УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


Каталог-Молдова - Ranker, Statistics


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Черняк Е.Б. Жандармы истории (контрреволюционные интервенции и заговоры),

М.: "Международные отношения", 1969

 

Каковы причины, цели и результаты вооруженных интервенций в различные исторические эпохи?

Какими масками прикрывалось иноземное вмешательство?

Отвечая на эти вопросы, автор рисует всестороннюю картину интервенций нового и новейшего времени.

Перед читателем предстают зловещая панорама "тайной войны" против революций, паутина реакционных конспирации, антисоветские заговоры, подрывные действия Гиммлера и Канариса против Советского Союза и демократических сил Европы, вскрываются тщетные попытки американской разведки воспрепятствовать победе социалистических революций и национально - освободительных движений.

 

От автора
Испанское бешенство
Раскрытые тайны армады
Бесславный конец
Дон Мендоса и три Генриха
Трагедия после фарса
Опасные свидетели
Пророки в чужом отечестве
Гибель империи
Война хижинам и дворцам
Колеблющийся Альбион
Назад в XII век
Возмездие
Каштаны из огня
Секретная служба Питта
Снова Ирландия
Два консула
Кошмары Гойи
Возвращение маркиза Карабаса
Гримасы легитимизма
«Первый европеец»
Естественное право и торговля жеребцами
Месть султана
Сумерки Священного союза
Дороги в Рим
Сожжение Белого дома
Грехи отцов
За свободу рабовладения
«Великая мысль царствования»
Бессонная ночь Бисмарка
По законам джунглей
Вмешательство канонерок
Доходное откровение
Метаморфозы большой дубинки
В овечьей шкуре
Империалисты и октябрь
Походы Антанты
Вражеское кольцо
Костлявая рука голода
Ультиматумы и убийства
Оптимизм господина Дана
Выстрел Горгулова
Когда спящий проснулся
Юнкерсы над Испанией
Адмирал Канарис и маршал Петэн, эсэсовское «Освобождение России»
Интервенция в интервенции
Козыри «американского века»
Падение Макартура
Большая игра ЦРУ
Суэц
Заговоры ОАС
Полковник банановой империи
Всего 72 часа
Требуются гориллы
Вакансия благодетеля отечества
Бессилие силы
Маски неоинтервенционизма
Опыт истории (вместо заключения)

 

От автора

 

«Революции — локомотивы истории»1. Перефразируя эти крылатые слова К. Маркса, «жандармами истории» можно назвать интервенции, направленные против революций, против общественного прогресса.
Ровно четыре столетия назад началась первая иностранная вооруженная интервенция против буржуазной революции. Иноземное контрреволюционное вмешательство превратилось в постоянный институт феодального и буржуазного общества.
Оружие интервенции неизменно пускалось и пускается в ход империалистической реакцией для сохранения своего классового господства, в тщетном стремлении предотвратить неизбежную смену капитализма коммунизмом. Многочисленны формы, в которые облекается политика вооруженного вмешательства; многообразны и изощренны методы ее идеологического, юридического, дипломатического обоснования в трудах реакционных историков, социологов, публицистов. Поэтому раскрытие подлинной" исторической роли и классовых корней этой политики, разоблачение попыток оправдания контрреволюционных интервенций приобретает в современных условиях особо важное научное и политическое значение.
В литературе термин «интервенция», подразумевающий иностранное вмешательство, нередко толкуется чрезмерно расширительно, то есть интервенцией считается любая агрессивная война, любой колониальный захват, любая форма дипломатического, экономического давления, пропаганды и т. д. При таком толковании, например, -3- всякая несправедливая для обеих сторон война может трактоваться как взаимная интервенция. Да и справедливая, оборонительная война может в военном плане приобрести наступательный характер, ставя целью разгром агрессора на его собственной территории. От этого справедливая война вовсе не становится интервенцией. Под понятие «интервенции» при вкладывании в него расширительного смысла можно подвести и все виды идейного влияния, культурный обмен, даже равноправную торговлю, миграцию населения и тому подобное. Совершенно очевидно, что при такой трактовке теряется специфичность понятия, которое остается неотделимым от многих близких и не очень близких к нему понятий, охватывающих чуть ли не всю сферу международных отношений между государствами эксплуататорского типа и значительную часть их взаимоотношений с социалистическими странами.
Однако наряду с таким крайне расширительным толкованием в советской литературе фигурировало и неправомерно узкое понимание «интервенции», под которую стали подводить только те случаи, когда главной целью вмешательства были явно реставраторские цели. Тем самым из этого понятия исключались такие события, когда интервенционистские стремления были замаскированы, не являлись основной целью интервенции, а были лишь ее объективным результатом, когда они были побочной целью или средством для достижения других целей и т. д.
Задачей настоящей работы является изучение вооруженных вторжений и неудавшихся попыток организации такого вмешательства (все равно — своими силами или руками наемников), объективно имевших реставраторскую программу, вне зависимости от того, каковы были мотивы организаторов интервенции, какими масками прикрывались подлинные намерения и каковы были любые другие цели наряду с интервенционистскими.
Наибольшее место в книге уделено интервенционистской политике буржуазии с того времени, когда она возникала как союзница феодального интервенционизма, и вплоть до наших дней. -4-
 

Примечания

 

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 7, стр. 86.
 

Испанское бешенство

 

Интервенция, как важный политический фактор, проявляется уже в борьбе против ранних революционных выступлений. История знает интервенцию аристократических правительств древнегреческих полисов (городов-государств) в пользу аристократической партии в других городах. Столь же большую роль играло вмешательство папства и германского императора в борьбу дворянства и бюргерства средневековой Италии. Нередкими были интервенции, направленные против крестьянских восстаний, с которыми не могли справиться феодалы данной области или страны. Поскольку в тот период еще не созрели предпосылки для ликвидации феодализма и замены его капиталистическим строем, такие интервенции часто достигали поставленной цели и вместе с тем приводили к завоеванию или разделу страны, являвшейся объектом вторжения соседей1.
В конце XV — начале XVI века в Европе укрепились позиции австрийских Габсбургов. Максимилиан Габсбург, избранный князьями германским императором, активно стремился к расширению своих наследственных владений и укреплению власти, вмешивался в борьбу между Францией и Испанией за главенство в Италии. Пытаясь подкрепить растущие притязания императора авторитетными тогда ссылками на особую древность его рода, придворный историк Иоганн Штаб составил родословное древо Габсбургов, прямо возводя его к библейскому Хаму, сыну Ноя. Император, придававший большое значение -5- подобному генеалогическому обоснованию своих прав, был не вполне убежден в том, что Хам является наилучшим родоначальником династии, и передал дело на обсуждение теологического факультета венского университета. Проклиная в душе Штаба, профессора должны были обратиться к поставленной перед ними нелегкой дилемме, обсуждение которой, они, впрочем, сумели дотянуть до смерти Максимилиана, после чего дело было сдано в архив.
Преемник Максимилиана — Карл не нуждался в наследии Хама. Карлу достался престол испанских королей, после чего он сумел обеспечить себе и трон германского императора. Карл V стал самым могущественным государем, претендовавшим на европейскую гегемонию. Он владел, не считая необозримых территорий Нового Света, Испанией, большей частью Италии, Германской империей, главой которой он являлся (а она включала также территории Австрии, Чехии, Венгрии, южнославянские земли), Нидерландами. Он был связан родственными связями со многими царствующими династиями, оказывая большое влияние на политику таких стран, как Англия и Польша. Господствуя в Италии, Карл имел возможность заставить служить своим целям главу католической церкви. А церковные ордена, и прежде всего созданный в годы его царствования иезуитский орден, служили императору не за страх, а за совесть, считая расширение его владений равнозначным подавлению «протестантской ереси» и восстановлению безраздельного влияния католицизма.
Огромная империя Карла V после 1556 года была поделена между его преемниками. Старший сын, испанский король Филипп II, получил основную часть владений, кроме тех, которые перешли германскому императору Фердинанду. Однако оба они действовали в союзе, образуя единый агрессивный габсбургский блок, ставивший задачей установление своего господства в Европе.
Филиппу II достался огромный конгломерат стран и земель с бесконечной пестротой местных законов и феодальных прав. Испанский король попытался унифицировать его, подчинить единообразной бюрократической машине, управляемой из одного центра— Мадрида. Однако планы молчаливого повелителя, сокрытого от глаз подданных высокими стенами дворца Эскуриала (мы теперь знаем их много детальнее после публикации в 1957 г. фамильного -6- архива одного из приближенных короля, герцога Медина Сидония), простирались до создания универсальной католической империи, охватывающей всю Западную Европу вместе с необъятными территориями Нового Света. Это — империя, которая должна была поглотить все страны, лежавшие на побережье Атлантического океана, и владения, которые должны были служить хинтерландом, обеспечить прочность границ государства, включающего большую часть христианского мира. Испания, Португалия, Англия (до 1558 г. там правила Мария Тюдор, жена Филиппа II) вместе с Шотландией и Ирландией, Неаполь, Сицилия и Северная Италия должны были не только служить основой этой империи, но и держать в клещах еще сохранявшие независимость другие страны европейского континента. Прежде всего это относилось к Франции, зажатой с трех сторон владениями Филиппа — Испанией, Нидерландами, Франш-Конте, а также к Германской империи, главой которой являлся представитель той же династии Габсбургов, наконец, папскому государству, окруженному Неаполем, Миланом, Пармой, где правили вице-короли и губернаторы, назначавшиеся из Эскуриала. Опираясь на эту мощь, можно было держать в границах и отбросить назад единственного врага — турок, владевших Балканами и всем побережьем Северной Африки. Это была бы поистине не просто атлантическая, а вселенская империя, которая в перспективе могла бы расширить свои границы до пределов известного тогда мира, до далекой Индии и островов пряностей в Южных морях, куда уже добрались португальские моряки, ставшие после включения в 1580 году их родины в состав Испании подданными Филиппа II.
Для осуществления этих планов Филипп II мог использовать огромные ресурсы своей империи, золото и серебро, доставлявшиеся из заокеанских колоний, разветвленный аппарат католической церкви и церковных орденов, католическое меньшинство, имевшееся почти во всех протестантских странах, их внутренние конфликты, национальные противоречия и сепаратизм крупных вельмож.
Планы создания всемирной абсолютистской католической монархии с центром в Мадриде противоречили непреодолимым тенденциям исторического развития, ведущим к складыванию и укреплению национальных государств, к буржуазным преобразованиям и революционной -7- ломке феодальных порядков. Недаром Испания отождествляла себя с католической контрреформацией, пытавшейся огнем и мечом искоренить протестантизм, который являлся прежде всего выражением — в религиозной оболочке — интересов тех классов, которые были носителями новых, буржуазных общественных отношений. И вполне закономерно, что планы Филиппа II столкнулись с сопротивлением Нидерландов, где вспыхнула буржуазная революция, Англии, далеко шагнувшей по пути капиталистического развития, Франции, которой пришлось отстаивать свою целостность и единство от сепаратистских устремлений феодальной знати, опиравшейся на могущественную поддержку испанского двора. Поэтому, по существу, вся завоевательная европейская политика Филиппа II являлась интервенцией против общественного прогресса, насаждением вооруженной рукой феодальной, католической реакции. И первым объектом этой интервенции стали, конечно, Нидерланды, без подчинения которых нечего было и думать об осуществлении испанских планов завоевания Англии и Франции.
В течение всего средневековья общественная идеология была главным образом религиозной. Как справедливо отмечал Энгельс, «при этих условиях все выраженные в общей форме нападки на феодализм и прежде всего нападки на церковь, все революционные — социальные и политические — доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси»2. В религиозной оболочке протекали ранние буржуазные революции, в том числе и первая из них — нидерландская революция XVI века.
Глубокие социально-экономические причины породили революцию в Нидерландах, наиболее экономически развитой европейской стране, которая находилась под игом феодально-абсолютистской Испании3. Знаменем революции стал кальвинизм (одна из разновидностей протестантства) —идеология, отвечавшая интересам наиболее передовой части буржуазии этой эпохи.
Прибытие в августе 1567 года (из Италии через -8- Франш-Конте и Лотарингию) в Нидерланды испанской армии под командованием герцога Альбы с юридической стороны означало не более чем перемещение вооруженных сил Филиппа II из одного его владения в другое. Надо учесть, правда, что с самого начала правления Филиппа II Нидерланды настойчиво ходатайствовали о выводе находившихся там испанских гарнизонов, и Мадрид должен был удовлетворить эту просьбу. Прежний статус Нидерландов позволял им пользоваться значительной долей самоуправления под верховной властью испанского короля. И главное — это была страна, где делала первые шаги буржуазная революция. В этих условиях появление испанских войск было, если не формально, то по существу, вооруженной интервенцией для сокрушения революции.
Еще в 1559 году Филипп II, пытаясь запугать имущие слои населения, писал Нидерландским штатам (сословному представительству): «Опыт прошлых времен свидетельствует, что не бывает изменений в религии без одновременных перемен в государственном устройстве, и что бедняки, бездельники и бродяги часто пользуются ими как предлогом для того, чтобы захватить добро богатых». Однако такие опасения еще не помешали нидерландской буржуазии выступить против планов утверждения испанского владычества в Европе. Ведь оплачивать осуществление этой политики должны были прежде всего богатые Нидерланды4.
Конечно, и до прибытия испанской армии правительница Нидерландов Маргарита Пармская по указанию Филиппа II пыталась преследовать протестантскую ересь, но эдикт от 3 июля 1566 г., запрещавший публичное отправление протестантского богослужения, не соблюдался населением. Тогда Филипп решился на типичный для него маневр, сообщив Маргарите, что она может обещать от его имени отмену инквизиции и значительное расширение веротерпимости в стране. Это было лицемерием. Одновременно написанные письма короля к Альбе не оставляют сомнения в том, что уступки делались королем лишь для выигрыша времени, до того момента, когда он сможет подавить своих противников -9- вооруженной силой. Усиленную подготовку к этому вела и испанская секретная служба в Нидерландах5.
Осенью 1566 года и в первые месяцы 1567 года кальвинистское движение распространилось широко по стране. Правительство ответило рядом суровых репрессий в отдельных городах и селениях. Возмутившийся Валансьен был принужден в апреле 1567 года к капитуляции, за которой последовали массовые казни жителей, виновных в «ереси» и неподчинении властям. «Каждая деревня, как бы ни была мала, доставляла палачу сто, двести, триста жертв»6. Однако эти жестокости померкли перед тем кровопролитием, которое учинили прибывшие войска Альбы. Герцог решил ввести в стране постоянный налог типа старинной испанской алькабалы: однопроцентное обложение недвижимой собственности, пятипроцентное— движимости и десятипроцентное — всех коммерческих сделок. Этот налог, существовавший в средневековой Испании, означал для торговых Нидерландов, где каждый товар проходил через десятки рук, пока попадал к потребителю, полную экономическую катастрофу. Даже самые верные сторонники испанского короля доказывали герцогу Альбе, что налоги быстро приведут к полному разорению страны7.
Так и произошло в действительности, когда с осени 1571 года стала взиматься алькабала. Замерла торговля, прекратилось мануфактурное и ремесленное производство, тысячи и тысячи работников оказались без куска хлеба. В ответ упрямый испанец лишь усиливал преследования. «Каждого нужно заставить жить в постоянной опасности, что крыша может обрушиться на его голову»8,— так излагал Альба Филиппу «принципы» своей политики.
Весной 1572 года вспыхнуло восстание в северных голландских провинциях, фактически отпавших от Испании. В конце 1572 года войска герцога Альбы перешли в -10- наступление против повстанцев. Ему удалось измором взять несколько городов и учинить резню жителей, но до подавления восстания было далеко. Массовые казни стали повседневным явлением, последовали новые расправы в Валансьене в январе 1568 года, избиения в Монсе с декабря 1572 до августа 1573 года, в Гаарлеме в июле 1573 года и во многих других местах. Испанские войска истребили большую часть населения Мехлина, Зютфена, Наардена в 1572 году, Аудеватера и Бомменеде в 1575 году, Маастрихта в 1576 и 1579 годах — этот бесконечный список продолжался и в последующие десятилетия9.
Особенно сильное впечатление на современников даже во время этой неистовой оргии произвело разграбление Антверпена в ноябре 1576 года, которое современники назвали «испанским бешенством». На три дня цветущий город, первый по значению и богатству порт Европы, оказался в руках наемников, которым не заплатили жалованья, во власти солдатни, озверевшей от крови, обуреваемой жаждой убийства и грабежа. Чудовищные пытки, истязания мирных жителей, предание мечу женщин, стариков и детей — все это сопровождалось зверствами инквизиции и испанских властей. И такая зловещая вакханалия продолжалась в Нидерландах не год, не два и даже не десятилетие, а с недолгими перерывами чуть ли не добрую половину века.
Так выглядела на деле попытка удушения с помощью вооруженной интервенции первой революции в истории нового времени.
Беспощадный террор, осуществлявшийся испанскими войсками Альбы, привел к результатам, прямо противоположным ожиданиям Мадрида. Вместо обильных финансовых поступлений из Нидерландов от Альбы приходили все новые и новые просьбы о присылке подкреплений и денег. После очередной просьбы Филипп направил в конце 1573 года герцогу приказ передать власть новому наместнику — Луису Рекезенсу. Поколебавшись несколько месяцев, король, по совету Рекезенса, разрешил провести амнистию, которая, однако, распространялась лишь на католиков, и отменить алькабалу. Эти половинчатые реформы запоздали. К тому же разложившиеся и -11- часто бунтовавшие испанские наемники, которым давно не выплачивали жалованье, грабили и убивали, очень мало заботясь о том, как это скажется на двусмысленной и непоследовательной политике примирения, предписанной из Мадрида.
Нараставший революционный кризис, вслед за северными провинциями, которые в основном уже покончили с испанским игом, охватил теперь и южную часть Нидерландов. В марте 1576 года скоропостижно скончался Рекезенс, что привело к еще большему расстройству испанской армии и администрации. Государственный совет, к которому перешло управление, не пользовался никаким авторитетом. 4 сентября 1576 г. в Брюсселе вспыхнуло восстание городского плебса, поддержанного буржуазной милицией. В результате Государственный совет — главный орган испанской администрации — был свергнут, а его члены арестованы. Казалось, что испанской власти в Нидерландах пришел конец, и так неминуемо произошло бы, если бы в южных провинциях не было социальных сил, заинтересованных в соглашении с Мадридом. Эти силы, и прежде всего влиятельное феодальное дворянство, предпочли пойти на компромисс с испанской монархией, которая гарантировала их привилегированное положение. 12 мая 1577 г. в Брюссель вступил новый испанский наместник дон Хуан Австрийский. Однако вскоре и он вынужден был под напором народа оставить столицу, где власть перешла к революционному магистрату. Южные провинции оказались ареной ожесточенной борьбы, в которой сталкивались испанцы, дворянская партия, буржуазия, городской плебс и крестьянские массы южных областей, войска северных провинций, отряды принца Вильгельма Оранского, которого часть протестантов выдвигала на роль правителя страны, а с 1578 года — английские полки, посланные королевой Елизаветой, французская армия во главе с братом короля Генриха III герцогом Анжуйским, мечтавшим о нидерландском троне, ландскнехты пфальцграфа Иоанна Казимира... Надо учитывать и то, что буржуазия на севере не слишком горела желанием освобождать южные провинции, города которых были ее главными торговыми соперниками. В то же время и дворянство, и буржуазия, опасаясь крестьянского бунта и восстаний плебса, предпочитали передать нидерландскую корону кому-либо из иностранных принцев. -12-

В этой сложной, запутанной обстановке начиная с 1584 года испанский наместник Александр Фарнезе, герцог Пармский, предпринял новую интервенцию против нидерландской революции. Он сумел восстановить дисциплину в испанских войсках. Немалую роль в успехах Пармы сыграла его секретная служба, имевшая агентов в занятых противником областях и во вражеской армии. Лазутчики Пармы вели тайные переговоры с людьми, готовыми изменить народному делу, пытались играть на недовольстве населения, которое возбуждали грабежи и насилия немецких ландскнехтов Иоанна Казимира и других наемных отрядов, участвовавших в войне против испанцев10.
Фарнезе проводил гибкую тактику. Испанцы блокировали города, вызывая застой торговли и ремесла. Ему удалось натравливать крестьян, которых разоряли реквизиции продовольствия, производившиеся городскими отрядами, на горожан, а зажиточных бюргеров склонять к капитуляции, запугивая угрозой со стороны плебса. Фарнезе сумел использовать и заинтересованность известной части фландрской буржуазии в испанском сырье и рынке. Добиваясь примирения с дворянами, герцог Пармский в обмен на признание власти испанской короны гарантировал им сохранение социальных и экономических привилегий11. 10 июля 1584 г. подосланный иезуитами Бальтазар Жерар убил Вильгельма Оранского — наиболее опытного полководца в антииспанском лагере. Это облегчило успехи Александра Фарнезе. Значительная часть дворян изменила и перешла на сторону испанцев, в том числе лица, занимавшие видные военные и административные должности. Активизировалась и испанская разведка. Ее агенты, проникая на важные посты, пытались изнутри подорвать сопротивление революционных сил. 17 сентября 1584 г. пал Гент, в марте 1585 года — Брюссель, а в августе того же года после героической борьбы, которая длилась 14 месяцев, капитулировал Антверпен, преданный изменниками. Фарнезе должен был разрешить протестантам, не желавшим вернуться в католичество, за -13- четыре года ликвидировать свои дела в Антверпене и лишь после этого покинуть владения испанского короля12.
Немалую роль в успехах испанцев сыграла пассивная, двусмысленная позиция буржуазной верхушки Северных Нидерландов, которая не спешила прийти на помощь своим торговым соперникам — Антверпену и другим городам в южной части страны.
В ходе борьбы большое число владельцев мануфактур и ремесленников переселилось на Север или в Англию. Эта эмиграция еще более экономически обескровила южные провинции, разоренные войной.

 

Примечания

 

1 Б. Ф. Поршне в, Феодализм и народные массы, М., 1964, стр. 354—358.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 7, стр. 361.
3 А Н. Чистозвонов, Нидерландская буржуазная революция XVI века, М., 1958, стр. 7—47; его же, Четыреста лет нидерландской буржуазной революции, «Вопросы истории», 1967 г., № 2.

4 Например, F. Rachfahl, Wilhelm von Oranien und der nie-derlandische Aufstand, Bd. 1, Halle, 1906, S. 555.

5 Т. Juste, Histoire de la Revolution des Pays-Bas sous Philippe II, t. 2, P., 1855, pp. 3—4.
6 Д. Л. Мотлей, История нидерландской революции и основание республики Соединенных провинций, СПб., 1865, стр. 651.
7 А. Н. Чистозвонов, Нидерландская буржуазная революция XVI века, стр. 68.
8 М. L. P. (agi), Histoire des revolutions des Pays-Bas. Depuis l'an 1556, jusques a l'an 1584, t. 1, P., 1728, pp. 150—151.
9 Например, С. J. Сadоuх, Philip of Spain and the Netherlands. L., 1947, pp. 89—91.

10 С. V. Wedgwood, William the Silent, L., 1944, pp. 195—196.
11 Cp. G. Griffiths, William of Horn Lord of Heze and the Revolt of the Netherlands (1576—1580), Berkley and Los Angeles, 1954, pp. 80—81.

12 N. Considerant, Etudes sur ia Revolution du XVI-me siecle dans les Pays-Bas Espagnols, Mons, 1951, p. 214.

 

Раскрытые тайны армады

 

В течение тех десятилетий, когда Филипп II огнем и мечом пытался задушить нидерландскую революцию, мадридский двор вел упорную борьбу и за подчинение Англии. «Общество Иисуса» — иезуитский орден и испанская дипломатия один за другим организуют заговоры против «еретички» Елизаветы с целью возвести на английский престол шотландскую королеву Марию Стюарт. С 1568 года Мария пленницей томится в английских тюрьмах, а в феврале 1587 года умирает под топором палача. Теперь английским католикам уже не для кого организовывать заговоры—не для сына же Марии Стюарт, шотландского короля Якова, принявшего протестантизм. Но зато после казни Марии Стюарт и в соответствии с ее завещанием1 законным королем Англии — в представлении Филиппа и его католических приверженцев — становился либо он сам, либо кто-нибудь другой из членов его семьи. Теперь угрюмому, медлительному хозяину Эскуриала надо стараться для самого себя, и дон Филипп наконец решается.
По сигналу из Мадрида со скрипом пришла в движение неуклюжая административная машина вселенской монархии. Кредиторам короля — южногерманскому банкирскому -14- дому Фуггеров было предписано изыскать средства для нового займа. На эту же цель пошло и золото, притекавшее из колоний. Испанский посол потребовал у папы Сикта V миллион крон для богоугодного дела — покорения еретической Англии. Римский первосвященник куда бы охотнее истратил эти деньги на то, чтобы исторгнуть Неаполь из-под власти Филиппа. Но испанские гарнизоны стояли близко, и главе церкви оставалось лишь уступить, отводя душу во взрывах безудержной ярости. О них заботливо сообщали из вечного города иностранные дипломаты своим правительствам, которые с понятным вниманием следили за нравственными муками святого отца. А он доходил до неистовства при мысли, что приходится финансировать завоевательные планы испанского короля, прикрывавшиеся заботой о религии.
Однако главную лепту должна была внести сама Испания, которая уже сколько лет оплачивала дорогостоящую внешнюю политику и войны своего короля. Заморское золото недолго задерживалось в истощенной стране, оно уплывало для оплаты наемных армий, которые содержал Филипп в Италии, Германии, Нидерландах, на организацию заговоров во Франции и Англии, на строительство военных кораблей, на покупку предметов роскоши и даже товаров, необходимых для колоний, — они почти не производились в Испании, где ремесло и рост новой промышленности заглохли под непереносимым бременем налогов. Приходило в упадок сельское хозяйство. В стране было мало хороших дорог, а из рек только Гвадалквавир расчищали, чтобы сделать его судоходным вплоть до Севильи, куда обязаны были прибывать корабли из Нового Света. Печать оскудения коснулась не только крестьян, ее почувствовали и прожорливое духовенство и спесивые гидальго, редко видевшие, подобно их современнику Дон Кихоту, обильный обед на своем столе, но по-прежнему чуждавшиеся любого производительного труда, приличествовавшего лишь простолюдинам...
Многочисленные бумаги, подписанные личным королевским секретарем Идиакесом, потекли во все провинции Испании, превращались в приказы местных властей, не обходившие самую глухую деревню Хлеб, оливковое масло, солонина, вино в огромных массах свозились в портовые города — в Кадис, Лиссабон, Сантандер. Каждому городу предписывалось снарядить корабль и поставить определенное число пехотинцев, матросов. Из Милана и -15- Неаполя везли пушки, порох, ядра, подтягивались транспортные суда, построенные на верфях Генуи и Сицилии, из занятых испанцами фламандских городов были присланы опытные лоцманы. Четыре крупные эскадры, которые должны были составить костяк Великой армады, формировались в Кастилии, Басконии, Португалии и Андалузии. Главными центрами стали Лиссабон, где находился командующий флотом Санта-Крус, и Кадис, где начальствовал герцог Медина Сидония, богатейший из испанских грандов.
Инструкции дона Филиппа предписывали держать все приготовления в «великом секрете». Однако английские шпионы отнюдь не чувствовали себя связанными этими предписаниями. Но в Лондоне не были удовлетворены даже полученными известиями, и адмиралу Френсису Дрейку— главе «королевских пиратов», годами наводивших страх на испанские корабли, было поручено разузнать на месте, как обстоят дела. 19 апреля 1587 г. корабли Дрейка неожиданно ворвались в гавань Кадис. Англичане хозяйничали в порту двое суток, не потеряв ни одного моряка. Они потопили и сожгли двадцать четыре стоявших на рейде суда. В них находился груз ценностью около трех четвертей миллиона дукатов. Еще более чувствительным был удар по испанскому престижу. Венецианский посол Липпомано доносил своему правительству: «Англичане — хозяева на море и делают там, что считают нужным. Лиссабон и все побережье находятся в положении, как если бы их подвергли блокаде»2.
Армада так и не отплыла в 1587 году, но Филипп II с еще большим упрямством продолжал подготовку своего «английского дела». Шотландский граф Мортон в обмен на субсидию выразил готовность начать боевые действия на северной английской границе, как только испанская эскадра достигнет британских берегов. Испанцы могли высадиться и в Ирландии, превратив ее в плацдарм для дальнейших военных операций против Англии. А в Нидерландах Александр Пармский осадил город Слейе, отбросил поспешившие ему на помощь английские полки и овладел этим портом, откуда наиболее удобно было подготовить переброску десанта через Ла-Манш. -16-

Усиливая военные приготовления, Филипп заботился и об устройстве будущего вассального королевства. Английский престол он предполагал передать своей дочери. По упорному настоянию испанского короля, папа возвел английского католического священника Уильяма Аллена в сан кардинала. Ему предстояло возглавить контрреформацию в Англии — уничтожение протестантской ереси, возвращение церкви и монастырям земель, конфискованных у них полвека назад во время разрыва с Римом. Папа, назначив Аллена, постарался урвать свою долю будущей добычи. Сикст напомнил дону Филиппу, что было бы непростительным грехом со стороны короля самому утверждать кандидатов на епископские и другие высшие церковные вакансии, которые откроются в Англии, так как это исключительное право святого престола. Если король даже в мыслях имел нечто подобное, ему следует спешно покаяться в таком прегрешении. В апреле 1588 года Филипп II пришел к выводу, что пробил долгожданный час для отплытия армады. Это было невиданное еще собрание судов по размерам и по числу пушек, и по количеству находившихся на борту солдат. Эскадра состояла из 130 военных кораблей и вооруженных транспортов, имевших две с половиной тысячи орудий, свыше 27 тыс. солдат и матросов3. Ее возглавил взамен умершего опытного моряка адмирала Санта-Круса герцог Медина Сидония. На торжественной религиозной церемонии в Лиссабонском кафедральном соборе кардинал эрцгерцог Португалии от имени короля вручил новому командующему знамя армады, вышитое знатными дамами и освященное самим римским папой (христианскому воинству незачем было знать, в каких крепких выражениях Сикст V отзывался об «английском деле» короля). Чтобы еще больше подчеркнуть значение нового крестового похода, среди толпы вельмож стояли потомки конкистадоров— завоевателей Нового Света, Кортеса и Писарро. Жерла трехсот пушек извергли грохот приветственного салюта, когда пышная процессия доставила святое знамя армады на адмиральский корабль «Сан Мартин».
На эскадре поддерживалась строгая дисциплина. После отплытия каждый вечер палубы оглашались пением -17- благодарственных гимнов. Многочисленные священники и монахи без устали служили обедни. Были изгнаны божба и азартные игры и уж совсем вопреки всем обычаям не было разрешено брать на корабли веселых девиц, составлявших компанию морякам в таком далеком и трудном плавании. Впрочем, этот последний запрет соблюдался далеко не на всех судах.
Отплытию непобедимой армады предшествовала длительная тайная война. Еще за десятилетие до этого Елизавета поставила во главе английской секретной службы сэра Френсиса Уолсингема (его начальником стал прежний руководитель разведки Уильям Сесиль лорд Берли — первый министр королевы). Недоверчивый луританин, не привыкший брезговать никакими средствами, Уолсингем повел упорную борьбу против всех противников Елизаветы, связанных с Мадридом, в частности против иезуитов. Один за другим стараниями Уолсингема и его ищеек были раскрыты заговоры католиков в пользу Марии Стюарт. Последний из них — заговор Бабингтона, в который Уолсингему хитроумными маневрами удалось вовлечь и саму королевскую узницу, создал удобный предлог для ее казни как преступницы, покушавшейся на жизнь Елизаветы. Поединок секретных служб становился все более напряженным по мере того, как выявлялись планы подготовки армады.
Испанская разведка по-прежнему активно действовала в Англии, добывая информацию с помощью английских католиков. Испанские резиденты находились во многих портовых городах Англии4. В 1586, 1587 и 1588 годах Филипп II получил первостепенной важности сведения о силах английского флота и передвижении кораблей, о строительстве новых судов и т. д. Правда, эта информация не всегда была точной, а порой успевала устареть, пока попадала в Мадрид. Полученные известия часто пересылались через французского посла в Лондоне и другими путями.
Пытался насадить свою агентуру в Англии и испанский наместник в Нидерландах Александр Пармский. Он был против высадки испанской армии в Англии вплоть до полного завоевания Нидерландов и поэтому старался с -18- помощью подкупа членов английского тайного совета создать партию сторонников мира с Испанией. Английские лорды с охотой принимали все взятки, которые им давал испанский наместник, однако их переписка с ним велась под строгим контролем Уолсингема.
К этому времени относится — действительная или мнимая — измена английского посла во Франции Стаффорда. Этот знатный вельможа, родственник Елизаветы, был назначен на свой пост в 1583 году, сменив Генри Кобхема. Прежний посол постарался по мере возможности затруднить работу своего преемника, отказавшись снабдить его самыми необходимыми сведениями о положении и борьбе партий при французском дворе. Вдобавок, регулярно посылая донесения в Лондон, Стаффорд получил неожиданно выговор от Уолсингема — стоит ли так часто докучать ее величеству донесениями. Конечно, дело было не в стремлении оградить королеву от излишних подробностей, а в явном недоверии, которое питал Уолсингем к Стаффорду, как не очень ревностному протестанту. В свою очередь, Стаффорд считал, что советы Уолсингема вызваны были интригой — желанием представить посла неспособным человеком в глазах королевы. Стаффорд жаловался, что с этой целью Уолсингем докладывал Елизавете новости, поступавшие от своих агентов, а потом уже депеши посла из Парижа, хотя эти сообщения приходили раньше, чем донесения разведчиков.
Уолсингем направил некоего «Роджерса» (Николаса Вердена) в Париж для слежки за Стаффордом. Агент министра установил, что посол связан с английскими католиками. Имелись сведения, что Стаффорд показывал свою переписку с Лондоном герцогу Гизу, главе католической происпанской партии. Из этой корреспонденции Гиз мог убедиться, что Елизавета вела двойную игру в отношении Франции: соблазняя ее перспективой завоевания испанских Нидерландов, королева одновременно препятствовала тому, чтобы они в случае изгнания испанцев попали бы во французские руки.
Уолсингем, видимо, не полностью доверяя сведениям своего агента или по каким-то другим причинам, не предпринял никаких шагов для разоблачения Стаффорда. Между тем посол, если верить его донесениям в Лондон, развил бурную деятельность, стремясь получать достоверную информацию об Испании. Такие сведения ему с -19- готовностью вызвался поставлять венецианский посол в Париже. Но его информация оказалась недостаточной, и Стаффорд пытался пополнить ее, выуживая нужные сведения у савойского посла, хотя тот был настроен в пользу Испании. Для этой цели Стаффорд познакомил свою жену с женой савойца и пытался таким путем разузнать интересовавшие его новости из Мадрида.
Однако в то время, как в Лондон приходили столь успокоительные известия, в Мадрид начали поступать тоже не менее приятные сведения о деятельности английского посла в Париже. «Новый друг», как называли испанцы Стаффорда в своей секретной переписке, выдал Мадриду важные данные о предполагавшейся экспедиции «королевского пирата» Дрейка, о составе и движении кораблей. Летом 1588 года во время отплытия Великой армады Стаффорд переслал в испанскую столицу подробные данные об английских эскадрах, которые готовились встретить врага. Посол откровенно выражал надежду на «исчезновение» Елизаветы и на то, что английский престол перейдет к Филиппу II. Хотя Уолсингем не раз выдвигал различные обвинения против Стаффорда, тот сохранял свой дипломатический пост. Интересно отметить, что Стаффорд спокойно вернулся в Англию и не подвергся там никакому наказанию за измену, мирно скончавшись в 1605 году. Остается неясным, был ли он агентом-двойником или попросту дурачил испанцев ложной информацией.
В 1587 и 1588 годах усилия английской секретной службы сосредоточивались на сборе известий о подготовке армады. В каком бы месте Европы ни находились агенты Уолсингема, они жадно ловили вести, приходившие из Мадрида. И стекавшаяся по всем этим каналам информация в целом создавала достаточно полную и точную картину происходившего. Уолсингему удалось даже, используя связи английских купцов и ювелиров с Ломбард-стрит с североитальянскими банкирами, добиться, чтобы те отказали в кредитах Филиппу II. Это серьезно замедлило его военные приготовления.
Важным источником информации являлись португальцы, многие из которых были недовольны захватом их страны армией Филиппа II. Родственники поселившегося в Лондоне доктора Гектора Нуньеса — Г. Пардо и Б. Луис, совмещая шпионаж с контрабандной торговлей, привозили из Испании кроме колониальных товаров сведения -20- о подготовке армады. Испанский король в конце концов приказал арестовать обоих шпионов-контрабандистов, но Пардо ухитрялся даже из тюрьмы посылать письма в Лондон, которые доставлял капитан одного германского корабля.
Агент Уолсингема в Италии Энтони Станден (он жил там под именем Помпео Пеллегрини) отправил в Мадрид фламандца, брат которого служил в свите маркиза ди Санта-Крус, главнокомандующего непобедимой армадой.
Фламандец посылал свои донесения через тосканского посла в Мадриде Джузеппе (или Джованни) Фильяцци. Любопытно, что опытный моряк маркиз Санта-Крус скоропостижно скончался как раз накануне отплытия эскадры и был заменен неспособным и совершенно неопытным в морском деле герцогом Медина Сидония. Замена в немалой степени способствовала последующим успехам английских кораблей в борьбе против испанского флота. Уолсингем получил копию отчета о состоянии армады накануне отплытия, который был составлен для Филиппа II. Недаром после возвращения Фильяцци из Мадрида на родину Станден обещал ему выхлопотать особое благодарственное письмо королевы. (Использование послов дружеских держав, аккредитованных при вражеских правительствах, а также вообще дипломатов, которых можно было побудить к оказанию услуг Англии, все более входило в практику секретной службы Уолсингема.) Помимо фламандца Станден имел в Испании и других агентов и мог твердо сообщить, что армада не отплывет в 1587 году.
В начале 1587 года один из агентов Уолсингема — Гиббс представил детальный отчет об испанских портах. В Лиссабоне он выдал себя за уроженца Шотландии, что обеспечило ему благосклонность властей. Его вызвал к себе какой-то «маркиз», подвергший подробному опросу относительно английских гаваней и возможных мест высадки войск. Разумеется, Гиббс снабдил своего собеседника ложными сведениями.
Секретная служба Уолсингема подкупила одного важного испанского чиновника в Нидерландах, а также советника Филиппа II некоего Яспера Шетца, который мог воздействовать на финансовые круги крупнейшего европейского торгового центра Антверпена в интересах английской политики. -21-

На протяжении всего времени подготовки армады не прекращался приток сведений в Лондон. Но потом Уолсингем как будто на время потерял ее из виду. Он считал, что она рассеяна ветрами, тогда как в действительности корабли не покинули еще испанских гаваней. Однако вскоре информация снова стала поступать регулярно. Энтони Станден организовал сеть шпионов на всем протяжении Атлантического побережья Франции, вдоль которого двигалась армада. Как только агент Стандена замечал на горизонте испанские корабли, он садился на коня и мчался в одну из французских гаваней в Ла-Манше, переезжал через канал и являлся для доклада к Уол-сингему. Испанские галеоны передвигались медленно, агенты Стандена намного быстрее, и Уолсингему было точно известно, где в данный момент находится неприятель. Английские капитаны знали заранее, когда покажется неприятель, как лучше подходить к галеонам, чтобы оказаться вне зоны огня испанских пушек.
В целом испанская разведка много уступала секретной службе Уолсингема. Однако дело было вовсе не в качестве информации, притекавшей в Мадрид от испанских шпионов в Англии. Хотя они и передавали сведения о военных приготовлениях и политических мерах английского двора, но ни они, ни сам их коронованный повелитель не могли осознать главного. А главное сводилось к тому, что экономически наиболее могущественные классы Англии — новое дворянство, разбогатевшее на конфискации монастырских земель, и городская буржуазия — твердо решили не допустить губительной для их интересов католической реакции. Еще более они не желали, чтобы она была насаждена в Англии с помощью иностранной «папистской» армии. В отражении испанской угрозы эти классы опирались на полную поддержку английского народа; даже значительной части католического населения не улыбалась мысль об установлении испанского господства. В результате правительство Елизаветы могло с полным успехом объявить о созыве по сути дела всеобщего ополчения и, что еще более важно, опереться на лояльную поддержку всех органов местного самоуправления в городах и графствах, принявших на себя расходы по обучению и обеспечению оружием и продовольствием выставленных ими военных отрядов. Портовые города выделили средства и приложили все усилия к снаряжению боевых судов. Лондонское Сити предоставило в распоряжение -22- правительства 2 тыс. солдат и 30 кораблей. В результате Елизавета получила столь серьезные ресурсы, что могла принять решение не нанимать ни иностранные корабли, ни иноземных моряков. Более того, английское правительство отказалось от денег, кораблей и матросов, которых предложили прислать протестантские страны — Дания и Швеция. Испанская дипломатия пыталась и здесь найти хорошую сторону. Она видела луч надежды для своего повелителя в том, что королева и ее советники из-за своих успехов стали слишком самонадеянны и слишком уверены, что справятся с любой армией, которая высадится в Англии5. Неизвестно, насколько эти утешительные соображения успокоили дона Филиппа, но они очень показательны. Даже испанские дипломаты порой понимали весь авантюризм задуманного предприятия и предпочитали закрыть на это глаза.
Весьма характерно, что Англия смогла в короткий срок снарядить флот, превосходивший по мореходным качествам боевых кораблей, по дальнобойности артиллерии и по выучке матросов армаду, созданную напряжением всех ресурсов огромной Испанской империи6. После длительного ожидания попутного ветра 29 мая 1588 г. армада покинула устье реки Тахо и двинулась на Север. Неблагоприятные ветры сделали продвижение очень медленным, а буря у мыса Финистер рассеяла ее корабли и заставила их поспешно укрыться в гавани Ла Корунья. Три недели ушло на починку. Впрочем, эти же ветры помешали английскому флоту, посланному навстречу армаде, встретиться с ней еще по пути. Лишь в конце июля армада стала приближаться к английским берегам. Тщетно опытные моряки советовали герцогу Медина Сидония атаковать английские эскадры — ему было предписано Филиппом вступить в сражение не ранее, чем он примет на борт и благополучно доставит в Англию испанские войска Александра Пармского. В результате сами испанцы уступили инициативу англичанам, имевшим значительно меньшие по объему, но более маневренные и лучше вооруженные для морского боя суда. Терпя многочисленные потери, 27 июля армада прорвалась через -23- Ла-Манш и вошла в гавань Кале в Северной Франции. Еще через два дня она передвинулась в Дюнкерк, а в Ньюпорте должна была производиться погрузка на транспорты солдат Александра Фарнезе. Многодневные атаки английских кораблей измотали и совершенно лишили испанских капитанов уверенности в своих силах. Неприятель, пустив в дело в три раза меньше кораблей, чем имела армада, все время был нападающей стороной.
В такой обстановке вдруг 29 июля на эскадре стало известно о приближении на всех парусах английских брандеров — груженных порохом судов, при взрыве которых погибали и находившиеся неподалеку вражеские корабли. Воцарилась паника. Капитаны приказывали рубить канаты якорей, чтобы побыстрее рассредоточить сгрудившуюся массу армады. Несколько кораблей столкнулось друг с другом, а поднявшаяся буря погнала оставшиеся суда обратно, в сторону Кале, куда эскадра добралась к 31 июля, расстроив свои боевые порядки. В стычках с англичанами и в результате кораблекрушений было потеряно полтора десятка кораблей, значительная часть остальных расстреляла без толку свой запас пороха и ядер, имела серьезные поломки. Вокруг находились опасные песчаные мели. Военный совет армады решил, что у нее нет возможности высадить десант в Англии и что она не сможет вернуться старым путем в Испанию. Чтобы избежать сражения с английским флотом, было решено взять курс на север и, обогнув берега Англии, Шотландии и Ирландии, возвратиться на родину.
Это было началом конца. Долгий путь по неизвестным морям, изобиловавшим опасными рифами и скалами, отсутствие продовольствия, ураганные ветры и непогода довершили разгром армады, начатый пушками Френсиса Дрейка, Хокинса, Фробишера и других британских адмиралов. Из 120 кораблей, прибывших к Ла-Маншу, 63 было потоплено, в том числе 26 самых крупных боевых судов.-10 сентября в Сантандер прибыл корабль адмирала Медина Сидония, а за ним постепенно и другие суда — жалкие остатки эскадры, отправленной покорить Англию во славу контрреформации и ради вселенских притязаний испанского короля.
Во время обратного пути армады ее по-прежнему не оставляло своим вниманием ведомство Уолсингема. Отдельные испанские суда бросали якорь около берегов Шотландии и в тех районах Ирландии, которые еще слабо -24- признавали или вовсе отказывались подчиняться власти английской королевы.
13 сентября испанский галеон появился в заливе Табирмори на Гебридских островах, надеясь пополнить запасы воды и съестных припасов. Английский посол в Шотландии Уильям Эшби немедля получил известие о прибытии корабля водоизмещением в 1400 т с 800 солдатами на борту и послал срочное донесение Уолсингему. По-видимому, судно село на мель, или же по другим причинам оно долгое время не могло выйти в море. 8 ноября Эшби сообщил Уолсингему, что испанцы все еще находятся в заливе. Это очень мало устраивало королевского министра. Как раз в эти дни среди жителей появился приятный в обращении незнакомец, одетый в шотландскую юбочку— традиционный костюм горца. 8 ноября ему удалось под каким-то предлогом оказаться на борту галеона, а вскоре после его посещения на судне вспыхнул пожар, раздался оглушительный грохот — взорвался пороховой склад, и корабль погрузился в морскую пучину вместе с командой. Спастись удалось лишь немногим. А приятного джентельмена называли потом то «французом», то «Смолеттом», то «лицом, известным Вашей светлости», как писал Эшби Уолсингему7.
Филипп II встретил первые известия о гибели армады с хорошо разыгранным хладнокровием. Впрочем мало кому, даже из придворных, удавалось в эти дни видеть набожного повелителя полумира, который проводил долгие часы в одиночестве или в беседах со своим духовником. Вскоре до ушей иностранных дипломатов в Мадриде дошел слух, что король не оставил мысли отомстить за «дело божье», которое он окончательно отождествил со своими великодержавными планами. Как сообщал венецианский посол Липпомано, Филипп известил папу, что поставит на карту все, но снарядит новую армаду, чтобы покарать английскую еретичку.
Это не было пустыми словами. Филипп отправил еще две армады против Англии. Одна из них отплыла в октябре 1.596 года. Из ста ее военных кораблей двадцать (не считая более мелких судов) затонуло во время шторма в Бискайском заливе. Через год попытка была повторена. -25-

136 кораблей двинулись опять в поход, надеясь воспользоваться тем, что английский флот был далеко — у Азорских островов, поджидая там испанские суда из колоний, нагруженные золотом и серебром. Буря рассеяла и эту эскадру уже неподалеку от английских берегов незадолго до того, как вернулись отягощенные добычей английские корабли. Последняя армада отплыла в 1601 году. Она направлялась не в Англию, а в Ирландию, где местное население продолжало отчаянную борьбу против английской колонизации. На этот раз удалось произвести высадку, правда, не в городе Корке, а значительно западнее, в Кинсале. Солдаты Филиппа II, наученные горьким опытом прошлых неудач, привезли с собой лошадей и осадную артиллерию. Но испанцам так и не удалось наладить сотрудничество с ирландскими католиками, которые вскоре стали ненавидеть своих высокомерных союзников не меньше, чем врагов — англичан. Через несколько месяцев после высадки испанский десант был уничтожен английскими войсками.
Мадрид все еще не признавал себя побежденным. Быть может, свидетельством этого могла служить небольшая, но характерная деталь. В течение долгих лет испанское правительство содержало и использовало для угрозы новой интервенции против Англии эмигрантский полк, составленный из англичан-католиков под командованием сэра Уильяма Стенли8.
Продолжалась и ожесточенная война разведок. Испанцам удавалось порой добиваться немаловажных успехов (в 90-х гг. они получили доступ к секретам английского Тайного совета), но эти удачи также не помогли мадридскому двору, как и новые армады. Напротив, английская секретная служба установила слежку за наиболее опасными агентами Мадрида — иезуитами. Характерно, что в начале XVII века английский посол в Венеции Уоттон сумел перехватывать важную переписку иезуитов. «Я должен признаться, — иронически писал посол, — что имею особую страсть к пакетам, которые посылают и получают эти святые отцы». В конце концов Уоттон настолько пр-ивык считать секретную корреспонденцию иезуитов своей неотъемлемой собственностью, что часть -26- ее предоставлял за соответствующую мзду в распоряжение венецианского Совета десяти. Добавим, что Уоттон был склонен возвести принятие взяток (или пенсии) даже в ранг патриотического подвига. Он считал продажность дипломата хорошим средством «освободить неосторожного врага от его денег».
К началу XVII столетия с армадами было покончено раз и навсегда. Англичанам удалось перейти в наступление. Еще в июне 1596 года английские и голландские корабли повторили нападение Дрейка на Кадис. Стоявшие на рейде 15 военных и 40 торговых кораблей были захвачены в плен или спаслись бегством. Город был сожжен, его укрепления разрушены, склады и имущество жителей попали в руки победителей. Герцог Медина Сидония, незадачливый глава Великой армады, приказал сжечь суда с грузом драгоценностей. Это привело к банкротству испанской казны и многих кредитовавших ее банкиров. А на далеких морских путях, связывавших Испанию с ее необозримыми колониями, хозяевами стали английские и голландские суда. Морская гегемония Испании ушла в прошлое — это была первая расплата за попытки вооруженного насаждения контрреформации.

 

Примечания

 

1. J.D. Масkiе, The Will oi Mary Stuart, «Scotjsh Historical Review», 1914, No 11.

2 А. М. Hadfield, Time to Finish the Game. The Enghsn and the Armada, L., 1964.

3 А. М. Нadfiе1d, Time to Finish the Game. The English and the Armada, p. 94.
4 L. Jensen, Diplomacy and Dogmatism. Bernardino de Mendoza and the French Catholic League, Cambr. (Mass.), 1964, pp. 105—109.

5 А. М. Нadfiе1d, Time to Finish the Game. The English and the Armada, p. 63.
6 M. Lemis, The Spanish Armada, L., 1960, pp. 67—71, 75—80, 93—95 a. o.
7 А. М. Нadfiе1d, Time to Finish the Game. The English and the Armada, pp. 195—196.

8 A. J. Loomie, The Spanish Elizabethans. The English Exiles at the Court of Philip II, N. Y., 1963, pp. 129—181.

 

Бесславный конец

 

Разгром армады оказал большое влияние и на ход военных действий в Нидерландах. Испанская казна опустела, и Филипп стал еще скупее снабжать денежными средствами армию своего единственного действительно талантливого полководца герцога Пармского. (Елизавета не раз тайно предлагала герцогу Александру Фарнезе объявить себя независимым правителем Нидерландов; тот не шел на эту приманку, но Филипп знал или догадывался о заманчивых предложениях, делавшихся из Лондона командующему его войсками, и это усилило давно уже тлевшее недоверие короля к Фарнезе.)
Можно с основанием утверждать, что в течение нескольких лет тщательно подготовлявшееся нападение Пармы на Северные провинции закончилось неудачей вследствие двух причин: быстрого экономического развития Нидерландов, увеличивавшего ее ресурсы, и переключения -27- внимания Пармы на юг — против Франции1. И это было далеко не случайным, так как по существу испанская интервенция в Нидерландах была лишь частью политики Филиппа И, рассчитанной на утверждение европейской гегемонии Испании2.
В 1590 году из Мадрида последовал приказ Александру Фарнезе повернуть на юг. Напрасно Фарнезе протестовал; ему пришлось подчиниться. Категорическим повелением короля после возвращения во Фландрию в 1592 году Александру было снова предписано идти во Францию. Он не мог оправиться от последствий раны, полученной в одном из сражений, и опасался в любой день оказаться жертвой яда, присланного из испанской столицы кому-либо из его приближенных. Когда Фарнезе попросил у короля отпуск на шесть недель для поправления здоровья, от Филиппа в июне 1592 года пришло письмо, любезно приглашавшее герцога Пармского в Мадрид. Привезший это письмо генерал Фуэнтос получил приказ, назначавший его, в случае отказа герцога от королевского приглашения, командующим испанской армией в Нидерландах. Но опасения и интриги Филиппа запоздали. В декабре герцог Пармский скончался сорока семи лет от роду. С ним ушли в могилу последние надежды на успешный исход нидерландской войны. Целая система вооруженных интервенций — против Нидерландов, Англии, Франции, — которые в планах Филиппа должны были усиливать друг друга, на деле ускоряли их общую неудачу. Александр Пармский понял это раньше других. Именно поэтому он возражал против использования своей армии, предназначенной для сокрушения Нидерландов, в «английском деле» и французских предприятиях Филиппа, что было одной из причин недовольства того строптивым и чересчур талантливым полководцем.
Конечно, война против непокорных голландских провинций продолжалась более чем полтора десятилетия. По-прежнему лютовала испанская военщина. В 1598 году испанские солдаты учинили новые зверства над мирным населением нейтральных городов и княжеств — -28- Мюнстера, Клеве и Берга. В 1600 году испанский наместник приказал предавать смерти всех пленных, включая тех, которые капитулировали после данного им обещания пощады. Он предписывал вешать всех членов команды захваченных торговых кораблей неприятеля, включая раненых и больных. Когда пленных было слишком много, их не вешали, а топили в море или сжигали живыми на костре. Но за все это время испанские войска не могли похвастать ни одним значительным успехом. Им пришлось отступить в пределы Южных Нидерландов (нынешней Бельгии). Голландцы захватили инициативу на море и заняли ряд азиатских колоний Португалии, включенной в состав испанской державы. В 1609 году Испания вынуждена была заключить перемирие с голландскими «мятежниками» и признать независимость Нидерландов. Сорокапятилетняя испанская интервенция против нидерландской революции закончилась окончательным провалом.
Правда, освободительная война одержала победу лишь на севере страны, где капиталистическое развитие было наиболее сильным, где массовое крестьянско-плебейское движение было более мощным и организованным, буржуазное руководство — более смелым и энергичным. Благодаря поддержке местной феодальной католической реакции испанские войска сохранили свой контроль над валлонскими провинциями, Фландрией, Брабантом. Они поплатились за это глубоким экономическим упадком, особенно заметным на фоне быстрого подъема Голландии, ставшей, по выражению К. Маркса, «образцовой капиталистической страной XVII столетия»3. На протяжении ста лет южные провинции оставались колонией государства, которое само превратилось во второстепенную обнищавшую страну. Позднее эти провинции стали ареной боевых действий (во время войны за испанское наследство), чтобы потом еще на целое столетие оставаться австрийским владением. Вместе с тем сохранение в течение еще целого века испанской власти над Валлонией, Фландрией и Брабантом не воспрепятствовало быстрому падению могущества испанской державы. Но вернемся назад, к годам расцвета могущества Филиппа II.
 

Примечания


1 P.G. Gеу 1, The Revolt of the Netherlands (1555—1609), L., 1932, pp. 202-203.
2 А. Пиpeнн, Нидерландская революция, М., 1937, стр. 306

3 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 23, стр. 761.


Дон Мендоса и три Генриха

 

Борьба Филиппа II против нидерландских и французских еретиков оказалась в военном и дипломатическом плане настолько взаимосвязанной, что многие современники — а вслед за ними и новейшие исследователи — склонны считать их эпизодами одной войны.
Филипп II неоднократно с самого начала религиозных войн предлагал Катерине Медичи, правившей Францией, поддержку испанских войск против гугенотов2. Испанская «помощь», помимо всего прочего, должна была гарантировать Мадрид против оказания французами помощи голландским «мятежникам», которая явно соответствовала государственным интересам Франции. Вместе с тем эти меры являлись прологом к прямой интервенции, которую долго и усердно готовила испанская дипломатия.
В октябре 1584 года в Париж прибыл новый испанский посол дон Бернардино де Мендоса. Может быть, это событие и не слишком бы обратило на себя внимание современников, если бы не прошлое этого посланца Филиппа II и обстановка во Франции, раздираемой религиозными войнами.
Дон Бернардино уже сумел зарекомендовать себя одним из наиболее опасных, решительных исполнителей воли Филиппа II, одним из самых верных слуг испанской великодержавной политики. Мендоса успел побывать послом в Англии и в течение целых шести лет — с 1578 по 1584 год — являлся центральной фигурой во всех католических заговорах, направленных на свержение Елизаветы. Уолсингем добыл неопровержимые тому доказательства, и Мендоса был объявлен персоной нон грата. Вынужденный покинуть Англию, надменный испанец на прощанье угрожающе заявил: «Бернардино де Мендоса рожден не возбуждать беспорядки в странах, а завоевывать эти страны». Завоевание Англии Филипп II -30- поручил Великой армаде. На долю Мендосы досталось возбуждение беспорядков для завоевания Франции.
Ко времени прибытия дона Мендосы в Париж положение там обострилось до крайности. Три крупные силы находились в состоянии неустойчивого равновесия, то и дело переходившего в вооруженные стычки. Во-первых, слабый, совершенно дискредитировавший себя в глазах подданных, последний Валуа — Генрих III, которым руководила его мать властная Екатерина Медичи. Во-вторых, гугеноты — французские протестанты, тесно связанные с восставшими Нидерландами3. Признанным главой гугенотов был король небольшого пограничного королевства Наварры Генрих, претендовавший на то, чтобы стать наследником французского престола. В-третьих, Католическая лига, находившая широкую поддержку в Центральной и Северной Франции, опиравшаяся на Париж и Орлеан. Глава Католической лиги Генрих герцог Гиз также мечтал о королевском престоле. Лига была очень пестрым конгломератом сил — аристократии, пытавшейся оградить свою независимость от короны, буржуа отдельных городов, отстаивавших свои средневековые привилегии, даже городских низов, искавших под религиозным знаменем выхода из отчаянной нужды, которая все более усугублялась многолетней междоусобицей. Однако все это было густо замешано на слепом католическом фанатизме. Его неусттанно подогревали иезуиты, доминиканцы и другие церковные проповедники, являвшиеся, по сути дела, преданными агентами испанской монархии. И чем дальше, тем более выявлялся глубоко антинациональный характер планов Католической лиги, несовместимость ее программы с задачами сохранения целостности, независимости и прогрессивного развития Франции.
Еще до приезда Мендосы во Францию испанские дипломаты Тассис и Морео заключили в декабре 1584 года в Жуанвилле тайный договор с лигой, представленной герцогом Майеннским, младшим братом Генриха Гиза. По этому договору обе стороны обязывались препятствовать воцарению во Франции «еретика» Генриха Наваррского, способствовать всеми силами искоренению -31- протестантизма во Франции и Нидерландах, возвращению испанскому королю городов, которые он считал своими и которые находились в руках Генриха III (Камбре и др.). Лига соглашалась отказаться от традиционных союзных отношений Франции с Турцией, направленных против Испании, признать испанскую монополию на торговлю с Новым Светом и т. д. Взамен Филипп II обещал выплачивать руководителям лиги ежемесячную субсидию в 50 тыс. эскудо для ведения войны против ее врагов4. Лига обязалась также способствовать тому, что ряд владений Генриха Наваррского, юридически находившихся за пределами французской территории (Нижняя Наварра и Беарн), были переданы Филиппу II.
Жуанвильский договор был важным, но еще только первым шагом на пути превращения лиги в послушное орудие испанской политики и позднее — в прямую агентуру Филиппа во Франции. Он еще не предусматривал ни передачи французского престола Габсбургам, ни привлечения испанских войск для участия в религиозных войнах, раздиравших Францию. Но начало было положено. А Мендоса, официально аккредитованный при Генрихе III, стал важнейшей закулисной фигурой, направлявшей всю деятельность Католической лиги.
Прежде всего Мендоса занялся созданием разветвленной шпионской сети во Франции, которая позволила ему быть в курсе быстро менявшихся отношений между различными партиями и группами. Так, переговоры, начавшиеся весной и летом 1585 года между Екатериной Медичи и Генрихом III, с одной стороны, и руководителями лиги — с другой, велись через посредство придворного врача Франсуа Мирона, который, по всей видимости, стал и главным осведомителем Мендосы о содержании этих переговоров. Мендоса установил тесные связи и с главными министрами короля — Виль-руа и другими, которые, не превратившись прямо в испанских агентов, тем не менее снабжали посла ценнейшей информацией обо всем, что происходило во французских придворных и правительственных кругах5. -32-
В июле 1585 года был заключен мир между королем и лидерами лиги на основе широких уступок Генриха III. Однако и Гиз дал неопределенное обещание отказаться от всех договоров с иностранными правительствами. Это вызвало серьезное недовольство Мендосы, который, пересылая копию договора Филиппу, добавлял, что лиге-ры более руководствовались «своими собственными интересами, чем религиозным рвением». Филипп II опасался, что в случае разгрома протестантов объединенными войсками короля и Гиза они станут слишком сильными, чтобы нуждаться в поддержке Испании. А Филиппа II устраивал не всякий успех контрреформации, а лишь такой, который содействовал бы осуществлению его великодержавных планов, отождествляемых с интересами католической религии и церкви. Однако соглашение между Генрихом III и лигой было далеко не прочным, и Гиз счел благоразумным полностью сохранить свои испанские связи. Опасения Мендосы рассеялись.
В свою очередь, Генрих III был также далеко не в восторге от соглашения, ставившего его в сильнейшую зависимость от лиги. Задачей дипломатии Филиппа II стало поэтому не допустить ни в коем случае возможного примирения Генриха III с протестантами, к которому тот склонялся под предлогом, что сумеет убедить Генриха Наваррского отказаться от ереси. Секретные переговоры двух Генрихов велись через посредство командующего королевскими войсками маршала Бирона. Генрих III не подозревал, что Мендосе удалось установить дружеские отношения с маршалом и добывать у него нужные сведения о ходе переговоров. Переговоры продолжались до конца года, но, приводя к мимолетным успехам, вроде заключения недолгого перемирия, окончились неудачей6.
Политика Филиппа II во Франции продолжала, по всей видимости, торжествовать. Однако и трудности возрастали с каждым годом. Для ее финансирования требовалось много золота, а его приходилось брать за счет отказа от оплаты других, столь же важных, внешнеполитических счетов, например на содержание испанской армии в Нидерландах. Различные проекты Мадрида, -33- сводившиеся к одной цели — установлению испанской гегемонии, явно вступали в противоречие друг с другом. До поры до времени союз между Филиппом II и Гизами укрепляла их совместная поддержка притязаний Марии Стюарт, близкой родственницы лотарингских герцогов. Однако, когда Мария решила сделать своим наследником Филиппа II, «французская» и «английская» политика короля явно пришли в коллизию, тем более что подготовка Великой армады для завоевания Англии заставила Мадрид очень неаккуратно производить выплату главе лиги обещанной субсидии. Все это побуждало испанскую дипломатию, сохраняя контакт с Гизами, создать собственную опору в самой лиге. Здесь Мендосе очень помогли его союзники — иезуиты и другие церковные ордена. Они много способствовали усилению враждебности лиги к Генриху III.
Весной 1588 года лигеры готовились к похищению короля, с тем чтобы заключить его в крепость. Планы лигеров были выданы Генриху III его шпионом Николя Пуленом, чиновником Парижского городского управления и видным лигером, пользовавшимся полным доверием Гизов. Однако король отказался поверить сообщению Пулена, тем более что губернатор Парижа Вилькер убедил его, что Пулен — агент Генриха Наваррского, стремившегося вбить окончательный клин между королем и лигой. Король ограничился приказом Гизу покинуть бурлившую столицу.
Между тем для Испании было важнее чем когда-либо полностью обессилить Генриха III. Великая армада собиралась в путь. Ей крайне необходимо было иметь возможность заходить по пути во французские гавани, спасаясь от опасных штормов в Атлантике. Кроме того, герцог Пармский мог посадить свою армию на корабли армады только в том случае, если он получил бы гарантию от удара во фланг со стороны Франции. В марте 1588 года Филипп II отправил Гизу сразу 300 тыс. эскудо; этих денег должно было хватить, чтобы полностью связать руки французскому королю. Одновременно испанские дипломаты пообещали Гизу, что как только он захватит Генриха III, мадридский двор порвет официальные отношения с французским королем и признает Гиза и лигу временным правительством Франции впредь до возведения на престол их кандидата — безличного кардинала Бурбона. В случае успеха Филипп -34- II обещал, что в распоряжение Гиза будет сразу же предоставлена армия численностью в 6 тыс. пехотинцев и 1 тыс. кавалеристов, а также дополнительная субсидия в 300 тыс. эскудо.
Гибель армады отнюдь не привела к ослаблению активности Мендосы. Скорее напротив. Еще до этого испанской дипломатии удалось с помощью золота Филиппа и его обещаний главарям лиги организовать выступление фанатизированного духовенством парижского населения против Генриха III. Этот день баррикад (9— 12 мая 1588 г.) закончился полной победой лигеров и бегством Генриха из мятежной столицы. Однако именно бегство короля сделало победу лиги далеко не полной. В Блуа были собраны Генеральные штаты, на которых, правда, король шаг за шагом должен был отступать перед требованиями делегатов-лигеров. Тогда Генрих III 23 декабря вызвал Гиза для переговоров к себе в покои. Явившийся после некоторых колебаний по королевскому требованию герцог был убит телохранителями Генриха. Через несколько дней та же участь постигла брата Гиза — кардинала Лотарингского; находившиеся в Блуа вожди лигеров были брошены в тюрьму.
Убийство Гиза лишило Филиппа II его наиболее важного союзника во Франции и, в конечном счете, нанесло большой ущерб испанской партии. Но первоначально оно мало смутило испанскую дипломатию, считавшую, что гибель герцога Лотарингского имела и полезную сторону; с политической арены исчезло слишком влиятельное лицо, планы которого впоследствии могли легко вступить в противоречие с намерениями мадридского двора.
После убийства Гиза произошел окончательный разрыв короля с лигой, образовавшей свое правительство, которому подчинялась значительная часть Франции. Теперь задачей Мендосы (Испанию мало смущало, что Генрих III объявил его персона нон грата) было не допустить никакого компромиссного договора с Генрихом III, к которому стремилась часть лигеров, обеспокоенных растущим политическим хаосом в стране, а также—поскольку речь шла о дворянах — крайне напуганных подъемом крестьянского движения. Мендоса доказывал им, что немыслимо никакое соглашение с убийцей Гиза и союзником «злейшего врага христианства» Генриха Наваррского. Испанский посол рекомендовал -35- еще более, чем прежде, опираться на помощь Мадрида. А главное, дон Мендоса стремился держать под контролем склонную к переговорам часть лигеров, оказывая на нее нажим с помощью толпы парижан, фа-натизируемой его агентами — иезуитами и доминиканцами.
Орудием планов Мендосы и Гизов стал доминиканский монах, двадцатидвухлетний Жак Клеман. Это был резкий, решительный и вместе с тем туповатый малый, находившийся во власти самых нелепых суеверий. Не стоило большого труда убедить брата Клемана в том, что ему предопределено совершить великий подвиг на благо церкви.
Клеман отправился под видом тайного гонца к Генриху III от противников лиги, монаху дали несколько писем от них (одно настоящее, остальные подложные). С помощью этих писем заговорщику удалось убедить придворных Генриха III, чтобы они устроили ему 1 августа аудиенцию у короля, которому Клеман обещал открыть важную тайну. Клеман передал Генриху письмо... и вонзил кинжал в живот королю. «Проклятый монах, он убил меня!» — в ужасе завопил Генрих. Клеман даже не пытался бежать, надеясь на обещанное ему чудо: он должен был стать невидимым для слуг сатаны. Прибежавшая стража подняла убийцу на пики. В ночь на 3 августа 1589 г. Генрих III скончался. Римский папа Сикст V публично изобразил убийство как святое дело, исполнение воли Провидения7. Однако, как мы знаем, Сикст V вовсе не собирался целиком солидаризироваться с испанской политикой, так как не менее дру1их страшился установления гегемонии Габсбургов в Европе.
Перед смертью Генрих III завещал престол Генриху Наваррскому. Унаследовав трон, Генрих IV мог опираться на гугенотов и часть вельмож-католиков, державших сторону убитого короля. Другая часть королевской партии колебалась и ставила условием признания Генриха Наваррского его переход в католичество.
Между тем в Париже Мендоса явно сам возглавил руководство лигой, обещая ее формальному главе — герцогу Майеннскому всяческую помощь Испании. Лига -36- провозгласила королем своего кандидата — кардинала Бурбона под именем Карла X. А так как последний находился в плену у своего родственника Генриха Наваррского, он, естественно, не мог ни в какой мере оспаривать действия, совершавшиеся от его имени под диктовку испанского посла. (Любопытно, что сам мнимый «король» выступал за возведение на трон Генриха Наваррского и рекомендовал ему принять католичество.) Что же касается следующего наследника престола, если «Карл X» так и не освободится от плена, то им должна была стать, по разъяснению Филиппа II, его старшая дочь-инфанта Изабелла Клара Евгения. Правда, для этого надо было объявить, что потерял действие веками соблюдавшийся салический закон, который лишал женщин права занимать французский престол. Но этими формальностями предстояло уже заняться Мендосе и его агентам8.
Значительно более тревожным был тот факт, что герцог Майеннский и другие вельможи, в отличие от послушных Мендосе парижских лигеров, стали подумывать о компромиссе с Генрихом, в случае если он откажется от протестантства. Подобные же планы еще ранее возникли у Сикста V, что очень взволновало испанскую дипломатию. 28 февраля 1590 г. произошла бурная сцена между папой и испанским послом графом Оливаресом, потребовавшим, чтобы Генрих Наваррский навсегда оставался отлученным от церкви. В ответ раздраженный первосвященник вскричал: «Его величество претендует предписывать нам законы поведения? Пусть остерегается: мы его отлучим от церкви и поднимем против него народы Испании и других стран!»9. В конце концов, конфликт был кое-как улажен, а 27 августа Сикст V скончался. За две недели до смерти он сказал венецианскому послу: «Эти испанцы убивают меня» 10. Он имел в виду, вероятно, жаркие словесные схватки с испанскими дипломатами. Однако эти слова могли иметь и другой смысл; недаром современники подозревали, что Сикст V был отравлен -37- иезуитами, не без поощрения со стороны Мадрида. В Париже один священник публично объявил в проповеди, что смерть Сикста — «одно из великих благодеяний и чудес», совершенных богом для избавления Франции11. Новый папа — Григорий XIV предпочел следовать курсу мадридской политики.
Летом 1590 года войска Генриха IV осадили Париж — главный опорный пункт лиги. Филипп II, невзирая на то, что он после разгрома армады понес потери и что его армия в Нидерландах была полностью занята борьбой с голландцами, принял решение о новой интервенции. Александру Фарнезе было предписано идти на выручку парижских лигеров, несмотря на угрозу, что голландские «еретики» постараются вести наступление против занятой испанцами южной части Нидерландов.
В конце августа 1590 года армия Александра Парм-ского повернула на юг и ускоренными маршами двинулась на Париж. Началась открытая вооруженная интервенция Испании в поддержку лиги. Александр Фарнезе в этом походе снова продемонстрировал свой недюжинный талант лучшего полководца того времени. Искусными маневрами он принудил Генриха IV снять осаду Парижа и отступить в Нормандию. Укрепив положение лиги, герцог Пармский поспешил обратно во Фландрию для продолжения борьбы против голландцев.
Лига была спасена от крушения, но положение ее оставалось шатким. Ее «король» в это время умер в плену. На вакантный (с точки зрения лигеров) трон открыто выдвинул притязания герцог Майеннский, сторонники которого поспешили в многочисленных памфлетах обосновывать его более чем сомнительные «права». Воспользовавшись случаем, Филипп уже открыто предложил кандидатуру своей старшей дочери, начались дебаты о возможности отмены салического закона.
События все время выходили из-под контроля испанской дипломатии, и даже неутомимый Мендоса запросил об отставке, на которую последовало, наконец, согласие Филиппа. Последние месяцы прошли у посла в упорных хлопотах о сильном вооруженном эскорте, без которого нечего было и думать проехать по объятой войной стране. -38-
Впрочем, и военная охрана оказалась ненадежной: по дороге солдаты конвоя, по-своему понимая возложенную на них миссию, не только до нитки ограбили и без того оскудевшего посланца Филиппа II, но и захватили при этом многие важные бумаги, которые Мендоса потом в течение целого месяца тщетно пытался выудить обратно.
Не сумев взять Париж осадой, Генрих IV прибегнул к более гибкой тактике, пытаясь отрезать все линии связи столицы с внешним миром. Особое значение приобрела борьба за Руан, окруженный армией Генриха в конце 1591 года. Потребовалась новая вооруженная интервенция Испании, чтобы сохранить город для лиги. В марте 1592 года отборные ветераны Александра Пармского сумели обойти осаждавших и войти в Руан. После этого, однако, испанцы снова должны были быстро отступить в Бельгию, а Александр Фарнезе, как уже указывалось, умер в декабре 1592 года от раны, полученной в одном из сражений этой кампании.
Тем временем в Париже испанская дипломатия продолжала лихорадочные усилия, чтобы сохранить свои позиции. В январе 1593 года были собраны делегаты от территорий, находившихся под контролем лиги, которые объявили себя Генеральными штатами Французского королевства. Новый испанский посол Фериа сначала попытался добиться у них отмены салического закона и провозглашения инфанты королевой Франции. Он натолкнулся на решительный отказ, свидетельствовавший о быстром нарастании оппозиции к испанским домогательствам даже среди лигеров 12. Тогда, сменив тактику, Филипп II поручил Фериа добиваться возведения на престол молодого герцога Карла Гиза и одновременного заключения им брака с испанской инфантой. Это был по существу лишь слегка прикрытый план утверждения полного испанского господства над Францией. Он встретил быстро усиливавшееся сопротивление среди испанской партии, не говоря уже о других группировках лиги. Растущее сознание опасности для самого национального существования Франции резко ослабило положение наиболее фанатичных проповедников контрреформации, для которых главным было уничтожение ереси и восстановление -39- «единства христианства» (это лишь другое название планов создания «универсальной» монархии Филиппа II).
Дальновидный политик Генрих IV понял, что настало время для решительного шага. Его переход в католичество должен был обеспечить ему поддержку большинства лигеров, все дальше отходивших от испанской партии.
В июле 1593 года Генрих присутствовал на торжественной мессе, что означало принятие им католичества. Именно тогда была брошена им (или приписана ему) знаменитая фраза о том, что «Париж стоит обедни». Хотя часть лигеров и иезуиты громко доказывали неискренность обращения закоренелого еретика, ряды их сторонников редели. И еще через полгода Париж открыл ворота королю, против которого выступал в течение многих лет. Теперь оставалось лишь с помощью оружия, земельных и денежных подачек побудить к подчинению еще сопротивлявшихся вельмож — сторонников лиги. На это ушли последующие два-три года. В январе 1596 года капитулировал и глава лигеров — герцог Майеннский.
Смена Генрихом IV — третьей по счету — веры была чисто политическим шагом. Филипп II убеждал всех, и особенно нового папу Клемента VIII, не верить «раскаянию» еретика. Однако в Риме, хотя и тянули более года с признанием возвращения Генриха в лоно католицизма, делали это больше в угоду Филиппу II, чтобы открыто не ссориться с ним. А в целом папский престол был явно доволен маневром Генриха, который наносил окончательный удар по планам мадридского двора. Поэтому после посещения испанского посла, уговаривавшего Клемента VIII не вступать в соглашение с Генрихом, папа нравоучительно заметил: «Небо более радуется одному покаявшемуся грешнику, чем тысяче праведников»13. В сентябре 1595 года с Генриха было снято отлучение, и Клемент VIII направил к нему своего посланца с письмом, в котором выражал радость по поводу столь счастливого события, доказывающего всеблагость Провидения...14 Снова выявилось скрытое противоречие интересов -40- и целей двух главных сил контрреформации — Габсбургов и папства.
Наиболее упорными оказались иезуиты. 27 декабря 1595 г. король принимал приближенных, поздравлявших его с победой. Неожиданно к нему подбежал юноша и попытался ударить кинжалом в грудь. Генриха спасло, что в этот момент он наклонился, поднимая с колен одного из придворных. Удар пришелся в рот, и у Генриха оказался лишь вышибленным зуб. Покушавшийся Жан Шатель действовал под подстрекательством иезуитов — отца Гиньяра и отца Гере. Первый из них был отправлен на виселицу, а иезуиты в том же году изгнаны из Франции.
В январе 1595 года Генрих IV мог уже официально от имени Франции объявить войну Филиппу II. Она длилась еще три года. 2 мая 1598 г. по мирному договору в Вер-вене границы между Францией и Испанией были за немногими частностями восстановлены в том виде, какой они имели до религиозных войн. Дипломатическая и вооруженная интервенция Филиппа II во Франции, растянувшаяся более чем на полтора десятилетия, окончилась полным провалом. Через четыре месяца после заключения договора в Вервене Филипп II умер. Но в Мадриде все еще не собирались отказываться от мысли о новой интервенции. А для подготовки ее прибегали к испытанному оружию — тайным заговорам и политическим убийствам.

 

Примечания


1 R. N. С а г е w Hunt, Some Pamphlets of the Revolt of the Netherlands against Spain, «English Historical Review», XLIV, 1929, p. 388 f.; G. N. С 1 a г k, The Birth of the Dutch Republic, 1946, pp. 5—6.
2 Например, J. W. Thompson, The War of Religion in France 1559—1576, New York—London, 1958, pp. 338, 494.
3 Н. G. Koenigsberger, The Organization of Revolutionary Parties in France and the Netherlands during the 16-th Century, «Journal of Modern History», 1955, No 27.
4 L. Jensen, Diplomacy and Dogmatism. Bernardino de Mendoza and the French Catholic League, p. 54.
5 N. M. Sutherland, The French Secretaries of State in the Age of Catherine de Medici, L., 1962, p. 229 a. o.

6 J. Н. Mariejol, Catherine de Medicis (1519—1589), P., 1920, pp. 384—388; L. Jensen, Diplomacy and Dogmatism. Bernardino de Mendoza and the French Catholic League, pp. 77—79.

7 P. Robiquet, Paris et la ligue sous le regne de Henri III, P., 1886, p. 575.

8 Е. S a u 1 n i е г, Le role politique du cardinal de Bourbon (Charles X), 1523—1590, P., 1912, p. 226; L. Jensen, Diplomacy and Dogmatism. Bernardino de Mendoza and the French Catholic League, p. 201.
9 F. R о с q u a i n, La France et Rome pendant les guerres de religion, P., 1924, p. 413.
10 I b i d., p. 429

11 F. Rocguain, La France et Rome pendant les guerres de religion, p. 429.

12 F. R о с q u a i п, La France et Rome pendant les guerres de religion, p. 481 f.

13 Е. Maas, The Dream of Philip II, Indianapolis — New York, 1944, p. 271.
14 F. R о с q u a i n, La France et Rome pendant les guerres de religion, p. 525.

 

Трагедия после фарса

 

Сложным извилистым путем пробивала себе дорогу католическая интрига. Контрреформация вовсе не была единой. Как мы видели, папы, начиная с Сикста V, отнюдь не отождествляли свои интересы с планами расширения влияния Габсбургов; напротив, в Ватикане считали, что неудачи, которые могут постигнуть Испанию, приблизят святой престол к овладению Неаполем. Иезуитский орден также перестал вполне разделять горделивое убеждение Филиппа II и его преемников, что «бог по национальности испанец». Уже закладывались основы будущего упадка испанской мировой державы, но этот факт был еще недоступен современникам, -41- где бы они ни находились — в Лондоне или в Париже, Вене или Мадриде. По-прежнему Испания была опорой и центром католических интриг. Еще в 1605 году английские католические дворяне не без непременного участия иезуитов собирались взорвать на воздух короля Якова I и членов парламента, а потом поднять восстание в стране с помощью эмигрантского полка Стенли (знаменитый «пороховой заговор»). Недовольным французским вельможам предстоит еще заключить в первой половине XVII века многие десятки изменнических, секретных соглашений с Испанией против власти короны.
И вместе с тем правление Генриха IV резко изменило соотношение сил в Европе. Окончились религиозные войны, обессилевшие Францию. Генрих и его главный министр Рони, получивший титул герцога Сюлли, провели различные меры, несколько облегчившие нестерпимый налоговой гнет и положение крестьянства. Экономически истощенная страна начала оправляться, стала на путь нового экономического подъема. Отсюда и та несомненная популярность беарнца (так называли Генриха по месту рождения). В народной памяти сохранился полусказочный образ «короля Анри», не очень притеснявшего народ, смелого полководца и веселого гуляки, любившего доброе вино и красивых женщин — совсем как герои старика Рабле.
В конце своего правления, когда Генриху давно перевалило за пятьдесят лет, он уже являлся почти легендарной фигурой. Этот коренастый могучий человек, с густой шевелюрой, не тронутой временем, со сверкающим взором, звучным голосом и белой бородой, окаймляющей живое лицо, которое часто озаряла хитроватая усмешка, привлекал внимание всей Европы. Временами казавшийся беззаботным прожигателем жизни, делившим свои часы между охотой и любовными приключениями, гасконец справедливо считался одним из лучших полководцев эпохи (это доказывали многочисленные сражения, которыми он проложил себе путь к престолу), проницательным политиком, опытным администратором и, что особенно важно, зорким дальновидным дипломатом, умело использовавшим выгоды своего положения. Генрих твердо знал свою цель — ликвидацию гегемонии испанских и австрийских Габсбургов, зажавших в клещи Францию. Ему было отлично известно, что для достижения этой цели можно мобилизовать такие разнородные силы, -42- как английского короля Якова I («самого умного дурака во всем христианском мире», как говорили тогда), голландские Генеральные штаты или протестантских князей Германии, швейцарские кантоны и наместника святого Петра, не порывая до поры до времени связей с Мадридом, обсуждая с министрами Филиппа III планы династических браков, которые должны были связать семейными узами Бурбонов и Габсбургов. Генрих IV все более становился арбитром в столкновениях между европейскими странами, накапливая силы и поджидая удобного момента для решительной схватки, которая должна была увенчать дело его жизни. А в Мадриде отлично понимали, что устранение Генриха необходимо для осуществления новых попыток утверждения испанской гегемонии в Европе, восстановления утраченного влияния на французские дела. Надежда на успех еще не была потеряна.
В самой Франции далеко еще не все было спокойно. Побежденные сторонники лиги продолжали с настороженностью смотреть на короля, уже неизвестно сколько раз менявшего свою религию и введшего веротерпимость. Остряки утверждали, что Генрих, бывший попеременно то католиком, то протестантом, «имел больше веры, чем все его предшественники». Гасконец даже иронически спросил одного из своих приближенных, проделавших с ним бесчисленные суровые походы прежних лет:
— Почему я обладал таким аппетитом, когда я был королем Наварры и у нас почти не было чего есть, а теперь, когда я король Франции, мне ничто не по вкусу?
— Это потому, государь,— отвечал находчивый придворный,—что Вы тогда были отлучены от церкви, и в качестве отлученного ели, как дьявол.
И оба собеседника громко расхохотались.
Нет, это совсем не был государь во вкусе иезуитов. Конечно, покушения прежних лет ушли в прошлое. В 1604 году Генрих допустил иезуитов обратно во Францию, а один из влиятельных членов ордена, сладкоречивый интриган отец Коттон стал даже одним из духовников короля. Этот иезуит, видимо, вкравшийся в доверие Генриха, был своего рода послом от католической партии, внимательно следившей за всеми тайными маневрами и планами недавнего еретика, занявшего трон Валуа. Быть может, однако, Генрих держал при себе Коттона, чтобы дурачить «общество ИисуСа»? По просьбе Генриха орден даже осудил ряд сочинений, написанных усердными -43- фанатиками, в которых содержались оправдания убийства монарха, если он выступал против интересов католической церкви. Однако были осуждены не все такие сочинения, да и влияние этих книг, во множестве появлявшихся в прошлые годы, нельзя было уничтожить формальным порицанием. А в искренности его можно было вдобавок усомниться, узнав, что святые отцы по-прежнему берегли как реликвию зуб Жана Шателя, который пытался убить Генриха. Отдельные иезуиты продолжали демонстративно осуждать распутную жизнь короля. Да к тому же нельзя, по правильному замечанию одного историка, обязательно приписывать иезуитам инспирирование всех политических убийств той эпохи. Были ведь еще и доминиканцы, и капуцины, и другие ордена, каждый из которых легко мог направить руку будущего Клемана или Шателя. В 1607 году полиция обнаружила, что некий нормандский дворянин Сен-Жермен де Ракевилль вместе с женой и слугами пытались волшебством извести Генриха, производя различные магические манипуляции над изображениями короля. В то суеверное время мало кто сомневался в действенности таких средств. Ракевиллю отрубили голову на Гревской площади, были казнены и большинство его сообщников, но под многими крышами Парижа продолжались попытки погубить Генриха, протыкая иглой восковую фигурку, изображавшую нечестивого гасконца.
Огорчительная неприятность произошла и с самим достопочтенным отцом Коттоном, исповедником короля, видимо окончательно запутавшимся в лабиринте придворных интриг. Однажды к Сюлли, известному противнику иезуитов, зашел его друг Жак Гийо, советник парижского парламента, и принес ему любопытную бумагу. Он обнаружил ее в книге, одолженной у отца Коттона. В бумаге содержался длинный список вопросов, которые королевский духовник собирался поставить дьяволу, вселившемуся в некую Адриенну де Френ из Пикардии. Иезуит хотел разузнать у сатаны все, что князю тьмы было известно по широкому кругу проблем, начиная от того, как поили животных в ноевом ковчеге и какие сыны божьи влюблялись в дочерей человеческих, и кончая способами обращения английского короля Якова I в католичество. Однако это было всего лишь проявлением природной любознательности. А по долгу службы отец Коттон собирался специально допросить владыку преисподней, -44- что надлежит сделать для заключения прочного мира с Испанией... Генрих лишь пожал плечами, когда Сюлли принес ему опросный лист отца Коттона, и попросил держать дело в тайне. Правда, тот не выполнил просьбы, и придворные немалое время трепали доброе имя иезуитского исповедника. Но король, несмотря на все, стремился сохранить, хотя бы внешне, хорошие отношения с могущественным орденом.
Ему это удалось в том смысле, что разведка иезуитов не была уже, как прежде, простым ответвлением тайной дипломатии Габсбургов. Однако испанская секретная служба во Франции нисколько не ослабила своей активности. Ею руководил в эти годы энергичный испанский губернатор Милана граф Фуентес, решительный сторонник продолжения великодержавной политики Филиппа II. Не было ни одного из нередких заговоров во Франции против Генриха, нити которого не тянулись бы в Милан, во дворец испанского наместника. Генрих отвечал в 1605 году попытками организовать в Валенсии восстание морисков (принявших католицизм испанских мавров), которых должны были поддержать их соплеменники из Африки. Однако в последние годы своего правления гасконец сам создал дополнительные возможности для действия неутомимого герцога Фуентеса. Волокитство Генриха, по-прежнему как и в молодые годы не пропускавшего ни одной красивой женщины при дворе, не раз превращало его, теперь уже пожилого человека, в персонаж какой-то нелепой комедии. Конечно, не стоило бы обращаться к этой теме, с таким рвением изученной французскими буржуазными историками, если бы не одно обстоятельство. Амурные дела неисправимого селадона чем дальше, тем больше приобретали немаловажное политическое значение.
Французские историки насчитали у Генриха IV 57 любовниц и 19 покушений на его жизнь. Обе эти линии, неизменно сопутствовавшие Генриху до гробовой доски, часто оказывались тесно связанными друг с другом. Некоторых из королевских фавориток (например, Габриэль д’Эстре), вероятно, отравили католики. В истории не раз случалось, что враждебные политические силы выступали под знаменем защиты прав соперничавших представителей правящей династии. В соответствии с обстановкой такие враждебные группировки в годы правления Генриха стали формироваться вокруг наиболее -45- влиятельных королевских фавориток. К их числу относилась надменная Генриетта д’Антрег. Она, ее мать — Мария Туше, бывшая некогда любовницей Карла IX, и их жадное семейство постарались извлечь все возможные выгоды из королевского увлечения. 100 тыс. экю и титул маркизы де Верней были лишь началом. В пылу страсти Генрих, потеряв свою обычную осторожность, дал письменное обещание жениться на фаворитке. Разумеется, король и тогда не собирался выполнять это обязательство, одно оно легко могло быть использовано сеятелями смуты. Первый жар чувств вскоре угас, и Генрих, не принимавший своего обещания всерьез, поручил министрам вести переговоры о браке с племянницей великого герцога Тосканского. Когда же новоиспеченная маркиза, узнав об этих переговорах, потребовала от своего возлюбленного выполнения своего обещания, король предложил ей временно отдать драгоценный документ на сохранение знакомому капуцину отцу Илеру, который должен был переслать бумагу самому римскому папе. Получив ее, вкрадчиво уверял маркизу ее лукавый любовник, церковь решительно выступит против тосканского брака, что обречет его на неудачу. На деле Генрих надеялся как раз на противоположное: обещание, выпущенное из изящных рук маркизы, никак не попадет в цепкие длани наместника Христова. Ведь Генрих намеревался добиться через своего посла, чтобы капуцина арестовали у ворот Рима и отобрали роковую бумагу. Однако поистине гладко было на бумаге... Фаворитка оказалась хитрее, чем это предполагал Генрих, и не попав в подготовленную ловушку, отказалась передать королевское обязательство монаху. Более того, несколько позднее король сам едва не очутился в изобретенной им западне: по поручению маркизы отец Илер все же отправился в Рим к папе, чтобы добиться от него запрещения брака короля с флорентийкой, дочерью Тосканского герцога. С трудом удалось французскому послу кардиналу д’Осса, нажав на все пружины, добиться того, чтобы неудобного капуцина упрятали в монастырь.
В результате семейство д’Антрег, ее отец и сводный брат — сын Карла IX граф Овернский, приняло участие в заговоре маршала Бирона, а в 1604 году устроило и свой заговор. Они ставили целью убить Генриха и возвести на трон малолетнего сына фаворитки Генриха-Гастона.-46- Заговор был раскрыт, отец и брат маркизы брошены в Бастилию и приговорены к смерти, а она сама заточена в монастырь Бомон Ле Тур. Однако вскоре желание уладить ссору с любовницей взяло верх, и Генриетта вернулась в Париж, отец ее был прощен и выпущен на свободу, а более опасный интриган — граф Овернский помилован, но оставлен в Бастилии. Произошло внешнее примирение, но упрямая маркиза не оставила своих планов. Она с помощью родни взялась за создание собственной партии, вербуя в нее феодальных вельмож, недовольных возрастанием королевского абсолютизма. Секретная служба маркизы Верней, как и полагалось по схеме, завязала, конечно, связи с Испанией, которая тайно признала Генриха-Гастона законным наследником французского престола. Маркиза заимела своих агентов и среди приближенных новой королевы — Марии Медичи.
Это имя еще со времен ее родственницы — Екатерины Медичи было хорошо известно как во Франции, так и во Флоренции. С известного портрета Марии на нас смотрит крупная, белотелая, почти тучная женщина с круглыми невыразительными глазами, в которых легко читались сварливость, леность мысли, взбалмошность, надменное упрямство, составлявшие отличительные черты ее характера. Лощеных придворных коробили ее грубые жесты, неистребимая вульгарность. Флорентийка привезла с собой целую армию слуг и служанок, вплоть до авантюристов всех мастей, астрологов, соглядатаев и брави — наемных убийц, привлеченных надеждой сделать быструю карьеру при французском дворе. Среди приближенных Марии наибольшее значение имела молочная сестра королевы, карлица Леонора Дори, со смуглым лицом, покрытым ранними морщинами и обезображенным пятнами, которая перед отъездом во Францию приняла аристократическое имя Галигаи. Болезненная, подверженная истерическим припадкам, убежденная, что ее заколдовали, Галигаи пыталась скрываться под черной вуалью от дурного глаза. И тем не менее именно на ней остановил свой выбор красавец Кон-чино Кончини, прибывший в Париж в числе других искателей приключений. Перед своим отъездом он объявил друзьям, что он ищет на чужбине — богатство или смерть!
Его ожидало там и то и другое. Но смерть пришла -47- много позднее, уже после того, как он стал фактическим правителем Франции во время регентства Марии Медичи, когда пистолет капитана де Витри прострелил ему череп, а голова Галигаи, обвиненной в убийстве Генриха IV, скатилась под секирой палача. А пока что супруги Кончини могли, как хотели, вертеть недалекой супругой короля, значение которой сильно возросло после рождения дофина. Она с восторгом слушала бесчисленные рассказы, которыми развлекал ее Кончини, и щедро делилась с Леонорой тем золотом, которое настойчиво вымогала у скуповатого мужа.
Между Марией Медичи и маркизой Верней шла открытая война. Однако от внимательных наблюдателей не укрылось, что супруги Кончини были готовы за спиной у своей повелительницы завязать связи с партией маркизы. Семейство фаворитов королевы, так же как фаворитка короля, могло только выиграть от устранения Генриха. Генриетта, как уже говорилось, имела своего человека в окружении королевы. Это была пожилая придворная дама — Шарлотта дю Тилле, которая в молодости была любовницей, да и позднее сохранила тесную дружбу с герцогом д’Эперноном. Этот знатный вельможа, всесильный временщик при правлении последнего Валуа, в последний момент религиозных войн переметнулся на сторону Генриха IV, сохранив в результате свои огромные владения и должность королевского губернатора многих важных крепостей. Он с 1595 года был агентом Испании, участвовал и в заговоре Бирона, и в комплотах маркизы Верней, но у Генриха не было прямых доказательств виновности герцога. Генрих не раз задевал интересы Эпернона, например поместив своих солдат в крепости Мец. А главное, герцог втайне презирал выскочку-короля, ненавидел Сюлли, мечтал о первом месте в государстве, которое он мог бы получить как регент при малолетнем дофине. Это был еще один участник пока еще молчаливого союза между главными силами, надеявшимися выиграть от смерти короля. Их объединяла и установленная по разным каналам связь с Мадридом.
Кончини обеспечивали испанский двор подробной информацией, пересылая ее через великого герцога Тосканского. Многое из этих новостей супружеская пара узнавала из-за неосторожности самого Генриха, не всегда умевшего держать язык за зубами. -48-

Однако было ли действительно лишь безмолвным соглашение между Кончини, маркизой Верней и герцогом Эперноном?
В Париже жила в это время некая Жаклин «демуа-зель д’Эскоман» — так именовали ее, чтобы подчеркнуть, что она не принадлежит к благородному сословию, хотя и носит дворянскую фамилию мужа. Эта уроженка деревни Орфен, некрасивая, с небольшим горбом и прихрамывающей походкой, умела, несмотря на природные недостатки, нравиться .мужчинам. У нее был дар вести приятную, остроумную беседу. Впрочем замужество Жаклин оказалось неудачным. Ее муж, гвардейский солдат, не только жестоко избивал несчастную женщину, но и принуждал заниматься проституцией, а потом бросил ее с ребенком без всяких средств к жизни. Однако Жаклин не растерялась. Отдав ребенка на воспитание, она сумела после нескольких неудач устроиться в дом к сестре маркизы Верней и быстро стать незаменимым человеком в организации любовных свиданий и выполнении других секретных поручений своей хозяйки. А та вскоре уступила столь полезную служанку самой маркизе. Неожиданно для себя Жаклин оказалась в самом центре оживленных политических интриг, которыми продолжала деятельно заниматься бывшая фаворитка Генриха.
В конце 1608 года на рождество толпа народа заполнила церковь святого Иоанна на Гревской площади. Под ее высокими сводами гремел голос проповедника отца Гонтье, обличавшего замыслы короля против папы, наглость еретиков, угнетавших верных сынов церкви. Во дворце иезуит Коттон рассыпался в комплиментах, а здесь его собрат по ордену, который славился непоколебимым единством действий, предрекал устрашенным парижанам ужасы Апокалипсиса под управлением лицемерного монарха, не очистившегося от скверны.
Богомольная маркиза ежедневно в сопровождении Жаклин посещала церковь святого Иоанна. Но на этот раз обличительным речам отца Гонтье внимал еще один пышно одетый вельможа, герцог д’Эпернон. Он, разумеется, с церемонной вежливостью поспешил выразить почтение знатной даме. Под аккомпанемент громоподобных пророчеств иезуита между ними завязался негромкий разговор, который для всех присутствующих казался привычной, ничего не значащей светской болтовней -49- случайно встретившихся знакомых. Для всех, кроме Жаклин, которая внимательно следила, чтобы ни одно слово из этого разговора не донеслось до толпившихся неподалеку прихожан. Однако сама д’Эскоман была потрясена услышанным: маркиза и герцог самым деловым тоном обсуждали планы убийства Генриха IV. Эти планы ужаснули «демуазель д’Эскоман», еще не вошедшую вполне в роль политической заговорщицы. Ей стало казаться, что она предназначена судьбой спасти короля и государство.
Маркиза уехала из столицы, а к д’Эскоман вскоре явился мрачного вида мужчина, принесший лаконичное письмо от герцога д’Эпернона, в котором значилось: «Я Вам его рекомендую. Позаботьтесь о нем». Незнакомец разъяснил, что ему поручено ведение одной тяжбы, для разрешения которой герцог просил содействия маркизы Верней. Д’Эскоман впоследствии утверждала, что этот человек назвался Равальяком. А когда в руках д’Эскоман очутилось письмо, адресованное Государственному совету в Мадриде, она решила действовать. Д’Эскоман связалась с некоей мадемуазель де Гурне, которую считали духовной наследницей Монтеня. А та сумела добиться для Жаклин аудиенции у герцога Сюлли, ближайшего друга короля. Сюлли в очень осторожных выражениях рассказал Генриху о новом заговоре, о котором стало известно из столь сомнительных уст. А Генрих, не желавший ссориться с фавориткой, лишь мимоходом, вручая очередные драгоценности, упрекнул за бесполезные интриги!
Хотя Генрих не упомянул об источнике своей осведомленности, маркиза сразу заподозрила Жаклин. Но потом фаворитка сочла, что у ее служанки не хватило бы ума и смелости для того, чтобы пробиться к королю и донести на свою госпожу. Поэтому маркиза лишь удалила д’Эскоман от себя и отдала на выучку к своему агенту в придворном штате королевы к уже знакомой нам Шарлотте дю Тилле. Подозрение постепенно исчезло. Жаклин осталась в курсе дальнейших действий заговорщиков, заделавшись ближайшей наперсницей дю Тилле.
Пока медленно зрел заговор, в который оказались вовлеченными окружение королевы и главная фаворитка, беарнец коротал время среди многих других привязанностей. И Мария Медичи, и маркиза Верней обходили -50- презрительным молчанием эти мимолетные связи, не оказывавшие влияние на тайную борьбу за власть. Однако всему приходит конец.
Как-то раз суеверная королева пожелала иметь гороскоп своего младшего сына, обратившись за помощью к старому Руджьери, тому самому астрологу, который, если верить ходившим слухам, заранее предсказал ошеломленной Екатерине Медичи правление трех ее сыновей— Франциска II, Карла IX и Генриха III и последующее вступление на престол Генриха Наваррского. Многоопытный итальянец, передавая гороскоп Марии, заметил стоявшему рядом королю: «Я убежден, что Вас скоро ждет новая любовь, и Вы забудете или покинете все старые привязанности».
Конечно, Руджьери в данном случае не требовалось особенно напрягать свои способности оракула. «Бес в ребро», который по известной пословице сопровождает седину в голове, никогда не покидал короля. Вскоре, в январе 1609 года, он оказался у ног дочери конетабля Монморанси, молоденькой Шарлотты. Генрих был человеком действия. Он быстро расстроил намечавшийся брак Шарлотты с одним из своих приближенных, Бас-сомпьером, по-дружески разъяснив ему: «Если ты женишься, и она тебя полюбит, я тебя возненавижу. Если она полюбит меня, тогда ты меня возненавидишь. Я решил выдать ее замуж за моего племянника Конде и сделать приближенной моей жены... Своему племяннику, который молод и предпочитает охоту женщинам, я буду ежегодно выдавать сто тысяч ливров на развлечения».
Бассомпьер, человек вежливый, не стал выдвигать бесполезных возражений, но Генрих, принц Конде, первоначально согласившийся, стал подумывать, как донесли королю, не сбежать ли в приют всех заговорщиков— в Испанию. Генрих прибег к новым заманчивым обещаниям, потом перешел к угрозам, и принц капитулировал. В мае 1609 года состоялось бракосочетание. Казалось, все устроилось к общему удовольствию. Однако после свадьбы Конде неожиданно снова взбунтовался и окружил супругу неусыпным надзором, а потом вдруг увез из Парижа. Генриху лишь один раз удалось увидеть Шарлотту, помчавшись для этой цели в Амьен, где на короткое время остановились молодожены. А еще через несколько дней Конде увез Шарлотту за границу, -51- во Фландрию1. Принцу помогла осуществить побег испанская разведка.
Испанский наместник, эрцгерцог Альберт, противник войны с Францией, не знал, что и делать со знатными беглецами, выдачи которых сразу же стал требовать Генрих. Потерявший голову любовник на время победил в Генрихе осторожного политика. Он открыто обвинял Испанию в заговорщических связях с принцем. Это был один из редких случаев, когда обвинение против Мадрида не вполне соответствовало действительности, и посол Филиппа III дон Иниго де Карденас заявил резкий протест. (Генрих потом утверждал, что Карденас за пять дней до бегства принца предупредил об этом испанское правительство.) Отношения между Парижем и Мадридом заметно обострились. На решение эрцгерцога не выдавать принцессу явно повлияли тайные просьбы Марии Медичи и маркизы Верней. Ни той, ни другой не улыбалась перспектива утверждения влияния новой фаворитки, представительницы целого дворянского клана. Разве не ясно было к тому же, что Генриха столь же мало остановил бы развод, как и перемена религии. Опасность для Марии Медичи становилась вполне реальной, и это отлично поняли Кончини.
Между тем специальный королевский уполномоченный в Брюсселе де Кевр после неудачных попыток добиться выдачи принцессы предложил Генриху организовать ее похищение. С Шарлоттой поддерживался постоянный контакт через супругу французского посла де Берни и фрейлин принцессы. В ночь с 13 на 14 февраля она должна была переодетой выскользнуть из дворца, ее ожидали бы два десятка вооруженных всадников. Весь небольшой отряд должен был галопом мчаться к французской границе... 13 февраля в 11 часов утра всадник на взмыленном коне остановился у ворот дворца. Это был курьер от испанского посла во Франции. Он предупредил о предстоящем бегстве принцессы. Сразу же были приняты чрезвычайные меры предосторожности, похищение не удалось. Генрих громко объявил, что Шарлотта — это новая Елена, из-за которой началась Троянская война.
...И в эти самые месяцы, когда разыгрывалась подобная -52- мелодрама, часто граничившая с фарсом, в котором Генрих выступал в роли престарелого фавна, другой Генрих — тонкий политик и дипломат — продолжал осуществлять свой «великий план» подрыва габсбургской гегемонии в Европе. Под руководством Сюлли формировался артиллерийский парк для невиданной по масштабам более чем двухсоттысячной армии; полки подтягивались к границам Фландрии и испанских владений в Италии, куда успел перебраться Конде.
Некоторые исследователи, будучи не в состоянии отождествить потерявшего голову селадона с дальновидным политиком и полководцем, начали задумываться, не путают ли они причину и следствие. Быть может, попытки вызволить принцессу Конде не усилили воинственность короля, а были лишь благовидным прикрытием широко задуманных политических планов? Как бы то ни было, эти попытки на деле лишь усилили тревогу всех, кому угрожали далеко идущие намерения Генриха и кто мог выиграть от его устранения2.
...Город Ангулем немало испытал, когда герцог д’Эпернон, как генерал Генриха III, был осажден в городе местными буржуа, сторонниками лиги, в годы религиозных войн. Войны и сопровождавшие их лишения только укрепили фанатический католицизм его жителей, враждовавших с протестантами, которые населяли окрестные места. В числе пострадавших был писец городской ратуши Равальяк. Его сыну Жану Франсуа с детства привили ненависть к гугенотам и их вождю, ставшему потом королем Франции. С 18 лет он заделался стряпчим и не раз бывал по делам в Париже. Этот мрачный, богатырского вида детина, с рыжей шевелюрой, не отличался умом. Равальяк все время находился во власти религиозной экзальтации, собирался вступить в иезуитский орден, но не был принят святыми отцами. Потом он был брошен за долги в тюрьму, откуда вышел еще более возбужденным и уверенным в своей миссии осуществить божественное правосудие. Во время нередких галлюцинаций ему слышались трубные звуки, призывавшие к мести. Он жадно внимал проповедям, осуждавшим королевскую милость, оказываемую гугенотам, -53- читал произведения сторонников лиги, объявлявшие богоугодным делом убийство антихриста на троне. Вероятно, уже тогда к Равальяку приглядывались, понимая, что придурковатый малый может послужить отличным исполнителем чужой воли. Впоследствии вскрылась одна чрезвычайно важная деталь. Уже знакомая нам мадемуазель дю Тилле — та самая, которой маркиза Верней поручила шпионить за королевой,— призналась, что знала Равальлка и несколько раз подбрасывала ему различные подачки. А д’ Эскоман утверждала, что все это происходило весной 1609 года и что в разговорах с нею Равальяк открыто говорил о своем намерении убить короля.

 

Примечания

 

1 J. Loiseleur, Ravaillac et ses complices, P., 1873, p. 27,
2 На вопрос испанского посла, против кого направлены французские вооружения, Генрих IV ответил почти неприкрытым вызовом (ср. J. et J. Tharaud, La tragedie de Ravaillac, P., 1913, pp. 98—99).

 

Опасные свидетели
 

Как раз в это время должен был отправиться очередной курьер в Испанию. Жаклин д’Эскоман сделала еще одну попытку сообщить о подготовляемом заговоре. На этот раз она решила обратиться прямо к Марии Медичи. Жаклин попросила королевскую камеристку сообщить своей госпоже, что она задержала на сутки письма, адресованные Государственному совету в Мадриде. Ответ, который принесла камеристка, сводился к тому, что королева на три дня уезжает в Шартр и только после возвращения сможет поговорить с посетительницей. Д’ Эскоман не могла, не возбуждая подозрения, задержать пакеты на столь долгий срок, и они были отправлены в Мадрид. Однако через три дня Жаклин вновь явилась в аппартаменты Марии Медичи. Время приема не было указано. Потекли томительные часы ожидания. Под вечер Жаклин сообщили, что королева забыла о своем обещании принять ее и уехала в Фонтенбло. Жаклин все же не оставила своих усилий. Через несколько недель она попыталась сделать еще один шаг: верующая католичка, она решила известить обо всем королевского духовника отца Коттона. Д’Эскоман отправилась в резиденцию иезуитов и попросила свидания с Коттоном, но его не было дома. На следующий день та же картина. Оказывается, отец Коттон тоже отбыл в Фонтенбло. По настоятельному требованию д’ Эскоман принял другой важный иезуит. -54- Жаклин, изложив ему все, ставшее ей известным о заговоре, попросила известить короля.
— Я сделаю все, что посоветует мне господь,— последовал ответ.— Иди с миром и молись богу.
Жаклин попыталась напомнить, что королю грозит опасность.
— Короля хорошо охраняют, занимайтесь своими делами или вас обвинят как участницу заговора, — угрожающе заметил святой отец.
Он, видимо, смягчился лишь после того, как Жаклин заявила, что сама поедет в Фонтенбло и обвинит иезуита в том, что он желает смерти короля. Монах ласково пообещал принять меры и, видимо, принял.
От д’Эскоман неожиданно потребовали уплаты значительной суммы за содержание ее сына. Жаклин не имела таких денег, и ей пришлось взять ребенка у воспитателя. Но куда его вести? Она приняла отчаянное решение оставить малыша на улице в надежде, что его подберет какая-нибудь добрая душа. Но за всеми действиями Жаклин внимательно следили. Она была немедленно арестована и долгое время кочевала из одной тюрьмы в другую. Подкидывание ребенка каралось смертью. Правда, судьи сжалились над д’ Эскоман и отправили в монастырь, где она должна была содержаться за счет мужа. Была ли эта снисходительность результатом мягкосердия или платой за молчание? Д’Эскоман во время своего процесса ни одним словом не обмолвилась о заговоре. Судьи так и не узнали, что Жаклин в тюрьме сумела поговорить с аптекарем королевы и поведать ему о готовящейся измене.
Это предупреждение, вероятно, не достигло Генриха. Однако он получил и другое. Королю был представлен прибывший из Италии Пьер дю Жарден, именуемый капитаном Лагардом. Этот офицер, в прошлом участник мятежа Бирона, привез рекомендательное письмо от французского посла в Риме. Типичный ландскнехт, Лагард пережил множество приключений. В Неаполе судьба свела его с французскими эмигрантами, непримиримыми сторонниками лиги, людьми, замешанными в различных заговорах против Генриха IV. Один из эмигрантов лейтенант Лабрюйер представил капитана иезуиту Алагону, дяде испанского министра герцога Лермы. Беседуя с Лагардом, иезуит распространялся о враждебных планах короля против церкви и потом прямо предложил -55- 50 тыс. экю, если капитан сумеет убить Генриха и таким образом избавить мир от нечестивого монарха. Лагард попросил время на размышление и ускорил свой отъезд. В Риме он через общих знакомых добился свидания с французским послом. Тот, сразу поняв не только значение сведений, сообщенных ему Лагардом, но и опасность того, что от капитана постараются избавиться, включил его в свиту великого маршала Польши, отправлявшегося в Париж.
Лагард утверждал, что герцог д’Эпернон — в это время генерал-полковник пехоты — вел секретную переписку с графом Баневентом, испанским вице-королем Неаполя. Капитан показал и письмо Лабрюйера, где прямо говорилось о планах покушения на Генриха IV. Гасконец поблагодарил Лагарда и посоветовал сопровождать великого маршала в его предполагаемой поездке по различным странам Европы. В Париже человеку, рискнувшему раскрыть планы испанцев и иезуитов, оставаться было неблагоразумно.
Генрих получил известие из Рима, что граф Фуентес, рассуждая о желательности вновь разжечь религиозную войну во Франции и отвечая на замечание, что это нелегкая задача, бросил такую фразу:
— Напротив, это очень простое дело, король часто ездит в открытой карете...
Из Мадрида французский посол доносил, что его флорентийский коллега знает в деталях все намерения Генриха и что секретные гонцы постоянно пересекают испано-французскую границу. Испания и Австрия были уверены, что со смертью Генриха будет проложена дорога к союзу с Францией, что резко укрепит преобладающее положение Габсбургов. Папа, не желавший такого усиления Испании и императора, не менее, однако, страшился надвигавшегося конфликта этих держав с Генрихом, при котором союзником Франции выступили бы Англия, Голландия и протестантские князья Германии. Этот конфликт, исходя из своих интересов, пытались предотвратить различные фракции испанской партии— Мария Медичи и Кончини, маркиза Верней, герцог д’Эпернон. В Париже п других частях страны кем-то усиленно распространялись слухи о намерении короля свергнуть с престола римского папу, о зловещих знамениях, даже о готовящейся «гугенотской Варфоломеевской ночи» для католиков. -56-

Эти темные слухи с жадным вниманием ловил Ра-вальяк. Он убежден, что народ жаждет смерти тирана. Ангулемец снова появляется в Париже и дважды пытается проникнуть в Лувр, но пока еще не для того, чтобы убить короля; прежде всего он стремится спасти заблудшую душу Генриха. Стража не пропускает мрачного верзилу, требующего свидания с королем. Когда Ра-вальяк приходит в третий раз, караульные приводят его к своему начальнику, лейтенанту де Кастельно. У Ра-вальяка к ноге, ниже колена, привязан нож. Кастельно в нерешительности, он вызывает своего отца де Лафор-са, капитана гвардии. Тому, истовому протестанту, тоже кажется подозрительным мрачный рыжеволосый великан, требующий допустить его к королю. Откуда вы родом, спрашивает Лафорс.— Из Ангулема.— Знакомы ли вы с герцогом д’Эперноном?—задает новый вопрос капитан, зная, что герцог — губернатор этого города.— Да, отвечает Равальяк, и прибавляет: Это католик, позволяющий себе многое, запрещенное церковью.
Лафорс доложил Генриху о незнакомце.
— Обыскать его,— приказал Генрих,— и если у него ничего не найдут, прогнать и запретить, если он не желает быть высеченным, приближаться к Лувру и к моей особе.
Поверхностный обыск не дал результата. Равальяка отпустили, и он снова оказался во власти преследующих его маниакальных идей. Беседы с отцом Обиньи, уклончивые ответы ученого иезуита не внесли успокоения в его смятенную душу.
Еще раз, уже на улице, он пытается приблизиться к королевской карете с возгласом:
— Во имя господа нашего Иисуса Христа и девы Марии я обращаюсь к Вам, государь!
Напрасно — слуги отталкивают Равальяка, карета скрывается из виду.
Именно в это время, по-видимому, Равальяк, совершенно лишенный средств к жизни, получил деньги от дю Тилле, приятельницы д’ Эпернона. Правдоподобно ли, что ни у нее, ни у отца Обиньи — в отличие от капитана Лафорса — не возникло никаких подозрений при разговоре с этим человеком, явно не в своем уме, все время твердившим о божественном отмщении?
В апреле и в начале мая 1610 года обстановка во Франции еще более накаляется. Война близка — король -57- не скрывает намерения вскоре покинуть Париж, чтобы возглавить армию в предстоящей кампании. Идет война и внутри королевского семейства. Мария Медичи демонстративно обличает неверного супруга. Чтобы восстановить домашний мир, Генрих готов на уступку: короновать Марию Медичи, это сделает еще более проблематичной возможность развода с ней и женитьбы на принцессе Шарлотте. Однако эта же мера повышает права Марии Медичи стать регентшей при своем малолетнем сыне в случае смерти короля. 13 мая происходит коронация.
«Она будет причиной моей смерти»,— пророчески замечает Генрих1. Он, конечно, не может знать, что Равальяк решил отложить осуществление своего плана до коронации. Ему неизвестно, что уже несколько дней в различных французских городах и за границей, в Брюсселе, в Кельне, Ахене, ходят слухи об убийстве короля Франции. На 15 мая назначена королевская охота, на 16 — торжественное вступление в столицу королевы, на 17 и 18 — большие празднества по случаю свадьбы герцога Вандома. А 19 мая король должен отправиться на войну. Только придворным были известны эти планы. Ясно, что лишь 14 мая, когда не было торжеств, нож ангулемца мог пронзить грудь Генриха. 14 мая Генрих отправился в большой карете на прогулку. На узкой улице путь карете неожиданно преградили какие-то телеги. Равальяк успел вскочить в экипаж и трижды нанести королю удары кинжалом. Раны оказались смертельными...
В первые часы после убийства д’Эпернон предпринимает лихорадочные усилия, чтобы захватить власть. Напрасно, она ускользает от него. Правительницей Франции становится Мария Медичи, а ею управляют супруги Кончини.
Несколько суток после смерти Генриха д’Эпернон держит Равальяка под своим контролем. Именно в это время его посещают несколько священников и многозначительно -58- советуют: «Сын мой, не обвиняй добрых людей!»
Судьи парижского парламента, производившие следствие, приложили особые усилия, чтобы нечаянно не обнаружить сообщников убийцы (это было невыгодно никому из власть имущих), сознательно не расспрашивали свидетелей, которые могли пролить свет на мотивы преступления. Согласно официальной версии, Равальяк действовал в одиночку, по собственному почину. Да и самому душевнобольному убийце казалось, что так и было на самом деле — ведь прямо его никто не подбивал на убийство короля! «Признание» в таком смысле, сделанное убийцей во время пытки, не было занесено в протокол, где лишь значится, что оно является «секретом суда». Об этом же Равальяк заявил на эшафоте, за минуту до начала жестокой казни. Ему отказывают в отпущении грехов, так как он не назвал сообщников.
— Дайте мне отпущение, действительное при условии, если я сказал правду, уверяя, что не имел сообщников, — говорит осужденный.
— Хорошо, но если ты солгал, твоя душа станет добычей ада,— предупредили Равальяка.
Он с готовностью принял отпущение грехов на таком условии.
Немало историков считали это доказательством, что у Равальяка действительно не было сообщников. Однако, как правильно замечает французский исследователь Ф. Эрланже, поведение Равальяка доказывает только то, что он сам верил, будто действовал в одиночку.
Стоит напомнить слова руководителя испанской разведки графа Фуентеса, сказанные еще в 1602 году одному из агентов Бирона:
— Первое дело — убить короля. Надо устроить это так, чтобы уничтожить всякие следы соучастия.
Однако все следы уничтожить не удалось. В январе 1611 года Жаклин д’Эскоман покинула монастырь, где ее содержали после тюрьмы, и возобновила свои попытки вывести заговорщиков на чистую воду. На этот раз она обратилась за помощью к королеве Маргарите — первой жене Генриха. Маргарита выслушала Жаклин и попросила прийти на следующий день. Когда та явилась и сообщила дополнительные подробности, ее помимо Маргариты внимательно слушали скрывавшиеся за портьерой д’Эпернон и несколько лиц, посланных Марией Медичи. -59-

По словам Жаклин, Равальяк часто встречался с дю Тилле, маркиза Верней надеялась провозгласить своего сына королем, выйти замуж за герцога Гиза, герцог д’Эпернон должен был стать коннетаблем Франции. Эпернон, не выдержав, выскочил из-за укрытия, обрушившись с бранью и угрозами на Жаклин. Д’Эскоман была снова брошена в тюрьму, за ложные показания ей грозила по действовавшим тогда законам смертная казнь. Вызванный в качестве свидетеля слуга дю Тилле сообщил, что не раз видел Равальяка у своей госпожи. Процесс стал принимать нежелательное для властей направление. В конце концов его прервали, «учитывая достоинства обвиняемых». Президент суда был заменен ставленником двора. В тюрьме Жаклин по поручению Галигаи посетил епископ Люсонский Ришелье (впоследствии он использовал полученные им показания против Марии Медичи). Жаклин должна была быть либо оправдана, либо отправлена на виселицу за дачу ложных показаний, чего рьяно добивался д’Эпернон. Несмотря на давление со стороны двора, голоса судей разделились поровну. Д’Эскоман была приговорена к вечному заключению. Ее продолжали держать в темнице даже после падения Марии Медичи и Кончини — так опасались показаний этой «лжесвидетельницы». Она и умерла в тюрьме. Не избегнул заключения и другой человек, пытавшийся раскрыть заговор. В 1616 году был брошен в Бастилию капитан Лагард, которого освободило только падение Марии Медичи. Зато это падение сопровождалось, как уже отмечалось, убийством Кончини и казнью его жены: их объявили участниками убийства Генриха IV2.
Кажется, единственным, на кого не пали подозрения в соучастии, был принц Конде, вернувшийся во Францию вскоре после смерти короля.
Правда, и подозрения против главных участников заговора в какой-то мере еще прямо не доказаны. По существу наши сведения восходят лишь к показаниям двух лиц — капитана Лагарда и Жаклин д’Эскоман. Можно поставить под сомнение и те и другие. О свидетельстве Лагарда мы знаем из составленного им мемуара, который -60- ныне хранится в Национальной библиотеке в Париже. Капитан написал его, находясь в Бастилии, откуда был вскоре после этого выпущен на свободу. К этому времени Кончини и его жена были мертвы, а Мария Медичи, отстраненная от регентства, была главным противником маршала де Люиня, любимца молодого короля Людовика XIII (Люинь оставался у власти до своей смерти в 1621 г., после чего настало время для Ришелье). Мария Медичи в союзе с тем же д’Эперноном подняла мятеж против нового временщика. Поэтому в своих показаниях Лагарду было, видимо, выгодно обвинить бывшую регентшу и д’Эпернона в причастности к заговору, приведшему к убийству Генриха IV. В показаниях Лагарда есть не очень правдоподобный пункт, будто он видел Равальяка в Неаполе вместе с бывшим секретарем маршала Бирона, неким Эбером, которому будущий убийца привез письма от герцога д’Эпернона.
Свидетельства д’Эскоман не подкреплены другими прямыми доказательствами. Они были опубликованы в 1616 году еще в правление Марии Медичи, когда ее правительство также боролось с мятежом крупных вельмож и было заинтересовано обратить против них народный гнев. Но свои показания Жаклин сделала явно до 1616 года. Наконец, не исключено, что существовал «испанский заговор», но выглядевший иначе, чем мы себе его представляем на основе имеющихся документов. В пользу этого говорит тот безусловный факт, что в Испании и в ее владениях в мае ожидали со дня на день убийства короля и даже сообщали о нем раньше, чем оно произошло. Вряд ли это было лишь случайным совпадением желаемого и действительности3.
Смерть Генриха IV более чем на десятилетие задержала активное включение Франции в антигабсбургский -61- лагерь. Однако борьба Франции против Габсбургов порождалась слишком глубокими объективными причинами, чтобы эта отсрочка могла быть особо длительной. В конечном счете и во Франции испанская интервенция потерпела столь же полное крушение, как ранее в Англии и в Нидерландах. Платой за великодержавную политику оказалась утеря Испанией положения великой державы, превращение ее во второй половине XVII века во второразрядное государство — объект захватнических устремлений алчных соперников.

 

Примечания

 

1 Вместе с тем часть историков считает, что супругам Кончини было слишком рискованно или просто невыгодно искать смерти Генриха. Они, заЕоевав положение при дворе, могли легко потерять все в тех событиях, которые должны были последовать за устранением короля (F. Hayem, Le marechal d’Ancre et Leonora Galigai, P., 1910, p. 66).
2 О судьбах всех возможных участников заговора см. Р h. Е г 1 а п-g е г, L’etrange mort de Henry IV ou les jeux de l’amour et de la guerre, P., 1957.
3 R. Mousnier, L’assassinat d’Henry IV, 14 mai, 1610, P., 1964, pp. 25—31. Еще в прошлом веке исследователи обыскали государственные архивы Испании и других стран габсбургского блока, пытаясь найти ключи к загадке. Архивы Брюсселя, перевезенные в Вену, содержат зияющую лакуну с конца апреля по 1 июля 1610 г. В испанских архивах и в Турине также в неизвестное время были изъяты все документы, относящиеся к этим месяцам. Характерно, что и Сюлли и впоследствии Ришелье прямо утверждали, что Генрих IV пал жертвой заговора, руководимого из-за границы (ср. Ch. Merki, La marquise de Verneuil (Henriette de Balzac d’Entra-gues) et la mort d’Henry IV, P., 1912, pp. 332—333).


Пророки в чужом отечестве

 

отличие от нидерландской революции, английская буржуазная революция середины XVII века не стала объектом интервенции. Реально интервенцию могла осуществить только Франция, а вначале ее правитель кардинал Мазарини считал даже выгодной гражданскую войну за Ла-Маншем1. Позднее он стал стремиться к вмешательству, но помешало участие Франции в Тридцатилетней войне, а потом, с 1648 года, серьезные внутренние волнения — Фронда2. Когда же на смену английской республике пришел протекторат Кромвеля, фактический диктатор Англии заключил союз с Мазарини, ставивший целью, в частности, захват испанских колоний3.
Английские роялисты так негодовали на бездействие «Европы», что, по словам французского посла, «желали бы гибели всем государям»4. Но наиболее дальновидные из роялистов понимали, что интервенция сплотила бы всю нацию против королевской династии Стюартов5. -62- Превращению английской республики в протекторат немало способствовал ирландский поход Кромвеля — яркий пример того, как прогрессивные, освободительные войны эпохи буржуазных революций перерастали в несправедливые, захватнические, реакционные, интервенционистские походы, направленные против освободительного движения других народов. При этом нередко оставалась прежняя оболочка освободительной, революционной войны и порой сохранялся даже какой-то определенный элемент такой войны при коренном изменении характера происходившего конфликта.
Английская революция происходила в религиозном одеянии (как и предшествовавшая ей нидерландская революция). Классовые противоречия преломлялись в споры о церковных догматах, политические партии выступали в виде религиозных течений — католики, англикане, пуритане, а среди них пресвитериане и индепенденты, различные секты, к которым примыкали левеллеры. Благочестие было непременным требованием Кромвеля к своим солдатам, их называли не только «железнобокими» за непоколебимость в бою, но и — не без иронии — «святыми» за постоянную озабоченность религиозными вопросами. Поход против Ирландии также был представлен как «божье дело».
Этот поход был формально направлен против роялистов, к которым, однако, огульно относили не только английских кавалеров, но и всех ирландских католиков, выступавших против власти английского протестантского парламента. В той мере, в какой этот поход был борьбой против кавалеров, он являлся продолжением английской гражданской войны. Однако в своей основе новый поход, формально отстаивавший республику, был захватнической войной, направленной на удушение освободительного восстания ирландцев, на превращение Ирландии в колонию английской буржуазии и обуржуазившейся части дворянства.
Кромвель был на редкость подходящей фигурой для выполнения этих грабительских планов нового правящего класса, даже для многих его представителей субъективно представлявшихся как осуществление религиозной и цивилизаторской миссии. Прежде всего, конечно, потому, что Оливер Кромвель был первоклассным полководцем, доказавшим во многих сражениях свои выдающиеся военные способности и преданность борьбе против -63- королевского абсолютизма, генералом, пользовавшимся огромным авторитетом среди солдат.
Всем своим политическим мировоззрением Кромвель как будто был предназначен стать орудием планов жадной, рвущейся к богатству буржуазной Англии. Он вполне искренне считал, что от того, будет ли покорена Ирландия, зависит судьба английской республики. А ирония истории заключалась в том, что республике предстояло исчезнуть именно из-за нового захвата Ирландии. Однако и само покорение Ирландии генерал считал не менее важным, чем сохранение республики, во имя которой он готовился отправиться на завоевательную войну. В речи, произнесенной 23 марта 1649 г. перед Советом офицеров в Уайтхолле (правительственное здание в Лондоне), Кромвель заявил: «Я бы предпочел скорее быть побежденным кавалерами, чем шотландцами, и готов лучше потерпеть поражение от шотландцев, чем ирландцев, которых я считаю наиболее опасными. Если ирландцы сумеют осуществить свои намерения, нас превратят в самый несчастный народ на земле, так как весь свет знает их варварство»6. Кромвель говорил далее, что в Англии установится еще большая тирания, чем при последнем короле. Более того, хотя англичане, может быть, готовы согласиться на возвращение нового короля, при соблюдении им определенных условий, они не допустят, чтобы он прибыл из Ирландии или Шотландии7.
Голоса, которые возражали против подготовлявшейся ирландской экспедиции, раздавались из демократического лагеря, от идеологов левеллеров. Уильям Уолвин и другие лидеры левеллеров в апреле 1649 года выступили с обращением к армии, протестуя против ее посылки в Ирландию для удушения свободы местных жителей и лишения их принадлежавших им естественных прав8.
Левеллеры выступали за примирение с Ирландией, за то, чтобы превратить ее в дружественно настроенного соседа, и тогда она не будет служить базой для роялистов и других врагов республики. Левеллеровские памфлеты указывали на взаимосвязь планов завоевания Ирландии  -64- и превращения армии в орудие нового деспотизма. В различных полках происходили выступления солдат против ирландского похода9. Эти усилия не остановили подготовку к отправке английских войск в Ирландию. Кромвелевские «железнобокие», завоевавшие республику в Англии, пошли в поход, который привел к гибели эту республику. Вопреки евангельской притче, столь любимой пуританскими «святыми», оказалось, что нет пророков в чужом отечестве...
Щедро наделенный парламентом деньгами, Кромвель во главе большой армии в августе 1649 года высадился на ирландской земле. В этой стране шла непрекращавшаяся борьба между ирландским католическим населением, англо-ирландскими роялистами-протестантами и католиками и, наконец, парламентской партией, состоявшей в основном из английских колонистов и владевшей ирландской столицей Дублином и еще несколькими городами. Карательный поход Кромвеля сопровождался чудовищными жестокостями. После взятия Дрогеды по приказу Кромвеля для устрашения ирландцев были умерщвлены тысячи пленных и мирных жителей10. В заявлениях Кромвеля чередовались ссылки на миссию, возложенную на него божественным промыслом наделить Ирландию благами британской свободы, с утверждениями, будто в прошлом, до ирландского восстания 1641 года, в стране царили мир и спокойствие, а не бесконечные кровавые войны между английскими завоевателями и непокорным населением11.
И все же, несмотря на всю свою слепую ненависть и презрение к ирландцам, Кромвель, не дававший себе ранее труда скрывать свои истинные чувства, вскоре должен был стать на путь политических маневров. В то время как тайные агенты генерала пытались перетянуть на сторону парламента протестантских англо-ирландских по-мещиков-роялистов, сеять недоверие между ними и ирландскими католиками, сам Кромвель обратился с призывом к крестьянству. В декларации от 24 августа 1649 г. и ряде последовавших за нею заявлений Кромвель запрещал -65- своим солдатам грабить имущество местного населения, если оно не оказывало вооруженного сопротивления парламентской армии. Английский командующий обещал платить наличными за продовольствие, которое будет доставляться в его лагерь. Кромвель пытался обезоружить ирландцев, прельщая надеждой на сохранение их земли, право на владение которой для этого следовало в течение нескольких месяцев оформить у английских властей, а также обещанием равной раскладки налогов и другими уступками. Все это исходило из уст человека, который незадолго до этого, если не по форме, то по сути дела, дал обязательство английским колонистам восстановить их «права» на ирландскую землю12.
В январе 1650 года была обнародована декларация «К обманутому народу Ирландии», подтверждавшая прежние гарантии жизни и собственности тех ирландцев, которые не принимали участия в войне против английской армии. Кромвель обещал, что после победы Англии будет покончено с бедствиями и лишениями населения в Ирландии. На деле эта победа явилась лишь преддверием к новым земельным конфискациям и превращению большой части ирландских крестьян в безземельных и бесправных, нищих арендаторов, жестоко эксплуатируемых английскими лендлордами.
Быстрых успехов Кромвелю удалось добиться там, где против него выступали английские помещики-роялисты, часть которых предпочла открыто перейти в парламентский лагерь, чтобы обеспечить неприкосновенность своей собственности. Труднее оказалось добиться покорения главной массы ирландского населения. В Англии крестьянство было на стороне парламентских сил. В Ирландии оно сражалось против войск Кромвеля. К этому прибавилась эпидемия, косившая ряды англичан. Зимой 1649/50 года только полководческий талант Кромвеля, а также прибытие новых полков из Англии помогли английской армии выпутаться из затруднительного положения и возобновить наступление. Все новые и новые группы роялистов дезертировали в лагерь Кромвеля, что очень облегчило его задачу. Когда он в 1650 году вернулся в Англию, большая часть Ирландии находилась уже под -66- контролем парламентской армии. Остальные области постепенно в течение нескольких лет подчинили преемники Кромвеля — генералы Айртон и Флитвуд13.
Завоевание Ирландии оказало роковое влияние на судьбы английской революции. Ирландский народ был отброшен в лагерь врагов республики. С другой стороны, офицеры и солдаты кромвелевской армии, получившие в награду земли, отобранные у ирландского крестьянства, растеряли свои прежние революционные настроения. Новые англо-ирландские лендлорды были одной из тех социальных сил, которые добились в 1660 году реставрации монархии Стюартов. «...Английская республика при Кромвеле,— писал Маркс,— в сущности разбилась об Ирландию»14. На примере ирландской истории, справедливо подчеркивал Энгельс, «можно видеть, какое это несчастье для народа, если он поработил другой народ»15.
Общеизвестно, что в то время, как противоречий между эксплуатируемыми массами трудящихся разных стран не существует, они всегда были между эксплуататорскими классами рабовладельческого, феодального и буржуазного общества. Вместе с тем процесс осознания эксплуататорскими классами единства их интересов в борьбе против эксплуатируемого большинства исторически далеко опережал соответствующее осознание трудящимися разных национальностей общности их интересов.
Это легко понять, если учесть вековую монополию эксплуататорских классов на образование, на информацию о событиях, происходивших в других странах. Сплочение феодального класса в борьбе против крестьянства служило основой для включения ранее фактически независимых феодальных владений в состав единых, централизованных абсолютистских государств даже в случае, если этому препятствовало отсутствие единого языка (вхождение Бретани в состав Франции, слияние Каталонии и Арагона с Кастилией в единое Испанское королевство в конце XV в. и т. д.). Аналогичные причины порождали и попытки части феодального класса различных -67- стран к ориентации на помощь наиболее крепких европейских монархий (испанской в XVI — начале XVII, французской— во второй половине XVII в.)16 даже ценой утраты национальной независимости.
Осознание эксплуататорскими верхами общности интересов в борьбе с «чернью» усиливалось по мере одновременного роста в середине XVII века народных движений в различных странах Европы: буржуазной революции в Англии, Фронды во Франции, массовых выступлений в Каталонии, возмущения в Португалии, провозглашения республики в Неаполе, крупных крестьянских восстаний в Австрии, Польше, Швейцарии, городских и крестьянских волнений в России, борьбы украинского народа за независимость...
Польский подканцлер Радзейовский говорил своему собеседнику-французу: «Мы видели Данию и Англию на один шаг от гибели, затем зараза перекинулась во Францию, и ваши беспорядки еще не были устранены, как они уже перешли в Польшу». Шведский дипломат Салвиус доносил своему правительству: «Представляется каким-то великим чудом, что во всем мире слышно о восстаниях народов против государей, как-то во Франции, Англии, Германии, Польше, Московии, Турции, Великой Татарии, Китае»17. От этого понимания общности столь разнородных по своему происхождению, но в конечном счете имевших в той или иной степени антифеодальную направленность движений18, было недалеко до осознания целесообразности объединения сил государей и правительств против выступлений социальных низов. Это накладывало заметный отпечаток на развитие международных отношений и способствовало попыткам использовать иностранную помощь в борьбе против революционных выступлений народных масс. Недаром английские роялисты отправляли специальные посольства к царю Алексею Михайловичу, чтобы получить поддержку против правительства -68- Кромвеля, а когда эта миссия увенчалась лишь весьма частичным успехом, сфабриковали даже от имени московского царя манифест с обещаниями всякой поддержки находившемуся в эмиграции сыну казненного короля Карла I (будущему Карлу II)19. Несравненно большим было, разумеется, осознание общих интересов и судеб у реакционных классов во время революций последующих веков. -69-
 

Примечания


1 Ср. S. R. Gardiner, History of the Great Civil War, 1642— 1649, v. II, L., 1911, pp. 169—170.
2 Б. Ф. Поpшнeв, Английская революция и современная ей Франция, «Английская буржуазная революция XVII века», под ред. Е. А. Косминского, Я. А. Левицкого, т. II, М., 1054, стр. 73—75.
3 W. Н. Dawson, Cromwell’s Understudy: the Life and Times of General John Lambert, L., 1938, p. 226.
4 Ф. Гию, История английской революции, т. II, Спб., 1868, стр. 156.
5 J. Со11mаn, Private Men and Public Causes. Philosophy and Politics in the English Civil War, 1962, pp. 72—73; В. H. G. Warma1d, Clarendon, Politics, History and Religion, 1640—1660, Cambr., 1951, p. 179.
6 «Cromwell’s Letters and Speeches (by Thomas Carlyle)», v. Ill, L., 1904, p. 400.
7 Ibid.
8 H. N. Вrai1sfоrd, The Levellers and the English Revolution, Stanford University Press, 1961, pp. 498—509.
9 «The Levellers Tracts 1647—1653», Ed. by W. Haller, G. Davies, Gloster (Mass.), 1964, p. 315.
10 Ср., например, С. V. Wedgwood, Oliver Cromwell, L., 1962, p. 85 a. o.
11 J. Buchan, Oliver Cromwell, L., 1949, pp. 340—342.

12 W. С. Abbot (ed.), The Writings and Speeches of Oliver Cromwell, v. I—IV, 1937—1947, Cambr. (Mass.), v. II, pp. 111—112, 154,197 a. o.

13 В. Ф. Семенов, Кромвель в Ирландии, «Вопросы истории», 1945 г., № 5—6; В. М. Лавровский, М. А. Барг, Английская буржуазная революция, «Английская буржуазная революция XVII века», т. I, М., 1958.
14 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 32, стр. 532,
15 Там же, стр. 304.
16 Б. Ф. Поршнев, Феодализм и народные массы, М., 1964, стр. 350—358.
17 Б. Ф. Поршнев, К характеристике международной обстановки освободительной войны украинского народа 1648—1654 годов, «Вопросы истории», 1954 г., № 5, стр. 50.
18 Вопрос о характере этих движений вызвал широкую дискуссию («Seventeenth Century Revolution», «Past and Present», 1958, No 13; А. Д. Люблинская, Французский абсолютизм в первой трети XVII века, гл. II и др., М.—Л., 1965).
19 З. И. Рогинский, Миссия лорда Колпепера в Москву (Из истории англо-русских отношений в период английской буржуазной революции XVII в.), «Международные связи России в XVII— XVIII веках», под ред. Л. Г. Бескровного, М., 1966, стр. 84—102.

 

далее



return_links();?>
 

2004-2016 ©РегиментЪ.RU