Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Алфавит

Контакты

Ссылки

Глава 1. История тюремного законодательства
§1. Литература о тюрьме в России к 1825 году

Интерес в русском обществе к тюремному вопросу в первой четверти XIX века. Иностранная литература, проникавшая в Россию по тюремному вопросу. Русская юридическая литература начала XIX века. Каталог библиотеки Смирдина. Юридические книги в частных библиотеках. Переводы Бентама и Беккариа. Сборники и журналы по уголовному праву на русском языке. Первая книга о тюрьме в России в 1799 году и увлечение «филадельфийской системой». Оценка Марксом «тюремной филантропии». Перевод на русский язык книги Пена — основателя пенсильванской системы 1790 года. Перевод сочинения Бентама «Паноптика», или новая система «содержания невольников», 1805—1811 гг. Статья Говарда в «С.-Петербургском журнале» 1805 года о тюрьмах в Голландии. Журнал «Театр судоведения» 1791 года и переводные статьи в нем о тюрьмах и отражение классовых интересов на проектах тюремной реформы. Статья Свиньина о лондонских тюрьмах 1805 года. Статьи 1819 года в «Вестнике Европы» о французском боготворительном тюремном обществе и действительный характер этой деятельности. Издание в 1822 году перевода книги Веллерме о тюрьмах во Франции и ужасном их состоянии. Учебники уголовного права начала XIX в. в России не касались тюремного вопроса

Давая исторический очерк положения русских тюрем начиная со второй четверти XIX столетия, нельзя обойти молчанием того факта, что передовая русская общественность уже в то время обратила свое внимание на положение тюрем в России. Это внимание выразилось в двух направлениях. С одной стороны, явился спрос на литературу по тюремному вопросу. С другой стороны, представители русской интеллигенции уже в первой четверти XIX века стремились при их поездках за границу лично ознакомиться с положением тюрем в тех странах, которые считались передовыми по своим пенитенциарным системам.
Внимание представителей передовой русской общественности к тюремному вопросу находилось в соответствии с теми гуманными взглядами, которые проводились Радищевым и Новиковым. Они на самих себе перенесли ужасы заточения в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях. Голоса Радищева и Новикова о гуманности не были единственными. К ним присоединились по вопросам репрессии другие гуманисты России того времени — Ушаков, Мордвинов, Лопухин и др.
Следует отметить стремление представителей русской интеллигенции лично ознакомиться с устройством тюрем в Америке, где в то время был поднят вопрос о тюремной реформе. Нам известны, например, посещения Дашкова в 1819 году многих тюрем в Англии и в Америке, Свиньина, описывавшего в 1815 году в самых мрачных красках осмотренную им Ньюгетскую тюрьму в Лондоне.
Показателем интереса к изучению тюрем явились ответы -15- арестованных декабристов на вопрос следственной комиссии: они указывали, что знакомились с трудами Беккариа и Бентама, уделявших много внимания наказанию лишением свободы Напомним, что декабрист Каховский в своих письмах из Алексеевского равелина к царю не только критиковал ужасное состояние русских тюрем, но и совершенно ошибочно высказывался за преимущества американской филадельфийской системы устройства мест лишения свободы. С этой системой Каховский мог познакомиться не только из чтения соответствующей иностранной литературы, но также из вышедшего еще в 1790 году русского перевода с описанием тюрем в Филадельфии. Впрочем, декабристы, увлекавшиеся сочинениями Беккариа и Бентама, могли знакомиться с ними не только в оригинале, но и в русском переводе 2. Надо думать, однако, что они читали их в подлинниках, не переведенных на русский язык, так как декабристы обладали хорошим знанием иностранных языков, особенно французского.
Иностранная литература о тюрьмах, проникая в крепостную Россию, привносила в нее буржуазные взгляды и веяния в тюремном вопросе, и с этой стороны ее проникновение симптоматично для начала нового, XIX века, — века утверждения капитализма.
Невозможно выяснить, в какой степени она в первой четверти XIX в. проникла к нам в Россию в подлинниках. Известно, однако, что торговля иностранными книгами производилась в обеих столицах не только русскими книгопродавцами, но и иностранными книжными лавками. Так, в Москве в 1804 году книжная лавка француза Лемуана не только продавала иностранные книги, но и выдавала их для чтения, высылая по запросам в другие города. В ней было 13 тысяч томов как беллетристики, так и книг по различным отраслям знания. К 1806 году в лавке Лемуана имелись книги по вопросам религии, политики, истории и др. Библиотека при магазине была разбита на 22 раздела. В 1807 году магазин и библиотека были проданы Аллару, опубликовавшему в том же году каталог книг с 15 тысячами названий.
Книгопродавец Куртнер в своем объявлении 1806 года среди других отделов называл законодательство, политику 3. Столпянский -16- приводит несколько неполный список вновь открытых книжных магазинов в Петербурге за период с 1807 по 1824 гг.; за эти годы открылось семь магазинов с иностранными книгами4.
Но к этому времени на русском языке уже была своя юридическая литература. В книге Штарха и Аделунга (систематическое обозрение литературы в России за пятилетие с 1801 по 1806 гг.) уже имелся отдел правоведения, в который занесены книги с № 322 по № 343. Среди них были работы и по уголовному праву, например, сочинения Густава фон Розенкампфа «Некоторые замечания на уголовные и гражданские законы в отношении к России», «О криминальном судопроизводстве в Англии» (статья в «Вестнике Европы»), Кроме того, в отделе «Политика» указаны переводы сочинений Бентама, Беккариа, Говарда.
В книжном магазине Глазунова в Москве в 1806 году были отмечены также юридические книги и среди них — сочинение Беккариа и журнал «Театр судоведения». Этот магазин рекламировал, что, кроме Москвы, продает книги в Харькове, Екатеринбурге и на ярмарках в других городах5.
Наиболее полное представление о состоянии оригинальной и переводной литературы в России к началу второй четверти XIX века дает каталог библиотеки известного петербургского книгопродавца Смирдина в 1828 году. В библиотеке был специально выделенный отдел правоведения, разбитый на значительное число подразделов. Общее количество юридических книг на русском языке исчислялось по каталогу библиотеки в полтысячи названий (с № 1653 по № 2164). Были представлены все юридические дисциплины; имелись книги и по уголовному праву, но в очень ограниченном числе. Среди них отметим учебники по уголовному праву: Горегляда — «Опыт начертаний российского уголовного права» (1815 г.), Цветаева — «Начертание теории уголовных законов» (1825 г.), Гуляева — «Российское уголовное право» (1826 г.), перевод учебника по уголовному праву Фейербаха (1810 г.) и другие. Была переводная литература об организации и состоянии тюрем, на которой мы остановимся ниже. Наиболее же богато был представлен отдел законодательных сборников. Частные лица публиковали тексты законов в сборниках, нередко носивших название «журналов». Таковы: «Журнал правоведения на 1796 и 1797 гг. или содержание высочайших указов» собрал  Алексей Плавильщиков, 2 части, М., 1800—1801 гг.), «Журнал законодательства» на 1817, 1818 и 1819 гг. (издан по -17- высочайшему повелению Комиссией составления законов, 1818— 1820 гг., 21 часть), «Журнал дома практического правоведения» (издал Иван Наумов, 1813, 2 части), «Журнал правоведения» (издано бароном Иваном Беллингсгаузеном, 1812, ч. I).
Были в библиотеке и специальные юридические журналы со статьями теоретического содержания по разным вопросам, в том числе по уголовному праву и тюрьмоведению, которых мы также коснемся ниже.
Было бы интересно знать состав библиотек отдельных лиц за интересующий нас период и посмотреть, какое место занимали там вообще юридические книги и, в частности, сочинения по уголовному праву и тюрьмоведению. Но сведения об этом очень скудны. Однако попадаются прямые указания на наличие юридических книг у лиц, занимавшихся другими научными специальностями. Так, в архивном деле об обыске декабриста Батенкова и описи его имущества имеется каталог его библиотеки, в которой встречались и юридические книги. В библиотеке другого декабриста, Пестеля, были также юридические книги и в том числе сочинения Беккариа и Бентама 2. В библиотеке Пушкина были сочинения Вольтера, Дидро, Монтескье, а также Бентама на французском языке и даже известная книга «Мои тюрьмы» итальянского патриота Сильвио Пеллико, боровшегося против австрийского деспотизма, тоже на французском языке 3.
По-видимому, в России начала XIX в. пользовалось популярностью сочинение Бентама. Эта популярность возросла после перевода его сочинений на французский язык в Париже в 1802 году его другом Дюмоном. Почитателями Бентама в России в этот период «либерализма» Александра I были не только представители оппозиционно настроенной молодежи, но даже и сановники, как, например, Сперанский, Мордвинов, Салтыков, Кочубей, Чарторижский. Дюмон в 1802 году посетил Петербург и год спустя писал в одном из своих писем, что «в Петербурге сочинений Бентама было продано столько же экземпляров, как и в Лондоне» 4. Как увидим ниже, в переводе сочинений Бентама на русский язык дан его проспект нового устройства тюрем.
Еще большей популярностью пользовалось в России сочинение Беккариа «О преступлениях и наказаниях». Два перевода его -18- на русский язык следовали один за другим (1803 и 1806 гг.). Такое внимание к уголовно-политическому трактату было исключительным и не выпадало на долю других криминалистов ни в то время, ни позднее. Самый факт двукратного перевода книги на протяжении четырех лет свидетельствует о большом, по тому времени, спросе русских читателей на исследование Беккариа.
Показателем если не спроса на криминологическую литературу, то во всяком случае, размеров ее предложения более широим кругам читателей в России явился факт очень раннего издания периодических сборников или журналов по уголовному праву. О первом таком журнале — «Театр судоведения» (1791 г.) мы уже знаем из I тома нашего труда и к нему нам придется еще вернуться. У этого журнала, выдержавшего 6 выпусков, явился в 1803 году продолжатель и подражатель — издание под таким заглавием: «Храм правосудия или зрелище судебных делопроизводств, примечательных тяжеб и открытых преступлений»
Это был сборник в двух частях. Неизвестно, кто был его издателем и откуда взяты помещенные в нем переводные статьи. По-видимому, как и «Театр судоведения», «Храм правосудия» питался французским собранием выдающихся судебных процессов. Для нас «Храм правосудия» интересен предисловием издателя, который намечает несколько групп будущих читателей сборника. Так как предисловие дает некоторый материал для суждения о юридических интересах читателей, то приведем из него некоторые места: «Благосостояние государства зависит от правосудия... Собранные здесь примеры заимствованы из лучших источников и отличающиеся исторической достоверностью, покажут любопытному читателю, каким образом отправляется правосудие в различных государствах, близких и отдаленных, у народов просвещенных и диких. Проницательный судья найдет здесь образцы правосудия и бескорыстия и воспламенится большей любовью к истине, большей верностью к государю, сильнейшею приверженностью к отечеству. Здравомыслящий историк увидит здесь интересные происшествия, картины отдаленных времен, узаконения и развязку запутанных дел, удобных возбудить его внимание. Всякий любящий приятное чтение найдет здесь препровождение времени приятное и полезное».
Сборник содержит преимущественно отчеты по крупным уголовным процессам, но имеются в нем отчеты и по гражданским делам. Среди уголовных дел выделяется отчет по процессу об -19-

убийстве Франциском Рупертом Дамианом французского короля Людовика XV. Кроме судебных отчетов, здесь собраны анекдоты и рассказы с юридическим содержанием. В одном из них не без сатиры повествуется, как бедная Юстиция, неодетая, почти голая, получила от купцов в кредит дорогую, красивую одежду со шлейфом, который, волочаясь по земле, порождает стряпчих, протоколистов, подьячих и прочих приказных людей. Таким образом, Юстиция из беднейшей сделалась богатейшей, а тяжущиеся узнали, было ли такое превращение полезно для человеческого рода. В другом очерке рассказывается о путешествии по земле Справедливости и Истины. Ни та, ни другая не нашли себе приема на земле. Эти юридические анекдоты и рассказы показывают, что автор был не особенно высокого мнения о состоянии «храма правосудия» в современных ему государствах. В общем содержание сборника могло интересовать, кроме юристов, также любителей сообщений об убийствах, мошенничествах и пр., если их не отпугивало чисто юридическое название сборника.
Следующим по времени юридическим журналом явился изданный в 1812 году «Журнал правоведения» Издателем его был какой-то надворный советник и барон Иван Беллингсгаузен. Он называл свой журнал «повременным юридическим» изданием, отмечал в предисловии предназначение журнала для занимающихся правоведением и обещал давать переводные и оригинальные статьи по вопросам права. Видимо, издатель рассчитывал на подписчиков, обладавших не столь значительными денежными средствами, так как он подчеркнул, что за небольшую подписную плату даст переводы из иностранных сочинений, обширных и дорогих. Кроме теоретических работ, он обещал знакомить с иностранным законодательством и сопоставлять его с русским, а также сообщать сведения о судебной практике. В первом выпуске помещены начало перевода «Тосканского уголовного указа», очерк о прусском уставе гражданского судопроизводства и др. Первый выпуск, на котором, кажется, оборвалось издание, составил сам издатель, обещавший сотрудничество других авторов в последующих выпусках. Неизвестно, почему оборвалась эта попытка захватить круг читателей из числа интересовавшихся правоведением: потому ли, что они не отозвались, или по другим причинам.
Первой по времени издания в России переводной монографией о тюрьмах явилась книга, озаглавленная: «Историческое описание о наказании преступников в Филадельфии». Автор книги не назван, -20- но на обложке указано, что она переведена с немецкого языка Семеном Венечанским и издана в Москве в 1799 году .
Переводчик посвятил издание И. В. Лопухину. Лопухин был масоном, одним из наиболее деятельных членов кружка Новикова, и после заточения Новикова в Шлиссельбургскую крепость едва не попал в ссылку. Он работал сначала в качестве советника, а потом председателя Московской палаты уголовного суда и проявил себя в этой деятельности как умеренный сторонник применения наказаний. В стихотворном посвящении перевода книги Лопухину переводчик отметил эту черту его практической деятельности. Он называет Лопухина спасителем от оков тех, «которые свободы лишились, от беды преступниками став»; вместе с тем он выражает надежду, что те, которые увидят имя Лопухина на обложке книги, прочтут ее. Все это достаточно ясно характеризует настроения, с какими переводчик брался за подготовку русского издания книги о тюрьмах в Филадельфии. Очевидно, хорошо знакомый с состоянием русских тюрем в конце XVIII в., он стремился популяризировать буржуазные идеи того времени о тюремном строительстве, которые казались ему глубоко прогрессивными.
Создатели новой тюрьмы отводили громадную роль религиозному воздействию на арестанта; в сущности, они превращали одиночного арестанта в какого-то пустынника, молчальника. Ни сами авторы этой системы, ни увлеченные ею посетители как бы не замечали, в какую нравственную пытку превращался этот «первозданный» тюремный мир, созданный из тюремного хаоса. Они с гордостью указывали, что тюремные сторожа в числе только пяти стерегут 288 арестантов без всякого оружия, без обычных дубинок, без собак.
Описывая в очень радужных красках внешний вид и обстановку Пенсильванской тюрьмы, автор совершенно упускает из виду внутреннее содержание капиталистической тюрьмы, которая по самой своей природе является местом физического мучения и психического страдания. Этого отнюдь не надо забывать, когда читаешь о пенсильванской системе в описании «либералов» и «филантропов». Припоминаются слова Маркса об этих «филантропах», говоривших, что «...посредством одиночного заключения, принудительного молчания, поповских поучений, филантропических проповедей мы так доймем и, доняв, исправим заключенных, что навсегда парализуем их способность и волю вновь нарушить изданные нами и в наших интересах законы. Так возникло филантропическое -21- изобретение — тюрьмы принудительного молчания и одиночного заключения»
В наши задачи совсем не входит подробное изложение содержания этой первой на русском языке переводной монографии по тюремному вопросу. Достаточно сказать, что выбор книги переводчиком доказывает его намерение показать русским читателям новый тип тюрьмы, более соответствующий интересам буржуазного государства и слишком отличавшийся от русского. Автор книги отметил обращение с неграми унизительное и иное, нежели с белыми, и что это должно быть отменено. Вообще книга преследовала цель смягчения физических страданий, причинявшихся тюрьмой того времени, но игнорировала всю тяжесть психических I переживаний одиночного заключения, изобретенного лицемерными проповедниками религиозного перевоспитания узников.
Можно предположить, что тюремной реформе сочувствовал не только переводчик Венечанский, но и участники кружка Новикова, одному из которых посвящен данный перевод. Подтверждением этого является другой, еще более ранний перевод монографии о Вильгельме Пене, о котором говорилось и в переводе Венечан-ского и с именем которого связана пенсильванская система заточения. Эта вторая книга носила такое заглавие: «Пен Вильгельм, основатель и законодатель Пенсильванской провинции, Плоды уединения, основанные на рассуждениях и правилах о перемене человеческой жизни». Книга была напечатана в типографии нови-ковской «Типографической компании» в 1790 году, т. е. за два года до того момента, когда Новиков начал испытывать на самом себе, в чем состоит отличие пенсильванской системы от заточения в Шлиссельбургскую крепость. Хотя в этой книге и нет описания тюрем, но подчеркивается роль Пена в создании кодекса с очень смягченной репрессией.
Знаменателен факт раннего ознакомления русских читателей с пенсильванской тюремной системой. Почти одновременно с этим началось увлечение американскими пенитенциариями и на Западе. Очень рано были ознакомлены русские читатели также и с другой тюремной системой, проектированной знаменитым юристом Бентамом.
Три тома сочинения Бентама были изданы в Петербурге на средства правительства в 1805—1811 гг.2. В третьем из этих томов около ста страниц отведено описанию проектированного -22- Бентамом тюремного здания совершенно оригинального типа. В переводе эта часть труда Бентама носила в оглавлении к книге такое очень подробное название: «Паноптика — завещание, предлагаемое для содержания невольников с вящею экономиею и безопасностью от ухода, могущее притом служить к произведению в них преобразования нравственного, купно с новыми средствами удостоверяться в добром их поведении и доставлять им способы пропитания по освобождении их». Повидимому, подробное название «Паноптики» имело целью выявить наиболее существенные черты проектируемой тюремной системы. В предисловии к данной части труда Бентама указывалось, что эти почти сто страниц текста явились извлечением из трехтомного сочинения на ту же тему, которое было напечатано, но не выпущено в свет. Напечатанная же часть, обработанная в виде речи Бентама, в эпоху французской революции в 1791 году была им препровождена члену Законодательного собрания в Париже де Кулону. Собрание постановило ее напечатать, но обстоятельства не позволили этого выполнить. Бентам писал Кулону: «Позвольте построить мне темницу по сему образцу, и я буду в ней тюремщиком... Сей тюремщик не потребует оплаты и ничего не будет стоить народу... Сделать совершенное преобразование в тюрьмах, произвести улучшение в поведении и нравах заключенных, водворить здравие, порядок, чистоту, трудолюбие в сии жилища, зараженные пороками нравственными и физическими, утвердить безопасность общественную, уменьшив издержки вместо увеличения оных, и все сие произвести посредством одной простой мысли в архитектуре. Таков есть предмет сего творения» (стр. 263).
Ознакомление русских читателей с проектом Бентама могло показать им, в каком направлении работала мысль буржуазных тюрьмоведов за рубежом. Весь же план устройства грандиозного по тем временам шестиэтажного здания тюрьмы должен был казаться совсем фантастическим в России начала XIX в., где таких высоких зданий вообще не существовало.
Из последующего изложения видно, что даже такой либерал и общественный деятель, как Бентам, считавший себя последователем просветительных идей XVIII в., в области тюрьмоведения не мог подняться выше уровня рядового английского буржуа. Бентам в своем произведении «Паноптика» показал себя сторонником таких мер воздействия в отношении заключенных, как затыкание рта кляпом, лишение пищи, смирительные рубашки и т. д. -23-
«Паноптика», по проекту, представляла собой огромное шестиярусное здание в виде круглого театра, в середине которого располагалось другое здание в виде башни. По шести ярусам круглого здания размещались камеры для заключенных на два-три человека каждая. Двери этих камер выходили внутрь, на галерею, которая имелась в каждом ярусе. Стражники, находясь внутри башни, могли бы наблюдать за всеми камерами и были бы с ними соединены жестяными трубами для передачи туда своих распоряжений. Между башней и ярусами с камерами должно было находиться пустое кольцеобразное пространство. Стража могла бы производить свои наблюдения за арестантами невидимо для них. В праздничные дни проект предполагал производить в башне церковную службу, на которой арестанты присутствовали бы, оставаясь в камерах. Заключенные, будучи распределены по камерам соответственно их преступлениям и возрасту, должны были заниматься трудом. Работы производились бы через подрядчиков. На занятие арестантов трудом автор смотрел не как на отягощение их положения, а как на исправительное средство, обеспечивающее им заработок по выходе на свободу. Он довольно «либерально» говорил: «Делать работу ненавистною, обращать ее в страшилище для преступников, облекать ее некоторого рода поношением есть пагубное недоразумение» (стр. 310). За отказ от работы Бентам предлагал лишать заключенных пищи. В качестве других средств дисциплинарного воздействия Бентам рекомендовал смирительную рубашку за побои и насильственные действия, а за крики и брань — вложение в рот кляпа. Телесных наказаний в тюрьме не предусматривалось. Здесь, внутри проектированной им тюрьмы, Бентам отступал от своих требований, чтобы наказание преступника выполнялось с наивозможной торжественностью, чтобы процессия к месту наказания совершалась под музыку, в особых одеждах, чтобы эшафот был под черным покрывалом, служители правосудия — в трауре, палач — в маске и пр.
Бентам говорит о некоторых преимуществах его предложений по сравнению с предложениями его современника Говарда. Последний предлагал камеры без окон, но с отверстиями в потолке. Бентам же считал, что в камерах должны быть окна. По словам Бентама, Говард, боясь пожаров, рекомендовал оберегать от стужи арестантов соответствующим платьем (это не подтверждено цитатой из Говарда), а Бентам предлагал провести в камеры трубы, через которые шло бы тепло. Предлагал он провести также и трубы с водой.
В том же 1805 году, когда появился перевод первого тома сочинения Бентама, русским читателям был предложен перевод статьи соотечественника Бентама, тюремного деятеля Джона Говарда. -24- Статья Говарда, напечатанная в «С.-Петербургском журнале», посвящалась описанию тюрем в Голландии. Впрочем, как сказано, это был не первый, а уже второй случай ознакомления русских читателей с работами Говарда по тюремному вопросу. Впервые с его взглядами русские юристы ознакомились благодаря Василию Новикову, издателю первого юридического журнала «Театр судоведения». Прежде чем отметить содержание этих работ Говарда о тюрьмах, уместно, хотя бы очень коротко, сказать об этом родоначальнике всей периодической юридической русской печати, всегда остававшейся немногочисленной по количеству юридических органов. «Театр судоведения» вышел в 1791 году в шести небольших выпусках, или частях. Это были небольшого формата книжки в 140—220 страниц. Издание предназначалось для судей. В первом выпуске была помещена гравюра с надписью под нею: «Екатерина лик премудрости во храме приемлет от руки Фемидиной венец». Из предисловия к первой части видно, что издатель ставил своей задачей дать судьям не только занимательное, но и полезное чтение. Заимствовав материалы большей частью из французского издания с собранием выдающихся судебных процессов, Новиков пользовался, как он сам писал, и другими материалами и между прочим сочинением Говарда о тюрьмах. Он подчеркивал: «Великим бы я почел торжеством для моих трудов, если бы чтение сей книги заступило место карточной игры и других пустых времяпрепровождений, столь мало приличных важности судейского знания».
Подбор материала действительно рассчитан на читателей-судей. Большая часть статей знакомила с судебными процессами, на которых удачно раскрывалась истина, обнаруживалась невиновность обвиняемых. Ограничимся приведением заглавий некоторых статей. В первой части, например, был помещен очерк: «Дела, доказывающие, сколь употребление пыток опасно и мало способно к откровению истины — трогательные происшествия, состоящие из X примеров», во второй части — «Смертоубийство, птицами открытое», в шестой — «Казненная красавица, соделавшаяся преступницей от неравного супружества».
Почти в каждом из шести томов издатель дал и статьи более общего характера, например, по истории развития судебной власти, об отрицательном значении пытки, об оценке доказательств. К этому же типу статей относится и перевод нескольких страниц из сочинения Говарда. Охарактеризовав Говарда как гуманиста, издатель знакомит читателя с историей составления им книги -25- о тюрьмах, а потом помещает три очерка из этой книги. Он подчеркивает, что извлечение из сочинения Говарда предназначено именно для судей, соприкасающихся в своей работе с темницами и узниками, чтобы судьи могли воспользоваться опытами «сострадательного Говарда». Поэтому особый интерес приобретает выбор издателем для перевода очерка с описанием состояния английских тюрем. Очевидно, он хотел ознакомить русского судью с положением английских тюрем именно для того, чтобы побудить его вникнуть в состояние отечественных русских мест лишения свободы. Описание коснулось многих сторон быта английских тюрем, как, например, питания, санитарии, тюремного безделия, жестокости надзирателей, отношения тюремных завсегдатаев к новичкам и пр.
По мысли издателя «Театра судоведения», русский судья должен был остановить свое внимание на описанных Говардом язвах английской тюрьмы, чтобы разглядеть их и на русском остроге. Переводчик привел описание Говардом выпущенного из тюрьмы английского арестанта, похожего на скелет, вышедший из могилы. Побывавшие в тюрьме уже не способны к труду вследствие их полного истощения. Известно, что русские арестанты были живы только милостыней, и описание английской тюрьмы попадало не в бровь, а в глаз российскому правительству.
Значение перевода, однако, этим не исчерпывалось. Кроме статей чисто описательного содержания, Новиков выбрал для перевода из сочинений Говарда также очерк на тему о законодательном устроении тюрем. Здесь было обращение уже к самому законодателю и указывался новый распорядок в тюрьмах, который мог быть введен лишь при условии устройства новых тюремных помещений, введения новой тюремной администрации, новых правил размещения арестантов, их питания, труда, санитарных условий и пр. Нет надобности в подробностях излагать содержание этого очерка, но скажем, что речь шла не об исправлении старой тюрьмы, а об устройстве тюрьмы на новых началах. Сам Говард предупреждал возражения со стороны тех, кто боялся притока в реформированную по его проекту тюрьму голодных бедняков, тунеядцев и т.д. Говард писал: «Не известно ли всякому, что самая ужасная пещера или вертеп приятны для того, кто живет в них и выходит из них по своей воле и что самые великолепные палаты несносны будут для того, кто осужден никогда из оных не выходить и жить в них не по своей воле».
Переводчик приложил к переводу план устройства проектируемой тюрьмы с изображением фасадов зданий. Особенностью последних было устройство их на высоких сводах: почти во всю длину тюремного здания должны были находиться сквозные пролеты -26- или ворота. По мнению Говарда, это затрудняло бы побег посредством подкопа. Из плана видно, что отдельные тюрьмы с тюремными дворами и отхожими местами предназначались для несостоятельных должников, отдельные — для молодых преступников, для заключенных каждого пола, при общей для них всех церкви, зданий для смотрителя, больнице, саде. Этот план тюрьмы был первым планом, опубликованным в России.
Указанный мною выше перевод статьи Говарда о голландских тюрьмах был напечатан, как сказано, в 1805 году, т. е. через полтора десятка лет после напечатания перевода очерков Говарда в журнале Новикова. Это было время, когда в России на очередь был поставлен вопрос об издании новых государственных, гражданских и уголовных законов. На этот раз избранная для перевода статья Говарда имела также описательный характер, но она описывала примерное состояние голландских тюрем, как достойное подражание и для законодателей других стран.
Статья начиналась эпиграфом, отдававшим дань веяниям своего времени — либерализму на словах: «Как мало думают веселые люди посреди удовольствий, власти и изобилия о том, как томятся в бедности заключенные в мрачных темницах, лишенные даже общего всем воздуха». Статья очень хвалила состояние тюрем в Голландии. Для посетителя кажется даже невероятным, что это тюрьмы. У каждого заключенного своя комната, деревянная постель с соломенным тюфяком и одеялом. Заключенные заняты трудом — пилят дерево, трут сандал, занимаются пряжей. По воскресным дням — церковная служба. На арестантах одинаковая одежда. За хорошее поведение — досрочное освобождение, за нарушение тюремной дисциплины — заключение в темный карцер без кровати, на хлеб и воду на срок до 10 дней и публичное наказание среди тюремного двора. Картина такого наказания, по мысли автора, должна была рассеять у всякого посетителя сомнение, в тюрьме ли он находится ...Но это была лишь показная сторона. На самом деле обычная тюрьма проявляла себя картинами порки и другими тому подобными мерами.
В другом номере того же «С.-Петербургского журнала» за тот же 1805 год был помещен очерк под заглавием «Нечто о тюрьмах», заключавший в себе как бы план устройства тюрем. Не повторяя уже известных нам требований Говарда о гигиене и санитарии в тюремном строительстве, отметим, до каких пределов проектировалось довести различия в тюремном режиме для -27- представителей состоятельного и неимущего классов. Указывалось, что, не допуская излишеств и роскоши, не следует лишать хорошей кровати, пищи и вина того, кто привык к этому. Наоборот, «кто всегда спал на соломе, питался картофелем и проч.», тому нечего давать того, что он сам себе не мог достать. Впрочем, такое различие в режиме имело лишь декларативное значение, поскольку содержание арестантов возлагалось на правительство, которое, если бы и хотело, не всегда могло поить вином богатого арестанта. Но требование такого различия само по себе характерно для идеолога буржуазного тюремного законодательства.
К тому же типу статей о тюрьме, которые преследовали цель познакомить русского читателя с более благоустроенными иностранными тюрьмами, относился и очерк русского путешественника в Англию — Павла Свиньина. Он был напечатан в журнале «Сын отечества» за 1815 год.
Неизвестно, насколько Свиньин был знаком с ужасным состоянием русских столичных и провинциальных тюрем, но он пришел в настоящий восторг от лондонских тюрем. В своем письме из Англии он наивно писал хвалебные гимны английскому правительству: «друг человечества» не может не испытать особенного удовлетворения, видя то рвение, с каким английское правительство вводит улучшения в тюремное дело. Он считал, что благодаря усилиям Говарда английские тюрьмы доведены до такой степени совершенства, что Англия может ими похвалиться перед всеми европейскими державами. Здесь уже были устроены различные тюрьмы для различных осужденных и для несостоятельных должников.
Но не все, что видел Свиньин в лондонских тюрьмах, мог с особым удовольствием смотреть «друг человечества». Неизвестно, относилась ли к улучшению английским правительством его тюрем такая картина, виденная автором в Ньюгетской тюрьме. Он присутствовал там на заупокойной обедне, совершавшейся в присутствии самого заживо отпевавшегося молодого осужденного на смерть за подлоги. Осужденный стоял посередине тюремной церкви в цепях перед гробом, в который через 18 часов должен был быть положен его труп после казни через повешение. Против него сидели 8 других приговоренных к смертной казни, приговор которых еще не был утвержден. Молодой арестант, трогавший до слез присутствующих в тюремной церкви своей молодостью и красотой, стоял спокойно, и только тогда слезы покатились по его щекам, когда проповедник закончил проповедь -28- обращением к нему, трижды повторив: «Завтра ты будешь повешен, умрешь, как изверг». Дальше этого жестокого издевательства над осужденным при главном участии служителя культа, казалось бы, итти было некуда. Но английская тюремная практика пошла еще дальше. В камеру к осужденному после утверждения приговора каждый час входил человек, объявлявший смертнику, сколько часов осталось ему прожить до казни. Свиньин присутствовал и при казни на площади перед тюрьмой и видел, как тот же священник не прекращал потоков своего красноречия и на эшафоте, как осужденного с колпаком на голове, с веревкой на шее продержали пять минут под столбами виселицы, прежде чем повесили. Он висел целый час, а по площади в толпе сновали старухи, продававшие печатные листки с изображением виселицы, с биографией осужденного, с его прощальным письмом к друзьям (такие листки носили название «баллад», и автор изложил содержание нескольких из них). В описанном случае преступление осужденного затрагивало интересы кредита, и Свиньин верно отметил кровожадность и жестокость английских законов в деле защиты государственного и частного кредита в стране развитой торговли.
Учреждение в 1819 году уже известного нам из первого тома книги «Попечительного о тюрьмах общества» 1 вызвало в русских журналах появление в том же году двух статей. Одна из них была помещена в «Сыне отечества» 2, а другая — в «Вестнике Европы» 3.
В первой сообщались сведения из отчета министра внутренних дел Франции королю о состоянии тюрем в стране. После издания в 1814 году приказа французского короля об устройстве во Франции образцовой тюрьмы было воздвигнуто, по словам отчета, несколько новых тюрем, в них введен труд, приняты меры к ограждению арестантов от жадности и притеснений тюремных сторожей. Но отчет принужден был отметить, что «везде почти тюремные здания слишком малы и тесны; везде почти скудость средств и несообразное их расположение причиняют беспорядок и болезни, которые ныне во многих тюрьмах представляют самые ужасные зрелища».
Эти выражения все же недостаточно сильны, чтобы охарактеризовать истинное положение тюрем во Франции, в чем мы сейчас -29- же убедимся (при ознакомлении с содержанием книги Вил-лерме); «всеподданнейший» отчет министра смягчал краски.
Реферируемый отчет проектировал учреждение во Франции «Королевского французского общества приведения тюрем в лучшее состояние» с ежемесячными собраниями, с центральным советом в Париже и местными комитетами по городам, В состав общества проектировалось включать тех или других представителей власти, а самое название его «королевским» предуказывало его аристократический состав. В этом отношении французское общество улучшения тюрем походило на русское «Попечительное о тюрьмах общество», созданное по английскому образцу. Аристократия Англии, Франции и России «от скуки» играла одной и той же игрушкой — показной благотворительностью.
Вторая статья (в «Вестнике Европы») уже сообщала о начале действия вновь открытого «Королевского французского общества»; церемония его открытия очень напоминала такое же торжественное первое заседание русского общества, причем любители пышности из русской аристократии могли даже позавидовать французам. Из «Вестника Европы» они узнали о торжественном молебствии в Соборе парижской богоматери, о проповеди архиепископа, о первом собрании общества в его доме, наконец, о речи члена королевской фамилии. В самых изысканных выражениях он призывал членов нового общества направить усилия к «перерождению, если можно, душ, униженных пороком и гибельными страстями». Тут же общество начало свою деятельность принятием решения выбить бронзовую медаль в память открытия общества с изображением на одной стороне короля, а на другой — президента общества из членов королевской семьи. Заботу же о самих арестантах новое общество проявило разговорами о том, что в Париже у заключенных по одной холщевой одежде и зиму и лето и что надо озаботиться и о второй.
Почти в то самое время, когда члены французского общества улучшения тюрем занимались придумыванием рисунка бронзовой медали для увековечения своей еще не начавшейся деятельности, их соотечественник Аюдовик-Рене Виллерме увековечил тогдашнее ужасное состояние французских тюрем. Оно было настоящим позором для правительства. Уже в 1822 году с описаниями Виллерме могли знакомиться и русские читатели по переводу, изданному в Петербурге. Надо думать, что издатели этого перевода преследовали цель ознакомления русских читателей не столько с состоянием французских тюрем, сколько с задачами и способами улучшения мест заключения вообще и в России в частности. -30-
Книга французского автора явилась, с одной стороны, негодующим и горячим призывом к обществу и правительству обратить, наконец, внимание на состояние тюрем, а с другой — настоящим руководством для реформы мест тюремного заключения. В систематическом порядке в 17 главах книги автор подробно исследовал тюремные здания во многих местах Франции, одежду и постель заключенных, отопление, питание арестантов, состояние работ, режим, заболевания, смертность, меры исправления арестантов, рецидив и пр.
Общее состояние мест заключения во Франции позволило автору сказать, что арестантов не запирают, а погребают, и приговор к заключению является приговором к смерти. «Законы повелевают содержать человека под стражею, назначая ему умереть от зараженного воздуха».
Описательная и критическая часть этой книги должна была производить на читателя сильное впечатление. Оно увеличивалось благодаря тому, что автор описывал то, что видел своими глазами, иллюстрируя изложение поразительными фактами. В той самой Франции, которая была законодательницею мод, шика и блеска, где дворцы поражали своей красотой, как нигде в мире, автор книги о тюрьмах раскрыл картины полного контраста. Заключенные содержались не только в лохмотьях, но и совершенно голые. По словам автора, гнилую солому, на которой они спали, у них оспаривали насекомые. Если в некоторых тюрьмах были окна, то они устраивались очень высоко и были так малы, что солнечный луч никогда не проникал сюда. Так, в башне «Святого Петра» в Аилле в помещении арестантов окна были пробиты в стене толщиною 18 футов. Люди, замерзая от холода, согревались тем, что прижимались друг к другу. Их кормили какими-то мучными затирками и безвкусными похлебками. Так как автор обобщал свои наблюдения и говорил о плохом питании арестантов и в других странах, то переводчик или цензура сделали примечание с оговоркой, что Виллерме плохо знал об ином питании заключенных в России, которым «по их состоянию» доставляется достаточное пропитание «попечительным правительством и человеколюбием россиян». Но мы уже знаем и не один раз убедимся из последующего изложения, что Россия с ее «попечительным правительством» отнюдь не составляла в данном случае приятного исключения. -31-
Описание и критика Виллерме сопровождались соответствующими практическими предложениями. Так как он был медиком по образованию, то особое значение приобретали его указания медико-санитарного характера. Они были многочисленны и разнообразны, но здесь достаточно отметить, что они касались как основных сторон тюремного строительства и быта, так и мелочей и подробностей.
Приведенная мною переводная литература о тюрьмах приобретала тем большее значение, что в первых учебниках уголовного права, опубликованных в России в начале XIX в., тюремный вопрос обходился полным молчанием. Его не коснулся первый переводный учебник Фейербаха «Уголовное право» (1810 г.), мимо него прошли Горегляд с его руководством «Опыт начертания российского уголовного права» (1815 г.) и Гуляев с его курсом «Российское уголовное право» (1826 г.). Горегляд посвятил свое сочинение уже известному нам Лопухину, отметив в предисловии свою цель собрать воедино разбросанные уголовные законы. Относительно наказания лишением свободы он ограничился перечнем видов этого лишения и приведением соответствующих законов. Еще меньше сказал о лишении свободы Гуляев; но зато в конце своего курса он напечатал список «особ, изъявивших желание иметь книгу «Российское уголовное право». В списке только 27 фамилий, но некоторые из участников предварительной подписки подписались на несколько десятков экземпляров, а рязанский губернатор даже на полсотни. Должно быть в этих случаях имелось в виду снабдить руководством Гуляева чинов местного суда и администрации. Среди подписчиков на единичные экземпляры перечислены чиновники, секретари правительственных учреждений, учитель и др. Характерно, что все эти подписчики поименованы в порядке их чинов, с перечнем их титулов, например, в таком роде: «его превосходительство г. генерал от инфантерии, генерал-адъютант, генерал-губернатор пяти губерний и разных российских и иностранных орденов кавалер Александр Дмитриевич Балашов» — 10 экземпляров.
Итак, указанные руководства по уголовному праву совсем не давали или давали очень мало сведений о состоянии тюрем и тюремном законодательстве. Иное приходится сказать о переводной литературе специально по тюремному вопросу. В этом отношении русскому читателю не приходилось особенно жаловаться. В самом деле, его удивительно рано знакомили с работами Джона Говарда, хотя и в выдержках из них. Он также быстро получил возможность узнать в основных чертах характер пенсильванской тюремной реформы, столь же быстро получил в свое распоряжение перевод труда Бентама целиком. Он мог знать о состоянии -32- тюрем не только в Англии и Филадельфии, но также в Голландии и Франции. Ему не оставалось неизвестным привлечение, хотя и в очень уродливой форме, общественного элемента к тюремной деятельности во Франции. Напоминаем также, что выход двух изданий перевода труда Беккариа должен был бы содействовать выработке нового гуманного отношения к борьбе с преступностью вообще и к тюрьме в частности.
Однако практическими последствиями знакомства с зарубежными образцами было лишь возникновение в Петербурге «Попечительного о тюрьмах общества». Для тюремного же законодательства это ознакомление с опытом заграничной пенитенциарной мысли прошло совсем бесследно.
 

§2. Своды учреждение и уставов о содержащихся под стражею 1832 и 1842 годов

Первый законодательный сборник о тюрьмах «Свод учреждений и уставов о содержащихся под стражею и о ссыльных» (Свод законов, т. XIV, 1832 года). Количественное соотношение статей о тюрьме и о ссылке. Скудость содержания статей о содержании под стражей. Влияние сословной принадлежности на условия содержания по закону 1832 года. Переиздание Свода 1832 года и 1842 года. Увеличение числа статей с 171 до 1056 не сопровождалось качественным улучшением Свода. Создание арестантских рот и милитаризация тюрьмы. Военизирование тюрьмы, как проявление общей политики Николая I превратить Россию в одну огромную казарму. Закон об исправительном заведении и рабочем доме в Петербурге. Запреты и пышные декларации в этом законе — позорном памятнике классового неравенства.
 

Царское правительство делало попытки установления тюремного законодательства, иногда обширного по объему, но всегда скудного по содержанию.
Первым по времени специальным законодательным памятником царской России о лишении свободы явился «Свод учреждений и уставов о содержащихся под стражею и о ссыльных». Он вошел в XIV том Свода законов, изданных в 1832 году, и составил в этом томе его пятую часть, будучи разбит на две книги. Первая из них носит название «Свод учреждений и уставов о содержащихся под стражею», а вторая — «Свод учреждений и уставов о ссыльных». В обеих этих книгах очень большое число статей, а именно 832, но в первой книге, имеющей для моей темы наибольшее значение, всего 171 статья. Такое соотношение, когда, количество статей о ссыльных в четыре раза превысило число статей Устава о содержащихся под стражею, находилось в полном соответствии с исторической ролью ссылки и тюрьмы в царской России до первой четверти XIX в. Начиная со времен Уложения . Алексея Михайловича 1649 года, ссылка в различных ее видах всегда интересовала законодателя более, нежели тюремное заключение. Поэтому составителям Свода приходилось разыскивать статьи о тюрьме не без труда, и они находили их тем скорее, чем ближе к ним по времени были годы издания тех или других законов, и наоборот.
Под указанными 171 статьями только в двух случаях встречаем ссылки на законодательство XVII в., 62 раза встречаются ссылки на законы XVIII в., 308 раз сделаны ссылки на законодательные -33- акты XIX в. и в том числе 213 раз указаны законы, изданные за период 1822—1832 гг. Таким образом, Устав о содержащихся под стражею по существу дела является сводом законоположений почти исключительно первой трети XIX в. и преимущественно последнего десятилетия перед изданием Свода. Это позволяет нам сказать, что история царского тюремного законодательства начинается лишь с XIX в. До этого века законодательные акты о лишении свободы носили случайный характер, и законодатель очень мало обращал внимания на тюремное дело.
Ознакомление с Уставом о содержащихся под стражею дает возможность обрисовать положение тюремного законодательства в России в начале второй четверти XIX в.
Следует, однако, подчеркнуть, что содержание «Свода учреждений и уставов о содержащихся под стражею» не выявляет действительного положения тюрем в России и управления ими. Большое количество ссылок под статьями на различные законы не находится ни в каком соответствии со скудостью содержания многих из этих статей. Например, под статьей 66 имеется ссылка на семь законов различных годов XIX в., а в статье всего семь строк и содержание их сводится к предписанию употреблять суммы, пожертвованные в пользу арестантов, на их нужды. Кроме того, в Уставе имеются чисто декларативные положения, уже отжившие свой век или совсем не имеющие практического значения. В некоторых случаях статьи носят характер какой-то исторической справки. Так, ст. 3 объявляет: «Содержащиеся под стражей при полиции и в тюрьмах именуются преимущественно арестантами». Примечание к этой статье поясняет, что до издания закона 24 июля 1816 г. заключенные назывались невольниками или колодниками. Приведенный в этой статье термин «арестанты» не вводится в обязательное употребление и лишь констатируется, что именно так «преимущественно» именуются заключенные.
Содержание Устава свидетельствует, как мало и поверхностно была регламентирована к 1832 году такая важная часть государственного управления, как тюремное заключение. Все содержание первой книги пятой части тома XIV разбито на три главы. Первая из них носит название «Учреждение мест содержания под стражею» и содержит постановления общего характера, являясь как бы введением ко второй и третьей главам. Эти главы, наоборот, носят специальный характер и заключают в себе постановления о содержавшихся при полиции и в тюрьмах (гл. 2) и о содержавшихся в смирительных и рабочих домах (гл. 3). Система расположения материала в этих двух главах более или менее сходна. В каждой из них мы встречаемся с узаконениями о размещении арестантов, об их одежде, пище, о лечении и пр. Но вопросы -34- тюремного быта рассмотрены здесь не с одинаковой полнотой, так как глава 2 составляет центральную часть всего тюремного Устава и содержит 131 статью, а глава 3 — только 24 статьи. Еще меньше по объему вводная глава (1), в которой всего 16 статей.
Краткая первая глава с ее 16 статьями никак не могла исчерпать с должной полнотой вопросы общей части тюремного законодательства. Краткость ее не случайна, так как все законодательство предшествующего периода было посвящено не общим вопросам тюремного устройства, а отдельным частным вопросам управления тюрьмами в той или другой губернии или даже той или другой тюрьмой.
В этой первой главе составители Свода, дав перечень мест лишения свободы, разбили их на три группы и отнесли в первую из них помещения «на съезжих дворах, при управе благочиния, при присутствии полиции, при Городническом правлении», во вторую — тюремные замки, или остроги, в городах и в третью — смирительные и рабочие дома также в городах (ст. 2).
Этот перечень мест лишения свободы не был исчерпывающим.
В него не вошли ни монастырские тюрьмы, подчиненные духовному ведомству, ни крепости, ни ратхаузы, ни гауптвахты, ни морские арестантские роты и другие места заключения, подчиненные военному ведомству. Перечисленные в Своде места лишения свободы объявлялись (ст. 9) подчиненными на пространстве всего государства ведомству двух министерств — внутренних дел и юстиции, в отдельных же губерниях — гражданским губернаторам, губернским прокурорам, губернским стряпчим, губернским правлениям, приказам общественного призрения и попечительным о тюрьмах обществам. Таким образом, у тюрьмы оказывалось слишком много хозяев. В результате оправдывалась русская поговорка: «у семи нянек дитя без глаза». К приведенному перечню хозяев тюрьмы надо еще добавить различное военное начальство в лице корпусных и дивизионных начальников и начальников главных штабов, если в остроге содержались также и военные. Кроме того, получали право входа в места заключения управляющий удельной конторой губернии и его помощник, но лишь в дни посещении тюрем губернским прокурором. Эти чиновники удельного ведомства должны были следить, не содержатся ли удельные крестьяне в месте заключения с «несоразмерным отягощением». Но история царской тюрьмы не знает случаев вмешательства удельного ведомства в тюремные распорядки; таким образом, эта статья лишь занимала место в Уставе.
Фактическими хозяевами мест заключения являлись (ст. 15) , в тюремном замке смотритель из числа полицейских чинов и -35- надзиратели из солдат-инвалидов, а в смирительном доме — Надзиратель. Такой состав руководителей тюрем сам по себе предопределял тот фактический беспорядок и произвол, которые были неразлучны с каждым местом лишения свободы в царской России. Окарауливание тюрем возлагалось на воинские команды или так называемую внутреннюю стражу.
Устав о содержащихся под стражею 1832 года употребляет название «тюрьма» как общее, более широкое, охватывающее названия «тюремный замок» и «острог». Эти виды мест заключения предназначены для более серьезных обвиняемых и осужденных, но вместе с тем и для несостоятельных должников. Смирительные же и рабочие дома предназначались для содержания нарушителей разных полицейских и административных предписаний и запретов, ослушников барской помещичьей воли и родительской власти, а также обвиняемых и осужденных за воровство. Однако такое размещение заключенных фактически не могло строго проводиться, так как не было достаточного количества смирительных и рабочих домов.
Во вторую четверть XIX в. места лишения свободы выступали с теми же требованиями разделения арестантов при их размещении в тюрьме по полу, сословию, тяжести преступления, которые были объявлены предшествующим законодательством, но факти-• чески не исполнялись. Только сословный признак в размещении арестантов, как признак, признававшийся во всей государственной системе особенно важным, более или менее проводился в жизнь. Изменившиеся политические условия расширили к этому времени круг привилегированных арестантов, и ст. 20 с большой твердостью потребовала: «Не сажать в одно место с чернью дворян, чиновников, также и из разночинцев, людей состоянием своим . отличных и иностранцев». Так, от арестантской «черни» теперь отделился не только дворянин, но и разночинец достаточной имущественной состоятельности. В особо льготном положении оказывались с 1821 года священнослужители и церковнослужители. В случае присуждения их гражданским судом к временному лишению свободы они не попадали в общие тюрьмы, а направлялись в монастыри. В худшем положении из жителей всей империи оказывались жители Грузии: даже вместо смирительных домов они заточались в крепости (примечание к ст. 149). Национальный признак в данном случае в сильнейшей степени отягощал участь арестанта, так как отбывание заключения в крепостях ввиду самого их состояния было особенно тяжелым.
Наибольшая часть статей Устава о содержащихся под стражею помещена под заголовком «О пище» (36 статей, т. е. более 20% всего их числа в Уставе). Но эти статьи, устанавливая право заключённых -36- питаться за счет казны, почти все относятся к вопросам отчетности о расходовании кормовых денег. Публичное собирание арестантами милостыни для прокормления тюрьмы — картина, неприличная для государства, — было запрещено Уставом. Но так как частная благотворительность оставалась существенным источником содержания арестантов, то Устав регламентировал условия приема и расходования «подаяний».
Касаясь вопроса об одежде арестантов, Устав ни в одной из статей не определял формы арестантского платья. Он ограничивался указанием, что содержащиеся в острогах снабжаются одеждой и обувью за счет казны, а содержащимся в смирительном доме выдается «одежда самая простая». Позднее, при ознакомлении с фактическим состоянием царской тюрьмы исследуемого периода, мы увидим, какие величайшие злоупотребления происходили за тюремными стенами в деле снабжения арестантов пищей и одеждой.
Устав 1832 года обходит почти полным молчанием условия тюремного режима. Он ограничивается требованием, чтобы арестанты бывали на исповеди, а священник склонял их к признанию и раскаянию. О тюремных библиотеках нет ни слова; почти ничего не говорится и о занятии арестанта трудом. Замалчиваются и вопросы тюремной дисциплины. До некоторой степени эти вопросы освещались в особой инструкции, составление которой было решено комитетом министров в 1828 году и которая 9 апреля 1831 г. была разослана по губерниям. Ее содержания мы касались в первом томе, давая ей отрицательную оценку. Однако эта инструкция определяла тюремный режим в большей степени, чем Устав о содержащихся под стражею. Поэтому неудивительно, что она была приложена к этому Уставу; из нее начальники местных тюрем черпали первые по времени указания о том, что хотело от них правительство. Уставу же недоставало глубины содержания и широты охвата всего тюремного дела. Он был слишком схематичен и вместе с тем излишне подробен, например, в разделе о питании арестантов. Но наименование его разделов намечало те основные пункты тюремного дела, которые нуждались в дальнейшей регламентации.
Свод 1832 года был переиздан в 1842 году с дополнениями и -изменениями, накопившимися в тюремном законодательстве за истекшие десять лет. Размеры переизданного Устава о содержащихся под стражею увеличились почти в 10 раз; число статей со 171 теперь возросло до 1056. Законодатель как будто старался наверстать упущенное за предшествующее время, так как для издания 1832 года он мог извлечь из законодательной практики -36- почти двухсотлетнего периода (1649—1832 гг.) слишком немного.
Но по огромному увеличению числа статей во втором издании Устава о содержащихся под стражею было бы ошибочно заключить о таком же качественном улучшении этого Устава. В действительности его пополнение произошло за счет прибавления к нему трех новых многостатейных законов. Один из этих законов был издан в 1839 году и касался исключительно исправительного заведения в Петербурге. Этот закон и вошел в XIV том под названием «Особое положение об исправительном заведении в С.-Петербурге» (ст. ст. 184—747). Второй закон касался петербургского рабочего дома (ст. ст. 748—869).
Третий закон, пополнивший законодательство о тюрьмах, „ носил название «Устав об арестантских ротах» (ст. ст. 870—1036). ' Это была попытка широкой милитаризации тюрьмы, превращения тюрем в каторжные казармы. Солдатская служба для крестьян и для всех непривилегированных сословий сама по себе была своего рода каторгой, но арестантские роты гражданского ведомства должны были стать еще более тяжелой каторгой. Такое ««военизирование» целой отрасли борьбы с преступностью вполне . отвечало реакционному направлению всей внутренней политики Николая I с его стремлением превратить всю Россию в одну огромную казарму. Не надо забывать, что помимо арестантских Арот гражданского ведомства были созданы такие же инженерные роты, роты военного, сухопутного и морского ведомств, управление которыми определялось в «Сводах военных и морских постановлений». Закон допускал перевод в эти роты арестантов также и из рот гражданского ведомства. Через бесконечные тяготы заключения в таких ротах проходили и политические осужденные.
Николай I предполагал покрыть всю Россию сетью арестантских рот, и ко времени издания Свода законов 1842 года такие роты уже существовали в 33 городах — в губернских городах на Волге, на Каме, на юге, в северных губерниях, в городах Сибири и в самом центре России (см. перечень их в Своде, ст. 873). Положения об арестантских ротах были изданы отдельно для роты каждого города; Устав о содержащихся под стражею 1842 года сделал неудачную попытку свести эти разрозненные положения в одно целое. В результате, пополнения тюремного Устава, однако, не носили общеимперского характера, а предназначались для отдельных местностей и для отдельных тюрем. Общего тюремного Устава по-прежнему недоставало.
Познакомимся с содержанием добавлений к тюремному Уставу. Первое и второе из них, т. е. относящиеся к исправительному заведению и рабочему дому в Петербурге, наиболее обширны. -38-
Как ни странно, но более половины всех статей нового издания Устава, а именно 685 статей, оказались посвященными только двум тюрьмам в Петербурге. Чего другого, а запретов, предписаний и наряду с этим пышных деклараций законодатель здесь не пожалел. «Положение об исправительном заведении в Петербурге» начиналось со статьи, объявлявшей, что это заведение учреждено «для людей предерзостных, поведением своим повреждающих добронравие, наносящих стыд и зазор обществу». На деле само это Положение являлось одним из наиболее позорных памятников законодательства, основанного на классовом неравенстве. В истории тюремного законодательства в России нет другого примера, когда классовые различия в положении арестантов в тюрьме были бы проведены с такой подробностью в самых мелочах.
Большое число статей в этом законе объяснялось в значительной мере тем обстоятельством, что статьи на одну и ту же тему приходилось дублировать, так как повсюду отмечалось, как следует поступать с заключенными привилегированного класса и как с людьми «простого состояния». К группе первых отдельные статьи тюремного Устава 1842 года относили не только дворян и чиновников, но и представителей более крупного капитала, купцов первой и второй гильдии.
Закон уже не довольствовался одним разделением привилегированных от непривилегированных в различных помещениях тюрьмы. Привилегированные получали каждый особую кровать, а люди «простого звания» — на двоих одну кровать с перегородкой. Первым предоставлялись соломенный матрац толщиною в 2 вершка и волосяная подушка в 6 фунтов, а вторым — такой же матрац, но лишь в 1 вершок толщиною, а подушка из соломы.
В общей столовой заключенных разного состояния предписывалось размещать за разными столами. Благородным арестантам предоставлялись тарелки, блюда и оловянные ложки, прочие же арестанты ели из деревянных чашек деревянными ложками. Законодатель нашел возможным сам разработать и меню завтраков, обедов и ужинов для заключенных разных классов, предоставив белый хлеб только благородным, приказав поить их квасом, а прочих — водой.
Запретив называть заключенных по фамилии, закон предписывал тюремной администрации называть благородных по имени и отчеству, а прочих — только по имени. Именовать благородного заключенного лишь по имени, без отчества, допускалось только в виде дисциплинарного наказания.
Нечего и говорить, что различие было проведено и в форме арестантского платья как по качеству материала, так и по внешнему -39- виду одежды. Устав не допускал и мысли обуть благородных арестантов в лапти, в которые обувал заключенных низших классов. Тем более производилось различие в занятиях заключенных , трудом. Так называемая черная работа становилась исключительной обязанностью непривилегированных.

Указанные различия в положении заключенных в зависимости от их классовой принадлежности даже в мелочах тюремного режима могут показаться смешными, но на самом деле они скрывали за собою возмутительное неравенство, лежавшее в основе всего общественного и государственного строя старой России.
Наибольшая часть других статей «Положения об исправительном заведении в Петербурге» носит совсем нежизненный характер. Многие из этих статей прямо наивного содержания и наводят на мысль, не приложили ли руки к их составлению дамы-аристократки из «Попечительного о тюрьмах общества». По крайней мере некоторые из этих статей напоминают распорядок «пансионов для благородных девиц». К числу таких статей относятся требования, чтобы арестанты шли к завтраку, обеду и ужину попарно, чтобы за столом не разговаривали, чтобы в общении между собой не допускали грубостей; запрещались «соблазнительные» разговоры, песни, хохот и вообще резвость, предписывалось расчесывать волосы, а раздевшись перед спаньем, уложить свою одежду и обувь «пристойно и в порядке, на скамейке у кровати».
Напоминало «пансион для благородных девиц» и требование составления на каждого арестанта особого листка под названием «лист поведения». Надзиратель ежедневно делал в нем отметку о поведении арестанта, представляя этот листок каждый вечер своему начальнику; этот последний вел беседу с арестантом, выражая ему свое удовольствие или выговор, а раз в неделю «листок поведения» после молитвы прочитывался заключенным.
Особенностью режима исправительного заведения в Петербурге было требование проводить время за работой, или молитвой, или чтением книг, особенно религиозных. Прямо запрещались «повести, сказки, романы, театральные сочинения». Этот запрет распространялся на все виды такой литературы независимо от того, кто являлся ее автором. В качестве занятий допускались живопись и рисование, но с оговоркой, чтобы никогда не рисовали портретов с натуры и притом чтобы «самые предметы не (были соблазнительными». Предоставляем читателю теряться в догадках, какие предметы здесь подразумевались под «соблазнительными».
К сожалению, неизвестно, во что вылились на практике эти изумительные статьи о тюремном распорядке.. Следует добавить, -40- что данная тюрьма предназначалась для осужденных и для лиц, посылавшихся в тюрьму без суда — администрацией, помещиками и родителями. Наименьший срок содержания здесь был один месяц, высший же, по общему правилу, для чиновных — один год, для прочих — два года.
Перейдем к другому дополнению Устава сравнительно с предшествующим его изданием — к «Особому положению о рабочем доме в С.-Петербурге». Выделение петербургского рабочего дома из ряда других таких же домов в империи может быть объяснено только тем особым вниманием, какое вызывала к себе столица во многих отношениях; тут все было слишком на виду, а потому и хотели выставить напоказ то, что было получше или должно было быть получше.
Закон весьма неточно определял круг заключенных рабочего дома. Статья 748 объявляла о предназначении этого дома для «обличенных в воровстве и других преступлениях»; ст. 751 поясняла, что в рабочий дом принимают «хотя и преступников, но подвергаемых легкому наказанию». Кроме воровства, в других статьях закона были указаны мошенничество, порубка леса, укрывательство беглых и дезертиров, преступления, связанные с нарушением законов о продаже вина, просрочка паспортов, провоз из-за границы товара без оплаты пошлины, проступки, совершенные в пьяном виде, полицейские проступки, проступки крепостных против помещика.
Главное назначение рабочего дома состояло в отработке осужденными стоимости похищенного или штрафа, не уплаченного по несостоятельности. Со стоимостью похищенного или с размером штрафа были связаны и сроки заключения. При просрочке паспорта виновный задерживался в рабочем доме столько времени, сколько он прожил по просроченному паспорту.
Перечисляя все эти преступления, закон, однако, делал одну существенную оговорку: он предназначал рабочий дом только для «людей низкого состояния». Заключенные должны были здесь заниматься трудом, а труд не составлял обязанности людей привилегированных, оттого они и не подлежали заключению в рабочий дом. Закон подчеркивал двоякое значение рабочего дома.
С одной стороны, заключение в нем являлось средством удовлетворения потерпевшего, а с другой — служило «для восчувствования необходимости исправиться».
Рабочий дом составлял как бы часть описанного выше исправительного заведения в Петербурге, возглавлялся смотрителем этого заведения, имел общую с ним церковь, больницу и некоторые другие службы. По примеру исправительного заведения в рабочем доме предполагалось иметь особые помещения для работ, -41- для принятия пищи и для постоянного жилья. Режим в рабочем доме был сходен с режимом для непривилегированных арестантов исправительного заведения. Закон требовал кормить их умеренно, давать им воду, а не квас и т. д.
Так как труд для арестантов рабочего дома был обязательным, то тюремный Устав подробно перечислял виды этого труда. Это были большей частью занятия по хозяйству тюрьмы и несложный ремесленный труд. Рабочий день чернорабочего оценивался в семь с четвертью копеек. За такую плату дозволялось отпускать арестантов на работу вне тюрьмы. Средствами поддержания дисциплины являлись разнообразные наказания вплоть до заключения в карцер и розог.
Третьим добавлением к тюремному Уставу в 1842 году явился «Устав об арестантских ротах». Как указывалось выше, Николай I делал попытку военизирования тюрьмы. Во главе арестантской роты ставилось военное начальство в лице офицера. При нем находилось соответствующее число солдат.
Само собой разумеется, что арестантские роты были военизированы не только одним их названием. Очень коротко и очень вразумительно одна из статей вводила подсудность военному суду не только командира роты и солдат, но и самих арестантов. Страшная николаевская военная дисциплина с ее шпицрутенами воцарилась в острогах арестантских рот еще прочнее и еще шире, чем в обыкновенных полках. Безответственность командира арестантской роты и солдат за разнообразнейшие жестокости по отношению к арестантам укоренялась здесь еще прочнее, чем в казармах.
Арестантские роты гражданского ведомства предназначались для осужденных за различные преступления. Сюда же направлялись по воле помещика, без суда их крепостные, а также беглые и бродяги. Если рабочий дом предназначался только для «черных», то арестантские роты на этот счет были менее разборчивы, и в них попадали также лица привилегированного сословия.
В значительном количестве арестантские роты гражданского ведомства находились в распоряжении губернских строительных комитетов; работы арестантов в этом случае состояли в строительстве и ремонте казенных зданий, улиц и дорог. Заработная плата в размере 4 коп. в сутки поступала на улучшение условий содержания.
Создателем арестантских рот был сам Николай I, что подчеркивалось не один раз в различных правительственных сообщениях. Никто этой «чести» у царя отнять не может; дух солдатчины и гнет казармы история неразрывно связала с именем Николая I. Но царское правительство преподносило каждую вновь -42- открывавшуюся арестантскую роту как акт монаршей милости и как дело человеколюбия. Уже давно, а в особенности теперь, с полной очевидностью раскрылись картины режима арестантских рот царской России, и приходится поражаться, как хватало дерзости превозносить это жестокое и кровавое дело.
Результатом восхваления арестантских рот явилось повеление об открытии их в Казани в 1837 году. В официальном отделе правительственных распоряжений в журнале министерства внутренних дел был напечатан устав этих рот. Уставу предшествовало пояснение, что ранее обращение с преступником было таково, что для него смерть была желанным избавлением. По словам официальной декларации, все это ушло в далекое прошлое, а теперь приходится удивляться «кротости и человеколюбию христианского учения», на почве которого возникли арестантские роты. Вновь была подчеркнута инициатива самого Николая I, посетившего в 1836 году Казань и указавшего на пользу открытия здесь арестантских рот. Положение об этих ротах в Казани царь и утвердил 10 июля 1837 г. В основных чертах оно не отличается от описанного нами выше¹.

§3. Лишение свободы по Уложению 1845 года
 

В первом томе «Истории царской тюрьмы» мы закончили исследование вопроса о применении тюрьмы русским уголовным законодательством по Своду законов 1832 года. Напомним, что этот Свод явился завершением всего предшествующего законодательного пути, на котором лишение свободы играло очень скромную роль. Свод законов 1842 года не изменил этой картины сколько-нибудь существенно. Иное приходится сказать об Уложении о наказаниях 1845 года. Это детище Николая I широко использовало другое его детище — арестантские роты.
Разделив наказания на уголовные и исправительные, Уложение 1845 года в отличие от всего предшествующего законодательства наметило уже несколько видов лишения свободы. На первом месте среди них оно поставило исправительные арестантские роты гражданского ведомства, а вслед за ними перечислило рабочий дом, смирительный дом, крепость, тюрьмы и кратковременный арест.
Вся так называемая лестница наказаний насквозь была пронизана классовыми различиями в самой неприкрытой наготе. Закон -43- без всякого стеснения устанавливал две различные мерки для измерения вины и меры наказания. При выборе наказания он .. разделял российских подданных на изъятых от телесного наказания и неизъятых от него. Принадлежность к многомиллионной группе неизъятых была «законным» основанием для увеличения наказания осужденному. Отягощение наказания при ссылке в каторжные работы и на поселение состояло в добавочном назначении наказания плетьми и клеймения лица. Таким образом, если преступление было совершено по соучастию людьми различных сословий, например, помещиком и его крестьянином и суд находил их обоих одинаково виновными и назначал ссылку в каторжные работы для каждого из них на один и тот же срок, он добавочно присуждал крестьянина к плетям до 100 ударов и клеймению лица.
Исправительные арестантские роты гражданского ведомства существовали по Уложению 1845 года только для неизъятых, притом с непременным предварительным наказанием розгами от 50 до 100 ударов. За такие же преступления изъятые подлежали ссылке на житье в Сибирь, причем суд мог, но не обязан был назначить временное лишение свободы. Когда изъятые присуждались к ссылке на житье в европейские губернии, неизъятые попадали в рабочий дом.
Приговоренные к тюремному заключению крестьяне и мещане могли быть используемы на общественных или других работах. Но эта же статья объявляла, что лица всех прочих состояний могут заниматься работами лишь по их собственному желанию. Даже при наказании наиболее легким видом лишения свободы — кратковременным арестом — дворяне и чиновники находились в исключительном положении: суд мог назначить им отбывание этого ареста в их собственных домах или при местах службы.
Таким образом, составители Уложения 1845 года провели классовый момент в борьбе с преступностью еще ярче, чем это было в предшествовавшем законодательстве.
Уже одно ознакомление с перечнем уголовных и исправительных наказаний показывает, что во взгляде законодателя на лишение свободы произошла резкая перемена. Свою карательную систему Уложение 1845 года строило почти исключительно на этом наказании, разнообразя его виды и сроки.
Рассмотрение так называемой «особенной части» этого Уложения (содержащей статьи об отдельных преступлениях) показывает, насколько его отношение к наказанию тюрьмой отличается от отношения к нему Свода 1832 года.
Уложение 1845 года содержит 2224 статьи, из которых 181 статья относится к общей части, а 2043 статьи — к особенной -44- части. Из этих 2043 статей очень значительное их число, а именно 848 статей, содержат в своих санкциях тот или иной вид лишения свободы: исправительно-арестантские роты упомянуты в 327 статьях, арест — в 304 статьях, тюрьма — в 249, смирительный дом — в 146, рабочий дом — в 126, крепость — в 84, монастырь — в 6 и в одной статье упомянуто «содержание под стражей». Такие виды лишения свободы, как ссылка в каторжные работы, на поселение и на житье, в наш подсчет не вошли. Не вошли в подсчет и многочисленные статьи, грозившие различными видами телесных наказаний, смертной казнью, денежными взысканиями и пр.
Таким образом, в 848 статьях интересующие нас виды лишения свободы упомянуты 1253 раза (при этом, если какая-либо статья упоминала наказание, например, исправительными арестантскими ротами более одного раза, в зависимости от тяжести данного преступления, мы включали ее в этот подсчет лишь один раз).
Нельзя не признать результаты этого подсчета показательными: роль лишения свободы по Уложению 1845 года огромна. Напомним, что в XV томе Свода законов 1832 года наказание тюрьмою было упомянуто только в 18 статьях, арестом — в 5 статьях, смирительным и рабочим домами — в 13 и арестантскими ротами — в 5. Применение всех этих видов лишения свободы возросло за 13 лет в колоссальных размерах. Но к такой роли лишения свободы в общей системе репрессий правительство совершенно не было подготовлено, — бумажное творчество не считалось с фактическими возможностями.
Трехзначные цифры числа статей, угрожавших различными видами лишения свободы, и четырехзначная цифра общего итога 1253 — сами по себе свидетельствовали о хаотическом состоянии уголовной репрессии. Невозможно было рассчитывать на правильный учет законодателем соответственной тяжести каждого преступления, если он сумел расточить угрозы лишением свободы в 1253 случаях. Хаотическое состояние дела репрессирования тюрьмой явствует и из того факта, что нередко одна и та же статья Уложения грозила четырьмя видами лишения свободы, начиная от ареста и кончая исправительно-арестантскими ротами (ст. ст. 630, 666, 901,. 979, 1169, 1315, 1.316, 1587, 1626, 1638 и др.) или тремя видами лишения свободы (ст. ст. 1180, 1188, 1306, 1338, 1615 и многие другие).
Это приводило к тому, что, например, тюрьма назначалась и за такие преступления, как угроза начальнику или господину, и за разнообразнейшие преступления имущественные, против личности, должностные и пр. (исправительно-арестантские роты — -45- за те же преступления, но в еще большем числе случаев и с еще большим разнообразием и размахом). Точной мерки, которой отмеривалось то или иное наказание, не видно. Еще больше простора в размахе законодателя при выборе сроков лишения свободы. Соблюсти соразмерность при выборе этих сроков было для него еще труднее. Он выходил из затруднения, назначая более строгие виды лишения свободы и более продолжительные сроки, когда преступление было направлено непосредственно против него самого — против царя, религии, господствующего класса. При менее значительных преступлениях хаотическое состояние репрессии лишением свободы еще более бросается в глаза.
Правильность роли лишения свободы по Уложению 1845 года, приведенного выше, подтверждается сравнительными цифрами уголовной статистики за два периода: во-первых, за период после издания Свода законов 1832 года до издания Уложения 1845 года и, во-вторых, за период после издания этого Уложения, введенного в действие с мая 1846 года.
Хотя сведения о карательной деятельности судов на основе Свода законов 1832 года даны в соответствующих таблицах ежегодных отчетов министерства юстиции начиная с 1832 года, но до 1840 года включительно таблица о наказаниях составлена так, что применение отдельных видов лишения свободы не может быть выяснено: сведения о наказаниях объединены всего-навсего в трех графах: 1) каторжные работы, 2) ссылка на поселение, в крепостные работы и отдача на военную службу и 3) прочие легчайшие наказания. Поэтому я взял для сравнения из первого периода 1841—1845 гг.
Эти цифры, извлеченные нами из остававшихся до сих пор неиспользованными отчетов министерства юстиции, и произведенные нами процентные исчисления показывают, что в основе репрессии уголовных судов царской России в 1841—1845 гг. лежали телесные наказания, с одной стороны, и ссылка на поселение, с другой. При этом не надо забывать, что ссылка в каторжные работы и на поселение соединялась для непривилегированных с наказанием кнутом и плетьми. Наказание розгами входило в рубрику «к другим наказаниям». Таким образом, в действительности объем телесных наказаний был еще выше, чем он показан в таблице. Поистине, краеугольным камнем репрессии были кнут, плети, шпицрутены, розги и пр. Из видов лишения свободы таблица выделила лишь заключение в рабочие дома, но процент назначений этого наказания очень небольшой: 1,5—2,3. Размер применения других видов лишения свободы, как, например, смирительного дома, полицейского ареста, исправительно-арестантских рот, не может быть выяснен, так как сведения о применении этих наказаний объединены со сведениями о всех других наказаниях.
 

Таблица на стр. 50 показывает виды репрессий также за пятилетний период — 1847—1851 гг.
При сравнении репрессий за оба интересующие нас периода во втором периоде видно уменьшение применения каторжных работ и особенно ссылки на поселение: в первый период процент применения последней достигал даже 28,7 (1841 г.), а во второй он не был выше 2,9 (1849 г.). Ссылка на поселение была заменена чаще всего ближайшим к ней по тяжести наказанием — исправительными арестантскими ротами, в которые попадало 10,2—13,7% общего числа всех наказанных. В тюрьму и под полицейский арест попадало во второй период 9,6—-15,8% осужденных, в смирительный дом направлялся всего один процент, в крепость — даже менее одного процента. Проценты приговоренных в рабочие дома можно сравнить за оба периода: во второй период этот процент возрос до 4,2 (1851 г.) против максимального в первый период — 2,3 (1844 г.). Оставшаяся очень значительной роль телесных наказаний во втором периоде скрыта в отчете уголовной статистики помещением сведений об этом в общей графе прочих наказаний. Если подсчитать общее число приговоренных к таким видам лишения свободы, как исправительные арестантские роты, рабочий дом, смирительный дом, крепость, тюрьма и -47-

арест, то узнаем, что не менее четверти всех наказанных проходило через эти места лишения свободы. Этот высокий процент находится в соответствии с карательной политикой царизма по Уложению о наказаниях 1845 года.
Еще более ярко выявляется увеличение роли тюрьмы при сравнении репрессии за отдельные преступления. Например, за . воровство-кражу попало на поселение в первый период 45,6—50,1%, а во второй — не более 1,5% осужденных. Вместо поселения стало назначаться наказание исправительными арестантскими ротами (31,1—42,8% всех наказанных за годы второго периода), а также тюрьма и полицейский арест (от 6,5 до 10,8% всех осужденных за воровство-кражу). Применение рабочего дома возросло более чем в 5 раз, в 1848 году достигнув даже 11%. Телесные наказания за воровство-кражу назначались в 1841—1845 гг. одной трети осужденных, и неизвестно, в каких размерах они были применены в 1847—1851 гг., так как сведения об этом скрыты в рубрике «других наказаний», которые были назначены также одной трети осужденных.
Для завершения статистической картины роли лишения свободы после издания Уложения 1845 года приведем взятые мною из тех же отчетов министра Юстиции сведения о репрессии по приговорам так называемых низших судов. Через них проходило ежегодно более 40 тысяч человек. Несмотря на излюбленный обычай этих судов пользоваться в борьбе с преступностью розгами, разные виды лишения свободы применялись ими ежегодно ко многим тысячам осужденных.
Таблица на стр. 52 показывает, что низшие суды входили во вкус назначения разных видов лишения свободы. Тюрьма и полицейский арест, с одной стороны, и исправительные арестантские роты, с другой, поглощали все большее количество осужденных. Рост этих наказаний вызывался ограничением ссылки на поселение, провал которой стал совершившимся фактом, а беглые сибирские бродяги были живым доказательством этого провала.
Рост тюремного населения требовал от законодательства и администрации особого внимания к тюрьме. Но ни законодатель, ни центральная и местная администрации по-прежнему ей никакого внимания не уделяли. Доказательство этому мы находим в переизданном в 1857 году Уставе о содержащихся под стражею.
Нельзя сказать, чтобы издание в 1845 году Уложения о наказаниях не вызвало со стороны правительства никаких мероприятий. Но какого характера были эти мероприятия, мы узнаем от Варадинова, автора нескольких томов «Истории министерства -49-

внутренних дел». Названный автор не замечал, как странно звучит сделанный им перечень этих мероприятий: министерство внутренних дел организовало «устройство эшафотов, позорных столбов и дрог для перевозки преступников на лобное место».
Этот перечень оказался не исчерпывающим, и через полсотни страниц своей исторической монографии Варадинов вспомнил и поставил в заслугу министерству внутренних дел заботливое изготовление им в связи с изданием Уложения 1845 года клейм для присужденных на каторгу и на поселение и для бродяг, а также и «однообразной формы разных принадлежностей для казней»1 2. Какого рода были эти принадлежности для казни, автор не указал, скромно об этом умолчав.
Только через четыре года после издания Уложения 1845 года, а именно в 1849 году, правительство, уже запасшееся эшафотами, позорными столбами, позорными колесницами, плетьми, клеймами и прочим, подумало и о переполненных тюрьмах. Тот же Варадинов наивно пояснял, что подумать об этом заставили побеги и беспорядки, происходившие вследствие «значительного наполнения острогов, смирительных и рабочих домов осужденными по Уложению о наказаниях». Поэтому, как пояснил автор, и были устроены одиночные камеры в 291 городе. Впрочем, производились затраты и на устройство тюрем, но только в 10 городах империи3.
Если сравнить заботы министерства об устройстве новых острогов с заботами о надежном клеймении арестантов, то придется признать, что нередко последние преобладали над первыми. Министерство возвращалось к вопросу 6 клеймении преступников не один раз. Еще циркуляр от 21 мая 1841 г. требовал накладывать клейма на осужденных прочнее: «Всякое непрочное и неявственное впредь означение на преступниках знаков бесчестия может быть отнесено только к явному послаблению, за что виновные должны подвергаться строгому взысканию».
В тот самый 1846 год, когда было введено в действие Уложение о наказаниях 1845 года, Государственный совет занялся «реформой» клеймения и с глубокомыслием высказал мнение о замене прежней} клейма «ВОР» тремя первыми буквами слова каторжник — "КАТ" - c тем, чтобы буква «К» ставилась на лбу, буква «А» — на правой щеке и «Т» — на левой. Царь это мнение утвердил 8 апреля 1846 г. От такой «реформы» выигрывали -51- разве только лишь подрядчики, поставлявшие новые клейма в тюрьмы .
За год перед тем, 21 июля 1845 г., было утверждено мнение того же Государственного совета клеймить беглых и сообщать в министерство внутренних дел ежемесячно число заклейменных по разрядам: каторжных, ссыльнопоселенцев и бродяг, не помнящих родства. В особой инструкции давались указания, как производить эту омерзительную операцию. Клейма накладывались на беглых при содействии фельдшеров на предплечье правой руки. Если требовалось наложить второе клеймо, за второй побег, то оно ставилось ниже первого клейма. Ставились клейма и на лопатке. Наложенные знаки были трех видов и состояли из букв «СК» (ссыльнокаторжный), «СП» (ссыльнопоселенец) и «Б» (беглый). Эти буквы выкалывались на теле металлическими иглами при помощи особого аппарата, и глубокие уколы смазывались краской. Трудно сохранить спокойствие при чтении инструкции, как бы смакующей подробности этой операции 2.
Заклеймив арестантов, правительство не успокаивалось и заботилось о сохранении наложенных клейм до самой смерти заклейменных. «До сведения министерства дошло, что у некоторых бродяг совершенно истребились наложенные на основании высочайшего повеления 21 июля 1845 г. знаки оттого, как оказалось, что бродяги сии, вскоре после наложения тех знаков, мылись в бане». Ввиду этого в 1847 году было разослано особое наставление, как воспрепятствовать заклейменным уничтожать наложенные на них клейма 3.
Преступники оставались заклейменными до самой смерти. Царское правительство, сохранившее клеймение даже во второй половине XIX в., вплоть до 1863 года, заклеймило этим самого себя.

Примечания

1 Интересные сведения о чтении декабристами книг см. в статье Н. П. Сильванского — «Материалисты двадцатых годов» — «Былое», июль 1907 г., стр. 110 и сл.
2 Первый перевод Беккариа на русский язык сделан в 1803 г., второй — Хрущевым в 1806 г. Самый последний перевод сделан проф. М. М. Исаевым и опубликован Всесоюзным институтом юридических наук в 1939 г.
3 Н. Г. Мартынова-Понятовская, Материалы к истории книжной торговли в Москве, сборник I, Публичная библиотека СССР имени В. И. Ленина, М., 1926.

4 Столпянский, Книга в старом Петербурге— «Русское прошлое» 1923, № 4.
5. «Каталог российским книгам продающимся в книжных лавках книгопродавца Матвея Глазунова»

1 Каталог библиотеки для чтения Смирдина, СПБ, 1828.
3 П. Зайончковский, . вопросу о библиотеке П. И. Пестеля — «Историк-марксист» 1941 г. № 4(92).
3 «Пушкин и его современники», т. 3, СПБ, 1909; Модзалевский, Библиотека Пушкина.
4 «Бентам», статья в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, т. 5, 1892, стр. 455.
1 Этот сборник был отпечатан в 1803 г. в Москве, в типографии Христофора Клаудия.

1 «Журнал правоведения, издаваемый надворным советником бароном Иваном Беллингсгаузеном», ч. I, СПБ, 1812.
1 «Историческое описание о наказании преступников в Филадельфии», перевод с нем. Семена Венечанского, М., 1799, типография Ридигера и Клаудия.

1 Маркс и Энгельс, Соч., т. V, стр. 179.
2 Бентам Иеремия, Рассуждение о гражданском и уголовном законоположении. С предварительным изложением начала законоположения и всеобщего начертания полной книги законов и с присовокуплением опыта о влиянии времени и места относительно законов (Сочинение английского
юрисконсульта Иеремии Бентама, издано в свет на французском языке С. Дюмоном по рукописям, от автора ему доставленным Петром Михайлом Михайловым с прибавлением дополнений, от г-на Дюмона сообщенных), том I—III, СПБ, 1805—1811 гг.

1 Полное, очень длинное название журнала «Театр судоведения» приведено в томе I «Истории царской тюрьмы», 1951.

1 Д. Говард, О тюрьмах и смирительных домах в Голландии — «С.-Петербургский журнал» 1805 г. № 1, стр. 103 116.
2 «Нечто о тюрьмах»—«С.-Петербургский журнал» 1805 г. № 8.

1 «Ньюгетская тюрьма и эшафот», Из записок путешественника по Англии Павла Свиньина—«Сын отечества» 1815 г. № 46.

1 См. «История царской тюрьмы», т. I, 1951.
Донесения его величеству королю французскому министра внутренних дел о состоянии тюрем во Франции — «Сын отечества» 1819 г. № 18, стр. 278, и №19, стр. 326—329.
3. «Королевское французское общество приведения тюрем в лучшее состояние» — «Вестник Европы» 1819 г. № 9, стр. 297 301.

1 Виллерме Людовика-Рене, доктора, медицинских и других тюремных обществ члена, «О тюрьмах в настоящем их положении и о состоянии, в каком оные быть должны в отношении к здоровью и нравственности заключенных и в отношении к политической экономии», перевод с франц., СПБ, 1822, стр. 176.

1 «Журнал министерства внутренних дел» 1837 г. № 9, стр. 57—69.
1 Варадинов, История министерства внутренних дел, ч. 3, кн. III, СПБ, 1862, стр. 242.
2 Там же, стр. 297.
3 Там же, стр. 496.

далее

2004-2025 ©РегиментЪ.RU