально подтверждается это и материалами III Отделения.
На примере будущего лидера сибирских демократов раскрывается ведущая роль М.А. Бакунин в формировании программно-идеологических установок раннего областничества. За время контактов (осень 1858 — зима 1859 гг.) он ретранслировал через Потанина важную мысль о том, что русский народ в Сибири, как и в центре империи, также не свободен от крепостничества. В своих <<ученических>> статьях и переписке 1860-1862 гг. молодой публицист добросовестно воспроизводит эту и многие другие ключевые идеи первого наставника. От Бакунина была у наследована самая существенная парадигма раннего областничества — тезис о будущем стратегическом перемещении государственного общенационального центра ввосточныерегионы России. Все это — результат органичного усвоения Г.Н. Потаниным и другими первыми демократами-сибиряками антитоталитаристской социальной философии своего первого Учителя. Не один только ПН. Потанин был направлен Бакуниным на учебу в Петербург с определенным расчетом. В этом смысле заслуживают внимания Ч.Ч. Валиха-нов, Ф.Н. Усов, А.Д. Шай-танов, А.П. Нестеров, Е.Я. Колосов и другие офицеры Сибирского казачьего войска.
Характерно, что политическая биография некоторых сибирских его последователей тесно связана была с Казанью, одним из региональных центров формирующегося в конце 1850 — начале 1860-х гг. народниче-ского движения. Инициативная роль М.А. Бакунина в создании, а также последующей деятельности казанской подпольной организации представ-ляется бесспорной. В документах следствия по делу о «заговоре» 1863 г. фигурирует множество лиц, в идеологическом и политическом отношениях тесно связанных с ним (Н.И. Иваницкий, И.В. Кеневич, И.Е. Мехеда, И.Д. Михеев,М.А. Чернякидр.).Изповолжскогоокружногоотделаранне-народнической «Земли и Воли» тянутся запутанные нити к целому вееру конспиративных структур: начиная отмосковской «Библиотеки казанских(!) студентов» и заканчивая так называемым центральным комитетом в Петербурге. При этом базовое ядро, являвшееся прототипом нелегально действующей партии молодых русских демократов, было впервые создано в периферийных регионах России (конкретно, в Сибири). Данный вывод находит подтверждение в документальных источниках.
Следовательно, в распространении лозунгов раннего народничества на межрегиональном общерусском уровне далеко не последнюю роль играли разночинцы-сибиряки. Например, во время так называемой студенческой революции 1861 г. в Петербурге Г.Н. Потанин был самым настоящим зачинщиком волнений. Об этом свидетельствует, во-первых, его изоляция после ареста от других студентов-бунтарей в отдельном каземате. Во-вторых, лично против Потанина следственной комиссией было выдвинуто обвинение «в крайней дерзости против полиции, в возбуждении толпы к неповиновению и в подстрекательстве к беспорядкам» В идейном смысле Г.Н. Потанин и многие другие общественные деятели так называемого областнического направления, действительно, являлись «апостолами», т.е. истинными последователями «пророка социальной революции».Поэтому, на мой взгляд, можно считать доказанным, что «хождение в Сибирь» начала 1860-х гг. и последующая просветительская деятельность областников являются региональной разновидностью и даже прототипом аналогичного всероссийского движения. В этом смысле областники были самыми последовательными «апостолами» М.А. Бакунина — выдающегося теоретика отечественного и мирового демократического федерализма.
В третьей главе — «Политический альянс МЛ. Бакунина и Н.Н. Му-равьева-Амурского на переломе 1850-1860-хгп» — раскрываются мотивы и смысл сотрудничества двух выдающихся исторических деятелей России. По мнению автора диссертации, взаимное их сближение обуславливалось не столько родством, сколько совпадением политических интересов. Адми-нистрация Муравьева-Амурского являлась в то время, как хорошо понимал Бакунин, самой влиятельной реформаторской силой. Данную оценку подтверждают другие современники (М.И. Венюков, И,А. Гончаров, П.А. Кропоткин, В.Д. Скарятин и др.), а также некоторые отечественные исследователи (П.И. Кабанов, А.И. Алексеев, Н.П. Матханова и др.). Не случайно в роли консультантов и советников этого необыкновенного генерал-губернатора перебывала целая группа видных участников русского освобожден-ческого движения (М.А. Бакунин, Г.С. Батеньков, М.А. Бестужев, Д.И. За-валишин,М.В. Петрашевский,Н.А. Спешневидр.).Такоесотрудничество с «государственными преступниками» влияло соответствующим образом на его политику.
Четко выраженную антикрепостническую и реформаторскую направ-ленность курса Н.Н. Муравьева и поддерживал М.А. Бакунин, акцентируя близость его позиций к идеологии дворянского освобожденческого движе-ния. Эта идейно-социальная общность создавала реальную основу для по-литического альянса. По свидетельству очевидцев, М.А. Бакунин считался «одним из доверенных лиц Генерал-губернатора», «тайным советником», имел на него «могучее влияние». Свои надежды и планы он связывал с политической деятельностью «красного» генерал-губернатора, с его ре-форматорскими замыслами, а также с попытками их осуществления на ре-гиональном уровне. По верной оценке современного исследователя, ге-нерал-губернатор выступал за развитие в России и в регионе индустриаль-но-рыночного капитализма. Неудивительно, что М.А. Бакунин считал его настоящим революционером. Такую направленность отчетливо демонст-рирует его противоборство с высшими чиновниками императорского Ка-бинета. Н.Н. Муравьев очень хорошо понимал, что данное ведомство «из желания сохранить старую систему управления и власть над горнорабочими также, как и на Алтае, смотрит недоброжелательно на введение свободного труда, делающего совершенный переворот в понятиях и действиях». Собственно лишь после соответствующего давления со стороны Бакунина, издатели «Колокола» про-демонстрировали в конце 1860 г. солидарность с реформаторской политикой Н.Н. Муравьева.
Политический смысл альянса Бакунин-Муравьев далеко не исчерпывается региональным его аспектом. В перспективе этот союз был сориентирован на реализацию задач общерусского масштаба. Имеющиеся источники подтверждают, что Бакунин в расчете на сотрудничество со стороны Муравьева-Амурского теоретически прорабатывал один из возможных вариантов развертывания общерусского освобожденческого процесса. Самодостаточной для разрешения основных противоречий национальной жизни М. А. Бакунин считал и так называемую дворянско-буржуазную революцию «образованных классов», которая бы могла возобновить и осуществить модернизованную декабристскую программу (вариант «Пестель», а точнее «Муравьев»).
Модернизованный вариант плана декабристов и предполагал выдвижение Н.Н. Муравьева-Амурского пароль «спасителя России» Авторитарно-либеральный политический лидер — «новый Пестель» — мог бы, по замыслу, интегрировать и возглавить русскую элиту, сводя различные оттенки ее идеологических пристрастий к общему знаменателю. Публично декларируемой целью такого политического союза («альянса», или, по-русски, «общего дела») должна была стать борьба за созыв Земского Собора, обладающего законодательными и учредительными правами.
ВразрабатывавшейсяМ.А. Бакуниным на переломе 1850-1860-х гг. ва-риативной теоретической модели освобожденческого процесса роль социального инициатора отводилась той просвещенной дворянской молодежи, которая могла бы сгруппироваться в общерусском масштабе вокруг авторитетного лидера. Подразумевается уже не столько вышеназванная группировка сотрудников региональной администрации, сколько все новое поко: ление российской управленческой и военной элиты, успевшее вырасти за годы «оттепели». Ведь именно из его столичного слоя рекрутировались кадры муравьевской команды. Собственно поэтому в дворянской молодежи Бакунин усматривал новаторскую общественную силу, способную реставрировать и осуществить замыслы декабристов на данном витке отечественной истории. Данными конкретными причинами, на мой взгляд, а вовсе не мифическими «увлечениями», объясняется необычная настойчивость, с которой на изломе «оттепели» М.А. Бакунин оказывал поддержку Мура-вьеву-Амурскому. Более того, он рассчитывал предотвратить уход в поли-тическое небытие своего подзащитного. Однако решить эту сверхзадачу Бакунин оказался не в состоянии. Слишком влиятельными были закулис-ные противники.
В четвертой главе — «М.А. Бакунин и дворянский либерализм эпохи «оттепели» (1857-1862 гг.)» — освещается политический смысл диалога, который пытался вести сибирский изгнанник с видными деятелями дво-рянского общественного движения. На это у него имелись серьезные причины. В России на переломе 1850-1860-х гг. зарождалась достаточно влиятельная «либеральная партия», к которой относили «всех противостоящих крепостничеству и реакции, всех сторонников прогресса и оппозиционно-демократических взглядов». Была и определенная субъективная основа для солидарных действий всех трех действующих группировок: радикально-демократической, умеренно-центристской и либерально-консервативной. Именно с этой целью М.А. Бакунин разрабатывал свой компромиссный интегральный проект. Тем более, что он имел прямое отношение к генезису социальной философии раннего либерализма, когда «в тридцатых годах, увлеченный гегельянизмом, сам участвовал в этом грехе». Уже тогда он попытался предложить русскому обществу парадигму взаимного «примирения» и «согласия» (консолидации) всех субъектов национального политического процесса. Поэтому нет ничего странного в том, что на рубеже 1850-1860-х гг. он вдруг вспомнил об идейном родстве. Либералам консервативной ориентации в его планах отводилась ниша справа. Предполагалось, по-видимому, что всероссийское освобожденческое движение будет непрерывно развиваться, углубляться и расширяться по аналогии с общеевропейскими тенденциями. В этом русле Бакунин и отводит соот-ветствующее место либеральному течению, признавая за ним относительно позитивную роль.
Располагая в Сибири ограниченными личными возможностями, М. А. Бакунин и здесь умел находить перспективных представителей либеральной интеллигенции. Так было, например, с П.П. Лялиным, который познакомился и сблизился с ним в Томске. Позже он стал активным участником движения «мирских посредников» в Харьковской губернии. В период подготовки отмены крепостного права в России. Лялин занимал достаточно решительную позицию, близкую к политической и экономической платформе тверских левых-либералов. Уже с 1858 г. Лялин оказался под негласным полицейским надзором, а его письма перлюстрировались соответствующей спецслужбой. Конспиративную переписку с Лялиным Бакунин поддерживал напротяжении последующих лет, проведенных им в Сибири. Их многолетняя связь не ограничивалась только перепиской. Контакты с Бакуниным стали для III Отделения поводом к аресту П.П. Лялина осенью 1862 г. Достаточно интересной была политическая судьба другого ба-кунинского «крестника» по общественному движению 1860-х гг. — Н. А. де Траверсе. Раскрытая жандармскими агентами линия их связи, безусловно, восходит к сибирским контактам 1857 г. Известный русский публицист 1860-1870-х гг. В.Д. Скарятин реально был задействован в публичной защите графа Амурского от нападок со стороны высокопоставленных недоброжелателей. Пример П.П. Лялина, В.Д..Скарятина и Н.А. де Траверсе наглядно показывает, каким образом в сравнительно короткое время из не очень-то политизированных интелли-гентных дворян-чиновников под влиянием бакунинской агитационной «школы» формировались достаточно активные общественные деятели. По максимуму его статусная роль проявлялась в движении радикально-либерального меньшинства дворянских общественных деятелей Тверской губернии. Через своих младших братьев М.А. Бакунин влиял на представителей активного крыла в русском оппозиционном движении 1850-1860-х гг. (A.M. Унковский, А.И. Европеус, А.П. Безобразов, А.В. Дружинин, М,Е. Салтыков и др.).
Некоторые авторы упоминают, конечно, в своих работах о предприни-мавшихсяМ.А. Бакуниным попыткахвозобновить утраченные связи с наиболее влиятельными деятелями российского либерального движения. Но, как правило, глубокий смысл этих его усилий сводится к узко понятой проблеме освобождения из ссылки с помощью Н.Н. Муравьева-Амурского. Однако сохранившиеся фрагменты писем М.А. Бакунина к Анненкову и Каткову не содержат никаких мотивированных оснований для такого вывода. Н.Н. Муравьев-Амурский упоминается в письмах лишь в связи с его ходатайствами об официальном разрешении Бакунину выехать из Сибири в центр империи.
Вышеперечисленные факты, свидетельствующие о связях Бакунина с деятелями либерального общественного движения 1850-1860-х гг., прояс-няют политические мотивы его обращений из Сибири к «старичкам», вы-шедшим, как и он сам, из московского философского клуба (П.В. Аннен-ков, В.П. Боткин, К.Д. Кавелин, М.Н. Катков и др.). В рассматриваемый период М.А. Бакунин уже осознавал, что пока русская интеллектуальная элита остается расколотой на соперничающие между собой малочисленные общественные группировки, до той поры в абсолютном выигрыше будет всевластная верхушка имперской бюрократии с ее коронованным лидером во главе. Проблема выявления документальных следов его интенсивного поиска на рубеже 1850-1860-х гг. каналов связи со столичными знаменитостями осложнена тем, что большинство писем с той и другой стороны уничтожалось адресатами сразу же после прочтения. Ключевой фигурой в списке старых друзей сибирского изгнанника являетсяН.А. Мель-гунов. Имеющиеся фактические данные указывают на него как возможного главного посредника в тайной пересылке корреспонденции М.А. Бакунина за границу. В этот период он часто выезжал за рубеж, поддерживая там связи одновременно как с А.И. Герценом, так и с семейством Рейхелей (Адольфом, Марией и Матильдой) — друзьями сибирского изгнанника.
При посредничестве Мельгунова, что вероятнее всего, М.А. Бакунин пытался из Сибири наладить переписку и с либералами-«славянофилами» (И.С. Аксаковым, А.И. Кошелевым и др.). Его политические позиции тех лет во многом, кстати говоря, сближались с почвеннической программой «Земского дела», разрабатывавшейся идеологами данной группировки. Конкретным результатом «примирительной» общественной деятельности Н. А. Мельгунова, по-видимому, являлась нашумевшая акция солидарности 1858 г. в защиту московского цензора Н.Ф. Крузе. В ней впервые приняли активное участие и «западники», и «славянофилы». Русские либералы явно почувствовали и осознали реальность угрозы возвращения Александра II к политике своего «незабвенного родителя» — Николая I. Примечательно, что самое активное участие во всей этой акции принимал издатель «Русского вестника», будущий «идеолог пореформенного самодержавия» М.Н. Катков. Это знаменательное событие, полагаю, явилось поводом к незамедлительному обращению Бакунина из далекого Томска к своему старому знакомому. К началу 1859 г. относится первая из многократных его попыток закрепить перспек-тивную либеральную ориентацию Каткова. Причем редактор-издатель «Русского вестника» отреагировал вполне адекватно.
В письме к М.Н. Каткову от 21 января 1859 г. М.А. Бакунин не жалел весьма лестных слов. Но тогдашняя позиция шефа-редактора московского журнала заслуживала похвалы. Вплоть до 1860 г. он «поддерживал критические выступления передовой журналистики, а в ряде случаев был инициатором коллективных протестов против действия властей, публично осуждал доносительство в литературе». Поэтому напрасно многие биографы Бакунина утверждают, что его обращения из Сибири кредактору «Русского вестника» (по весьма сомнительной аналогии с А.И. Герценом) будто бы неоспоримо свидетельствуют о наличии у него в конце 1850-х гг. пресловутых «либеральных колебаний». В данном случае безосновательно, на мой взгляд, отождествляется поддержка конструктивной позиции Каткова с собственной идеологией М. А. Бакунина. Последняя, как выше мной уже не раз отмечалось, была намного радикальнее любой разновидности отечественного либерализма. Но социально-мировоззренческие истоки обоих направлений все-таки были общими, что создавало необходимые условия для сближения их друг с другом в гипотетическом альянсе «друзей свободы», к которому и стремился Бакунин. Собственно ради этого М.А. Бакунин обращался к Каткову и ко всем другим старым товарищам. На переломе 1859-1860 гг. от политической воли дворянского просвещенного меньшинства России зависело, действительно, многое. В 1859-1861 гг. М.А. Бакунин и М.Н. Катков уже действовали не изолированно и не сами по себе. Они персонифицировали хотя и не совпадающие, но близкие поначалу тенден-ции в русском общественном (дворянском по преимуществу) движении. Что же касается известных персональных противоречий между Катковым и Бакуниным, то появились они несколько позже. Открытый и острый кон-фликт между ними возник только в 1862-1863 гг. В рамках же реальной политической ситуации 1859-1861 гг. М.А. Бакунин пытался вести дис-куссию не с противником, а со старым товарищем по русскому обществен-ному движению.
Целью его «дипломатической обработки» являлась, между прочим, дальнейшая политизация лидера московских либералов. М.Н. Катков лишь начинала 1858-1859 гг. переходить от «слова», т.е. публицистики, собственно к «делу» — реальному активномуучастиювполитическомпроцессе. М.А. Бакунин подталкивал его именно в эту сторону. «Вы призваны быть политическимдеятелем, — убеждал он Каткова, — ...пишитеменеедля себя, а более для публики». Рассчитывая на будущее сотрудничество с Катковым и другими московскими либералами, Бакунин как бы заранее определял круг задач национального характера, для решения которых нужны согласованные действия всех наличных общественных группировок. Это, во-первых, освобождение («эмансипация») крестьян с землей, а, во-вторых, создание необходимых условий для «политического самоуправления» русского общества на основе «принципа личной и социальной свободы». Характерно, что уже в первом агитационном послании редактору «Рус-ского вестника» от 21 января 1859 г. М.А. Бакунин заявляет о солидарно-сти с программой либералов-западников (М.Н. Катков, А.В. Дружинин, И.В. Вернадский, Б.Н. Чичерин и др.). Все они выступали тогда в печати с критикой поземельной крестьянской общины как одного из важнейших «устоев» крепостничества. Вместе с ними Бакунин отстаивал «право чис-той и безусловной собственности как краеугольный камень высшего блага и достоинства в мире: свободы». В наиважнейшем из всех «русских вопро-сов» М.А. Бакунин, действительно, идеологически был ближе к либералам, нежели к тогдашним «социалистам» и «коммунистам» (А.И. Герцену, Н.Г. Чернышевскому и др.). Рассчитывая на компромиссное объединение всех общественных сил России, являясь дальновидным политиком, он пытался выделить интегральную основу для будущего согласия («альянса») и последующих солидарных действий. На реализацию этой цели, думаю, и был ориентирован его диалог с лидерами так называемого фрондирую-щего крупно-поместного дворянства. В данном конкретном случае — с М.Н. Катковым. В его лице не без оснований М.А. Бакунин видел по-тенциального лидера той самой формирующейся «либеральной партии», о которой сообщают многие современники. Но чтобы эта эфемерная общ-ность смогла превратиться в деятельную политическую силу, нужна была соответствующая организационная структура. Полагаю, что как раз с его подачи в первые месяцы 1862 г. в Петербурге и Москве начинался процесс, целью которого являлось создание такого политического объединения под легальной вывеской «литературного союза» («литературного общества», в другом варианте). В причастности Бакунина к этой, явно либералистской инициативе можно не сомневаться. Подобный опыт у него к тому времени был. Так, в 1842 г., проживая в Дрездене, М.А. Бакунин и П.А. Бакунин участвовали в организационном строительстве аналогичной протопартий-ной структуры. По данным Стеклова, их имена оказались в списке учредителей «литературного общества», которое действовало в качестве «центра дрезденской либе-ральной интеллигенции». Данная идея возобновлялась Бакуниным уже применительно к России для реализации в момент идентичного кризисного перелома 1850-1860-х гг.
Осуществление этого плана в полном объеме могло .бы, по-видимому, вывести русское общество на качественно более высокий уровень гражданской зрелости. Но, к сожалению, идея не получила достаточной поддержки со стороны общественных деятелей возглавлявшейся М.Н. Катковым консервативно-либеральной московской группировки. В самый критический момент отечественной истории XIX в. издатель «Русского вестника», говоря словами П.Д. Боборыкина, «круто повернул фронт в национально-государственном духе». Из англомана и западника он как-то неожиданно для многих современников трансформировался в рьяного защитника фундаментальных «устоев» традиционной имперской системы. Уже вслед за ним и многие другие представители дворянского либерализма стали менять свою идеологическую окраску. Подобный драматический исход событий в России М.А. Бакунин и пытался своевременно предотвратить.
Вдетой главе — «Проект «Великорусса»: автор и участники (к исто-риографии проблемы)» — устанавливается инициативная причастность М. А. Бакунина к распространению в столице и других городах России сери-ала так называемых прокламаций 1861 г. («Великорусе», «К народу» и др.). Научная значимость современной расшифровки этого запутанного сюжета представляется существенной. Как верно замечает исследователь, «речь идет об одной из центральных, узловых проблем истории революционного движения и первого демократического подъема в России». Причем инициатор этой акции до настоящего времени остается неизвестным. Тупиковая ситуация, сложившаяся в историографии вокруг этого вопроса, обусловлена рядом ошибочных исходных посылок. Во-первых, это немотивированное предположение об однозначно революционном характере загадочного комитета, издававшего листки «Великорусса». Во-вторых, без достаточных фактических оснований автором проекта считается Н. Г. Чернышевский. Наконец, в-третьих, полностью игнорируются замыслы и действия реального наставника первых радикальных демократов России, хотя в сравнении с популярным публицистом Бакунин как раз имел соответствующий опыт. Само название листков 1861 г. со всей определенностью указывает на подлинного инициатора кампании. В агитационной лексике М. А. Бакунина для самоидентификации национального сообществав качестве приоритетных понятий использовались термины «Великоруссия» и «великорусе» (а не «великоросс). Характерно, что синхронное появление «прокламаций» и в Лондоне, и в Петербурге совпадает с финалом сибирской одиссеи «ве-ликого конспиратора». Первое воззвание к «друзьям свободы» и «друзьям народа» распространялось в тот самый момент, когда он уже был вне досягаемости жандармского ведомства. В высших правитель-ственных инстанциях именно опять же не кто иной, как М,А. Бакунин счи-тался вдохновителем и координатором «прокламационной кампании». С учетом вышеперечисленных обстоятельств и удалось найти в архивном фонде бывшего начальника III Отделения В. А. Долгорукова рукописный вариант «Велико-русса-1» и сопутствующие материалы, с помощью которых (по псевдониму «Элизар») устанавливается авторская принадлежность этого документа М.А. Бакунину. Выявлены и другие фактические данные, свидетельствующие о реальном существовании политических связей между Бакуниным и другими участниками проекта. Листки «Великорусса», п& признанию. Долгорукова, «произвели действительный вред и возбудили подражания, как видно по неоднократному появлению новых воззваний». Причем подлинный автор этого проекта руководству имперской тайной полиции, был хорошо из-вестен. Характерно, что после ареста Н.Г. Чернышевскому в следственной комиссии ни разу не задавали никаких вопросов по поводу его предполагаемого участия в вышеупомянутой акции.
Распространение в 1861 г. цикла первых агитационных листков явля-лось частью плана строительства общенациональной политической организации молодых демократов-конституционалистов («партии Земской думы»). Следует отметить, что ранний демократический конституционализм начала 1860-х гг., по верной оценке русских историков (Н.И. Иорданского, А.А. Корнилова, С.Г. Сватикова и др.), с республиканской социалистической идеологией так называемых разночинцев «Современника» никак не соотносится. В идейно-социальном смысле данная программа ближе всего к платформе «Колокола», с которой и был политически солидарен в то время М.А. Бакунин. Именно он являлся горячим сторонником временного тактического альянса («Общего дела») всех патриотических сил русского, общества, заин-тересованных в кардинальной развязке ситуационного кризиса на основе взаимного примирения и согласия. Такая общественная консолидация была необходима для будущей «замены царского правительства правительством образованных классов нации». Объединить все наличные группировки русского общественного движения могло бы, по мысли автора листка, «возможно-полное и разумное осуществление идеи права», т.е. конституционализм. Отвечая на вопрос «с чего начать?», опытный политик дает конкретные рекомендации.«... Просвещенные люди должны громко сказать правительству: требуем таких-то и таких-то вещей, — подсказывал он участникам проекта, — мы хотим замены их такими-то и такими-то». Если подобный ультиматум предъявят полномочные пред-ставители русской элиты, «требование будет исполнено». Волевыми уси-лиями лучшей части дворянства М. А. Бакунин призывал довести затянув-шуюся «европеизацию» России до логического конца — действительно реформаторской перестройки всей национальной общественно-государст-венной системы. По его же прогнозу, с «коренным переворотом» следует поторопиться, так как угроза правительственного «терроризма» нарастает. М.А. Бакунин учитывал относительно благоприятную политическую конъюнктуру, сложившуюся в стране. Она была связана с запланированной официальной кампанией празднования так называемого «тысячелетия России» (862-1862 гг.). Хронологически данный момент соотносится с периодом активного участия Бакунина в агитационно-пропагандистской деятельности Вольной русской типографии. Кэтому же времени относятся его зарубежные контакты и конспиративная переписка с- наиболее известным для исследователей участником проекта «Великору-се» В.Ф. Лугининым. Они обсуждали тогда кандидатуру И.С. Тургенева как вероятного руководителя акции по сбору подписей для конституционного адреса императору Александру II с требованием о созыве всероссийского Земского собора. В отличие от Лугинина и других молодых демократов, М.А. Бакунин не поддерживал выдвинутого ими кандидата. Поскольку «адрес имеет цель политическую», постольку координатором кампании должен быть реальный политик, притом хорошо известный в России, с громкой фамилией. Для него самого выбор замыкался на узком слое реформаторски настроенных государственных деятелей, более подготовленных к такой роли. Оптимальный вариант решения проблемы общенационального лидера М.А. Бакунин связывал вначале с Н.Н. Муравьевым-Амурским. Но по ряду причин этот политик не мог на данном этапе возглавить движение. По-видимому, он и предложил кандидатуру князя А.А. Суворова-Рымникского. В качестве яркой знаковой фигуры («знамени») он должен был заместить графа Муравьева-Амурского в роли «спасителя» России от крепостнического режима. В любом случае идея прямого выхода земцев-конституционали-стов на Зимний дворец через политических посредников из близкого ок-ружения императора принадлежала, бесспорно, М.А. Бакунину. Допол-нительно об этом свидетельствуют его переговоры в Париже летом 1862 г. с князем Н.А. Орловым, личным другом Александра II и убежденным сто-ронником «реформы снизу».
Н.А. Котляревский, Н.И. Иорданский, А.А. Корнилов, С.Г. Сватиков и другие русские историки демократической ориентации с опорой на до-статочно широкую базу документальных данных установили, что «комитеты «Великорусса» 1861 г. — это временное политическое объединение кружков не революционно-радикального, а конституционного направления. В них участвовала дворянская образованная молодежь Петербурга и других российских городов. Данную ассоциацию Иорданский, например, относит к числу «первых тайных обществ конституционалистов». По определению исследователя, «Великорусе» являлся прототипом будущего «Союза Освобождения» и Конституционно-демократической партии «Народной свободы». Более того, дворянская социокультурная основа была характерной для про-граммных установок не одного только «Великорусса», но и «партии «Зем-ской Думы», атакже «Земли и Воли» начала 1860-х годов. Новые фактиче-ские материалы доказывают, что «великий конспиратор» был все-таки причастен к разработке программных установок «Великорусса». Удалось найти и свидетельства в пользу реально существовавшей связи между ним и молодыми демократами-конституционалистами.
По точной оценке А.И. Хоментовской, в проекте «Великорусе» предусматривалась радикализация конституционного движения. Автор плана доказывал романтически настроенным и малоопытным конституционалистам, что они «не далеко уйдут с Александром Николаевичем» В 1830-1840-е гг. он и сам пережил подобное увлечение политической романтикой! Установка на идеологическое просвещение молодой русской интеллигенции в точности соответствует его прогнозу о перманентном характере освобожденче-ского процесса в России. Для инструктивно-подготовительного обучения политических новобранцев, похоже, и был написан первый агитационный листок. «Этой лекции конспиративной техники, — подчеркивает Хомен-товская, — нельзяотказатьвзнанииусловиЙрусскойжизниивприноров-ленности к психологии поместного дворянства». Действительно, в листке «Великорусе-1» М.А. Бакунин ориентирует своих сторонников на более радикальный вариант ситуационной развязки. Подразумевался вынужден-ный переход к резервному плану так называемой «революции снизу », который предполагал уже перенос агитационной деятельности вглубь народных масс, Радикально-демократическую фракцию «Велико/русса», главной политической целью которой являлось учреждение в России системы подлинного народовластия («народного царства»), он рассматривал в качестве собственной общественной опоры в России.
Реальная ситуация в русском общественном движении начала 1860-х гг., по М. А. Бакунину, выглядит иначе, нежели в марксистской и постмар-ксист-ской литературе. Причем для руководящей роли так называемых разночинцев социальной ниши в контексте данной эпохи попросту нет. Соответствующее место занимает у него высший слой дворянской интеллигенции. Малочисленность демократов разночинского происхождения, их духовная привязанность к исходной политической культуре дворянского европеизированного меньшинства логически обусловили второстепенный, подчиненный статус данной группировки в освобожденческом движении начала 1860-х гг. В его воззваниях 1862 г. четко сформулирована и поставлена социальная сверхзадача для демократически мыслящей части русской элиты. «.. .В России, где большинство дворянства за старые и новые грехи обречено на верную гибель, — ориентирует Бакунин молодых романтиков-энтузиастов, — ...меньшинство должно слиться с народом, потеряться в народе, чтоб жить и действовать вместе с народом». Ставка делается в данном случае на обострение и закрепление в менталитете просвещенной дворянской молодежи знаменитой впоследствии моральной установки на «покаяние». Дворянский аристократический конституционализм, по определению М. А. Бакунина, это для России все же «нелепость», которая скоро изживет самое себя. Не случайно марксистская историография уклонялась от серьезного текстологического анализа программы «Народного дела». Так затушевывалась и скрывалась главная цель Бакунина 1862-1863 гг. — создание демократической народнической партии в России. Следовательно, впервые с таким призывом к новому поколению дворянской элиты М. А. Бакунин обратился в самом начале 1860-х, а не в середине 3870-х гг. Причем перед молодежью ставилась задача не бессмысленной «революционной пропаганды», а социологического изучения и диалектического усвоения интеллигенцией народных «созна-тельно-бессознательных» идеалов-архетипов. Благодаря его настойчивости в инструментарии русского общественного движения впервые появилась фундаментальная идея о безусловном приоритете народного самосознания. Данный тезис, по замыслу, должен был стать противовесом «кабинетному» рефлекторному доктринерству представителей идеологической элиты.
Выявляются и некие общие социогенетические признаки, которые позволяют, на мой взгляд, более-менее достоверно установить конкретные персоналии молодых политических деятелей начала 1860-х гг., задейство-ванных в реализации проекта «Великорусе». Во-первых, все они являлись участниками конституционного движения демократически настроенного меньшинства дворянской элиты; во-вторых, находились под идеологиче-ским воздействием со стороны лондонской «большой тройки» (Бакунин, Герцен, Огарев); и, наконец, в-третьих, были политически связаны с брать-ями Серно-Соловьевич, с Петербургом и Лицеем. Такой круг отечествен-ным исследователям давно известен. В первую очередь в него входили представители «молодой эмиграции», которые оказались за пределами России вследствие правительственных репрессий начала 1860-х гг. Пер-сональный состав участников организационного комитета'«Великорус-са» — «партии Земской Думы» — «Земли и Воли» частично устанавливается по списку участников «посполитой беседы» (Женева, 29 декабря 1864 г. — 6 января 1865 г.). На этом согласительном съезде, по данным Б.П. Козьмяна, присутствовали; В.Ф. Лугишш и А.А. Серно-Соловьевич, а также В.И. Бакст, М.С. Гулевйч, Н.И. Жуковский, В.О. Ковалевский, Л.И. Мечников,А.Ф. Сгуарт,С.А. Усов,Н.И. Утин,А.А. Черкесов,Л.П. Шел-гунова-Михаэлис и П.И. Якобий (Якоби). Помимо вышеперечисленных лиц деятельными участниками проекта были, по всей вероятности, А.П. Блюммер, Л.П. Блюммер,М.И. Михаилов, А.А. Мордвинов, Е.П. Михаэлис и некоторые другие известные по литературе «шестидесятники». Сюда же следует отнести группировку молодых офицеров, персоналии которых однозначно связываются лишь с «Землей и Волей» (С.Ф. Лугинин, Ю.Ф. Лугинйн, А.С. Корсаков, Н.В. Обручев, Н.Н. Обручев, В.А. Обручев, Н.П. Трубёц-коЙ, П.П. Трубецкой, Н.В. Соколов и др.). Понятно, что данным списком отнюдь не исчерпывается персональный состав существовавшей в 1861-1863 гг. «революционной организации». Автор и не ставит перед собой задачу полного выявления всех членов этого «тайного общества». Цель в данном случае другая: важно убедиться, что «разночинцы» в его составе не присутствуют. Даже Н.И. Утин, в действительности, принадлежал к привилегированному сословию (его отец — богатый в прошлом банкир-откупщик, разорившийся в результате народных «трезвенных бунтов» 1859 г.).
Таким образом, имеющиеся по проблеме документальные материалы доказывают научную несостоятельность прежней версии о разночинском персональном составе и «революционной» ориентации этой политической структуры. В действительности, она строилась совершенно по другой схеме и с расчетом на иной, компромиссный вариант общенационального осво-божденческого процесса. Тайный союз «друзей свободы» придерживался достаточно умеренных, конституционно-демократических установок. В нем участвовали главным образом представители молодого поколения дворянской интеллигенции, которых по многим причинам не устраивал правительственный вариант «реформы сверху». Альтернативной программной целью «Великорусса» — «партии Земской Думы» — первоначальной «Земли и Воли» 1860-х гг. являлась политическая реформа «снизу», т.е. структурное преобразование государственных институтов имперского режима в национальное правовое государство. Такая трансформация могла бы, по замыслу, осуществляться двояко: либо под агитационно-идеологическим прессингом со стороны общественности верховной властью добровольно (вариант «Романов»), либо самой русской элитой с опорой на так называемые «образованные классы» (вариант «Пестель» или, точнее, «Муравьев»). Поэтому проект был поддержан не только «справа», со стороны наиболее дальновидных государственных деятелей реформаторского направления, но частично и «слева», со стороны радикальных демократов-народников. Не случайно же, к примеру, в своих знаменитых «Письмах без адреса» Н.Г. Чернышевский демонстрирует политическую солидарность с программой «Великорусса». Публицист признавал, что дворянское меньшинство выражало в данном случае коренные интересы всей русской нации. Совсем по-другому к этой общественной инициативе отнеслись представители крепостнического большинства дворянской элиты, сановники из окружения императора Александра II и консервативно настроенные либералы-государственники.
В шестой главе — «М.А. Бакунин в иерархии персоналий отечест-венного демократического радикализма» — критически переоцениваются место и роль Великого бунтовщика в истории русского радикально-демо-кратического движения. Главным образом такая коррекция относится к фавориту отечественной историографии — А.И. Герцену. В особенности это касается начала 1860-х гг., когда Бакунин появился в Лондоне после бегства из ссылки с объемистым багажом новых идей и замыслов. Автор знаменитых мемуаров признает, что на сподвижников он влиял именно в радикальном духе. По донесениям секретных агентов III Отделения, М.А. Бакунин в этот период «с необузданной решимостью» добивался объединения всех демократических и оппозиционных сил России в конспиративную «социально-революционную организацию». Тем не менее А.И. Герцен преднамеренно делает акцент на «интернациональном» и «славянском» направлениях
34
агитационной деятельности Бакунина, замыкая тем самым его личную сферу влияния вне границ национального пространства. Себе издатель «Колокола» оставлял в качестве объекта «проповеди» русское общественное движение.
В действительности большинство тайных адресатов и корреспонден-тов М.А. Бакунина 1862 г. находилось в России. Здесь был главный центр притяжения его тогдашних идеологических и политических интересов. Так, среди множества писем, которые повез П.А. Ветошников из Лондона в Петербург и Москву в начале июля 1862 г., львиную долю (18 из 20-ти писем) составляла конспиративная переписка М.А. Бакунина. Причем не кто иной, как издатель «Колокола» из-за собственной оплошности фактически «сдал» курьера вместе со всей корреспонденцией жандармам. В результате правительство Александра II получило внешне благовидный повод к усилению репрессий против демократической оппозиции. За связь с «большой тройкой», т.е. с М.А. Бакуниным, А.И. Герценом и Н.П. Огаревым (именновтакой последовательности распределялась тогда их настоящая роль в общерусском освобожденческом движении!) были арестованы Н.А. Серно-Соловьевич, Н.Г. Чернышевский и другие общест-венные деятели. Степень вины издателя «Колокола» за трагический исход этих событий достаточно велика. В ретроспективе, искажая в своих мемуа-рах фактическую сторону сюжета, он попросту пытался уйти от ответст-венности за свою долю вины в случившейся трагедии. Противоречивых суждений о Бакунине периода 1860-х гг. в «Былом и думах» предостаточно. Благодаря Герцену в научном обороте до сих лор ис-пользуется недостоверный тезис о том, что пик «наибольшей активности» М.А. Бакунина якобы пришелся на 1870-1874-е гг.
Со строго научной, политологической точки зрения, «революцион-ным демократом» и даже полноценным радикалом А.И. Герцен никогда не был. Его собственная идеология едва ли могла выходить за рамки ли-, берализма особой, дворянской модификации. Правда, испытывая посто-янное идеологическое давление со стороны Бакунина, некоторое время Герцен эволюционировал в сторону радикализма. Данная тенденция от-четливо проявилась во время кампании солидарности с участниками на-ционального восстания в Польше 1863 г. Этот факт, в общем-то, хорошо известен, хотя ведущую роль Бакунина в «польском деле» большинство исследователей скрывают. Сам А.И. Герцен, кстати, рассматривал свое участие в этой акции как политическую ошибку. Приблизительно с конца 1863 г. между М.А. Бакуниным и А.И. Герценом усиливаются разногла-сия, подхлестнутые неудачами повстанческого движения в Польше.
35
Своеобразной вехой в процессе неуклонного идеологического отчуждения А.И. Герцена от русского демократического радикализма, ведущим представителем которого являлся М.А. Бакунин, стал рубеж 1864-1865 гг. Издатель «Колокола» попытался навязать радикалам собственное понимание сущности «великих реформ» 1861-1864 гг. Либеральная трактовка Герценом происходящих в России политических событий не воспринималась. Репрессии против известных представителей демократической интеллигенции (Н.Г. Чернышевского, М.И. Михайлова, Н.А. Серно-Соловьевича, П.В. Павлова, А.П. Щапова и др.), по наблюдениям современника, разрушали остатки веры в прогрессистский потенциал Александра II. В итоге, кризис политических отношений закончился полным взаимным разрывом.
Об этом же свидетельствовало, говоря словами Бакунина, возобновившееся в 1866 г. «кокетничанье» издателя «Колокола» со старыми «лысыми друзьями-изменниками». Но самым главным доказательством идеологического поворота Герцена в обратную сторону являлась его бессмысленная попытка уже в условиях «белого террора» снова морально воздействовать на императора Александра II публичными увещеваниями. Но к середине 1866 г. в России диалог и тем более примирение с режимом стали невозможными. По справедливому замечанию М. А. Бакунина, Герцен и Огарев сочинили фантастическую доктрину о том, что решение «социального вопроса» в России якобы возможно без предварительной ликвидации существующего режима. С его же точки зрения, данная теория практически не осуществима, так как «оба переворота идут рука об руку и, в сущности, составляют одно». Замечу особо, что данный оппортунистический «грех» Герцена и Огарева нередко без должных оснований переадресовывается их другу. Своих сподвиж-ников он убеждал в необходимости отказаться и от иллюзорной, «слепой веры» в общину. Пресловутый «общинный социализм», как считал Бакунин, содержит в себе опасность. Герцен и Огарев ошибаются, допуская теоретическую возможность позитивной эволюции «зародышей социализма» в России при условии сохранения важнейшей экономической основы государственного крепостничества. Радикальная постановка вопроса о крепостническом характере подчиненной государству патриархальной общины, безусловно, свидетельствует о качественно более высоком уровне теоретических позиций М. А. Бакунина по ключевой национальной проблеме в сравнении с А.И. Герценом, Н.П. Огаревыми другими сторонниками доктрины «русского социализма». Большинство молодых деятелей русской демократической эмиграции не поддерживало А.И. Герцена в его затянувшемся споре с М.А. Бакуниным. Лично знако-мый с обоими «революционерами», видный русский социолог-позитивист -36- Г.Н. Вырубов четко выделяет принципиальное несовпадение их тактики. Герцен, по его свидетельству, «рассуждал, облекая свои рассуждения в блестящую художественную форму». В то время как «Бакунин... основывал тайные общества, организовывал заговоры, вырабатывал планы революций». Тактика «вчерашнего дня», которой продолжал следовать в середине 1860-х гг. издатель «Колокола», у большинства русских эмигрантов-радикалов не нашла понимания. На этом фоне позиция Бакунина выглядела гораздо более привлекательной. Неудивительно, что Н.П. Огарев поддался влиянию нараставшего радикализма в России.
Отечественная историография десятилетиями разрабатывала миф о руководстве со стороны лондонского «революционного центра» или, вернее, тандема Герцен-Огарев созданием в России конспиративной организации. М А. Бакунин в этой схеме — «третийлишний».3ачастуюавторыотводят ему второстепенную роль «агента по связям с «Землей и Волей». Получат ется, что Бакунин должен,был выполнять поручения своих друзей. Однако революционный радикализм А.И., Герцена и Н.П. Огарева вымышлен официозной историографией. Главным средством превращения издателей «Колокола» в «революционеров» и «радикалов» являлась приписка несвойственных им замыслов и действий. Самая масштабная фальсификация связана с лично-стью Н.П. Огарева. Это ему приписывают исследоватвниг марксисты верь цикл конспиративных документов 1857-1862 гг. из «пражской коллекции», подлинным автором которых мог быть лишь М.А, Бакунин и никто другой. На это указывает его специализированный статус первого в отечественной истории профессионального революционера-практика, главного архитектора строительства политических партий, общественных союзов и объединений в России данного периода.
Из всех старых и новых русских друзей Бакунина Н.П. Огарев являлся в рассматриваемый период максимально близким к нему в политическом отношении. Нет никакой случайности в том, что именно в его личном архиве оказались вышеупомянутые записки. По имеющимся данным,М. А. Бакунин не однажды пересылал конспиративные документы лондонским друзьям с доверенными лицами. Так, Г.Н. Вырубов сообщает о рукописи «статутов обширного тайного общества», которую Бакунин попросил отвезти в Лондон.«... Я привез по поручению Бакунина его рукопись Герцену на рассмотрение, — вспоминал он, — тот только рукой махнул и заметил, что это чуть ли не десятая попытка Бакунина завербовать его в конспиративное предприятие». Есть и прямые свидетельства самого «великого конспиратора» на сей счет. Поэтому можно предполагать, что большинство конспиративных документов было передано Огареву на хранение М.А. Ба-
37
куниным накануне польского восстания приблизительно в конце 1862 — начале 1863 гг. Из контекста его писем того времени, адресованных младшему брату Сергею и Александру Гутри, следует, что Бакунин заранее планировал собственное участие в ожидаемой общенациональной революции. В начале декабря 1862 г. он уже готовил себя «на большую и последнюю минуту в России». По его прогнозу, начавшиеся с западной (польской) периферии народные волнения будут распространяться все далее и далее к востоку империи, дока не сольются с аналогичным всероссийским движением. Разрабатывавшийся им проект «военно-крестьянского восстания, идущего строем» и приписан Огареву. При этом игнорируется красноречивое свидетельство А.И. Герцена в пользу совсем другого автора данного проекта. «Бакунин верил в возможность военно-крестьянского восстания в России, — вспоминает он, — верили отчасти и мы, да верило и само правительство, как оказалось впоследствии рядом мер, статей по казенному заказу и казней по казенному произволу». Это и понятно. Наличие разработок подобного рода у М.А. Бакунина подтверждают некоторые из исследователей (Ю.М. Стеклов, Ф.Я. Полянский и др.). Во время сибирской ссылки 1857-1861 гг. он детально прорабатывал план регионально-национального восстания, которое должно было развертываться по известной схеме «от периферии — к центру». Никаких фактических сведений, которые могли бы подтвердить наличие у Герцена и Огарева подобных замыслов не существует. Если шеф-редактор «Колокола» видел в «тайных обществах» конец эпохи революций 1790-1840-х гг., то Великий Бунтарь усматривал в них политическую предпосылку для будущего решительного противо-борства всех наличных оппозиционных сил русского общества с имперс-ким режимом. Убеждая своих старых друзей присоединиться к союзу «На-родного дела», М.А. Бакунин пытался через их издание влиять на довольно многочисленных поклонников легендарного Искандера в России. В этом, полагаю, состоял важнейший смысл его стратегии конца 1850 — начала 1860-х гг.
Замечу особо, что вышеназванная подтасовка является начальным звеном в череде фальсификаций подобного рода. Стоит, полагаю, лишь взяться занего, чтобы вытянуть на свет всю цепь. Имеющиеся фактические данные позволяют, на мой взгляд, коренным образом переоценить сложившуюся в литературе схему расстановки ведущих фигур отечественного радикально-демократического движения. Версия о безусловном идеологическом лидерстве А.И. Герцена среди так называемых революционеров-демократов, без сомнений, является ложной. Искусственным превращением издателя «Колокола» в левого радикала официозная историография смогла на время
38
вытеснить М,А. Бакунина из принадлежащей ему по праву персональной* ниши. Но эта концепция имеет мало общего с научным поиском истины, так как не проясняет, а, напротив, затемняет общую картину гейези'са и дифференцированной эволюции русского радикально-демократического движения. За последние годы отечественные исследователи уже переосмыслили" определенную часть заведомо необъективных выводов. Например, авторы коллективной монографии пишут:«... Герцен заложил основы народничества, которые, по меткому замечанию М. А. Бакунина, можнона-звать «мирным нереволюционным социализмом». В политические рамйй данного направления исследователи теперь включают Я другого бьйщкго'' «великого революционера» — Н.Г. Чернышевского. Писатель и публицист П.Д. Боборыкин определяет сущность данной идеологии даже более^ точным термином «народнический либерализм».
Соответствующие уточняющие поправки нужно сделать и в отноше-нии группы радикальных публицистов «Современника» (Н.Г. Чернышев-скиЙ,Н.А. Добролюбов,М.И. Михайловидр.).Влитературеонизачастую " необоснованно противопоставляются М.А. Бакунину в качестве якобы «подлинных» революционеров, демократов и социалистов. При этом всех выше среди перечисленных общественных деятелей историки-марксисты помещают «русского Маркса» — Н.Г. Чернышевского. В свою очере,ць М.А. Бакунину приписывается враждебное отношение как к самому редак-тору этого журнала, так и к другим радикально настроенным его сотрудникам. Конкретно и определенно в его «Ответе «Колоколу» 1860 г. указана та общественная группировка, к которой относились и ведущие публицисты «Современника». Явная подчистка данного сюжета свидетельствует 6 том, что соотношение ключевых фигур в иерархии русского радикально-демократического движения было иным.
Действительно, у истоков отечественного радикализма возвышаются собственно две фигуры: М.А. Бакунин и В.Г. Белинский. Такая расстановка персоналий фиксируется многими современниками (П.В. Анненковым, А.И. Герценом, М.Н. Катковым и др.). «Без Бакунина не было бы «полевения» Белинского, — пишет П.Б. Струве в известной веховской статье 1909г., — и Чернышевский не явился бы продолжателем известной традиции общественной мысли». Аналогичные по смыслу оценки можно встретить и в работах некоторых авторов марксистской ориентации. Ю.М. Стек-лов, например, отмечал:«.. .Великий критик и публицист, оказавший такое колоссальное влияние на развитие революционных идеи в России, прямо признает, что духовно он окончательно сформировался под влиянием Бакунина». В своих работах Стеклов убедительно показывает, каким образом -39- в качестве наиболее крупного из русских политических мыслителей уже в 1840-е гг. через Белинркого, а впоследствии через других «апостолов» М.А. Бакунин сумел повлиять на генезис демократического радикализма в России. При этом зачастую сами будущие радикалы могли даже не знать об этом косвенном и скрытом идейном воздействии на них с его стороны. По личным наблюдениям Г.В. Плеханова, Великий бунтовщик повлиял даже на тех русских демократов и социалистов, «которые никогда не были его последователями или даже выступали в качестве его противников». Число стихийных «бакунинцев» на самом деле намного больше, чем это признается марксистской историографией. По-видимому, сюда же следует отнести радикальных публицистов «Современника». Будучи прямымилос-ледователями Белинского, между прочим, они осознавали ведущую роль Бакунина в формировании данной политической тенденции. Сам он никогда не отказывался от идейного родства с первыми радикальными демократами России. Не случайно в письме к издателю «Колокола» от 8 октября 1865 г. Бакунин объединял интегральной формулой «наши друзья» не только М.И. Михайлова и Г.Н. Потанина, но и Н.Г. Чернышевского. Так что после соответствующей роки-ровки было бы вполне справедливым и мотивированным возвращение «революционера № 1 на его «законное» первое место в иерархии демократического народнического радикализма 1840-1870-х гг. В заключении подводятся общие итоги исследования и формулируются основные выводы. Вопреки мифам статусная роль М.А. Бакунина в контексте общенационального политического процесса переломной эпохи 1850-1860-х гг. являлась значительной и многогранной. На протяжении всех этих лет в России среди общественных деятелей радикально-демократической ориентации он оставался фигурой первой величины. Недаром влиятельные сановники императорского окружения продолжали считать его и в рассматриваемый период самым опасным «политическим преступником». Именно для того, чтобы упредить вспышку оппозиционной активности потенциального лидера и наставника молодых отечественных демократов, по личному распоряжению императора Александра II в самом начале «оттепели» М.А. Бакунин был выслан в Сибирь. Тем не менее полностью изолировать и нейтрализовать Великого бунтовщика в сибирском изгнании властям не удалось. Осуществлению этой превентивной меры отчасти помешал структурный кризис имперской государственной системы, который на время дезорганизовал и ослабил ее репрессивно-полицейские институты. Даже в сложных условиях ссылки диссидент № 1 смог найти более или менее адекватные средства не только для персональной самозашиты, но и для самореализации в качестве политика.
Качественно новая (по сравнению с 1848-1849 гг.) политическая граммаМА. Бакунина разрабатывалась по преимуществу на основё~Ёибир-ского фактического материала, но была сориентирована во всероссийском национально-региональном пространстве. Четырехлетнее пребывание в азиатской России на переломе отечественной истории стало для него вйе-менем глубокого социологического проникновения в «секреты» народной жизни. В течение всего этого периода были накоплены и обобщены эмпирические данные, которые стали базовым фундаментом идеологии «Народного дела». Выдвижение М.А. Бакунина в качестве самого влиятельного идейного наставника демократически ориентированной дворянской'и разночинной молодежи начала 1860-х гг., участвовавшей в первых политических организациях раннего народничества, было закономерным. Эта Новая статусная роль принадлежала ему по праву, так сказать, «революционного первенства». Ибо в списке влиятельных общественных деятелей РЬсЙни демократического направления, сопоставимых с «революционером №?$> по лидерским амбициям и качествам, трудно без каких либо натяжеж^Гыс-кать полноценную замену. К моменту кризисного перелома русской**прли"-тической истории 1850-1860-х гг. лишь в нем одном оптимально персонифицировались необходимые для выполнения такой роли теоретический уровень, идейный багаж и практический опыт участия в публичной политике. Опережая российское историческое время, М.А. Бакунин был как бы заранее подготовлен к выполнению своей миссии отечественного «пророка социальной революции». Проницательность великого русского мыслителя в отношении зарубежных и отечественных модификаций тоталитарного этатизма во многом обусловлена самобытной уникальностью его политического потенциала. Будучи достойным сыном своего народа, сословия и Отечества, М.А. Бакунин являлся политическим общественным деятелем первой, мировой величины. Данная черта лидерской и пророческой харизмы М. А. Бакунина существенно усилилась за время его кругосветной одиссеи 1840-1861 гг. (Россия — Европа — Шлиссельбург — Сибирь — Япония — Америка — Европа). Демократический интернационализм — закономерный итог многолетних скитаний и подвижничества Великого бунтовщика.
На данной конкретной развилке многовариантного исторического про-, цесса своевременному переходу М.А. Бакунина как потенциального лидера из собственно идеологической и притом законспирированной статусной ниши в легальную политику осуществиться было не дано. Возможность такой трансформации заблокировало правительство императора-«освобо-дите ля». Превентивное изгнание в Сибирь самого опасного, как тогда казалось -41- представителям верховной власти, «революционера» должно было совсем исключить рецидив его политической оппозиционной активности. Характерно, что противникам Бакунина полностью решить эту сложную задачу не удалось. Правда, вследствие применения реакционной верхушкой режима определенных мер воздействия самореализация лидерской статусной роли М.А. Бакунина в контексте общерусского политического процесса существенно исказилась. Приоритетная миссия национального идеолога и лидера демократического народнического движения в самой России осуществлялась им нелегально и поэтому эпизодически, что приводило к определенным сбоям, значительным погрешностям и моральным издержкам. Но, по-видимому, иначе и быть не могло. Драма Бакунина как реального политика заключалась в том, что после сибирской одиссеи 1857-1861 гг. непомерно длительное время он вынужден был действовать вдали от России, в отрыве от обыденной русской «почвы», в условиях вынужденной конспирации, а, главное, без достаточной общественной поддержки на Родине.
Апробация. Основные положения работы обсуждались на конференциях в Екатеринбурге, Иркутске, Томске, Барнауле. Но теме исследования опубликованы 3 монографии, ряд статей и тезисов.
Основной объем диссертации излагается в следующих опубликованных работах:
1. М.А. Бакунин в национально-региональном политическом процессе эпохи «оттепели» (рубеж 1850-1860-х гг.). Барнаул, 2000. — 329с. (17,8 п.л.).
2. Русская идея. Барнаул, 1992. — 188 с.(9,5 л.л.)-В соавторстве с А.Н.Мельниковым, Л.И. Мельниковой, Л.Н. Азановым.
3. М.А.Бакунини Сибирь(1857-1861 гг.). Новосибирск,. 1993. — 150 с. (8,5 п.л.).
4. М.А. Бакунин об Алтайском горном округе в конце 50 -- начале 60-х гг. XIX в.// Вопросы историографии Сибири и Алтая. Барнаул, 1988. С. 85-106 (1,1 п.я.).
5. Проблема политического альянса М.А. Бакунина с Н.Н. Муравьевым-Амурским в Иркутске (1859-1860 гг.) и ее освещение в отечественной исторической литературе // Дуловские чтения. Тезисы докладов и сообщений. Иркутск, 1992. С. 20-23 (0,1п.л.).
6. Сибирь на переломном рубеже 50 60-х гг. XIX в.//Русская идея. Барнаул, 1992. С. 63-70 (0,4 п.л.).
7. Сибирь и «русский вопрос» // Русская идея. Барнаул, 1992. С, 49-63 (0,7 п.л.).
8. Бакунин и Муравьев-Амурский: неосуществленная альтернатива// Русская идея. Барнаул, 1992. С. 70-81 (0,55 п.л.).
9. М.А. Бакунин о Сибири 5^-60-х гг. XIX в. // Проблемы общест-венно-политической и культурной жизни Сибири (XIX в.). Барнаул, 1992. С. 45-65 (1,0п.л.). -42-
10. Об источниках «анархистских» воззрений М.А. Бакунина // Вопросы полетн-ческой истории и политологии. Барнаул, 1992. С. 18-30 (0,6 п.л.). В Соавторстве с Л.Г. Сухотиной.
11. «Сибирский фактор» в эволюции политических воззрений М.А. Бакунина // Вопросы политической истории и политологии. Барнаул, 1992. С. 3-18.
12. М.А. Бакунин о социально-психологическом облике сибирского купечества (50-60-е гг. XIX в.) // Предпринимательство в Сибири. Барнаул, 1994. С. 83-87 (9,2 п.л.).
13. Политический альянс М.А. БакунинаиН.Н. Муравьева (к историографии проблемы) //Вопросы политологии и политической истории. Барнаул, 1994. С. 46-57 (0,6 п.л.).
14. Русские демократы-народники о статусе Алтайского горного округа в системе имперского крепостничества//Известия Алтайского государственного университета. 1997. № 2, С. 10-13 (0,4 п.л.). В соавторстве с А.В. Усольцевым.
15. К политологической характеристике воззрений М.А. Бакунина на государство// Идея государственности в истории политической мысли Рос-сии. Барнаул, 1997. С. 73-83 (0,5 п.л.).
16. Неизвестные публицистические статьи М.А, Бакунина об Алтае 50-60-х гг XIX в. // Актуальные вопросы истории Сибири. Научные чтения памяти проф. А,П. Бородав-кина. Барнаул, 1998- С.147-153 (0,3 п.л.).
17. Русский социализм: альтернативный вариант М.А. Бакунина // Вопросы политологии. Барнаул, 1999. С. 73-85 (0,7 п.л.).
18. Социологические заметки М.А. Бакунина «Алтайцы» (1858 г.) // Образование и социальное развитие региона. 1999. Ла 1-2. С. 207-214 (0,45 п.л,)-
19. М.А. Бакунин и Г.Н. Потанин: у истоков сибирского демократического регионализма (областничества) /./ Актуальные вопросы истории Сибири. Вторые научные чтения памяти проф. А.П. Бородавкина. Барнаул, С. 173-174 (0,2 п.л.).



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU